1-е декабря («Всесильный Бог и был, и есть, и будет вечно; и прежде, нежели что было, Он уж был»)
2-е («О, Боже! отврати мой дух от суеты; не допусти ему в заботах истощаться»)
3-е («Хотя бы на крылах десницы я летал, и в дальнейших странах Тебя бы обретал!»)
4-е («Премудрость сладкий плод злой воли низложенья. Злодей не может с ней иметь соединенья»)
5-е («Когда с Спасителем вы здесь соединены, за дверью гроба Им явитесь просвещены»)
6-е («Кто чрево собственно здесь Богом избирает, Божественны дары во зло употребя: тот вечно царствие небесное теряет»)
7-е («О, Боже! ниспошли мне дар святыя веры! И мужество сносить презрение людей, которым жалят здесь невинных лицемеры!»)
8-е («Тогда уже мои вздыханья все Ты счел, когда я бытия в сем мире не имел»)
9-е («Коль Христианин кто, с покоем тот взирает на все явления, случающиеся здесь, уверясь, что не он, но Бог всем управляет»)
10-е («Кто любит ближнего, кто нищих утешитель, того блюдет всегда Господь»)
11-е («Что суть веселия и счастия дары? – Мгновенно вспыхнувши блудящие пары!»)
12-е («Хоть избавленья час еще отсрочен твой, на Бога уповай и в нем себя спокой»)
13-е («Кто правит целым, тот и о частях печется: все Бог творит, и Им же все блюдется»)
14-е («Сон утомленныя Натуры подкрепленье; он образ смерти есть и духа обновленье»)
15-е («Ты светом красоты творения открыл! Ты держишь все миры объятием десницы!»)
16-е («Я странник в мире сем: все вижу в нем чужое; коль не прельщуся сим, остануся в покое»)
17-е («Почто ты человек себя столь унижаешь, пленяясь пузырьком красивой суеты?»)
18-е («О, гроб, исполненный ужасной тишиною! Теперь гряду к тебе: мой Бог меня зовет!»)
19-е («О, Иисусе! зрю хулителей Твоих: они меня всегда повсюду окружают, …не ведая, что Ты еси Спаситель их»)
20-е («Златым сияньем день, сребристым блеском нощь, вещают красоту Твою, премудрость, мощь!»)
21-е («Пусть развращенный мир ругается над нами: честь паче всех честей: быть Божьими рабами!»)
22-е («Когда уснувший червь в гробу своем истлеет: воскреснет он крылат, цветами просветлеет»)
23-е («О, вера! ты еси в сем мире твердый щит, который стрелы все разженны угасит»)
24-е («Благословен Господь! народы восклицайте: и небо, и земля сей глас распространяйте!»)
25-е («Когда я в таинство сие мой ум вперяю, священным ужасом объят тогда бываю»)
26-е («Великий день! о, день, исполненный блаженства! В тебе Господь явил нам образ совершенства!»)
27-е («Отвергни горести, о суетная воля! Сын Божий с нами днесь! – Твоя блаженна доля»)
28-е («Кто в теле силы все и славу обретает, всего лишается, …; но есть и в духе благ своих поищешь ты, найдешь в нем вечные сокрыты красоты»)
29-е («Бог есть любовь и гнев Его есть милость: беги из духа вон отчаянье, унылость!»)
30-е («О, Боже! приими любви священный плод, смиренное от чад своих благодаренье»)
31-е («О, вечный Бог, святый единый, непременный! Желаю кланяться Тебе духовно я»)

1-е декабря («Всесильный Бог и был, и есть, и будет вечно; и прежде, нежели что было, Он уж был»)

Всесильный Бог и был, и есть, и будет вечно;
И прежде, нежели что было, Он уж был. –
По воле из любви все словом сотворил,
И в души бытие вдохнул Он бесконечно.
—
Новый месяц! – Нарочитое прибавление к веку нашего мира, от начала которого нет еще и 6000 лет; потому что: 1. Число людей было бы гораздо более, нежели бы было ему столько лет. Люди с самого потопа всегда размножались, но еще в десять раз более могли бы жить на земле. Heсмотря на войны и моровые язвы, человеческий род вообще умножается с года на год, с таким только различием, что за тысячу лет прежде скорее это делалось; ибо ныне есть такие места, которые наполнены людьми. Некоторые исчислили, что на земном шаре могут жить десять тысяч миллионов людей; а поскольку ныне около одной только тысячи миллионов живет на нем, то и можно думать, что мир не слишком ещё стар.

2. Художества наши так новы, что они по большой мере за три тысячи лет найдены. Как это могло статься, чтобы некоторые нужные вещи, не быв чрез многие тысячелетия изобретены, после вдруг одна за другою были открываемы? Также и то быть не может, чтоб у первых людей душевные силы были хуже наших. Такие мастерства, как, например, вино сидеть, пахать землю, строить и знать кузнечную работу, не могли быть забываемы; и, однако же, известны имена и изобретателей их, которые все были дети Адамовы. Не слишком также давно принесены в Европу из Азии всякие роды овощей.

3. История человеков не простирается далее Библии. Хвастливые народы ведут свою родословную из-за Адамовых времен, но без всякого доказательства. Египетским пирамидам 3000 лет; для чего же нет десятитысячелетних пирамид? и разве люди тогда не умели ни писать, ни рисовать, ни строить? Сродство языков доказывает, что нации не слишком давно разошлись одна от другой.

4. Горы и холмы всегда уменьшаются. Сверху смывает их дождь, с боков рвут их бури, с подошвы подмывают озера, а внутри опустошает вода, огонь и землетрясение. И потому на многих местах открылись башни, которые за 50 лет покрыты были холмами. Эта смытая земля заливает каналы и заносится на ровные места, которые всегда нарастают так, что грунт здания всегда ложится ниже, чем оно старее.

Вечный! Тебе служили солнца и миры, когда еще земля наша не была в таком положении. И пусть померкнет солнце и луна! Ты сотворишь новые миры и земли: но я пребуду пред Тобою во все вечности. Теперь считаю я свой век месяцами; но скоро будет мне тысяча лет, как день один.

2-е («О, Боже! отврати мой дух от суеты; не допусти ему в заботах истощаться»)

О, Боже! отврати мой дух от суеты;
Не допусти ему в заботах истощаться, –
Дабы, отринувши наружности мечты,
В Тебе возмог Он весь, как в центры, погружаться.
—
После столь многих тысяч вечеров, проведенных мною в удовольствии или в неудовольствии, что скажу я теперь? Господи! Ты Бог, а я человек. Ты Податель, а я вечный приниматель. Ты всегда подаешь больше, нежели сколько мы желаем; в мирских только безделицах отказываешь. Ах! я был бы крайне неблагодарен и не довольно бы уважал преимущества мои, если бы пришел в малодушие и уныние. Если я не радуюсь о Боге, о ком же мне здесь порадоваться?

Взирая на колыбель и на гроб, нахожу Тебя в них Помилователем моим. Много ли уже из тех осталось, которые в одно время со мною лежали в колыбели? И между теми, которых гробы будут стоять вместе с моим, много ли найдется таких счастливых, как я? Мои добродетельные родители, болезненные их радости в день моего рождения, доброе воспитание, перенесение бесчисленных дней печали, незаслуженные мною радостные часы, благосостояние родных моих, праводетельное мое Христианство (я говорю с Тобою, Испытатель сердец!) и теперешняя моя молитва: о! какие преимущества! Если бы хотя одного чего-нибудь не доставало из этого, не мог бы так радостно заключить этого вечера. Что если из тысячи окружающих меня человеков ни один не получил столь многих благодеяний? Кому же мне завидовать?

Итак, познавай, душа моя, сколько в этот день сотворил тебе Господь доброго! Господь, хранивший ногу твою от поползновения, столь часто слушавший тебя, открывавший новые пути и развеявший пороки твои, как ветер цветочный лист; Он сохранит тебя и впредь. Нужды всегда будут меня угнетать, и гроб пребудет мрачною пещерою; но Ты, вечный мой Друг, не оставь меня: тогда я могу и нужды перенести и гроб осветить. Дерзким быть я не хочу; однако же и того никогда не забуду, что где я, там и Бог.

Долго ли мне найти тысячу хороших людей, которые бы охотно захотели поменяться со мною местами? Я благословен; чего же мне больше желать на этом пути странников? Если бы я ныне умер, то некоторые искренние мои поплакали бы по мне, а в небесах еще искреннейшие приняли бы меня с торжественною радостью. От матери, орошавшей меня слезами радости, до того друга, который закроет мне глаза или омочит слезами своими холодные мои щеки, число друзей, Богом дарованных мне, весьма велико. Итак, Он давал мне благодать за благодать и добродетель за добродетель. О, если бы весь мир ощущал благодеяния Его хотя столько, сколько я!

Со всеми этими преимуществами моими, которые только по поверхности я рассматриваю, потупляю теперь вниз глаза мои и молюсь: Боже! буди мне грешнику милостив! Но я снова поднимаю их и смело говорю так, что небо, земля и ад слышат: Бог мой, а я Его! Я бедный едва выговариваю это к чести Божией и моей. Столь слабо мое сердце! Иисусе, Спасителю грешников, на котором основаны все преимущества мои! Укрепи меня против меня самого. Какое небесное состояние, когда более хвалят, нежели жалуются! Где Ты, Господи, там и самый печальнейший не может быть не весел. Боже! я не могу исчислить благодеяний Твоих ныне и в вечности. Хвала Твоя да будет всегда во устах моих!

3-е («Хотя бы на крылах десницы я летал, и в дальнейших странах Тебя бы обретал!»)

Хотя бы на крылах десницы я летал,
И в дальнейших странах Тебя бы обретал!
—
Скорость звона и света заставляет нас удивляться могуществу и премудрости Творческой. Размышление, долженствующее служить к нашему назиданию.

Звон пробегает в одну секунду двадцатую часть немецкой мили; и потому, если бы за три мили от меня выстреляно было на горе из пушки: то бы и минуты не прошло, как я услышали бы этот треск. Туча на четверть мили отстоит от меня и, следовательно, безопасна, если я между молнией и громовым ударом перечту 5 секунд или 6 ударов пульса. Дети и боязливые, у которых пульс скорее бьется, должны пересчитать 7 или 8 ударов. Пушечное ядро, самым крепким зарядом выстрелянное, должно лететь с солнца до нас 12 лет; а звон 25 лет.

Но течение света еще удивительнее: в одну минуту пролетает он миллион миль, и, следовательно, в миллион раз скорее звона. От солнца доходить свет до земли за 8 минут; а от неподвижной звезды, и то самой ближней, по крайней мере за 6 лет. Чудное исчисление! Итак, Сириус, которого я теперь вижу на небе, стоял там за 6 лет перед этим. Если бы Творец погасил его теперь или сотворил подле него новую звезду: то бы я не прежде увидел эту перемену, как по прошествии 6 лет. От меньших же и уповательно отдаленнейших звезд свет должен доходить до нас через несколько веков. И если бы все звезды сотворены были вместе с Адамом: вероятно, что мы не видали бы еще иных. И однако же свет течет так скоро, что если бы мы увидели за 12 миль восходящий огонь: то бы свет оного дошел до наших глаз в трехтысячную часть удара пульса.

Сколь тонка должна быть материя света, когда он столь легко может быть потрясаем! Иные хотели счесть, что из горящей свечи в одну секунду в биллион раз больше вытекает частичек света, нежели сколько есть песчинок на всем земном шаре. Итак, Сотворивший свет не должен ли видеть все мысли мои? И насколько сияет из этого благость Его! Мы должны видеть солнце на девятой минуте по восхождении его; однако же видим его прежде, нежели оно взойдет на горизонт. Посох в воде кажется искривлен; потому что лучи света преломляются, когда из прозрачной материи переходят в другую, которая гуще или тоньше. Таким же образом преломляются солнечные лучи и ближе наклоняются к нашим глазам, когда касаются грубого земного воздуха. От этого происходят сумерки, без которых нечаянное наступление ночи и перемена света были бы весьма вредны нашим рукоделиям и глазам.

Непостижимый! тогда только я велик, когда теряюсь в Твоем величии. Можно ли что-нибудь найти скорее лучей света? Так! молитва моя разделяет облака и проницает к Тебе скорее молнии и солнечного луча; и только что придет мне хорошая мысль, Ты уже слышишь и награждаешь ее: гнев Твой ревет, как буря, но перед милосердием Твоим ход его весьма тих. Ты скор в помощи так же, как и в творении; восхотел, и совершилось! Хотя нет ничего скорее света, но он есть еще тело; дух мой после смерти скорее его будет двигаться: однако же Тебя, Неизмеримый, никогда не постигнет, ни во все вечности. Ты всегда нов самым старым друзьям Твоим.

4-е («Премудрость сладкий плод злой воли низложенья. Злодей не может с ней иметь соединенья»)

Премудрость сладкий плод злой воли низложенья.
Злодей не может с ней иметь соединенья.
—
Всякий день, до которого я здесь доживаю, есть день выбора. Добродетель стоить предо мною с распростертыми руками, а порок по пятам бьет. Та манит, этот ласкает; и большая часть людей в самой старости всегда еще слушают их попеременно. Блажен человек, которой так далеко прогнал от себя порок, что только издали слышит его иногда поющего очаровательным тоном!

Итак, выбор жизни или смерти! Глаза уже завязаны, меч обнажен, и я должен либо просить прощения, либо пронзенный лежать в крови моей. Спор в делах Религии есть уголовное преступление, а отсрочка исправления заразительна и смертоносна, как язва. Сколь далек и сколь тверд я в благочестии? Я не смею лицемерить; потому что стою теперь перед Твоим, Боже мой, судилищем, как в последний день суда. Умилосердись надо мною, Помилователь мой! Желание у меня есть, но я не привожу его в дело. Бывают минуты, в которые мерзок мне грех; но, спустя час, как Сампсон, ложусь к нему головою на груди. Я грешник, столь часто обольщаемый, хотя от собственного вреда умнее становился, однако же опять быль очаруем! По крайней мере в этот час решусь вечно на одно. Порок и добродетель! предлагайте доказательства свои; я буду разбирать их беспристрастно.

Грех! подлинно ты хорош, красив и приятен. Как цветет твой лабиринт, во входе которого ты меня ожидаешь! Бальзамические запахи, усыпляющие водометы и соловьиные песни прельщают меня издали: но я трепещу от этих красот; опыт говорит, что в твоих потешных дворцах сидят с обнаженными мечами обманчивые игроки, пьяницы и сварливые. За оными липовыми аллеями живут хищные звери, а пруды твои испаряют смерть. И поскольку оттуда нельзя выйти назад, то входящие бывают поругаемы, растерзаемы и низвергаемы в бездну, наполненную костьми легковерных. Грех! оправдайся; иначе ты вечно будешь мне мерзостью и отвращением! Но ты онемел!

Строгая добродетель! подлинно первый взор твой немного обещает мне; и стезя, которою ты мне велишь идти между тернием и волчцами, ужасна. Но ты всегда обещаешь мне прелестнейшие пути, хочешь привести меня к Отцу моему и доставить верных друзей. Откровенность твоя, что я должен буду терпеть многие насмешки и раны от других, больше мне нравится, нежели хвастовство греха, который меньше дает, нежели сколько обещает. Подлинно ужасно терпеть нищету в старости и насмешки греха, доныне покланяемого. Но не всякой ли раскаявшийся грешник должен наконец признаться, что он прежде был дурак? Сколь мучительно такое признание, почти столько же мучительно, как и наказание, за грехами следующее.

О! так я всегда стану бегать этого опасного пути грешных. Чем скорее буду спешить к небесам, тем буду безопаснее. Святый Боже! закон Твой да гремите в ушах моих, когда ни захочет грех предстать предо мною с концертом своим! Когда разряженный порок показывает мне на земле везде небо, тогда, Иисусе Господи, яви мне Твой образ смерти на кресте. А если я и под крестом Твоим, с которого каплет на меня кровь Твоя, буду резвиться и смеяться со грехом: то явись мне будущим Судьей живых и мертвых. – Боже, Душе Святый! увещай, побуждай, укрепляй и храни меня; ибо я есть падающий лист, ветром греха возвеваемый. Я сделал выбор служить строгой добродетели. Она скоро откроет свое лицо и принесет мне небо в руке своей.

5-е («Когда с Спасителем вы здесь соединены, за дверью гроба Им явитесь просвещены»)

Когда с Спасителем вы здесь соединены,
За дверью гроба Им явитесь просвещены.
—
Итак, радостное ожидание смерти есть должность; и я должен бы был радоваться, если бы мне теперь сказана была смерть. Но я, бедный, всегда еще привязываюсь любовью к этой слезной жизни так, как бы она была все мое. От натуры ли или от неверия, или по причине злой совести кажется мне гроб столь ужасным?

Бесспорно, что слабая человеческая натура удерживает свое право и в самых благочестивых. Натуральное отвращение от смерти и тления весьма нам нужно к тому, чтобы желать и стремиться к истинной жизни. Но Христианская вера должна побеждать мир и превозвышаться над самою натурою. Кто знает, что Иисус Христос пострадал и воскрес за раскаянных грешников: не может столько быть печален при размышлении о смерти, как не имеющие никакой надежды. Ах! для чего так мало Христиан, радующихся о будущем соединении со Спасителем своим! Отчаянные, несчастные, пьяные и немыслящие составляют большую часть того малого общества, которая спокойно встречает смерть. Вот унизительное замечание, которое доказывает, что весьма немногие Христиане достигают мужеского возраста в Христианстве. Но для чего быть нам всегда детьми, которым при лунном свете всякое дерево кажется привидением?

Имею ли я небо на земле? Многие мои вздохи, частые досады, болезни и ненасытимые желания, конечно, не суть рай. Но для чего же не радоваться мне о будущем моем спокойствии и о вечном благополучии, столь дорого мне приобретенном и Божьей клятвой утвержденном? Еще неизвинительнее было бы, если бы я не поверил обетам Искупителя моего. Он уже предсветит мне сквозь долину смерти и подкрепляет трепещущие мои шаги. Злонравно то дитя, которое, держась за руку отца своего, не хочет пройти с ним сквозь темную комнату, дабы достигнуть до брачной залы. Он точно ведает темный тернистый мой путь и сохранит меня от вреда. А хотя бы я и оцарапал себе лицо или руку, идя по нем: не будет ли мне за то воздано в тысячу раз более? и на самом том пути, на котором я играю, не получаю ли кровавых ран? Ах! причина этому слабая вера или не совсем исцеленная совесть, что я всегда только боюсь смерти!

Божественный мой Помощник, Победитель смерти, Иисусе Господи! я должен под надзиранием Твоим до того дойти, чтобы почитать за величайшее благодеяние быть здесь распятому на кресте. Слава Богу! не долго уже я буду игралищем страстей моих. Золото и драгоценные камни растут под землею: так и истинный человеческий покой. Я буду бесконечно счастливее во гробе, нежели теперь в нагретой постели, или нежели князь на троне. Тогда буду я иметь одного только Господина, которой в последний день вызовет меня к вечной награде. Но и до того времени не может не действовать Божественная благость Его. И ныне уже не спит душа моя, но забавляется не редко в приятных и разумных сновидениях. Итак, во время тления тела душа моя будет научаться, как обходиться в воскресении с прославленным своим телом. После блаженной смерти нельзя себе представить такой минуты, в которую мог бы я быть несчастлив. Тогда буду я в руке Божией, и не прикоснется мне мука. А здесь слишком много завишу я от грехов и земных несовершенств. Блаженные друзья в небесах! скоро возлечу я к вам, к гораздо высшей степени в училище Божием.

6-е («Кто чрево собственно здесь Богом избирает, Божественны дары во зло употребя: тот вечно царствие небесное теряет»)

Кто чрево собственно здесь Богом избирает,
Божественны дары во зло употребя:
Тот вечно царствие небесное теряет,
И тленности дает в рабы всего себя.
—
Роскошь или воображаемая нужда, есть вкрадывающийся яд, который всегда рождает заботы. Один знатный Римлянин так роскошно жил, что сам себя убил, опасаясь, чтоб не умереть с голода как узнал, что весьма уже мало осталось денег у него.

Если бы какая-нибудь Европейская нация до того распространила свою роскошь, что у детей игрушки были бы золотые да фарфоровые, работники ходили в шелке и жемчуге; стол не иначе бы мог их насыщать, как если бы был покрыт вещами, изо всех частей мира собранными; печи нагреваемы бы были одним коричневым деревом, а мертвые погребаемы в парчах: горе такой нации! скоро воспоследует голод, обман, грабеж и смертоубийство. Сколь ни чрезмерны кажутся нам такие расходы, но мы почти так точно живем. Ремесленники наши носят такое платье, каким за три тысячи лет и Цари бы возгордились. Кто ныне доволен при одной пище и платье? Богатые люди проживают много и ничего не жалеют касательно моды. А чтобы оставлять детям наследство или подавать должную милостыню бедным: в том они слишком экономны. Предки наши жили в изобилии при простых обычаях: они строили башни, стены, госпитали; старались о церквах, школах и сиротных домах. Но мы им не хотим подражать: это все старина! – Бог даст! говорим мы нищему, просящему милостыни.

Есть в Индии народы, которые беспрестанным жеваньем какой-то невкусной и ядовитой земли сокращают себе жизнь. Эти дураки кажутся нам смешными. Но наша глупость достойна слез. Чай, кофе да табак многих вогнали в кашель, а иных засадили в смирительный дом. От этого заразительного мотовства и других многих Государство и Религия страждут. Эти с года на год становятся беднее, а те сильнее распространяются. Тело изнеживается, душа фантазиями наполняется, обращение и дружба принужденные, и многие от правил моды умирают, простудясь в нынешнее время в модном своем платье. Короче: если мы не остановимся, Европа с Христианством своим скоро увидит печальные аспекты.

Я должен буду некогда пред Богом сделать счет своим расходам. Пищу, выгодности и самый наряд не похулит Он, если только я чрез то нимало не нарушил правил добродетели. Но удерживать деньги, данные на содержание церквей, училищ, госпиталей и сиротных домов, или отнимать последнюю курицу у крестьянина, и тем умножать гардероб и число блюд на столе, дабы только получить удивление и похвалу от лицемеров: это есть непростительное мотовство. Но помочь учащемуся или молодому ремесленнику, доставить бедному больному воз дров и нужное лекарство или детям его хорошее воспитание: к этому требуется более разума и лучшего сердца, нежели собирать с крестьян оброк и выдавать новые моды. Нигде нет столько похищенного имения, как в визитных комнатах! –

Долготерпеливый! сколько неправд видел Ты за мною? Ах! учи меня довольным быть и ближнего любить. Добродетель только есть истинная пышность. Порок всегда ходит в запачканном и разодранном платье, хотя бы он всякий день одевался в новые парчи, штофы, бархаты, атласы и прочие и прочие. – Сколь много таких вещей, без которых я весьма бы мог обойтись, если бы всегда помнил свою могилу!

7-е («О, Боже! ниспошли мне дар святыя веры! И мужество сносить презрение людей, которым жалят здесь невинных лицемеры!»)

О, Боже! ниспошли мне дар святыя веры!
И мужество сносить презрение людей,
Которым жалят здесь невинных лицемеры!
Чтоб я терпение стяжал в душе моей.
—
Когда я умру, то на некоторое время буду ещё жить на земле в моей надгробной надписи. Если я был богат, то высекут ее на мраморе. А устно прилагается она и всякому нищему. Самая важнейшая есть та, которую Бог одобрит мне на суде.

Стихотворец и каменосечец будут меня хвалить. Они возьмут самую лучшую мою сторону, будут на нее смотреть в увеличительные стекла, а слабости моей и не коснутся. Кто читал одну эпитафию, все прочитал. Сколь счастлив был бы мир, и сколь велики и благородны человеки, если бы все надгробные надписи в церквах и на кладбищах говорили правду! Какое нахальство, писать на прахе осужденного Богом ложные надписи! Но, конечно, эпитафии были бы пасквили, если бы в них описываемы были одни только худые дела умерших.

Мир гораздо откровеннее надгробного ритора говорит о нас после смерти. Ни самый Монарх не может подкупить этой устной надписи. Люди видят нас нагими при нашем рождении и положении нас во гроб. И понеже человеческий глаз никогда столь зорко не смотрит, как когда видит наготу и ошибки ближнего: то не уйдет от него ни одно пятнышко на умершем. Египетских прежних Царей до тех пор не погребали, пока весь народ не признает его достойным погребения за его добродетели. Так, каждый не был там погребаем и, следственно, был несчастлив по мнению их, когда по праву обвиняем был за худую свою жизнь. О! как бы редко рыли у нас могилы, если бы мы такому же испытанию были подвергаемы. Я бы весь побледнел либо покраснел теперь, если бы услышал хоть тысячную часть разговоров, которые обо мне вести будут после смерти моей. Ах! тогда подлинно человек унижаем бывает; и беден он, если Небо не вступится за него!

Надгробная надпись, которую прилагает мне Небо, кратка и истинна; либо: здесь покоится благочестивый, или: здесь лежит нечестивый. И один грех, господствовавший надо мною до самого гроба, умертвит все мои добродетели. Ибо как можно быть мне благочестивым, принадлежать к Богу и жить по закону Его, когда я, хотя бы то было в некоторых случаях, делал себе свой противный Божьему закон, и не смотрел на угрозы Небес? Некоторые добродетели ничего не значат; потому что одна только есть добродетель, которая во всех случаях исполняет Божеские предписания. Оторванные члены не могут жить, и также разорванные звена не годятся к цели добродетелей. Добрые дела суть всегда здоровая пища душе; но каждый намереваемый грех есть яд между ними; что ж тогда в них пользы? Исполнять заповеди Божий не хотя, для провождения времени, и то с выбором, холодно и смотря на свои только выгоды, значит быть собственным своим божком и почти не признавать истинного Бога.

Всесвятейший! я грешник, и надгробная моя надпись весьма унизительна будет для меня на земле и на небе, если я не сделаюсь святым. О! мне надобно спешить улучшить ее. Я должен прервать бесчестный союз всеми грехами, сколь бы он ни был крепок. Может быть, уже некоторые ремесленники делают мне гроб или мертвенное покрывало; а я по эту пору еще раздвоен с душою моею. Нет, Господи Иисусе! я совершенно хочу жить по заповедям Твоим, быть Твоим до тех пор, пока сделаюсь весь холоден.

8-е («Тогда уже мои вздыханья все Ты счел, когда я бытия в сем мире не имел»)

Тогда уже мои вздыханья все Ты счел,
Когда я бытия в сем мире не имел.
—
Если игра волн выбросила меня в эту мою спальню, как на берег, пока другая волна опять сбросит меня с оного: то вся важная роль моя подобна щепам разбитого корабля, и я сам себя должен стыдиться. А если это жилище есть мое для того, что я выбрал и купил его себе для ночного успокоения, и что до сих пор не было еще мне угодно искать другого ночлега: то это лишь пустой звон слов. Ни одно из этих несправедливо: одно унижает, а другое слишком возвышает меня. Не кораблекрушением и не за деньги досталась мне эта спальня. Если я оглянусь на промысел Божий, скорее узнаю, как она мне досталась.

Не касаясь Архитектора и каменщиков, если только оглянусь на прежних ее жителей, которые мне очистили в ней место: то уже встречаются такие происшествия, которые не от одних людей зависят. Если мне должно было здесь жить, без сомнения несколько человек должны были переменить свою судьбу или умереть. Если бы это случилось ранее или позже: уповательно, мне бы досталось другое жилище. Также если бы предки мои или я были богаче или беднее, то бы я теперь жил либо в лучшей, либо в худшей комнате: следовательно, я нахожусь на определенном моем месте.

Если бы я исчислил, сколько уже людей в этой моей спальне родилось и умерло; сколь многие в ней воздыхали, неистовствовали, молились и сеяли для вечности: то бы окна, двери и каждый уголок был достоин примечания. Почти можно сказать, что мы должны оказывать некое почтение к своим комнатам, дабы стены их не вскричали на нас. Худой жилец приводит знатный дом в худой кредит. Если комнаты, бывшие прежде храмами добродетели, в которых радовались Ангелы, сделаются вскоре после того домом сатаны и нечистых духов: таковое осквернение я бы не принял в список моих долгов. Я стану жить так в этих покоях, чтобы, конечно, не иметь в них злочестивого наследника. Мне бы горько было, если бы после нескольких лет волокиты или пьяницы обесчестили теперешнюю молитвенницу мою. Я как можно буду стараться препятствовать этому. Долги и худое воспитание детей отворяют пороку ворота и двери. С намерением, кажется, никогда не строят распутных домов; а они со временем делаются таковыми подобно, как нечестивые дети бывают иногда у добродетельных родителей.

Вечный мой Вождь! Тебе хочу я здесь служить усердно. Мысли мои, родившиеся во мне в этой комнате, внесены в судебную Твою книгу и в День суда откроются. Ах! каким оком воззрю я тогда на эту комнату! Я буду всякий день освящать ее молитвой, дабы она еще и тогда как бы отзывалась в ней, когда я буду лежать в бессоннице, в болезни или при смерти. В котором углу надеялся бы я спокойно умереть? – Как покойно почивать в этой спальне! Но во гробе еще покойнее. Там не могу уже молиться, а здесь могу. Во гробе не начинают славить Бога.

9-е («Коль Христианин кто, с покоем тот взирает на все явления, случающиеся здесь, уверясь, что не он, но Бог всем управляет»)

Коль Христианин кто, с покоем тот взирает
На все явления, случающиеся здесь,
Уверясь, что не он, но Бог всем управляет,
Которому легко, возможно все, что есть.
—
Царю, Отче и Боже мой! ничто не может со мною случиться, чего Ты не почел за добро со всеми обстоятельствами и следствиями. Итак, жребий мой есть самый лучший, потому что он избран Тобою, Всеблагий и Всепремудый, и все власы мои изочтены. Если бы я мог с кем-нибудь поменяться судьбою своею, то многие бы с нами сделались несчастными.

Несчастлив тот человек, который почитает себя шариком, бросаемым счастьем или праздными людьми. Счастлив, кто всякий удар, всякое благополучие, всякую погоду и указ почитает за определение Божие! Не от Бога ли послан был дьявол к праведному Иову?

Чем больше дом меблирован; или чем лучше украшен сад водометами и цветниками, тем труднее ночью в нем ходить. В здешних палатах или саду Божьем, мы везде спотыкаемся, если Религия не светит нам. Не столь бы смешно было, если бы два человека в претемную ночь стали рассматривать натуральный кабинет; как то, что несколько тысяч людей, не имея ни добродетели, ни зрелого рассуждения, судят дела и пути Божьи. Грубая гордость или подлость, суть следствия привычки думать обо всем без всякого отношения к Богу. Но если будем исследовать нить всякого приключения, увидим руку благой премудрости.

Я ныне озяб: какая малость! Этот мороз находится в связи с бальзамическою розою, или с укрепляющею сердце вишнею, которые через полгода будут моим утешением. Они бы тогда не цвели, и хлеб не родился, если бы нынешний месяц был теплый. О! я бы везде находил розы, прозябшие из зимы судьбы моей, если бы имел довольно охоты и способности смотреть вдаль и на грядущую весну!

Все на своем месте! в этом мы должны поверить Провидению. Но нет! и в седых волосах мало таких людей, которые бы столько смыслили. Всякому хочется быть на месте соседа, или еще сидеть на троне Владетеля. Точно, как дети, которым слаще кажется пища, когда за столом меняются местами. Хотя я и вижу, что я, поменявшись с тем-то выиграю что-нибудь: но что пользы в таком не достаточном выигрыше? Это майский дождь в январе, за которым следуют болезни и голод. Ты завидуешь острой голове; но ты выменяешь себе с нею подагру. Желаешь, чтобы богатство соседа было твое; но ты желаешь себе врага, который может тебя погубить.

Отче! я недостоин называться чадом Твоим, если не хочу быть доволен определенным мне жребием. Вся судьба моя есть незаслуженная благодать. Если я этому поверю сердечно, сколь много найду преимуществ пред другими! Может быть, ни один Европейской Царь не спит так хорошо эту ночь, как я. Чтоб играть хорошо, не надобно главной роли. Можно и на соломе спокойно спать и умереть. Я теперь хочу успокоиться на постели моей и, принося безмолвно благодарение Господу – засыпаю.

10-е («Кто любит ближнего, кто нищих утешитель, того блюдет всегда Господь»)

Кто любит ближнего, кто нищих утешитель,
Того блюдет всегда Господь, Сил Вседержитель,
И в полных ужаса, во мрачнейших ночах,
Сиянием своим ведет во всех местах.
—
Милостыни суть свет для принимающего и дающего их. Но отосланный нищий и жестокосердый шатаются во тьме. Кто благотворит многим бедным, не требует никаких стражей, ни поздравлений на новый год, ни надгробных панигириков: он везде безопасен, счастлив, почтен. Милостыня полезнее всего.

Но кто же их заслуживает? Подлая и бесстыдная толпа площадных нищих недостойна ни сострадания, ни помощи. Души их глупы, тела нечисты, сердца, как камень. Невозможно, чтобы Спаситель таковых называл братьями своими, и о таковых столь попечительно внушал стараться. В юности были они ленивы, прокаженны и скотски; не искали себе друзей и жили к стыду Христианства. И теперь везде еще они, только не в церкви. У них есть довольно и воды, и времени, только нет столько любви к себе, чтоб очиститься и омыться. Сами они причиною своих болезней, и в больницах, бросают лекарства; для того, что они им невкусны. Дети их привыкают ко лжи и воровству, и за богатым столом осмеивают добросердечного подателя. От работы бегают, никогда не довольствуются собранною милостынею, и скорее сгниет хлеб их, нежели они уделят что-нибудь от него беднейшему. Все их ремесло непристойная и бессмысленная молитва, соединенная с ложью и божбою. Имя Бога и благодетеля их есть для них малость, и они клянут обоих, если мало им подадут. Эти изверги человеков, которые лишь едят, но никогда не работают; этот опасный зародыш – онемелое недоверчивое сердце! – Хотя бы в этом Содоме было только десять праведников: то Бог сносил бы их всех с терпением; а ты не хочешь терпеть? Есть между ними праведные, которые обнищали какими-нибудь злоключениями и этим не хочешь ты помогать? Все ли нищие были добродетельны во время Спасителево? но Он, однако же, никого не исключает. Должно ли мне для того забывать свои должности, что нечестивый нищий не помнит своих? Могу ли я без собственного вреда заключить источник моего богатства для того, что не все годны долженствующие пить из оного? Не больше ли я даю ради Бога, нежели ради нищего? и может ли ничего не стоящий приниматель отщетить (погубить) благочестивое мое намерение? Не довольно ли уже наказаны эти бедные, хотя бы они и действительно были льстецы, и сами виною своей нищеты? Но они, однако же, суть посланники Божии, которые должны быть благосклонно мною приняты; и мне не столько бы видны были преимущества мои, если бы эта тень не возвышала их.

Богатый и щедрый Боже! я есмь пред Тобою нищий, достойный отвержения. Я хочу Тебе подражать и раздавать милостыни щедрою рукою самым злым человекам. Может быть, какой-нибудь нищий испрашивает мне теперь спокойной ночи, и в вечности будет мне другом нежнейшим.

11-е («Что суть веселия и счастия дары? – Мгновенно вспыхнувши блудящие пары!»)

Что суть веселия и счастия дары? –
Мгновенно вспыхнувши блудящие пары!
—
И на самых щеголях бедная пышность платья. Вся помпа галантерейных товаров имеет жалостное происхождение. Разряженная дама носит обыкновенно мундир болезни, нищеты, грехов. И чем больше блестит голова, тем большего пота и крови стоила она другим.

Кружева и косы выходят сперва из весьма гадких рук. Работники щеголеватых материй по большой части худые старухи; и я не понимаю, для чего люди столько гордятся платьем. Гордая мина, которою выжимают себе у других жемчужный наряд, столь же человеконенавистна, как галоп победителя по убитым и раненым. Жемчуга и лавровые венки многим полезным людям стоят жизни. Прекрасны они, только кровью окроплены. Полированный алмаз вышел на свет через руки невольника; и почти за всяким драгоценным камнем ходить такая же нянька. Bcё нищета и смерть! Если собрать все слезы, клятвы, болезни, воровства и вред, здоровью причиняемый щегольским нарядом: должно опечалиться и сожалеть о человеках.

Один только почитатель Божий есть прямой знаток пышности платья. Он смотрит далее, нежели только на кружевницу искусную. Он удивляется благости Божией, которая видна и в ткании льна или поскони. Один фунт поскони может прокормить четырнадцать человек целый год, если они переплетут ее в кружева. Я удивляюсь, когда размышляю, что батист всех нас переживает; и может быть, спустя несколько веков, он еще живет, как бумага, в какой-нибудь важной книге. Атлас, парча и жемчуг суть малость если о них думать, не относя их к Богу. Но они драгоценны для меня, коль скоро я усматриваю при них намерения Божии. Самый простой человек в позументах может привести меня в глубокое размышление, когда я стану рассматривать утонение и тягучесть золота, или премудрость Провидения, для чего Оно часто попускает благочестивым и разумным людям работать на нечестивых и глупых. Я не столько удивляюсь радужным цветам алмаза; потому что они ему общи с каплями росы и с хрустальною и стеклянною посудою: сколько тому, как из водяных капель образуется такой твердый камень, которого, как говорят, и молотком не разобьешь. Какая была та кровь, или красной цвет, которой столь тесно соединился с каплями рубина?

Возлюбленный мой Друг, с которым я везде наиприятнейше могу беседовать, Господи, Отче и Боже мой! Тебе только единому хочу я покланяться, а купцу и художнику лишь мимоходом удивляться. При Твоих самых грубых произведениях земли немеет всякий разум. Всякая богато одетая особа есть, как бы провозвестница премудрости и благости Твоей; и грешим мы, если в круге знатных людей совсем не помышляем о Тебе. Ночное мое платье подобно тому, в каком я буду лежать в могиле. И рубашка моя может мне теперь напомнить смерть мою: ибо недостает только гроба.

12-е («Хоть избавленья час еще отсрочен твой, на Бога уповай и в нем себя спокой»)

Хоть избавленья час еще отсрочен твой,
На Бога уповай и в нем себя спокой.
—
Когда Бог больше благ, при солнечном сиянии, или в чреватые молниями ночи? Тогда ли, когда зовет к жизни, или когда к смерти? – Это зависит от качества тварей. Обнаженная скала не чувствует ни солнечной теплоты, ни громовой тучи. Такая скала есть нечестивый и в жизни, и смерти: любовь Божия не смягчает и не опложает (оплодотворяет) его. Но для друзей своих Господь есть единая благость, и даже когда угнетает их рука Его. Следовательно, должно быть утешение и для умирающих продолжительною и мучительною смертью: ибо и они суть Божьи.

Что если я некогда должен буду пить продолжительно горчайшую чашу смерти? Весьма легко случиться может, и потому я должен, некоторым образом, вооружиться против этого. Увы! если я стану лежать многие месяцы в тягость друзьям моим, в отвращение служителям и самому себе в мучение; весь в ранах, слаб в разуме, робок, своемыслен, сам буду желать смерти! что же тогда делать упрямому отчаянному сердцу моему?

Тогда будет утешением моим эта мысль, что ничто не бывает со мною случайно, и что Бог на отличном поставил меня месте. Кто медлительно умирает, с часа на час становится ближе к смерти; а скорая смерть есть вихрь, который по большой части обивает неспелые плоды. Видеть себя мало-помалу умирающим, какая трогательная картина! Чувствовать начало тления своего, какое поле мыслей! При таких грозных обстоятельствах душа остается дома, которая и при болезнях скитается вне себя. Тогда мы чувствуем себя, размышляем о себе и о будущем. И это есть мудрость. Водяная болезнь должна нас делать умереннее, боль в легком терпеливее, чахотка набожнее, а рак смиреннее. «Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли!» Так молятся всякий день многие миллионы людей, читая весьма скоро и легко; но для больных это есть тяжкая молитва. Итак, когда Провидение определяет мне продолжительную болезнь при смерти: то через это требует Оно от меня таких добродетелей, которых я еще мало исполнял; а особливо для назидания окружающих меня. Ах! если бы знали все больные, какие они риторы. Но несносные болтуны они, если только говорят о лекарствах и о расходе при погребении. Долго страждущий больной беседует гораздо выразительнее и трогательнее; потому что не говорит из него первый шумящий жар болезни. Меня восхищает эта мысль, что я, может быть, спасу тогда некоторые души. Неугомонный больной подает случай к терпению и состраданию; однако же он нетерпением своим и детскими жалобами все расстраивает. О! так я буду тогда осторожен во всяком слове и движении столько, сколько могу; потому что я тогда буду искать неба и всякое моё слово, и всё поведение станут учить наизусть. Вся наука быть в болезни назидательным сносным состоит в том, чтобы мыслями своими больше быть на небе, нежели на земле.

Величайшее же утешение моё есть награда Твоя, небесный Отче мой! Нет, ни одной секунды не стражду я напрасно. Каждая потовая капелька, каждое напряжение жилы богато будут награждены. Чем болезнь продолжительнее и мучительнее, тем славнее награда, если я со Христом побежду. Но человеческая натура слишком чувствительна. Сам Спаситель скорбел и стенал в кровавом поте в Гефсимании. Отче! если возможно, дай мне тихо и спокойно умереть! Но что я говорю? буди воля Твоя, милосердый Отче! Что Ты посылаешь, то самое лучшее. И этому должен я учиться верить в благополучные мои дни.

13-е («Кто правит целым, тот и о частях печется: все Бог творит, и Им же все блюдется»)

Кто правит целым, тот и о частях печется:
Все Бог творит, и Им же все блюдется.
—
Многие миллионы людей ныне ели, пили, зябли, молятся теперь и ложатся спать. Это всем нам общее. Но при всем том есть еще у меня мое собственное, что от всех меня отличает.

Нет ни одного почти человека совершенно равного мне годами, а паче телом или душою. Вкус, лицо, походка, речь, письмо, привычка есть, спать, смеяться: все это отлично у каждого человека Разум мой больше или меньше, и понятия о некоторых вещах яснее или темнее, нежели у других. И с самым искренним другом, сколь бы, впрочем, ни согласно мыслил он со мною, в иных случаях совсем противных бывает мнений. Никто еще из смертных не живал точно так, как я; и все, случающееся со мною, ни с одним человеком не случится в таком же порядке. Примечательный легко может найми различие в самых близнецах, особливо уже взрослых. Лица наши различны, а судьба еще различнее. Один растет, молится, грешит, плачет, бывает болен больше, нежели другой. И в самой вечности каждый человек будет чем-нибудь отличен от других.

Итак, я не есть песчинка, которая во множестве подобных ей не заслуживает никакого внимания. Я столь много имею отличного в себе, что и от Ангела достоин быть рассматриваем. Нет, мы, человеки, не на удачу выброшены из руки Творческой. Он на каждого возлагал особливо руку свою. Ни один род тварей на земле столько не различен в себе, как род человеческий. Человеки, говоря о Боге по-человечески, больше были обработаны, и, следовательно, к высшим намерениям определены, нежели какое-нибудь из всех видимых нами Его дел. И потому Провидение видимо должно распростираться над каждым человеком. Мы есть различные колеса, искусственно друг с другом сцепленные, для составления целого удивления достойного. Чтоб быть мне таковым, каков я есть: к этому многие тысячи людей споспешествовали. Грудь, которой молоко я пил, имеет еще на меня влияние и по эту пору; также и тот бедный, который в этот день рубил дрова для моей печи. Без них не был бы я теперь столько крепок, тепл и спокоен, как действительно есть.

Итак, каждый человек имеет некоторые особенные собственные должности в рассуждении Бога; для того, что он получил от Него особенные потребности, способности и благодеяния. И потому израильтяне много имели таких должностей и предписаний, каких ныне у нас нет: следовательно, сколь еще много во мне такого, что я всегда должен изучать! Я не имею времени бесполезно заботиться о других людях. Когда я размышляю, какое особенное воспитание, какие опасности, какие благополучные или несчастные дни определены мне во жребий, и сколь мало еще и ныне подобных мне из сотоварищей моих: вижу над собою руку Твою, неизглаголанно благий Хранитель мой! и могу каждый день, как годовой праздник, торжествовать за полученное благодеяние. О, Боже! Ты больше мне сотворил, нежели сколько я думаю. Сколь приятное будет для меня восхищение, когда я увижу, сколь много Ты попущал ради меня! Может быть, многие читают теперь это вечернее размышление; но течение мыслей наших совсем не одинаково. Но по крайней мере заключу я теперь его искреннею хвалою: Господи! великие дела сотворил Ты на мне! И в самой вечности буду я иметь мое собственное. Но это весьма много будет зависеть от нынешних моих правил.

14-е («Сон утомленныя Натуры подкрепленье; он образ смерти есть и духа обновленье»)

Сон утомленныя Натуры подкрепленье;
Он образ смерти есть и духа обновленье.
—
Ах! что бы мы были без сна? Мало найдется таких людей на земле, которые бы всегда хотели бдеть для того, чтобы беспрестанно повелевать или мотать, или работать. Большая и, может быть, самая лучшая часть людей смертных почитает покой ночной за великое благодеяние Божие. И в нашем теперешнем детстве он весьма сносен для того, чтобы возрастать и укрепляться им к будущему нашему определению.

Сон есть доказательство милости Творческой. Нашим жестоким господам приятнее бы было, если бы рабы их могли возобновлять силы свои удвоенною работою. Можно и так философствовать, что наша машина крепче бы становилась, чем больше бы налагали на нее тягости; подобно, как магнит или как сошедшие часы, которые с сильнейшим трудом опять можно заводить. Но благий Творец учредил гораздо приятнейшее средство. Сон есть величайшее удовольствие, которого нет ничего невиннее, здоровее и дешевле. Нигде мы не бываем большими собственными господами, как на постели. Но не успеем оставить ее, как уже наши многоповелительные господа (хотя бы то были дети наши, о которых нам печься должно) приходят к нам и запрягают нас опять на 16 часов или больше; но сострадательная Натура снимает с нас иго, дарует нам вольность нашу и усыпляет нас. Сон столь знаменит сам по себе, что жилища наши не многих требуют украшений.

Отними сон у мира: он будет больше ад, нежели шар земной. Чем прокормишь зимою медведей, хорьков, змей, черепах? А если послать на зиму сих прожорливых пенсионерок в другие страны мира: то беда наша! Они возвратятся к нам с толпою иностранных товарищей. Напротив, сколь прекрасно учреждение это, что ни один приятный или полезный зверь не подвержен зимнему сну! И между птицами есть это различие. Аисты и ласточки просыпают зимнюю свою жизнь отчасти в Европе; а перепелки, соловьи и другие поющие птицы могут служить всем странам мира. И потому они, как виртуозы, перелетают от двора ко двору; и какая страна мира может похвалиться, что эти певчие в ней родились?

Отними сон: порок победит добродетель. Эта будет ослабевать, а тот получать новые силы. Сон разгоняет теперь великие собрания, где кровь добродетельного начинала двигать беспорядочно, и наглый уже до бешенства доходил. Радостные пиршества, проводимые до светлой зари, обыкновенно высиживают порок. Они так мало сносны добродетели, как в сумерки глазам слишком напряженное зрение. Сон помогает здесь в утеснении растущей добродетели и препятствует лихвотворному пороку. Визиты наши по большей части принужденные; сон разводить нас по домам своим, и мы получаем отдых. Если бы всякий, не успев пробыть в собрании трех или четырех часов, бросал с себя маску из усталости: то бы дружество и уважение уменьшились.

Но наше дружество, Боже мой, умножается, когда сон ведет меня к Тебе в уединение. Но разве благоговение мое в спальне горячее, нежели в другом каком месте? Хоть и не горячее, но она есть такое пристанище, куда бурные воины греха и обольщения не так легко достигать могут. Здесь святая земля; ибо вероятно, что я здесь умру. Итак, приди теперь, приди сладкий сон и будь мне образом смерти моей! Да буду я тогда столько же благоговеющий, как и в этот час, и око мое так нежно да заключится, как теперь от сладкого засыпания! Уснуть – умереть – о! какое благодеяние для того, кто умеет употребить его в добро!

15-е («Ты светом красоты творения открыл! Ты держишь все миры объятием десницы!»)

Ты землю из воды чудесно отделил!
Ты морю положил песок в его границы!
Ты светом красоты творения открыл!
Ты держишь все миры объятием десницы!
—
Вода всем тварям необходимо нужна. Но это можно сказать и о воздухе, огне, земле, деревьях, металлах и о других делах Божиих. Мы пользуемся многим, и все одно с другим сцеплено для того, чтоб мы были разумны и благочестивы. Самое малейшее (если только можно так сказать) в делах Божиих никогда здесь не будет нами изучено. Самый глубокомысленный африканец не дошел бы до того своим разумом, что вода высоким градусом стужи может сделаться мостом.

Какая задача разуму нашему, соленая горечь морской воды! Но она посылает нам облака и реки, которые как будто сквозь решетчатый камень процежены и сладки. Море каждый день получает назад миллионы бочек этой сладкой воды и, однако же, не теряет смоляного своего вкуса. И хотя бы я, кроме этого одного действия соленой и сладкой воды, что многие морские рыбы, особливо сельди, оставляют неприступные свои жилища для метания семени в сладких водах, никакого другого не знал: то и здесь бы обрел снова благость Божию. Северный полюс должен также стараться о приправлении нашего стола и присылать к нам откормленных своих зверей. Многие томимые жаждою люди на корабле могут проклинать морскую смоляного вкуса воду, но безрассудно; сладкая вода не подняла бы таких тягостей и, следовательно, не было бы такой коммерций у нас; и Бог ли виновен в том , что люди не старались лучше изучать дела Его, и со столиких веков не умели сделать ее годною к питью?

Беспрерывное движение воды, без которого она гниет и портится заслуживает также мое удивление. Этому содействует солнце и луна. Солнце производит дождь и ветры, а луна прилив и отлив. А чтобы еще больше умножить это необходимо нужное движение, Творец устроил поверхность земли круглою, а не ровною. Реки и ручьи, эти жилы земного шара, извиваются всегда по низким местам. Все реки в Германии, исключая Дунай, текут к Северу, чтоб соединиться с Восточным морем. И для того средина твердых земель бывает высока и гориста, как, например, в Богемии; начиная оттуда и до самого моря провинции все ниже, ровнее и песчаннее. Сверх этого Премудрый положил по местам как бы некоторые шлюзы. Суженное дно реки умножает силу стремления воды, как тесное отверстие производит сквозной ветер. Вода и время во всегдашнем движении, сколь бы спокойные ми ни казались они нам. Один раз только можем мы их видеть. Нынешний день и вода, игравшая ныне во брегах реки нашей, протекла уже навсегда.

Капля воды состоит из бесконечно малых частиц, смешанных со многими другими стихиями и тварями. Можно ее разделить, но трудно сжать. Она к иным телам пристает, в другие входит, а иные связывает. В увеличительном стекле она есть зеркало. –

Так, зеркало всемогущества и премудрости Твоея, всеблагий Создатель мой! Но я, однако же, на всё смотрю корыстолюбивыми и жадными глазами так, как младенец, который хватается за карманные часы и тащит их к себе в рот. Боже! Душа моя исполнена хвалы Твоея, и она предчувствует, что некогда каждая капелька воды будет для нее морем чудес Твоих. Ныне сравниваю я капли росы с алмазами, снежинки со звездами, ручей с зеркалом, а замерзшие стекла с цветами; но некогда лучше все это уразумею.

16-е («Я странник в мире сем: все вижу в нем чужое; коль не прельщуся сим, остануся в покое»)

Я странник в мире сем: все вижу в нем чужое;
Коль не прельщуся сим, остануся в покое.
—
Скоротечность благ жизни этой предвозвещает нам всегда лучшие сокровища вечности. Все у нас из рук валится, все умирает; для того, чтобы нам учиться умереть. Цветки или животные, которые особенно привлекают нас к себе, уже умирают тогда, когда еще хотим только мы хорошенько на них посмотреть и ими полюбоваться. Оранжевой цвет так скоро пропадает, как апрельский снег. Соловей скоро перестает петь. И что есть жизнь пестрой бабочки?

Что жизнь достойнейшего любви человека? Все почти ничего не значащие вещи переживают его. Здесь в комнате мало такого, чем не будет еще пользоваться мой наследник. Я должен бы был завидовать всякой перекладине, каждому кирпичу в стене, если бы я одно с ними определение имел в этом мире. Где столь многие друзья мои и защитники, с которыми если бы они еще живы были, проводил бы я дни мои в величайшем удовольствии? Для того ли отнял их у меня Бог, чтобы я не так веселился в жизни своей? Родители, товарищи, приятели, нежные и бодрые души, помощники мои! и вы предметы первой любви моей! о! вы теперь либо прах, либо образ мыслей ваших переменился из майского в ноябрьский!

Но как могу и я всегда думать о себе, будто я стою на твердой ноге? Я столько же увял или переменился, сколько и они. Тело мое чрез всегдашнее прибавление новых частей, заступавших место старых, совсем стало иное; и душа моя совсем иные имеет представления, нежели какие имела в юности моей. Тогда всякая пища вкусна, все члены послушны, все люди честны, всякий сон крепок и всякая гадость дешева. В детстве умеем мы из тернового куста сделать себе зеленую беседку, а в старости и самая прекрасная липа не имеет для нас довольно тени. Одна только вещь во всяком возрасте бывает для нас одинакова, а именно: на шестом и на шестидесятом году ненавистнее всего нам — гроб. Но чтоб найти его прекрасным, к этому относится многое.

Кто только жаждет одних благ жизни этой, у того пища хуже, нежели у колодника. Душа его алчет; но одна глыба земли так же вкусна, как и подслащенное лекарство. Сначала оно сластит, а после рождает омерзение. Бедный богач, у которого нет ничего, кроме денег, и который, однако же, на свои деньги ни друга выкупить, ни голода утолить, ни иметь постоянного спокойствия или верной надежды не может, что может получить барыша за все свои капиталы? Лишь только доживет он до 50 лет, то уже богатство и укоряет его поминутно. Что пользы в бочке золота на пустом острове? Но ах! земля с года на год делается похожее на дикой остров. Восстают на нас новые роды людей и отнимают у нас солнце и благословение. Молодые гонят в гроб старых. Что вчера хвалили то ныне сделалось предметом сатиры. Но сатира, моды, старость и смерть, суть бичи только для того, кто не знает Бога. Мирской человек должен всегда служить и никогда не быть годным к служению. Кто знает лучшие сокровища, тот заблаговременно удаляется от мирского посмеяния и отходит к покою на свою страну.

Упование надежды! Ты больше всех кавалерских чинов! Нищим буду я себя почитать, пока не узнаю лучшего блага для дней старости моей, нежели какое мне предлагает голодная земля. Боже! Тебе хочу я служить и надежно ожидать милости Твоей. Пусть тогда зима или ночь покроет меня! Я принадлежу к нему, и земля слишком тесна, чтоб обнять меня могла.

17-е («Почто ты человек себя столь унижаешь, пленяясь пузырьком красивой суеты?»)

Почто ты человек себя столь унижаешь,
Пленяясь пузырьком красивой суеты?
Или совсем уже рассеян забываешь,
Что образ Вышнего быть должен в мире ты?
—
Всяк жалуется на мир, но никому не хочется его оставить. Разве он есть тюрьма для злодеев, и Строитель его не заслуживает никакой благодарной улыбки от нас? Правда, торжественные врата славы в мире суть по большей части виселицы, и самые лучшие радости его шум, в котором делается смертоубийство. Но что мы будем помышлять о Творце, если вся наша судьба такова? Нет, она, конечно, не такова. Христианство открывает нам славнейшие виды, по которым земля есть улучшенный мир.

Если бы мы зимою не представляли себе следующей весны и ничего бы себе впредь не обещали, кроме вьюги, метели и гололедицы: то самоубийство не столь бы важный был порок. Религия показывает нам грядущую весну после зимы жизни этой и после мрачных дней гроба; и потому зима нам приятна. Сновидение Яковлево соединило лестницею небо с землею. Если мысли наши часто возвышаются от земли к небесам; или если мы правильно служим Богу и миру; то здешнее наше пребывание прекрасно хотя бы камень был нашею подушкою.

Больницы и сиротные дома суть отвращение Натуры только для мыслящих земное. Но они отнюдь не маловажнее унавоженной пашни, которая приносит прекраснейшие плоды и цветы. Скажите, нечестивые! для чего вы бегаете от мертвого тела, а не от иссохшего розового листа, который пожирают черви на земле? Этой розы не увидите вы во веки, а друга вашего, теперь разлучившегося с вами, увидите, конечно. Истинный страх Божий улучшает мир; и во время язвы честь Божия возвышается в боящихся Его. Хотя бы самая отдаленнейшая звезда была всем нашим солнцем, то бы и в эти сумерки много мы усмотрели чудес и благости Божией в делах Его. Итак, не презирайте моего мира, в котором я могу быть блажен по крайней мере надеждою.

Скоро приближается моя старость. Кто видел меня за десять лет, удивляется теперь погрубевшим чертам лица моего. Я уже давно не играю в куклы и не гоняю кубарей; а только дело доходит до клобов, до собак, до лошадей и галантерейных лавок. За всем этим гоняются лишь одни дети. Но меня страх Божий совершено ограждает от этого. Земля! возьми все свои безделицы; ибо много рук хватается за них. Но ты, однако же, пребудешь для меня хороша; потому что ты училище мое, в котором я был воспитан; и кто из желающих учиться будет тебя презирать?

Итак, хороша земля Твоя, Боже мой! ибо она приготовляет нас к небесам. Сносен и самый порочный; для того, что он предостерегает меня от подражания ему. Враг мой достоин любви; потому что он учит меня молиться. Все прекрасное здесь есть указание на красоты небес, и все недостатки жизни этой заставляют меня желать лучшей жизни. Меня ожидают болезни, несчастия и мучения; но Ты все это развесил на весах, благий Боже! Я умру, но умру в Твоей руке. Истлею, но истлею пред Твоими очами и воскресну к вечным радостям. Так, к радостям поведешь Ты меня, Иисусе Господи! Но прости мне и самые малейшие погрешности, дабы я достоин был небес. Я Твой: следовательно сон хорош в постели и во гробе.

18-е («О, гроб, исполненный ужасной тишиною! Теперь гряду к тебе: мой Бог меня зовет!»)

О, гроб, исполненный ужасной тишиною!
Теперь гряду к тебе: мой Бог меня зовет!
Не ужасаюся, хоть ты и страшен тьмою,
Спаситель мой во мне, незаходимый Свет!
—
О если бы я мог теперь представить себя в том положении, в каком буду находиться при смерти! О, Ты, миловавший меня от юности моей! сотвори, да последние часы жизни моей будут самые наилучшие. Жизнь и смерть Спасителя моего возбуждают во мне священное удивление. Я ученик Его: следовательно, по всей возможности должен Ему подражать.

Когда я буду лежать в деснице Божией между небом и землею, и как при наступающей туче все будет вокруг меня черно, тихо и ужасно; когда вся жизнь моя будет лежать предо мною на весах, и рассматривающее око мое не возможет точно различить, опускается ли или поднимается весовая чашка; когда мысли мои будут друг на друга жаловаться, грехи, как штыки войска устремятся на меня; когда земля гробом, небо камнем, а Бог Судиею будет казаться: – тогда, о нежнейший мой Друг! Иисусе Господи! тогда умилосердися надо мною. Воззови тогда ко мне гласом Божиим, который некогда проникнет сквозь все гробы: иди в мире; отпущаются тебе грехи твои! Помоги мне тогда, а иначе я погибну.

Может быть тогда не буду я иметь смысла. Это будет мне спасительно, если я жил разумно; но также будет служить и наказанием, если я всегдашнею леностью и ребячеством сделал себя недостойным смысла. – Он жил, как скот, a умер, как дурак! – И самые дьяволы заслуживают лучшей эпитафии; потому что они веруют единому Богу и трепещут. Горе мне, если хоть один разумный человек, и то только мысленно приложит мне такую эпитафию! Нет, пусть я буду теперь худым и задумчивым компаньоном на некоторое время, только в последние мои часы дай мне быть веселым и провозвестником мира Твоего на мне. Последние мои здесь мысли будут нитью, которую я как бы припряду к первым мыслям в вечности. Но они не могут еще быть так тонки, как Ангельские.

Сам Спаситель мой трепетал, молился, кровью тек, жаждал, скорбел – ах! чего же я ждать должен? Но эта печальная сцена недолго продолжалась, и Он был взят из суда и тоски. И никакой человек не может умереть ужаснейшею смертью, как какою Он умер. Он скончался под проклинаниями, и кто утешал его в страдании? Нет, таким проклятием не могу я быть, хотя бы грехи, которые я почитаю теперь за золотой порошок, обрушались тогда на меня, как каменные горы. Никто не будет тогда осмеивать или проклинать меня. А друзья, которых я хочу привлечь тогда к этому важному служению, будут вокруг одра моего стоять, трепетать, молиться, благословлять, надеяться и хвалить Бога.

Если есть особенные Ангелы смерти, духи хранители или небесные друзья, присутствующие при нашем сражении: то повели им, о, Боже! сохранять меня на моем пути смерти и носить на руках своих. Тогда везде много будет лежать камней к преткновению, как при обвалившейся стене. Я надеюсь, что Ты, о, Премилосердый, особливые имеешь утешительные причины и виды для умирающих, о которых живущие ничего не знают, дабы они не сделались общими и не потеряли своей силы. Но хотя бы Ты из любви и премудрости своей облек небо в ужаснейший мрак и сокрыл благое лице Свое: я все буду называть Тебя Отцом. Я хочу всякой день, a потому и последний, заключать этим благоговейным восклицанием: свершилось! – Отче! в руки Твои предаю дух мой!

19-е («О, Иисусе! зрю хулителей Твоих: они меня всегда повсюду окружают, …не ведая, что Ты еси Спаситель их»)

О, Иисусе! зрю хулителей Твоих:
Они меня всегда повсюду окружают,
И жизнию своей Тебя уничтожают,
Не ведая, что Ты еси Спаситель их.
—
Пришествие Иисуса Христа на всемирный суд есть самая важнейшая эпоха. Человеки никогда столь счастливы не бывавшие, чтоб получить ясные известия любви Божией во Иисусе Христе, придут в изумление, как узнают, что Судия их был им Брат. Это известие иных устрашит; ибо увидят они из него строгость Божию, внушающую им, что человеки долженствовали жить добродетельно. Но им будет приятно, что они ничего не знали об этом пути к добродетели: худой знак ума их! А другие в восхищении поспешат к этому доселе неизвестному им Брату и скажут: «Велика любовь Божия; она превосходит это мое испытание. Ах! жалко, что я не был слушателем или учеником сего Богочеловека!» Блажен язычник, иудеянин или магометанин, радующийся о Спасителе своем и могущий сам перед собою засвидетельствовать: такому святому учителю я бы охотно поверил!

Второй род предстоящих судилищу будет состоять из таких людей, которые все знали или могли знать о Христе; однако же им учение Его было отвращением или баснею, а страдание и смерть Его безделкой. Боже мой! какое будет для них зрелище, когда они воззрят нань, Его же прободоша! когда увидят окруженна легионами Ангелов Того, Которого они здесь почитали меньше всякого начальника! Чувствовать, что Судья был прежде умоляющим моим Другом; ощущать, что я упал на этот краеугольной камень, и теперь под ним сокрушаюсь; слышать: хотя вы называли меня Господом, но я вас никогда не знал; удалитесь от меня злодеи! – о! земля в последний день не может столько быть сокрушена, как душа ложного Христианина, которая на веки будет обругана и лишена Христианского достоинства. О, мы, глупые! скажут они: для чего мы не верили Ему? Горы падите на нас! Кто может снести такой позор?

Но благо, благо нам всем, бывшим друзьями Твоими, Иисусе! – Когда поставятся престолы, настанет строгий суд и явится Судия; с каким радостным трепетанием сердца возлетим мы к Нему! ибо Он есть возлюбленный, покланяемый, нами последуемый Иисус. Каждая слабая наша добродетель получит тогда, как дикий алмаз, сияние и цену; будет им обнаружена и возвещена небу и земле. Ах! какая радость, какая слава будет нам за то, что мы здесь страдали и плакали за Него! Каждая сокровенная добродетель воссияет тогда, как полярная звезда. Но победы и слава мира угаснут, как блудящий огонь, при наступлении дня.

В моей еще состоит власти, каким я хочу Тебя увидеть в оный день, о, Судия народа своего! Теперь еще я на пути с Тобою, увещивающий и научающий Друже! ах! да не увижу я никогда строгости Твоей, от которой погаснут солнце, и все враги Твои падут к подножию ног Твоих. Иисусе! будь мне тогда Другом, когда я сам себе буду врагом и стану обличать себя в холодности моего Христианства. Насколько буду я тогда желать, чтобы день этот проведен был мною благочестиво, по крайней мере заключен. Ах! последнее только в моей еще власти.

20-е («Златым сияньем день, сребристым блеском нощь, вещают красоту Твою, премудрость, мощь!»)

Златым сияньем день, сребристым блеском нощь,
Вещают красоту Твою, премудрость, мощь!
—
Почти на тысячу миль около меня везде теперь темно, и мне бы надобно было скакать на запад в Каролину или в Перу, если бы захотел догнать нынешний день и посмотреть еще на захождение солнца.

Итак, вся Европа лежит теперь во мраке. Но не мог ли бы Бог сохранить всегда нам дня? О! конечно, стоило бы только Всемогущему прибавить еще одно солнце или несколько лун, или только помавания (выразить изъявление): то бы тьма была вещь невозможная. Но Он сам вызвал ночь: и так благодеяния Божии во мрачности ночной суть мне темою к назиданию моему. Самая ночь должна образовать собою Божественные намерения; должна быть для нас добром и благодеянием. Может быть, и во мраке найду я свет, и в ночной тьме светлые краски Божественной благости!

Что ежели бы никогда не было темно? Не правда ли что свет был бы скучная равнообразность? Тихое рассветание, заря, восходящее солнце, пурпуровый блеск на западе, восхитительное полнолуние: всего бы этого не было у нас. Перемена тьмы со светом доставляет нам многие, новые и высокие понятия о Творце; и самое царство животных бывает через то многоразличнее и достойнее удивления. Поверили ли бы мы без этого, что есть такие глаза, которые без помощи солнечных лучей ясно видеть могут? Светящийся червячок был бы гадкий жук. Так, если бы всегда был день, то бы померли все такие животные, которые тогда только могут достать себе добычу, когда все спять или когда темно. А другие, напротив, были бы всегда в опасности, которые теперь безопасны под защитою ночи. Например, совы и летучие мыши никогда не кажутся днем: все им противно; а они, конечно, полезны, потому что существуют.

Бог учредил ночь для того, чтобы люди принуждены были отлагать телесные свои работы, собираться вместе и заниматься духовными размышлениями. Для скупого всегда слишком рано становится темно; и скот его пал бы под бременем, если бы сострадательная ночь не выпрягла его. При наступлении темноты человеки и скоты бывают спокойнее, дабы ниспадающий сон тем меньше был нарушаем. Особливо же глазам ночью должно отдохнуть, которые от всегдашнего яркого света могли бы так рано иссохнуть, что и на тридцатом году не могли бы мы обойтись без очков. Но что главнее всего ночью? – Звездами усеянное небо! – О, Боже! сколь мал человек, которой не находит в нем величия Твоего! Благодарение мрачности ночной, или паче Тебе, Отче света! что звёздное небо показывает нам светящееся подножие Твое. Если бы не было в нем солнц, сколь бы мало показалось нам творение Твое! Тогда Монархи, которых область хотя бы простиралась только на двести пятьдесят миль были бы такие боги, что и мудрый стал бы им почти покланяться. Но теперь они и вся земля наша есть пред Тобою пылинка. Ночью блеск их исчезает, а Твой сияет, как день.

Сколько благодеяний и в нынешние долгие зимние ночи! О, неизглаголанно и непрестанно любящий нас, Боже! куда я ни посмотрю, везде вижу благость Твою; а где и не могу видеть, там ощущаю ее через размышление. Все, Тобою творимое, есть вечная премудрость и любовь. Пусть покроет меня теперь смертная ночь! веди только меня Ты, Спаситель мой! я не устрашусь никакого несчастия; тогда и тьма эта будет предо мною свет.

21-е («Пусть развращенный мир ругается над нами: честь паче всех честей: быть Божьими рабами!»)

Пусть развращенный мир ругается над нами:
Честь паче всех честей: быть Божьими рабами!
—
Столь много было всегда опасностей для Христианства, что, если бы оно было не от Бога, давно бы погибло. Я недостоин Религии моей, если часто не занимаюсь этой мыслью, Христианство (вера во Искупителя) столько же старо, как и мире; и однако же ни один час не проходил у него без жесточайших врагов. Хотя продолжается и Иудейство, но оно молодо; потому что нынешнее учение его о Мессии есть новое. Если бы возвратились назад Давид, Праотцы и Пророки: не в Иудейской синагоге, но в Христианской церкви увидели бы исполнение надежды своей. И язычество так же почти старо, как мир; но оно никогда не было особливо гонимо: проклятие Божие на нем! и оно возрастает ежегодно.

Христианство в детстве своем, во времена Нового Завета, претерпело много гонений от язычества. Лишь только начал Спаситель проповедовать небесные добродетели: многие плотские Иудеи объявили себя врагами Ему. Как! братья наши, которым точно был описан Искупитель рода человеческого с самого грехопадения, стали защищать противную сторону? Но это было только их упрямство. Малая, но благородно мыслящая часть этого народа составила начало Христианства. Иисусе, в тысячу раз духом возвышеннее всех тогдашних и после бывших противников! ни подлый и ветряный Пилат, ни легкомысленный Ирод, ни кровожаждущий Каиафа не могли быть Христианами; ни также сребролюбивый завистливый Иуда. Так делает вода, выбрасывая из себя мертвые тела, чтобы не провонять. Злой может быть Царем, богачом, философом, только не Христианином.

Но к этому потребны были великие души, чтобы устоять в познанной истине под бесчестием и посмеянием. При смерти Иисуса шар земной опять восставал против Господа и Помазанника Его. Слабые или робкие души, конечно, отпали при усмотрении цепей или пенсии. Но какой образец человеков были ученики Христовы! Весьма многих известна нам кончина жизни, которая так же, как и жизнь их, была велика и научительна. Если бы кто-нибудь из них при жесточайшем мучении смерти хотя одно слово сказал из нетерпения: язычники и Иудеи даже наскучили бы нам разглашением этого. О, возвышенная Религия, в которой и при смерти также мыслить можно, как во дни здравия! Я говорю мыслить; ибо и порочный умирает; как же? в сумасшествии, в бешенстве, в беспамятстве.

Иисус был погребен. Иудеи и язычники достигли своей цели. Собственный Его ученик предал Его, а прочие разбежались. Мать и друзья его оплакивали его, как мертвеца. Любопытный Никодим и великодушный Иосиф со многими знакомыми Искупителю, которым Он возвратил здоровье, жизнь или умирающих детей, или рабов, печалились, видя суды Божьи. О! какое было страшное время! Все нынешние опасности Христианства, все насмешки и ругательства в прозе и стихах, ничто в сравнении с тогдашними. Поздно уже начинать этим врагам Христианства сумасбродства свои; ныне вооруженное Христианское воинство стоит на месте победы. Тогда вы могли, враги Христовы, соединяться с Римлянами, Греками, с Иудеями, и воздвигать на нас бури; но теперь можете только издали либо покланяться, либо смеяться и биться головою об стену.

Сыне Божий! учение Твое стоит, как камень в море. Пусть неистовствуют и бесятся Цари, ласкатели смеются, философы сомневаются, a нечестивые атакуют небо! Ты еси Сын Божий, и учение Твое пребывает, как камень в море! Если земля простоит еще тысячу лет, вся будет населена учениками Твоими. Шар земной будет судим рано или поздно; лучшие человеки будут Христианами и на небе друзьями моими!

22-е («Когда уснувший червь в гробу своем истлеет: воскреснет он крылат, цветами просветлеет»)

Когда уснувший червь в гробу своем истлеет:
Воскреснет он крылат, цветами просветлеет.
—
Хорошо смотреть на тюльпаны, хорошо видеть армию при обучении; а еще лучше гробы и кости в могилах. Цветки не долго я могу видеть: не пройдет месяца, как уже они увядшие свои головки наклоняют; а войско может скоро уменьшиться или перемениться. Но гробы всегда становятся прекраснее; всегда почти покрывает их приятная зелень или мох. Какой народ не уважит гробов?

Кто не умеет обходиться с мертвыми, ведет худой род жизни. Сердце мудрого в доме сетования. Обряд и тишина мертвых странны им только на некоторое время; они скоро привыкают к ним. Палаты напоминают им будущее их разрушение, а гробы воскресение. И поскольку впалые лица этих царственных мест противны изнеженным нашим глазам: то Всеблагий покрывает их цветущею муравою. Иногда от дождя или от провала обнаруживаются сухие кости и эти устрашают иногда злочестивого: следовательно, небо действует гробами. Где Бог, там господствует порядок и красота.

Гнусная мысль, будто кладбище есть место вони, гнили и отвращения! Гроб праведного есть софа, на которой он отдыхает. Все эти уединенные холмики скоро откроются от гласа трубного, и каждый мертвый будет там стоять, сам себе удивляясь. Изнеженное сердце! не трепещи при воззрении на сухой череп головы; или страшись и всякой головки цветка: потому что они оба скоро расцветут. Гробы в такой же худой славе, как и набожность. Счастлив, кто не дается в обман! Гроб есть колыбель к бессмертию.

Ах, если бы я знал, где назначено мне место покоя! я бы там посадил липку или другое какое-нибудь тенистое деревцо; стал бы иногда поливать его слезами умиления; просиживать несколько минут под тению его, и, пока бы совсем овладел этим приятным местечком, стал бы носить туда цветы и сравнивать их с отцветающим моим телом! В этом маленьком увеселительном садочке со временем был бы мне сносен образ мой в мертвенной сорочке, и я бы почти всякий имеющей истлеть моей кости назначил свое место в этом цветничке: – здесь покоилась бы утомленная моя голова, там сложенные руки – и так далее. Самое соседство других гробов не было бы для меня маловажно; ибо я стал бы догадываться: этот подле меня спящий скорее всех попадется мне в глаза при воскресении. Такая прогулка заключалась бы торжественною молитвою; тогда бедный, встретившийся со мною с тощими щеками и в разодранной рубашке, не так бы странен казался мне, но я увидел бы в нем брата. Тогда всякая процессия, мода, балы и планы на целые столетия час от часу меньше были бы для нас лестны.

Но на что мне так долго искать гроба? Где я, там и гроб. Победитель смерти! Ты уничтожил то, что было худо во гробах и каждую мою порошинку сохранишь. Блистающий Ангел сидел над дверью гроба Твоего; и мой гроб Ангел только может разрешить. Хотят гроб и кости мои не совсем истлели в земле: – душа моя будет тогда гораздо более, нежели чтоб заниматься такими малостями. И хотя бы ночь моя во гробе так была долга, как нынешний кратчайший день: то, однако же, за этим покоем настанет вечная весна. О, Иисусе! зови меня дружески во смерть, и некогда милосердо в вечную жизнь.

23-е («О, вера! ты еси в сем мире твердый щит, который стрелы все разженны угасит»)

О, вера! ты еси в сем мире твердый щит,
Который стрелы все разженны угасит.
—
Весьма многие из называющихся Христианами почитают Христианство свое достойным вероятия без всякого размышления, и от того преступают учение оного. Испытывайте все! Рассматривание оснований и изъяснения, требующее сомнение, есть должность каждого, хотя и в различной мере. Впрочем, должны быть правильно наблюдаемы границы сомнения, а иначе можно сделаться дураком (эгоистом), который и в том даже сомневается, что существуют ли другие люди, кроме него. В ворожеях, колдунах и привидениях можно, по справедливости, сомневаться; потому что Библия ничего об них прямо не говорит, а только вводит их стороною, как людские рассказы. Разум и опыт против них. Но должно ли так же сомневаться в дьяволах, бешеных и чудотворении?

Разум наш должен видеть далее глаз наших. Мы почли бы того помешанным, которому надобно прежде ощупать, чтоб увериться в чем-нибудь. Ангелов и дьяволов, конечно, не можем мы видеть; однако же ни мирские мудрецы, ни испытатели Натуры не оспаривают их. Пропадает ли истина, когда об ней только читают или слышат? Что чудеса Спасителем были творимы, об этом свидетельствуют друзья и враги; и хотя бы ни один человек не уважал их ныне, они, однако же, были творимы и требуют праводушного размышления.

Другая крайность в сомнении, когда мы судим обо всем человеческим образом, умалчивая о духах высшего рода, мы и в ближних сотварях не находим точно своей натуры. Змея, хамелеон, муравьед и другие животные многие месяцы могут жить, не евши; а мы станем сомневаться для того, что это против нашей натуры. И что касается до свойств Творца, какое расстояние между Им и нами! Жалостное возражение против учения Религии, когда сомневающийся почитает его неприличным Богу! Как будто высочайшее Существо должно мыслить и говорить нашим тоном, или и совсем последовать нашим порядкам. Крест Христов многим кажется глупостью. Самое в нем бесчестное в небе не бесчестно. Нам кажется, что Илия в огненной колеснице славнейшей смерти удостоился: но только так кажется.

О духовном надобно судить духовно. Кто криво их толкует, несчастно заблуждается. Если учение от Бога, я принимаю его, хотя и половины не разумею: ибо от Него получил я душу и тело и не знаю десятой части их. А что учение от Бога, в этом опыт весьма легко уверить может. Все совершенства нисходят от Отца света. А, напротив, человеческой труд есть паутина, который стоит изнурения, насилия, но никакой пользы, ни прочности. Следовательно, та Религия, которая приводит меня к высочайшей степени совершенства, возвышает дух мой превыше земли, творит меня самым лучшим гражданином мира, и ни в здешней, ни в будущей жизни, в чем даже и враги её признаются, не может навлечь мне раскаяния. – О! кто творит волю Спасителеву, тот узнает, что учение Его от Бога. Всякое другое учение либо сердце оставляет диким, либо позволяет быть человеконенавистником и бунтовщиком, либо не может утешать душу в несчастии, или доводит нас только до гроба и там предает нас судьбе нашей.

Господи, Боже мой! я повергаюсь к ногам Твоим: ибо учение, жизнь и смерть Твоя делают меня похожее на человека и подобнее Богу, когда я верю им; а если презираю их, то сердце мое производит ехидин плод грехов, один за другим беспрестанно. Я хочу исследовать основания и намерения; найду ль их без любви и страха Божия? Кто живет добродетельно, живет по-Христиански, находит многое и размышляет. – О сем более в вечности!

24-е («Благословен Господь! народы восклицайте: и небо, и земля сей глас распространяйте!»)

Благословен Господь! народы восклицайте:
И небо, и земля сей глас распространяйте!
—
И я буду хвалить Господа, пока здесь буду жить; и тысячекратное воспоминание Божественных благодеяний будет мне ежедневно торжеством мыслей. Творение есть пред Богом симфония, в которой и я служу одною нотою. Поистине, самый нечестивый, не могущий хвалить Господа, должен споспешествовать против воли к возвышению гармонии в целом: ибо он служит в ней, как бы паузою. Но кто может дышать, сам себе вредит, когда задерживает в себе дух. Никогда я так велик не бываю, как когда прославляю Бога.

Я часто видывал багряную зарю солнца, и рубиновое блистание его, когда оно заходило при веселом шуме жнецов. Ах, Боже мой! третья часть родившихся в одно время со мною не видала сего. Ранняя смерть, слепота, темница или леность не допускали их до сего. Я могу читать, но ни шестая часть людей не может этого делать. От сырого и холодного воздуха ночного я кроюсь в теплой постели, для которой тысяча людей и скотов должны были работать так, как будто великая во мне нужда. За такую отличную благость Твою, Боже, пребуду ли я неблагодарным?

Были такие случаи, когда все мое благосостояние было на волос от погибели, подобно пороховому магазину, вблизи которого сделался пожар; но Ты милосердно отвратил от меня эту опасность. Язык мой сделал бы меня несчастным, если бы Ты не уничтожил следствий в самом их рождении. Я отравлял себя пищей, заботами и страстями, но Ты неприметно истреблял этот яд. Я сеял плевы; но Ты подавлял их или препятствовал им всходить противною погодою, на которую я буйственно жаловался. Может быть, они еще взойдут по смерти моей, когда никто и не подумает, чтобы то от меня произошло: о, Всеблагий! если может это быть без чудотворения, то пусть они пропадут навсегда! Добро только мною сделанное, да благословится в тысячном колене! Если я помог какой-нибудь душе ко спасению её: она да поможет другой, и эта нить да не пресечется до самой кончины мира!

Я сеял зло, и от страха стоять не могу: о, Спаситель! к Тебе я прибегаю: возьми на себя следствия оного; исправь, скрой их или сделай возвышающею тению в прекрасной картине мира Твоего! Если я кого сделал несчастливым, Ты можешь вновь с преизбытком его осчастливить; а если соблазнил ближнего моего: ах! удвой в нем работу свою, дабы он не возопил на меня.

Наступает ночь, торжественная ночь! познания мои покой и надежда моя находятся с нею в тесном отношении. Авраам, Иов, Давид, Соломон, Исаия! что бы вы сделали, если бы вы увидели день Господень? Вы духом видели его и радовались. Но блаженные времена Нового Завета были еще сокрыты от вас; а я живу в нем, пользуюсь преимуществами его и торжествую теперь ночь, торжествованную воинствами Ангелов на поле Вифлеемском. Будь благословен, Сыне Божий и Мариин! Ночь пред Тобою свет, а земля рай. Заключенное небо разверзлось ныне, и добродетельные зрят престол благодати, Слава в вышних Богу, мир в душе моей! ибо Бог благоволит о мне. О, чудесная ночь! о, бездна благодеяний!

25-е («Когда я в таинство сие мой ум вперяю, священным ужасом объят тогда бываю»)

Когда я в таинство сие мой ум вперяю,
Священным ужасом объят тогда бываю.
—
Достопамятности при рождестве Христовом были предсказаны и должны были в точности исполниться. Правда, мы находим здесь и некоторые затруднения: но где не находит их помраченный разум наш? Положим, что мы ошибаемся одним, или по большей мере четырьмя годами во времени рождества Спасителева: но в этом предки наши виноваты, для чего они точнее не исчисляли. И такая малая ошибка случается во всякой истории, которой есть лет тысячи полторы. Положим также, что обстоятельства ревизии, бывшей по повелению Августа, не довольно были изъяснены: но может ли это завести нас в заблуждение, когда все другое тем яснее для нас? Бог по премудрым намерениям своим во всем оставлял что-нибудь к напряжению и постыжению человеческого разума. Большая часть этой истории ясна, а прочему мы должны верить детски.

Если переменить хоть одно обстоятельство в истории Рождества Христова: то не будет иметь связи с Древним Заветом, или с историей мира. Если поставить ее десятью годами ранее, не исполнится семьдесят седьмин Данииловых, и не было еще мира на земле тогда известной. А если десятью годами позже, то по смерти Ирода уже отнят был скипетр от Иуды. Если бы она сбылась несколькими верстами далее он Вифлеема: то бы тщетно было пророчество на Вифлеем. А если выдумать Сыну Божию другую мать, назвать ее замужнею или и совсем необрученною: по какие родятся затруднения! Явление Ангелов, особливая колыбель, учинившая Его известным пастухам; иностранными наполненный Вифлеем, которые разнесли эту весть по всей Иудее, так что и сам Ирод, услышав о пришествии восточных мудрецов, сыграл обыкновенную свою роль смертоубийцы; Божественное сновидение, побудившее Иосифа уйти с Мариею в Египет; скорая смерть Ирода, и его не задолго пред тем случившийся упадок при Кесаре Августе, через что вскоре после того Иудея сделалась Римскою провинцией; и, наконец, возвращение родителей Иисусовых из Египта: кто сплел все эти и другие многие обстоятельства так, что чрез то все Пророки исполнились?

Если же прибавить к этому другие обстоятельства, то будет много пустых следствий. Если бы мы точно знали месяц, день и час: суеверный и Астролог стали бы беситься. Если бы известны были нам имена пастухов, или какие-нибудь были бы им выдуманы так, как восточным мудрецам: то бы они давно стояли, как святые, в календаре. Что говорил и думал Август и преемник его Тиверий: то могло быть только соблазнительно, а отнюдь не полезно. Столь же бесполезна бы была и точная история о приватной жизни Иосифа и Марии. Не о них, но о Сыне Божием нужно было нам Евангелие; и Он должен быть нам известен не как дитя, но как учитель и Спаситель.

Благодарение Тебе, Премудрый! за Божественное Твое откровение. Оно свидетельствует мне, что Иисус Назарянин есть Сын Бога Живаго. Это исповедаю я с радостною верою и покланяюсь. Лучшим людям и невинным детям нынешний праздник есть самое радостное время: ах! для чего же я столько невинен и недоволен, как был на таком году? Для чего я не всегда есть чадо Твое, Всеблагий?

26-е («Великий день! о, день, исполненный блаженства! В тебе Господь явил нам образ совершенства!»)

Великий день! о, день, исполненный блаженства!
В тебе Господь явил нам образ совершенства!
—
Благодарности исполненная радость о рожденном Спасителе, да гремишь по всем небесам и земле! Пусть земле покажется мала история эта: в небеcax она велика! Там она раздается от солнца до солнца. Земные Цари тогда только получают истинную свою славу, когда забывают величие свое ради уничижения Иисуса Христа. Удобнее может всякая земля обойтись без Монарха, нежели греховный мир без Искупителя; ибо без Него произносил бы он только терние и смерть.

Радость и благодарение!.. Что если у меня нет ни того, ни другого? Было время, когда я детски радовался этому празднику рождества Спасителя; но вместо него получал только безделицы или конфеты, и благодарность моя не доходила выше, как только до родителей моих. Низкий круг действия! Но, как бы то ни было, я однако же радовался и благодарил; но что же ныне? Мало таких взрослых, которые бы живейшую радость и сильнейшую благодарность ощущали после Рожественских подарков. Умирают родители, а с ними и подарки; пропадает и благодарение, и радость наша об этом празднике.

Радость о рождестве Христове! Без Него надобно мне быть либо безумцем, либо дьяволом. Без Искупителя было бы необходимою моею должностью давать себя обманывать сильнейшим людям, или самому обманывать других, дабы тем самим уметь сохранить свою жизнь. Конец обоего был бы смерть, осуждение или уничтожение. О, мать, родившая меня! на тебя должен бы я был злиться; ибо без тебя не знал бы я мира, наполненного дьяволами; и он всегда будет ими наполнен, если Спаситель не изгонит их. Если Его здесь нет, то я родителей не люблю, Царя не почитаю, о бедном не сожалею и только из трусости терплю свою жизнь. Иисус пришел в мир, как свет. И что бы была великолепнейшая портретная зала без освещения? а особенно если бы она набита была мятежным народом?

Благодарение за Искупителя! – O! к этому много относится: здоровая совесть или умирающее тело. Сколько бы ни рассуждали о празднике Рождества Христова здоровые, умирающие разумеют его лучше. Они на смертном одре своем не нашли бы никакого места покоя, а чувствовали бы в душе своей единое только мучение, если бы не знали, что со Иисусом Христом снизшел на землю мир, и что ныне благоволение Божие в человеках. Нынешние краткие, меланхолические и холодные дни суть образ судьбы нашей, когда Бог не взирал милосердо на грехи наши.

О, если бы детское сердце мое отторглось от всякой золотобумажной помпы земли и её сладостей, и я бы ощутил эту мысль во всем величии её: из любви восприяло Божество натуру мою! Когда я на смертной постели моей буду проклинать многих друзей моих, всех идолов моих и жертвы, им принесенные; когда я самые величайшие ласки мира буду отвергать и плакать с тоски и о недостаточной помощи лучших людей, окружающих меня: ах! да уяснит тогда мысль о Тебе стеклянные глаза мои, радость да наполнит сердце мое, расправит сморщенное тело мое, и я с распростертыми руками побегу в объятия Твои, Спаситель мой, Иисусе Христе! Аминь.

27-е («Отвергни горести, о суетная воля! Сын Божий с нами днесь! – Твоя блаженна доля»)

Отвергни горести, о суетная воля!
Сын Божий с нами днесь! – Твоя блаженна доля.
—
Евангелие, проповеданное нищим, есть также знамение Искупителя, которое предсказал Исаия, и на которое ссылался Христос перед учениками Иоанновыми. Этим характером Иисусовым Бог соделался нам достойнейшим любви. И это есть также доказательство истины учения Его.

Если я представлю себе мир без Спасителя, то мне стоит труда воздержаться от слез или хулы на учреждение Его. Против десяти человек, никогда не знающих голода, тысяча таких, которые никогда досыта не наедаются! Самая большая часть людей должна работать, как скоты, дабы весьма малая могла жить по-скотски. Весьма немногие имеют истинный смысл. Некоторые бесятся от мудрости, а большая часть от глупости. Многие дети умирают от излишнего напряжения душевных сил, и столь же многие совсем не употребляют их и на шестидесятом году. Острый по большой части бывает плут, а честный человек обольщаемое и осмеиваемое дитя.

Страшно было состояние бедных и простых прежде пришествия Иисусова! Заставляли их смертно работать, и вопль их подобен был скрипу флюгера, на который никто не оборачивается, когда он вертится. Если бы тела их не гнили, то бы из них делали шлюзы и плотины, даже отдавали их диким зверям на растерзание, чтобы тем позабавиться. Угнетали их разум, дабы еще больше иметь возможности употреблять их вместо скота. А в Религии так были они сведущи, что знали церковные колокольчики и другие вздорные обряды. Герои, богачи и ученые только составляли людей; а все прочие человеческие лица были насекомые. Самый благоразумный Римлянин пожирал бедного; для того, что он не имел, чем платить.

Как! должна ли глупая порочная тварь, происшедшая от знатного рода без всякого её содействия, терзать всех около себя, как лютый зверь и пожирать одна пчельный мед? Уже ли только Цари, мудрецы мирские, да Епископы имеют право и власть знать Бога и будущую судьбу душ человеческих? Должно ли фарисею пожирать дома вдовиц? Эти со смирением крадутся с драхмою своею к церковной кружке, а тот в торжественной помпе, как идол на торжище, почитаем бывает. – Ах! должен был милосердый Бог вступиться за столь многие миллионы тварей, лишенных своего человечества! Иисус снова установил потерянное равновесие. Он не отвергал благородных и мудрых в народе; но научал их быть преданными Богу и любить бедных и простых. Не презирал здоровых, однако же искал больных, как Врач. Подлинно был Он через это Иудейским начальникам соблазном, а Греческим мудрецам глупостью. Но род человеческий от этого ничего не потерял.

Нищие! вы уже ныне не подлецы, но с самыми знатными чада единого Отца на небесах. Приносите в жертву искренние вздохи: это есть наивеликолепнейшее Богослужение. Простые братья! бегайте только грехов и будьте уверены в любви Божией ради Иисуса Христа; а впрочем, не стыдитесь своим знанием ни перед каким ученым. Больные! без Христова учения, может быть, мы бы вас убивали; но теперь вы достойнейшие наши братья: ибо вы приходите от нас к Богу.

Иисусе Господи! насколько Ты улучшил мир сей! И каким бы раем были все государства, если бы верно исполняли заповеди Твои! Тобою и самый нищий может хвалить Бога. Ныне одна только есть истинная премудрость, а именно жить добродетельно и Христиански. Благодарение Тебе, Спаситель мира и меня бедного!

28-е («Кто в теле силы все и славу обретает, всего лишается, …; но есть и в духе благ своих поищешь ты, найдешь в нем вечные сокрыты красоты»)

Кто в теле силы все и славу обретает,
Всего лишается, во прахе истлевает;
Но есть и в духе благ своих поищешь ты,
Найдешь в нем вечные сокрыты красоты.
—
Здоровье столь нам естественно, что мы уважаем его только по потерянии. Болезни суть не натуральное состояние, и от сего происходит смущение и противное чувствование. Небесный Отец человеков, как всею Натурою проповедует нам добродетель, так и этим. Если бы порок споспешествовал к нашему здоровью, то бы он был натурален; но он насильственно мучит нас причиненною болезнью. Могло ли быть таково Творчее намерение? Или может ли Он смотреть равнодушно, когда мы, самое лучшее дело Его, безвременно разрушаем строение тела нашего? Какой противояд, скорпиону подобный, есть грех самому себе, когда он последующим ядом уничтожает предыдущий!

Премудрый предпринял средства против нашего духа разрушения; а иначе люди умерщвляли бы себя прежде, нежели познали бы его. Мучение болезни вредом делает нас разумнее, а после врачует нашу кровь, кости, жилы и мускулы. Лихорадка во многих случаях посещает нас, как незванный лекарь. Если этот медик посещает нас в известные часы и угощенный наш доктор и аптекарь не бранятся с ним: то он вылечивает чудесным образом. А если он не оставляет постели нашей, или мы опять тащим его к себе, когда еще он не успел уйти: тогда уже опасность больше; и кто же в том виноват? Лихорадка во многих случаях есть великое благодеяние Божие. Также и насморк, если мы изнеженным родом жизни не делаем его себе привычкою и чрез то не привлекаем обморока. Но против одного, познающего эти благодеяния, есть сотня ругателей.

Здоровье есть благородное добро, на не высочайшее; а иначе все здоровые были бы довольны. Болезнь не есть самое большое зло (худая только совесть есть величайшее зло), а иначе никакой бы Геллерт не быль спокоен и доволен во время болезни. Вероятно, что мы этим болезням одолжены духовными его песнями, которые гораздо больше делают пользы, нежели новые толстые Постиллы. Многие Князья и Министры делались больными, когда только хотели начинать страшную войну. Представьте себе, что бы наделали многие тысячи больных в эти дни, если бы они были здоровы? Решите же сами, не обращает ли Бог зло в добро? Если бы всякая болезнь еще сильнейшими делала людей, как-то примечено на сшедших с ума в горячке: то не уменьшилась ли бы тогда добродетель, или приготовления к лучшей жизни?

Отче! Ты единая благость, а я по большой части ожесточение и неблагодарность. Сколь часто делал я подкопы здоровью моему, как будто неприятелю, которого я хотел вскинуть на воздух! но Ты заграждал темные мои пути. Если сделаюсь я болен, стану тем утешаться, когда болезнь не от меня будет зависеть; и радоваться буду, если сделаюсь болен в служении добродетели. Дай мне здоровую душу в здоровом теле, дабы по примеру Твоему тем прилежнее делать добро. Дай мне теперь собирать сокровища для болезненной постели, и сохрани во здравии меня и ближайших моих в нынешнюю ночь!

29-е («Бог есть любовь и гнев Его есть милость: беги из духа вон отчаянье, унылость!»)

Бог есть любовь и гнев Его есть милость:
Беги из духа вон отчаянье, унылость!
—
И зима есть доказательство благости Божией, чтобы, впрочем, дурак ни мыслил, сидя за печью.

Около 18 декабря солнечная теплота совсем исчезает на земле, и тогда холод сильнее действует. Хотя солнце несколькими тысячами миль ближе ныне к нам, нежели летом: однако же лучи его падают косо и слабо, так что они мало нас греют и делают длинную тень. Ныне в шестьдесят раз холоднее летнего. Если бы мы постепенно не приготовлялись к холоду, мы бы померли.

Но бедные жители северного полюса! – Кто знает, может быть? они не столь достойны сожаления; поскольку солнечные лучи по причине своей косости и густого воздуха должны там гораздо больше преломляться нежели у нас: то они либо действительно видят солнце, когда оно глубоко стоит под горизонтом; либо одни всегдашние сумерки заменяют им солнце так, что они год от года совсем забывают ночь. А что касается до холода то премудрый промысл имел попечение об умерении его. Савоярд мог бы легко счесть, что в Копенгагене так же должно быть холодно, как и у него. Но кто бы мог узнавать противное тому, если бы не научал опыт? Разум еще меньше знает, что делать зимою с жителями южного полюса. На южной стороне земного шара зима гораздо холоднее и воздух беспокойнее, нежели на северной, не упоминая о частых там землетрясениях. Но подождите еще несколько веков, тогда наши испытатели Натуры откроют новую школу.

О, если бы всегда была весна или лето, а зима никогда! – Детское желание! Что если бы все было сахар? Возьмите навсегда один месяц в году, какой вы хотите: поля и сады ваши пропадут либо не доспеют, либо посохнуть. Косое положение земли нашей к солнцу достаточно бы было обратить атеиста. Этому обязаны мы временами года, выгодностью жить на всем земном шаре миллионами приятных перемен и плодов. Земли под экватором и полюсом сделались для нас через то домом растений и ледником. Может быть, зима больше вылечивает болезней, нежели весна.

И в нравственном мире исцеляет она многие погрешности; ибо и здесь есть такие упражнения и труды, которых летом нельзя с таким успехом отправлять. Сколь многие тогда, подобно комарам, толпятся в праздности на улицах при теплом солнечном сиянии, но теперь они не имеют к этому повода. Деревенской житель больше имеет свободного времени, а гражданин и ученой больше работы. Итак, все могут употреблять в пользу эту перемену года. Зимою компании теснее и, следовательно, порядочнее и приятнее. Редуты и балы – но я говорю о Натуре. Искусственные кушанья хороши; но по большей части вредны и обыкновенно готовятся для испорченных желудков.

Зима, запас, старость, гроб, какие близкие между собою идеи! Я еще стану размышлять о них, пока не засну. Рощи и луга меньше поют ныне славу Твою, Боже! не должна ли этого дополнять молитва наша в спальнях? Если я холоден лягу теперь в постель; то горячее благодарение да будет вечернею моею жертвою! Да будет это приятно Тебе, Боже, Помилователю мой!

30-е («О, Боже! приими любви священный плод, смиренное от чад своих благодаренье»)

О, Боже! приими любви священный плод,
Смиренное от чад своих благодаренье,
За милости Твои, щедроты, соблюденье,
Которые являл Ты нам в прошедший год! –
—
Доселе Ты хранил и помогал всему, Боже, вечный Помощниче! Оканчивающийся год подает надежду, что я совершенно его окончаю. О, если бы и вера моя так была дерзновенна, как эта надежда! Конечно, я еще нахожусь в числе оставшихся, которые не умерщвлены ни недостатком, ни изобилием, ни рыданием, ни смехом; и однако же всякий день тысячи умирали в мои лета. О, Боже! что еще будет здесь со мною, что смерть столь часто дружески проходила мимо меня? Иногда появлялась она чтобы схватить меня, или кого-нибудь из моих родных: но я уходил от нее, и она останавливалась и отдыхала на моем соседе. Или она хочет со мною познакомиться, что так близко подходит ко мне со своим посещением? Однако же она не прежде может ко мне прийти, как когда Бог ее пошлет.

Сколько в оканчивающийся год получил я воздуха, здоровья, радостей, и много ли раздавал милостыни? Биение сердца, молитвы, вздохи и смех изображены на мраморе небес. Там уже выслушано свидетельство очевидных на меня свидетелей: следовательно, не в одном этом месте моего пребывания, но в небе и в аде известен я. Им обоим хочется знать, как развяжется моя судьба. Я сам не ведаю этого: сердце мое всегда еще удобообольщаемо. Боже! Ты един знаешь это: умилосердись надо мною! Я плыву по открытому морю, и кораблекрушение весьма возможно. Если я хоть дней десять не вспомню о Тебе, то нет такого глупого и грубого греха, который бы не нашел себе во мне места. Всякий из них имеет столько глупой дерзости, чтобы уметь обмануть меня, протягивая ко мне пустую сжатую в кулак руку, как будто намереваясь подарить что-нибудь важное.

Цепь мыслей, какие я имел в нынешний год, не была игра тени на стене, но долговременная картина, которою многие научались, забавлялись, соблазнились, и которая в день суда выставлена будет для смотрения. Если я точно представлю себе все мои поступки, находившиеся в связи тысячами других тварей: январские вечерние грехи, февральские глупости на масленице, хладнокровие к первым весенним подаркам, сообразную апрелю ветреность, необузданные майские похотения, мрачность души моей в долгие и ясные дни, дикий огонь, леность к жатве в небесах – ах! не дошедши еще до декабря, сто раз должно мне закраснеться! О, если бы только кровь одних долгов моих сошла на главу мою! но сколько еще невинных приплетено! Всякое слово, всякое дело можно уподобить камушку, брошенному рукою дитяти вкось на поверхность воды, который многократно перескакивает по воде, и в сравнении с тем кругом воды, которую он приводит в движение, кажется самою малостью. Горе мне, взаимно обольщающему и обольщаемому! Для чего я не остерегался этих подводных камней?

Завтра по крайней мере буду я стараться заключить оканчивающийся год хвалою и поклонением. О, важный для меня год! повергнись тогда с жарчайшим моим благодарением пред престолом Даровавшего мне тебя. Скоро пошлю я тебя в вечность и там найду ли благого Бога?.. Иисусе Господи! помоги мне в этом. Аминь.

31-е («О, вечный Бог, святый единый, непременный! Желаю кланяться Тебе духовно я»)

О, вечный Бог, святый единый, непременный!
Желаю кланяться Тебе духовно я:
Отверзи мне врата в Твой тайный храм священный!
Алкает, Господи, сего душа моя! –
—
Какая торжественнейшая ночь! Заключение года! знаменитое время для всех тварей подлунных! Еще одно только мгновение разлучает этого друга с предшественником его. И тогда подобно ему протечет он на веки! На веки? Благо мне, если с ним и все грехи мои преданы будут вечному забвению! Но увы! и добродетели мои немногим лучше грехов и должны стыдиться света. Но нет, я увижу опять протекающий год и все дни; увижу и то, как я мыслил и поступал в каждый день: – ужасное явление!

Обманчивый друг, с которым я на короткое только время имел удовольствие обходиться! прежде нежели отнесешь ты роспись моих дней в архив Бесконечного, дай мне перед отходом твоим пристальнее посмотреть тебе в глаза! – Сколь безрассудно вверил я тебе столь многие мои тайны, и даже самый важный заговор против неба! а ты теперь уходишь, все выболтав? Мне казалось, что ты всегда со мною хочешь быть: но это! отлетает теперь от меня с угрожающею миною. Строгой твой взор вперяет мне ужас! Ты подобно обиженному воспаляешься мщением, a обидчик твой – я, страшный истец! подожди еще одно мгновение! Могу ли я причиненные мною тебе обиды, посланник Божий! уничтожить кровью моею? – Слезы раскаяния.

Час бьет! ах! протек уже год! удалился в провожании 365 свидетелей! Все они достойны веры, и все носят на челе своем явное клеймо, которым я их ознаменовал. Тщетно теперь буду я его упрашивать. Он должен либо против, либо за меня свидетельствовать и от свидетельства его – ах! неисчерпаемое море милосердия, Отче во Христе Иисусе! прости мне; я сам не знал, что делал. Я не могу избегнуть от руки Твоея, Бесконечный! ибо где такой уголок в творении Твоем, которого бы Ты не наполнял? Но и кто может заставить меня сомневаться в благодати Твоей? Не по жалобам годов, но по благим мыслям и делам судишь Ты нас. Исполненный величества! Ты вращаешь миры Твои в согласной гармонии: сколь велико это! Но прощать грешнику такому, каков я, об этом радуются Ангелы; и дух мой будет через то хвалебною Твоею песнею еще и тогда, когда Ты преобразишь все нынешние миры. Некогда буду я приходить в изумление, что Ты мог прощать грехи, осужденные от тысячи грешников.

Так, протекший год! я буду предстоять тебе на суде; но ты добродетели только мои будешь сметь исчислять; потому что я буду стоять по правую руку Искупителя моего. И все годы, которые, может быть, ещё буду жить по благости Божией, больше сделают мне чести в небесах, нежели ты. Неизменяемое Существо! сохрани меня для славы своей в этом вихре времени. Скоро уже тысяча лет будет для меня, как день один. Помоги мне достигнуть этого и буди Другом моим во всю вечность. Аминь!

The post Беседы с Богом, или размышления в вечерние часы на каждый день года. ч. 4 – ДЕКАБРЬ appeared first on НИ-КА.

1-е ноября («Что вечный Бог ни сотворил, то все премудро сохраняет»)
2-е («Воньми сердечные молитвы сокровенны, и исполнением соделай их явленны!»)
3-е («Всечасно их алчба к именью возрастает: весь мир для них есть ад; огнь мрачный их снедает»)
4-е («О, Боже! Ты во мне и всюду обитаешь»)
5-е («Настави, Господи, и научи меня то ближним отдавать всегда нелицемерно, что с милосердием непостижимым верно ниспосылаешь мне в теченье кажда дня»)
6-е («О, если бы мы все любовью воспылали: здесь обрели б мы рай, желанья увенчали»)
7-е («Умру я во Христе: едино будем оба; чего ж страшиться мне пределов мрачна гроба?»)
8-е («Кто может от Тебя, Всевидящий, укрыться?»)
9-е («Желаю, Господи, измерять и познать щедроты, милости, любовь и благодать, которыми меня всечасно посещаешь»)
10-е («О, Господи! прими мое благодаренье, за милосердие ко мне, за соблюденье»)
11-е («Не часто ль разум мой игрой страстей бывает? Он слеп, когда смущен, идет куда, не знает»)
12-е («Спокойство ты найдешь на истинном пути, по ложным здесь бродя, нельзя его найти»)
13-е («Моря волнением Его превозносите, и реки плесками вещайте: кто ваш Царь?»)
14-е («Во наводнениях на Бога уповай и похвалу Его немолчно возглашай»)
15-е («Седина мудрость есть: она объемлет вечность»)
16-е («Он учреждает дни и времена, и годы; Он призывает в жизнь и веки все, и роды»)
17-е («В ношении креста, в страданиях, терпенье, есть дар Спасителя, Его благословенье»)
18-е («Источник мыслей ощущать, себя и Бога познавать, — се превосходство бытия, Отец твой дал всесовершенный!»)
19-е («Сколь часто, Господи, меня Ты соблюдал чудесной силою и помощью Своею!»)
20-е («Учившие меня ходить прямым путем, друзья мои! я вам обязан ныне всем; вас Бог употребил в орудия спасенья»)
21-е («О, Боже! даруй мне любовь к святому Слову; яви Его во мне и возроди жизнь нову!»)
22-е («Противоречие в сей жизни человек; великим сам себя и малым почитает, в веселье, в скуке здесь препровождая век»)
23-е («Из всех труднейшая в сей жизни должность есть: владеть желанием, сражаяся с собою»)
24-е («Куда мы взор ни обращаем, везде любовь Отца встречаем»)
25-е («Когда б по нашей все давал нам воле Бог: конечно бы, тогда Он Богом быть не мог»)
26-е («Когда бы человек себя не познавал, то хуже б всех скотов тогда он в мире стал»)
27-е («Храняй Израиля, не спит всегда, не дремлет: печется Он о всех и наши вздохи внемлет»)
28-е («Под сенью крыл святых Ты чад хранишь своих, и в тайной глубине Ты вновь рождаешь их!»)
29-е («Молитва к Господу возможет нас привесть; что чести сей для нас еще важнее есть!»)
30-е («О, цепь существ живых из Бога протяженна! Чудесна столько ж ты, как и Создатель твой»)

1-е ноября («Что вечный Бог ни сотворил, то все премудро сохраняет»)

Что вечный Бог ни сотворил,
То все премудро сохраняет:
В зерцале Сам себя открыл
И присносущно в нем сияет!
—
Печальный Ноябрь! – Но почему? Надобно только быть примечательным, то во всяком месяце можно видеть благость Божию. Правда, май лестнее для нас, но таков же ли он и для наших кухней? Он снабжает нас гораздо меньшим, нежели самый строгий ноябрь. Такими друзьями бывают ласкательные люди. Суровый Британец не скоро дарит своею дружбою; но он зато постояннее учтивого своего соседа.

Ноябрь как будто засаживает нас в тюрьму; но через то больше занимает нас работою и полезным уединением. Он уподобляется старому другу, у которого мы, сидя в комнате, больше слышим доброго, нежели гуляя в саду, с компанией. Положим, что этот месяц и темнее других, но зато его тень больше возвышает свет оных. Чем темнее ноябрь, тем он важнее. Кладовые наши наполняются для него большими запасами. И если бы можно было исчислить весь смех (работа, за которой праводетельный должен бы был плакать!): то этот месяц не показался бы нам печальнее других. С чистою совестью можно противиться и ноябрьским бурям.

Каждый месяц переменяет наше платье и стол (хотя и не у всех так). Вода, например, доставляет всякому месяцу особливое лакомство, a хорошо расположенный сад особенные цветы. Боже! Ты щедр и дивен. Ты ничего не требуешь от нас за все дары Твои, кроме признательности, что мы от Тебя единственно получили их. Но ах! весьма многие и в этом запираются. Они вычисляют суммы на суммы, а о Подателе этих даров и знать не хотят. Нет, я бы был и жизни недостоин, если бы стал так поступать против Благодетеля своего.

Источник всех благих даров! сколь наги и голодны были бы мы, если бы Ты, хотя за один месяц, удержал нашу плату! Дерзкая, но весьма обыкновенная человекам мысль! не плату, а милостыню будешь Ты, конечно, раздавать нам щедрою рукою и в нынешний месяц. Многие из нас, нищих, будут просить только драгоценного платья, богатого стола и радостей: поступи с этими по своей премудрости! А иные будут желать только неба: за этих молюсь я, чтобы Ты милостиво услышал их. Я хочу быть всякий день в числе этих благородных желателей, и никогда не престану просить неба, пока услышишь Ты меня по обещанию своему. А если я в этом месяце усну блаженным успением: то ноябрь будет для меня прекраснейшим месяцем.

2-е («Воньми сердечные молитвы сокровенны, и исполнением соделай их явленны!»)

Воньми сердечные молитвы сокровенны,
И исполнением соделай их явленны!
—
Так молился Давид! Но я? – о, стыд! я бы лучше не молился! С тем ли я принялся теперь за эту книгу, чтобы охотно и искренно побеседовать с Богом? Или взял ее для провождения времени, по обыкновению, или по образу воспитания; или потому, что мне всегда самим собою заниматься скучно, а с друзьями быть не всегда можно? Я хочу молиться: о, коль много надобно к этому, и сколь мало могу я сделать, я, которому столь свойственна леность к молитве!

Если я долго не вижусь со своим другом, с какою радостью бегу ему навстречу, и как долго и жарко говорю с ним! Но чем долее не вижусь я с Тобою, вечный Господь и Друг мой! тем ленивее встречаю Тебя и ничего не имею сказать. Но я во всю вечность с Тобою должен беседовать. Сколь острым ни кажусь я себе, но как стану говорить с Тобою, сбиваюсь в мыслях. — Молиться труднее, чем пахать. Эту пословицу, конечно, сказал такой же, как я. Но то есть действие Духа Святого, когда я охотнее читаю Библию, нежели роман или другую какую книгу. Если бы Св. Писание учило делать золото, и самый вольнодумец прилежно стал его читать.

Откуда эта сухость в молитве? Ах! недостаток в познании или злая совесть причиною этому; и также худое понятие о Религии. Человек должен знать хорошо Бога и себя самого, если хочет хорошо молиться хотя четверть часа.

Укрепи меня, Душе благодати и молитвы! дабы я больше чувствовал, нежели говорил. Да будет пронзена внутренность моя недостоинством моим и Божиим милосердием. Образ моления Искупителя моего да предостерегает меня от бессмысленного болтания. Не одно тело, но и дух мой да повергается во уничижении пред Господом! Никогда не будь в труд молитва и хвала Божия, но благороднейшим удовольствием на небе и на земле. А Ты, Который видишь далеко мысли мои, Боже! не суди меня по словам, но по мыслям моим, которые богаче и выразительнее слов. Вспомни меня, Боже мой, в добром, и дай мне в эту ночь более, нежели сколько я прошу у Тебя. Благослови друзей и врагов моих; ибо я не могу без них обойтись. Будь милосерд мне и ближним моим. Сохрани здравие мое и временное имение; более же всего сохрани сердце мое во Едином, да боюсь я Имени Твоего! Как уже ленив делаюсь я! Вот детское легкомыслие и сонливость. Отче! не поступи со мною по делам моим. Прими признание грехов за хвалу, а каждой удар пульса в эту ночь за молитву.

3-е («Всечасно их алчба к именью возрастает: весь мир для них есть ад; огнь мрачный их снедает»)

Всечасно их алчба к именью возрастает:
Весь мир для них есть ад; огнь мрачный их снедает.
—
Ни в чем люди так не согласны, как в жалобе на худые времена. Эта только мода постоянна. Если жалобы эти основательны, то дело это не маловажное; потому что оно касается Религии.

Роптание на худые времена показывает, что они прежде были лучше; поскольку люди издавна жаловались всегда единогласно, то необходимо должны быть за несколько веков золотые времена в рассуждении нынешних; а это — против всей Истории. Мы никак не поверим, что то было когда-нибудь; потому что счастье предков наших, которому мы столь много завидуем, была беспечность суеверие, горькое убожество, великие церковные издержки, частая язва и голод. Но они также заблуждались, как и мы, похваляя прежние столетия. Вероятно, что после ста лет будут почитать блаженным и наш век. Но что же будет с нынешними нашими жалобами?

Города и села наши, земли, луга, огороды вообще больше обработаны и плодоносны, нежели как были в прежние века. И никогда столь много не бывало на земном шаре серебра и золота, как ныне. В ручьях наших между покрытыми скотом холмами журчит такая же хрустальная вода; жаворонок поет еще утреннюю свою песнь; деревья зеленеют, розы дышат теми же духами, и люди цветут так же, как и тогда. О чем же нам всегда вздыхать? Часы творения еще не остановились, но для желаний наших идут они очень медлительно. Мы требуем нового мира. Хотим, чтоб овцы приносили нам шелк, а ручьи драгоценные вины; соловьи летали бы в наших комнатах, и розы теперь бы цвели. Хотим, чтоб сад у нас был американский, завтрак китайский, а дети на французский, английский и итальянский манер. Эта роскошь везде распространилась. И самую войну ведут у нас с большими издержками и пышностью.

Следовательно, натурально должно нам с одной стороны обнищать, когда на другую слишком перекладываем. Наши прадеды жили в большем удовольствии и больше любили общество, и лучше нас умели сохранить денежку; а мы зато живем знатнее, одеваемся чище, издерживаем больше иностранного, живем покойнее, больше учимся и думаем лучше. Счастлив, кто умеет пользоваться справедливыми выгодами и добром нынешнего и прежнего времени. Новые познания и старый род жизни есть ключ к благосостоянию.

Некоторые годы бывают, конечно, печальнее и суровее других. Но вообще благополучие рода человеческого больше возвышается, нежели уменьшается. Хоть иногда и строго поступают правители с народом, но Бог обращает это в добро. Он попускает, чтобы начальники мстили строгостью своею за презрение любви Его. Франция и Швеция близки были к безбожию в начале этого столетия; но после нескольких годов должны были искать со слезами Божией помощи. Он один подает нам добрые времена.

Какое изобилие вокруг меня! но я не хочу жаловаться, а благодарить. Хотя и многого у меня нет, однако же, сумма того, что я имею и иметь могу, несравненно более. Ненасытные только желания делают времена худыми. Ежели я умерен в пище и питии, не требую больше нужного; смотрю больше на то, что имею, а не на то, чего нет, и все принимаю от Бога с благодарением: то живу в хорошем времени; а хотя б и не так, то я сотворен для вечности.

4-е («О, Боже! Ты во мне и всюду обитаешь»)

О, Боже! Ты во мне и всюду обитаешь:
Зришь сердца внутренность и душу проницаешь!
—
Место пребывания моего не есть для меня безделка, а тем больше, когда я размышляю, что Бог от вечности избрал мне его самым лучшим. Но окончится ли странствование мое, если я умру, на теперешнем моем месте? Никто не может отвечать на это уверительно; да и весьма редкие желают этого. Мы имеем, особливо в молодых летах, охоту странствовать. Немногие и из старых людей любят говорить: на этом месте я умру и в последний день восстану.

Любопытство, содержание, женитьба и война весьма многих юношей отводят от своего отечества. В этом должны быть скрыты Божеские намерения. Иные из них скорее в глаза попадаются. Если бы всяк оставался на своем месте рождения, человеческий род в меньшей был бы связи. Рассматривание дел в творении было бы всегда одинаково и скучно. Каждый бы городишка мечтал о себе, что лучше его нет на земном шаре. Гренландец думает, что холодное, темное и бесплодное отечество его есть рай. Народы, которые всегда дома сидят, должны за леность свою платить простотой. Правда, китайцы и японцы не ездят к нам, однако же, умны; зато они прилежно объезжают пространное свое отечество. Земля их изобильнее и больше имеет редкостей перед другими. Европейцы многому их научили. Умножение народа понуждает их к художествам и изобретениям. А если бы они посещали другие государства, то бы меньше о себе мечтали и учились бы большему.

Правление Божие переменою места нашего пребывания более открывается. «Выйди из отечества твоего, из рода твоего и из дома отца твоего в землю, которую я тебе покажу.» Так Бог либо уже сказал мне, либо еще должен я это повеление его выслушать. Редко позволяет Провидение заключенным фамилиям оставаться на одном месте; ибо из этого по большей части выходить торговля человеколюбия. Скорее можно о наследном принце в колыбели предсказать, где он умрет, нежели о всех других людях, потому что они больше имеют свободы, и для них целой мир отверст. Думали ли родители мои, что я здесь буду жить? Мы странники есть, которых Премудрый ведет чудесно по совету своему, доколе, наконец, примет к себе.

Боже! я под Твоею рукою, и земля везде Твоя. Я довольствуюсь теперешним жилищем моим, которое я всегда могу улучшать посредством рассматривания благодеяний Твоих. В земле я истлею; а для души Ты уготовил особенное жилище. Может быть, я еще буду из этого места вызван или вытеснен; так и быть! Где Ты, там быть хорошо; а Ты везде. Правда, иногда хочется мне посещать будущую мою могилу и через то привыкать к будущей моей спальне: но для чего это! могила моя тело; и кто умирает в Господе, тому везде покойно. И так я с благодарением и молитвою лягу теперь в постель мою.

5-е («Настави, Господи, и научи меня то ближним отдавать всегда нелицемерно, что с милосердием непостижимым верно ниспосылаешь мне в теченье кажда дня»)

Настави, Господи, и научи меня
То ближним отдавать всегда нелицемерно,
Что с милосердием непостижимым верно
Ниспосылаешь мне в теченье кажда дня.
—
Всякому свое! – Строгое требование, от которого я делаюсь банкротом; потому что я и сам не богат. Бог требует сердца, Искупитель веры и последования, небо удивления и поклонения, земля услуг и способности, начальство верности и податей, надзиратели почтения, тело содержания, душа добродетели и познаний, всякий ближний услужливости, церкви и училища защищения, больные помощи, наследники ожидают пожитков, нищие и животные призрения, а гроб моего тела: – какой великой расход!

Но он не слишком велик, когда своего только требует. Это только проценты с данного мне капитала. Не все ли мне Бог дал? не пролил ли Спаситель за меня своей крови? не подает ли мне небо благословения и надежды? земля пищи? Правительство законов и обороны? начальство порядка и благосостояния? тело чувственного, а душа духовного удовольствия! Не споспешествует ли ближний мой большею частью к благополучию моему? церкви и училища к добродетели и познанию? не имеют ли наследники мои того же права, которое имел у предков моих? не обнаруживают ли нищие и животные преимуществ и благосостояния моего? мог ли бы я без этого всего быть счастлив?

Там подле моих окон трясется нищий. Если не знаю, что он ленивец: то я должник его; потому что он за меня молился. Если же я не могу подать ему милостыни, то я сам нищий и должен платить за молитву его ходатайством, пред Богом и людьми. Хладнокровием и запертыми дверьми не отделаешься от него: ибо Всевидящий есть третье лицо во всякой истории нищего. Дело касается нас обоих. Если один из нас нарушит закон, то, конечно, мы будем позваны к суду в надлежащее время.

И коль сильно увещеваем я бываю со всех сторон! Бог побуждает меня солнечным светом и бурею. Каждый удар в колокол грозит мне бедою, если я небрегу. Часто надлежало бы мне плакать при воспоминании долгов своих. Нередко воет смерти колокол по жестокости нашей и по погребаемому, который слишком рано умер для ближних своих, или не приготовившись и без утешения. Внимательно слушанная музыка долго отзывается после в наших ушах: для чего же не также и колокол по мертвым, столь часто слышимый? Он должен напоминать нам долги наши. Но я не имею злого сердца, а только весьма убог. – Иисусе Господи! Ты богат и все платишь за меня. Если только я Тебе не должен, то нет у меня никакого кредитора. Учение и пример Твой да ограничит роскошную мою жадность; тогда мне будет легче сделаться благодетелем, нежели нищим. И как в оный великий день платы восстанут кредиторы мои, и я вострепещу от изречения Твоего: ах! да будет тогда кровь Твоя платою за долги мои. Прими обеты мои: я не хочу быть впредь своевольным должником. Прими сердце мое: вот плата хоть не у людей, но у Тебя!

6-е («О, если бы мы все любовью воспылали: здесь обрели б мы рай, желанья увенчали»)

О, если бы мы все любовью воспылали:
Здесь обрели б мы рай, желанья увенчали.
—
Насколько я счастливее и в темные дни этого месяца перед бедными гренландцами, лапландцами и самоедами, которые в это время года только два часа видят солнце на горизонте! Но что мне сожалеть о них, когда они свою судьбу не променяют на мою. Я бы сказал: простой народ, к которому принадлежат эти жители, не достойны солнечного света, ни красот Натуры. И действительно в этих пустых и диких странах никогда почти не живут хорошие поющие птицы. Когда я рассматриваю великое множество татар в Азии, готтентотов и многие роды негров в Африке, гуронов и ирокизов в Америке; когда размышляю, что большая часть земли населена скотскими человеками: это, некоторым образом, меня трогает. Попадаются мне многие вопросы касательно до Бога, которые б я очень желал решить. Стану об этом размышлять и научусь.

Половина самой Европы населена глупыми и полудикими людьми. Польский мужик стоит на половине дороги от нас до невольников в Бразильских рудокопнях. Все эти люди, кажется, братья нам, но только по отцу, или по матери. Они состоят будто из одного тела, и спящая их душа несколько еще движется для себя. Да и между нами и около нас много скотских человеков, которых лишь корм несколько переменился.

Из сего печального размышления явствует: 1) что Творец наш непостижим, и Он совсем другие имел намерения и другой план при сотворении человека, нежели какой ты воображаешь, краткозрящий хулитель! а ты бы натворил себе одних самохвалов либо философов: но без попугаев удобнее можно обойтись, нежели без детей. 2) Вероятно, что земля не так еще скоро погибнет, но еще многие могут случиться перемены с нею и с людьми. Всегда более мало-помалу игрушки оставляются, и люди думают здравее. Может быть, надобно еще нескольких веков, чтоб русскому мужику быть таковым, каков силезской. Но мы видим, однако же, что люди везде становятся зрелее в разуме. Ныне уж мало человекоедов; дикие одеваются и сырого меньше едят. Может быть, после тысячи лет восьмилетние будут равны ростом двадцатипятилетним. 3) Хулить Святое Писание для того, что оно во многих местах говорит в образах или очень просто, это показывает незнание конца этой Божественной книги. Кто может судить о познаниях Отца, когда слышит Его дружески разговаривающего с нежными своими детьми? Положим, что многие пункты Христианства, например, таинства, описания о Боге, небе и аде, покажутся мне не довольно ясными: это было необходимо нужно для малых моих братьев, и я был бы подобен Хаму, если бы стал смеяться над отцом своим. Для чего не помогать мне слабым братьям и сестрам, когда я за эту верность точно буду награжден?

Отче небесный! Твои пути не таковы как наши; помышления Твои совсем отличны от моих! – Какое для меня преимущество, что я принадлежу к числу первородных, могущих уже читать, молиться и всегда о Тебе помышлять! Но если простые люди на севере или на востоке получат большее предо мною преимущество: не буду ли я виноват?

7-е («Умру я во Христе: едино будем оба; чего ж страшиться мне пределов мрачна гроба?»)

Умру я во Христе: едино будем оба;
Чего ж страшиться мне пределов мрачна гроба?
—
Воззрение на умирающего человека или только одно чтение живого описания последнего его сражения, огорчает все радости жизни и делает нас либо легкомысленными, или задумчивыми. Благий Бог скрывает от нас эти страшные явления, так что многие во всю жизнь свою либо одного, либо весьма редких видят умирающих. Однако же, ушей наших щадят меньше, и всякий столько знает о смерти страшного, что не может охотно размышлять о ней.

Но я стану теперь помышлять смерти моей и вооружаться против нее издали (а может быть уже весьма близок к ней). Одна эта мысль, что я упаду в обморок, потрясает меня. Как? если я от всего сердца молюсь ежедневно Господу, чтоб Он взял меня тогда нежно и как бы во сне: откажет ли мне Он в этом? Я надеюсь, что не откажет. А если Он потребует от меня вышних должностей, как то Христианского мужества, увещания, или назидания других: откажу Ему или нет? – Есть вопрос: что больше предполагает любви и упования на Бога: безмолвная преданность в волю Божию, или всегдашняя горячая молитва о спокойной кончине? Хорошо молиться и об этом; но и то, конечно, не хуже, чтоб ничего Богу не предписывать, a принимать все с благодарением. Бегать от креста не есть добродетель.

Будущее состояние души нашей зависишь от здешнего, а особливо от последнего образа её мыслей. И поскольку наш Помилователь награждает изобильно каждый вздох и потовую каплю в служении своем: то тяжкая смерть может иметь блаженнейшие следствия. Чем жарче сражение, тем славнее победа. И если бы мучительною моею кончиною хотя одна душа отвлечена была от пороков: какую приятную жертву принес я тогда Небесам! Не надобно желать, чтоб умирающие засыпали неприметным образом. А иначе вдвое бы меньше было в мире добра: ибо мучительные болезни и смерть суть училище, в котором научаются многим добродетелям. Вероятно, что душа тогда мыслит лучше, нежели, как язык говорит. Не должен ли Премилосердый сострадать тогда этой душе, когда и самые жестокосердые смягчаются? Жестокие мучения выводят больного из себя. Он получает отказ за нетерпение свое; однако же, не совсем бывает за то отвержен.

Если я не довольно еще крепок выдержать представления продолжительной горькой смерти: то сердечно стану просить этой силы и не буду между тем без нужды мучиться. Не все болезни слишком мучительны. В самом тяжком сражении редкий человек помнит себя; и душа при конвульсиях в здоровые дни может иметь приятнейшие мысли. Мертвенное покрывало больше для зрителей, нежели для того, кто играет эту печальную роль. И не может ли милосердый Отец наш подать умирающим детям своим особливого укрепления и утешения, о которых живущие ничего не знают? Опыт научил, что История страданий Спасителя нашего есть великое укрепление больным. И для меня она же да будет единственною моею помощью в смерти! – Господи! буди воля Твоя со мною! Часы мучений моих Ты, конечно, наградишь.

8-е («Кто может от Тебя, Всевидящий, укрыться?»)

Кто может от Тебя, Всевидящий, укрыться?
Какою ночью и мраком оградиться?
И тьма, и ночь перед Твоим лицом
Во свет поглощены бывают ясным днём.
—
Северное сияние есть блеск трона Твоего, о Творче, исполненный величества! Глупцы и злочестивые не уважают этого, суеверные прячутся и дрожат, мудрые благоговеют, благочестивые покланяются. Северный полюс есть вообще для нашего полукружия земли высокое училище, где наши великие Духи сидят еще на самых низких ступеньках. Магнитная стрелка, которая всегда оборачивается к северу, и, однако же, всякий год уклоняется на несколько градусов либо направо, либо налево; и ось земли, которая ежегодно склоняется к полярным звездам и чрез две тысячи лет опять удалится от них – какие задачи для мыслящих духов! Неподвижные звёзды, около которых мы всякие 24 часа оборачиваемся, стоят ли на одном месте, или вся вселенная движется величественно медленным и почти неприметным образом? Оборачивается ли все звездное небо около какого-нибудь великого солнца, подобно нашим планетам? Когда совершится этот великий круг? и какой же есть трон или средняя точка, около которой все вершится?

К этим северным чудесам принадлежит особенно и северное сияние, о котором ученые немного больше знают неученых. Все их толки состоят в том, что будто в севере движется некоторая светлая материя; что эта материя электрическая, подобная молнии, или атмосфера солнца, в которую наш шар земной погружается. Но мы желали бы лучше и больше знать! например, для чего эта материя движется или собирается только на севере? Для чего прежде 1716 года весьма редко и только в самых дальних северных странах была приметна? Для чего эти сияния являются в весьма неопределенное время? Для чего после них бывает обыкновенно холодно? и на что такая великолепная комедия?

Сколь недостаточно познание наше! Со всем тем век наш гораздо большее имеет сведение о северном сиянии, нежели прошедшие. По крайней мере знаем мы, что это не есть отблеск сельдей или ледяных гор и морей на севере; не есть также сражение вооруженного толпящегося в воздухе войска, предвещающее смерть, войну и бедствие. Итак, познания наши при всем своем тихом ходе дошли до того, что мы в северном сиянии не видим уже угроз любви достойнейшего Господа, который, конечно, не так часто грозит, как люди думают. Может быть, испытатели Натуры после 6000 лет больше будут уметь говорить о северном сиянии; однако же, меньше, нежели сколько я после ста лет. Магнит, северное сияние и электрическая сила были новою лекцией, которую Бог дал шестому веку. Учитесь, человеки! вы можете через то большему учиться! Ни седьмой, ни десятый, ни восемнадцатый век не будут иметь недостатка в новых лекциях.

И я уверен, что ни вся вечность: ибо Ты, о Неисповедимый! пребудешь навсегда удивлением для всех ближе рассматривающих Тебя. И этот шар земной, на котором я родился, будет тогда более мною исследуем, нежели сколько я ныне воображаю. Однако же, я и здесь еще стану удивляться делам Твоим, хотя и не разумею их. Северное сияние есть сатира на вольнодумцев и натуралистов; потому что эта книга не для них, а для высших духов. В здешнем азбучном училище сердце дороже разума. Бояться и любить Тебя, Боже мой, да будет премудростью моею до самого гроба!

9-е («Желаю, Господи, измерять и познать щедроты, милости, любовь и благодать, которыми меня всечасно посещаешь»)

Желаю, Господи, измерять и познать
Щедроты, милости, любовь и благодать,
Которыми меня всечасно посещаешь,
И днем, и нощию живишь и сохраняешь.
—
Люди по большей части бывают не столько злы, сколько богозабывчивы. Из двадцати грешников нет одного такого, который бы грешил без всякого стыда и угрызения совести. Следовательно, они не совсем еще отпали от Бога. Но забвение Бога есть такая язва, которая всякий день губит многие тысячи. О ком холоднее говорят в здешнем мире Божием, как не о Боге? Но этот порок носит за спиною и наказание свое.

Забывший Бога всегда глуповат, хотя бы он целую библиотеку выучил. А что знает, то одни безделки, которые никакой не приносят ему пользы. Друга Божия, примечательным оком рассматривающего ежедневно творение, никакая мода не восхищает. Он учит чудеса и удивляется только делам Натуры. Работа Божия, например, в цветке, или в расписанной одежде бабочки, всегда прекраснее ему кажется в увеличительных стеклах и возбуждает в нем удивление. Но такого, который забыл Бога, выводит из себя всякий модный покрой платья, прическа и поступок. Если говорят ему, что в мире все живет, или мир населен живущими тварями, и что он всякой день жрет несколько невидимых животных: ему это кажется невероятным, потому что все его познания ниже этого. И он будет смеяться (как дурак, который мудрого почитает за равного себе), если еще далее поведут его в училище Божье. Что выстрелянному ядру надобно несколько миллионов лет долететь с одной звезды до другой ближайшей к ней, этому больше хочет он смеяться, нежели верить с исполненным благоговения сердцем.

Кто, по крайней мере, однажды в день не возвышает ума своего к Богу, тот принадлежит еще к несчастному числу забывших Бога. Разве это нам тяжело? А сами хотим, чтоб слуги и подданные наши жили только для нас одних и всегда служить нам готовы были. Забвение Бога есть дверь ко всем грехам: ибо кто живо помышляет о Боге, тот может только удивляться, любить, молиться, благодарить, и отнюдь не грешить. Сколько слаб забывший Бога в познаниях своих, столько подл в желаниях.

Человек не хочет учиться; да кто он? Тот, который всегда валяется в песке, играет черепками и бросается снежными шариками. Разве это низко? Итак, из всего, Богом сотворенного на земле, нет ничего меньше, как те великие люди, которые Бога забывают. Каждый человек, стремящийся к чему-нибудь ниже небес, есть наследный принц, который лучше захотел пасти скотину, нежели царствовать. И это, однако же, было бы только необыкновенно; а забвение Бога совсем ненатурально, так что благороднейшая душа бессмертного человека пребывает голодна и бедна до тех пор, пока не займется равным себе и не погрузиться в Бога и небесную натуру. Скоты знают и любят людей, которые их кормят; а забывшие Бога и этого не делают, и чем старее, тем несноснее делаются.

Боже! трепещу от радости, когда размышляю о будущем моем состоянии после смерти. Огради стезю мою к отечеству моему от всех путей заблуждения! Грех оглушает, ночь настает, а странник лежит на замерзлой дороге. Да соблюдет меня от этого Христианской смысл и доброе мое сердце. О, душа моя! хвали Господа и не забывай всего добра, какое Он сотворил тебе.

10-е («О, Господи! прими мое благодаренье, за милосердие ко мне, за соблюденье»)

О, Господи! прими мое благодаренье,
За милосердие ко мне, за соблюденье;
Хочу, чтоб каждый вздох сие мне поминал;
Биенье жил моих сей глас бы повторяло,
И сердце бы Тебя любовью обнимало,
Дабы я внутренне живой алтарь Твой стал.
Ты мне, рожденному в долине слезной нищу,
Неизреченно благ! – Ты свет даешь и пищу.
—
Хотя бы я был самый несчастливейший человек во всей округе, то и тогда я должен был заключать день благодарением. Я еще не в аде, и, следовательно, небо мне отверсто. А кому небо отверсто, не должен ли тот благодарить?

Еще прожит день, какое благодеяние! Сколь многие ныне сделались блаженными, которые вчера были достойными сожаления людьми! Я стою еще на средине: не слишком беден, не слишком счастлив. О, Боже! я хочу хвалить Тебя; это есть высочайшая степень человеческого счастья, которым можно уничтожить горесть смерти.

Я хочу с благодарением заключить нынешний день. Но с чего начну благодарить? Не изо всех ли почти стран мира было ныне питаемо тело мое (как будто в нем великая нужда)? Все почти земли земного шара были ныне в связи с этим местом и с жителями его. Удар пульса или движение сердца, от которого разливается кровь в самые последние части тела, не есть ли следы всемогущества? О, бейся, сердце мое! и умножь жар вечернего моего благодарения. Господь неба и земли сохранил ныне меня бедного. Он сохранит и впредь. Он носить меня и не допустит меня упасть.

Есть ли теперь звезды на небе? – Я бы желал, чтоб не всегда они казались, дабы тем самим более уважаемо было величие и благодеяние Божие. Всемогущий! звездами усеянное небо бывает почти одним только пастухам и прохожим восхитительным зрелищем; а для большей части людей его как нет. Если бы честолюбивый смотрел на эту помпу небес и ласкателям своим показывал иногда какую-нибудь маленькую звездочку в знак своей милости к ним; или если бы скупой мог отдавать на откуп рассматривание неба: тогда это ночное величественное зрелище по крайней мере равно почтено бы было с рудокопным рвом. Когда была в моде астрология, звезды были знакомее; а теперь о них ничего знать не хотят. Но я стану с благодарением рассматривать небо, дело рук Твоих, Боже мой. Когда оно и облаками бывает закрыто, то и это будет мне благословением. Насколько звезды трепещут от желания возбудить человеков к хвалению Бога!

Тело мое желает идти на покой. Благое учреждение Божие! как все тихо, чтобы ничто мне не помешало! В Америке теперь все творение гремит; потому что солнце возбуждает теперь тамошних жителей к благодарению Бога. Так, отдаленные мои братья! заступите теперь мое место и хвалите со благоговением милосердого нашего Отца. Завтра, как вы будете спать, Я стану повторять на своем языке то, что вы возгремите теперь своим различным выговором к хвале Божией. Сколь прекрасен мир! сколь достоин любви Творец! Я должен, должен благодарить Его; ибо я окружен чудесами Его. Когда я сплю, сколь могущественно бывает тогда защищение Его! Хвалите Его небеса и земля, Ангелы и человеки. Хотя бы я теперь и занемог; то это было для меня полуотверстая дверь в небеса. Бог всегда поступает со мною милосердно, хотя бы я жил, хотя бы умер.

11-е («Не часто ль разум мой игрой страстей бывает? Он слеп, когда смущен, идет куда, не знает»)

Не часто ль разум мой игрой страстей бывает?
Он слеп, когда смущен, идет куда, не знает.
—
Мартинов день (по Немецкому Календарю) напоминает мне святых, которые одною частью Христиан обоготворяются, а другою осмеиваются. Вот истинный образ человеческого суждения! Редко ходим мы среднею дорогою. Две стороны произвольно удаляются от неё, дабы только могла одна другой вскричать: ты заблудилась! но пойдите вы обе на встречу друг другу; где сойдетесь, там и большая дорога.

Ныне празднуется день святого Мартина. Но каково должно быть празднование это, когда еще не решено; Епископа ли во Франции, или Папу разумеют под этим именем? И, кажется, что не праздник бывает для этих мужей, а они для праздника. В язычестве в этот день праздновали собирание винограда; а Христиане дали этому празднику Христианское имя. Они язычникам, вступавшим в Христианство, либо хотели сделать сноснее эту перемену тем, что не отнимали у них прежних их праздников и забав; либо этот праздник был некоторым родом масленицы сорокодневной перед Святками.

С другой стороны, люди также доходят до крайности, когда встречают эти дни хладнокровно или еще сатирически. Большая часть из празднуемых святых были благочестивые люди; и потому они заслуживают благодарного воспоминания; а особенно, когда вспомним, что они весьма много споспешествовали к сохранению и распространению Христианского учения, и многие, как страдальцы, утвердили исповедание свое самою жизнью.

Но ныне Христиане стали гораздо умнее. В прежние времена бывали святые и колдуны, чудотворцы и шарлатаны, а теперь уже их нет. Ныне одни только люди на земном шаре. Нет ни дьяволов, ни привидений. Католик стыдится уже почитать своих святых, и протестант не почитает его за идолопоклонника. Уничтожение праздников Святых многого стоило протестантам; а после и самые католики то же стали делать.

Желал бы я знать: приятно ли Святым на небесах празднование их дней? Это было бы ужасно, если бы оно причиняло им некоторый род стыда или неудовольствия. Судя по Апостолу Петру и Ангелу, которым некогда хотели кланяться в ноги (Деян. 10, 25, 26. Апок. 19, 20), кажется, что Апостолы и блаженные Духи гораздо ревностнее стоят за честь Божию, нежели чтоб хотя издали захотели с Ним разделить ее. Следовательно, им приносили тогда такое поклонение, которого они не желали и которое возбраняли для того, что были добродетельны. Святые и блаженные друзья! об этой материи я поговорю пространнее, когда увижусь с вами. А ныне, как вы сами испытали, живя здесь, я весьма слаб. Я только с Богом могу говорить о душе своей, и жизнь моя гораздо короче, нежели чтоб я мог здесь точно узнать прежних друзей Его.

Итак, Тебя единого, Помощник и вождь наш! призываю я. Если бы Ты не бдел, погибли бы все святые. Ты един все знаешь, везде присутствуешь, и столь благ, что всем нашим нуждам помогаешь. Я хочу жить, как святой, и умереть, как помилованный грешник. Помоги Иисусе, Господи!

12-е («Спокойство ты найдешь на истинном пути, по ложным здесь бродя, нельзя его найти»)

Спокойство ты найдешь на истинном пути,
По ложным здесь бродя, нельзя его найти.
—
Райская красота земного шара весьма скоро проходит. Здешние несовершенства мало-помалу возбуждают в нас отвращение к земле. Семнадцати и семидесятилетний смотрят на вещи совсем другими глазами. Кто ж справедливо смотрит? Уповательно тот, кто со мною равных лет. Для чего же так? разве истина привязана к известным летам? Все почти люди ищут на земле либо очень много, либо совсем мало.

Что на земле ничего совершенного и без примеси горечи быть не может, этому научает нас Натуральная История. Греция и Италия, прекрасные восхитительные земли; но скорпионы, тарантулы, землетрясения, болота, жестокое правление и утеснение Религии сравнивают ее со Швецией и Данией. Где родится хорошее вино, там худое пиво; и где лучше корма, там хуже хлеб родился. Всякое селение имеет перед другим что-нибудь особливое. Прекрасные пером птицы по большой части поют худо; а самый великолепный столичный город наполнен гнилым воздухом. Следовательно, нации не должны завидовать друг другу; а иначе они будут отрицать учреждение Божие.

То же бывает с судьбами человеков и всех народов. Бедствия суть полезная соль, которая должна отвращать кислоту и брожение счастья. Где такое семейство, в котором бы не было развратного сына, внука или брата, или бесчестной дочери, племянницы или сродственницы? Чем больше мы читаем романов человеческой судьбы: тем единообразнее она кажется нам, исключая некоторые обстоятельства.

Но искать здесь постоянного счастья и удовольствия есть не иное что, как всякой день желать мая. Сама мать наша Натура содержит нас всегда в некоторой умеренности. Ни на одну милю не можем мы подняться в высоту, или опуститься в глубину. Мы ограждены стеною. Все, что можем мы сделать великого (ибо выигрывать баталии, писать книги и строить палаты суть низкие дела), есть то, чтоб душа наша вне этого тесного круга искала такой страны, где бы выбор мог быть свободнее. Должно знакомиться и сопрягаться с благороднейшими и сильнейшими поколениями, нежели каковы все наши Патриции, если только хотим, чтоб земные наши семейства не были нам со временем в тягость или стыд. Мы всегда ищем того под луною, что гораздо выше её.

Всесовершенное Существо! Боже и Отче, мною покланяемый! в Твоей руке судьба моя и ближних моих; но Ты скрываешь ее от меня из благих намерений. Но я предаюсь спокойно Божественному Твоему ведению.

13-е («Моря волнением Его превозносите, и реки плесками вещайте: кто ваш Царь?»)

Моря волнением Его превозносите,
И реки плесками вещайте: кто ваш Царь?
О кедры! вы пред Ним вершины преклоните!
Вселенная Его есть жертва и алтарь.
—
Теперь многие корабли сражаются и за меня с жизнью и смертью. Боже! умилосердись над ними; по крайней мере, да не поглотят их волны, пока еще не будут они готовы предстать пред судилище Твое.

Бури нам полезны, и убыток от них невелики. Обрабатывание сорочинского пшена, хотя стоит невольникам здоровья и жизни, однако же, сколько лучших людей питается им! Без рудокопней были бы мы дикие люди, и это было бы гораздо печальнее, нежели что ядовитые пары некоторых рудокопщиков умерщвляют. Что ветры не есть слепой случай, тому научает нас порядок их, а особливо на больших морях, где ничто им не противится. Облака, тающий снег, земные провалы, парения, озера и пр. рождают ветры. Луна, а наипаче солнце, и движение земли, споспешествуют к этому. Если солнцем утонченный воздух вечером сжимается, или поутру опять растягивается: то обыкновенно приметен бывает ветер. Ход всех небесных тел с востока на запад, а особливо солнечная теплота, которая такой же имеет ход, доказывают, что восточный ветер самый натуральный. И действительно он один дует под экватором в самых жарких поясах. А где солнце меньше нагревает воздух; или где лежат горы, которые прямо или вкось отражают восточный ветер: там, конечно, ветры непостояннее.

Некоторый порядок ветров приметен и нам; и мы уже имеем на то правила: на море ветры дуют правильнее и сильнее, нежели на сухом пути. В низких и ровных странах порядочнее, нежели в гористых. Чем ближе к полюсу, тем они непостояннее, и вероятно, что под полюсом дуют они кругом. На некоторых морях и землях бывают особливые бури или тишина. В Египте и в Персидском заливе в некотором расстоянии над землею дует сильный горячий ветер, называемый Самум, который всякое животное сжигает; и для этой причины путешественники стремглав бросаются лицом на землю. На мысе Доброй Надежды часто собирается так называемое несчастное облачко, которое сначала кажется так мало, что называют его ослиным глазом; но вдруг вырывается из него буря, которая всякий корабль, а особливо с распущенными парусами, низвергает в бездну. Этот род бурь называется, собственно, арканами, когда ветры со всех сторон сталкиваются. Вихри в воздухе суть тоже, что водовороты или пучины в воде. Сюда же принадлежат и водяные столбы, которые будто из облаков спускаются; также тифоны, или морские облака, в виде труб: они может быть по причине подземного огня ужасно поднимаются из воды к небу. Море пенится и кипит; солнце и воздух кажутся медными; вся сторона наполняется серными парами, и пропал тот корабль, который они схватывают, бросают вверх и низвергают в бездну.

Неужели всякой сквозной ветерок есть аркан, что так много его боятся? От изнеженности, конечно, больше людей померло, нежели от самого сквозного ветра, при котором можно жить до самой старости, если только в молодых летах к нему привыкнешь. Если от него затворят окна и двери: так нельзя ходить и в Церковь по перекрестной улице. Обыкновенно сквозной ветер бывает там, где высокие строения сжимают воздух и тем самим умножают его силу. Следовательно, кто так слишком изнежен, тому лучше жить в низких, а не в гордых покоях.

Боже! сколь мало благодарим мы Тебя за дары Твои! Если хоть один год не будет ветра: мы помрем либо голодом, либо чумой. Но мы и на умеренные бури уже смотрим косо для того, что они мешают нам покоиться. Беда какая! – Нет, я стану Тебя зреть в бурях и солнечном сиянии. A только бури страстей моих или опасная их тишина будет меня беспокоить. Тогда могу я благовременно либо натягивать, либо опускать паруса; мы сами возбуждаем ненастье в душе нашей.

14-е («Во наводнениях на Бога уповай и похвалу Его немолчно возглашай»)

Во наводнениях на Бога уповай
И похвалу Его немолчно возглашай.
—
Наводнения часто возбуждают нас к покаянию. Все кричать: света преставленье, света преставленье! когда видят большой пожар, войну, моровую язву или наводнение. Но для чего эти только случаи называют так? Правда, есть причины; потому что эти беды в кашель гонят и отнимают жизнь. Но не делает ли того же солнце, сады, красота и вино? Для друга Божия все равно – кроме греха.

Кто знает внутреннее строение земного шара и его равновесие? кто разумеет стремление аркана? всю силу прилива и отлива? следствия потопа в телесном и моральном мире? Без всякой войны люди со временем одурели бы и изменились; без умеренных ветров мы б не избежали морового поветрия. Без ровных и низких мест облака, дожди и ручьи не имели бы надлежащих стоков, и земля бы была стоячее болото. За приливом должен следовать отлив, и оба они утверждены в нашем мироздании: это доказывает их связь с луною. Итак, должно ли называть наводнения погибелью? Это значит худо знать Бога, если воображать, будто Он никаких не имел намерений при определении их следствий. И могут ли эти намерения не быть спасительными? О, Источник всякого добра! что мы называем наказаниями Твоими: то либо непознанные благодеяния, либо спасительное воздаяние за грехи наши. Конечно, мы думаем, что Ты мог бы землю пощадить от наводнений, так как детям кажется лучше не учиться; но если бы мы знали великую и полезную цепь, которою наводнения связываются со зданием земли, с Религией, с нашим и многих зверей здоровьем и благосостоянием: мы бы стали Тебя сердечно любить и покланяться Тебе в самых волнах потопа. Ты пресекаешь стремление моря плотиною и, чтоб занять наш разум и унизить гордость нашу, переносишь его, дабы другие народы запружали так же плотинами. Но ах, черви их разъедают и волны размывают, если Ты не поможешь и не скажешь: доселе и не дальше!

Положим, скажешь хулитель, что наводнения нужны и полезны для целого; но чем же согрешили жители низких мест, что они бывают на их счет? Отвечаю: для чего они не селятся на высоких местах? Конечно, для того, что им там выгодно. Должно ли на это жаловаться тем провинциям, которые имеют весьма хорошее скотоводство, выгодное положение в торговле и самые лучшие больверки (укрепления) против наступающих врагов? Такие земли обыкновенно богаче всех прочих, и в них свобода и простота древних обычаев дольше сохраняется. Итак, должна ли Голландия завидовать Богемии? Нет, наводнения в ней бывают реже и меньше делают убытка, нежели чтоб они могли служить возражением против мудрости и благости Божией. Ровная и гористая земля насыщает вообще своих жителей довольно. А если одна из них чаще угрожает смертью: тем скорее может быть прогоняем сон греховный. Однако же, наводнения нимало не страшнее войны, грабежа, ядовитых хищных зверей и землетрясения.

Отче! там пред троном Твоим никогда не буду я хулить, а только вечно хвалить. Но что, если в ночь эту поднимется буря и волны Твои на нас устремятся? Умилосердись над нами, Боже наш! мы еще слабые и притом ожесточенные дети. Но я буду осторожен и предамся Тебе так, что с охотою и благодарением приму от Тебя гроб мой, хотя бы смерть постигла меня в продолжительной болезни или в быстротекущей волне!

15-е («Седина мудрость есть: она объемлет вечность»)

Седина мудрость есть: она объемлет вечность;
Без ней должайший век мгновенна быстротечность.
—
Здешний мой труд определяет тамошнюю мою награду. И поскольку я могу всякий час умереть, то эта работа моя подобна работе при кораблекрушении. Если я в себе и напрягаюсь, то получаю доску и приплываю к берегу. Но я погиб, если в такие важные минуты сижу беспечно, думаю о пище или удовольствии, или занимаюсь одними философскими размышлениями, которые никакой пользы в жизни моей не могут мне принести.

Я наемник перед очами прозорливого Хозяина. Никогда не дается мне плата, если я день здешнего пребывания моего проведу в лености или и совсем потеряю. Итак, надлежит в этот вечер исследовать три важных вопроса.

Первый: старался ли я по всей возможности познавать Бога по Писанию и разуму, и приводить к этому и других? Если не так, то я был в праздности. И хотя бы я выиграл баталий, построил новые города и получил от тысячи мудрецов или глупцов похвалу письменно и словесно: все было бы кукольная игра, сколько бы ни были красноречивы те комплементы. Кто живет без всякого отношения к Богу, живет, как сумасшедший, который на цепи бросается туда и сюда, делает себя Царем или философом, предпринимает великие дела и при всяком движений показывает только глупость и делает себе вред.

Второй вопрос: что сделал я для мира? Бедный мир требует моей помощи; ибо хотя и называют его райским садом, однако же, он должен быть обрабатываем в поте лица; иначе он запустеет. Какую пользу сделал я миру? Вопрос, от которого самые деятельнейшие люди трепещут. И конечно всякий должен трепетать, кто знает, что он здесь стоял, как домашнее украшение или как статуя. Немного я сделал, если многим современникам моим доставлял хлеб и удовольствие; больше, если я хорошо воспитанными детьми, великими зданиями и имением полезен бывал и по смерти многим фамилиям: но главная должность относится к вечности. Отвратить многих от греха и возбудить к добродетели, вот единственное и истинное человеколюбие. Все прочее милостыня на один только день.

Третий вопрос: что сделал я для себя? Иисус велел богатому скупому юноше все продать и отдать нищим. Человеколюбивейшему Иоанну не велел Он сего; а его искушение было изгнание. Чем же я могу доказать преданность мою Богу? Трудная наука, знать точно страсти свои! Если я не надеюсь блаженно умереть, то я по эту пору зевал и других заставлял то же делать. Детство мое мало-помалу развивалось так, что я стал человек. Однако же, это слово двусмысленно. Я должен быть добрым человеком; а иначе пойду назад и сделаюсь меньшим дитяти.

Великий Хозяин! дай мне еще здесь несколько дней, дабы я удвоил прилежность мою; или, если скоро меня вызовешь, почти жаркое мое желание за самое дело. Есть для тела вечер успокоения, по крайней мере во гробе; но я часто делаю его для души. Вечный Воздаятель! я хочу с нынешнего дня вернее работать для вечности. Хочу; но дай мне случай, силу и успех! Ты наградишь ради Иисуса Христа и это доброе намерение мое.

16-е («Он учреждает дни и времена, и годы; Он призывает в жизнь и веки все, и роды»)

Он учреждает дни и времена, и годы;
Он призывает в жизнь и веки все, и роды.
—
Который теперь час? – Вернее всего скажут мне часы в небе; потому что и английские часы с репетицией нередко врут. Что Астроном в незнакомой стране может измерить, где он находится, и что хотя бы он по причине жестокой болезни не знал, какой месяц, усмотрел бы из солнца и звезд день и час: это кажется невозможностью весьма многим.

У древних народов, а особенно у Халдеев, знатный человек, не имеющий только сведения о звездах, был гораздо презреннее нашего дворянина, не знающего ни аза в глаза. Нынешний, так называемый большой свет, оставляет эту науку одним корабельщикам, ямщикам да профессорам Астрономии. Но и эти последние по большей части подражают ему. На что же променяли эту полезную науку? На странствующих и также войск, которые сбивались с дороги в ночное время, попадали опять на нее, когда обращали свои глаза на звезды. Звездное небо служит еще и ныне диким в Америке вместо часов и ландкарт, так верно, что ни один Европеец лучше времени не знает. Для заблудившихся это есть непознанное благодеяние Божие. В самом темном лесу могут они ощущать, где север; потому что деревья с этой стороны обрастают мхом или имеют грубее и не столь круглую кору. Таковым учреждением предохранил Творец деревья от мороза, а нас от блуждания.

Что луна всякий день восходит позже, это известно: ибо когда небо необлачно, то мы видим, что звезды ежедневно четырьмя минутами ранее заступают вчерашнее свое место, что составляет в месяц два часа. Следовательно, я вижу ту звезду, которую ныне усмотрел на известном месте в 10 часов, в половине декабря в 8 часов на том же месте. От этого ускоренного течения звезды в целый год один раз лишний оборотятся около неба. И потому та звезда, которую я ныне в полночь вижу над моею головою через год будет на том же самом месте, а через полгода вместе с солнцем в полдень. Если эта звезда принадлежит к 12 знакам, так называемого Зодиака, то говорится: солнце вступило в такой-то знак. После 6 месяцев солнце будет в знаке Тельца; потому что семь звезд (которые попросту называются высожары (стожары) или утиное гнездышко), принадлежащие к этому знаку, ныне прямо стоят в полночь над моею головою. А выше их в прямой же линии вижу я крест в небе вечером в 5 часов. В 9 часов выходят 5 звезд в меридиональной линии, которые фигурою походят на W и называются Кассиопея; но стоять так высоко, что ни из какой комнаты нельзя видеть. Полярная звезда со звездами большого Медведя или Колесницы, равной величины. Теперь в 7 часов задние её колеса прямо стоят под нею; в половине 9 передние, а в 10 лошадь с извозчиком таким образом, что между ними всегда видна звезда Дракона. За 4 часа на месте семи звезде является Пегас; а за два часа перед восхождением креста видна на месте его лира, звезда первой величины с двумя маленькими внизу.

По рассмотрению этого всего к Тебе приближаюсь я, Боже мой! Истинный страх Божий показывает познание, любовь и упование. Как же мне можно иметь их, когда я ничего не знаю, кроме земли? Я сплю, и в каждой час покрывают меня другие миры.

17-е («В ношении креста, в страданиях, терпенье, есть дар Спасителя, Его благословенье»)

В ношении креста, в страданиях, терпенье,
Есть дар Спасителя, Его благословенье.
—
Человек, сотворенный к страданию, по большей части бывает угрюм, когда должен страдать. Он ищет здесь неба, а находить всегда землю. Наследный Князь без учителя и воспитания не может быть велик и славен. Так и мы без креста бедствий бываем всегда новички и не знаем великого мира. В половину меньше стали бы охать люди, если бы только поверили, что оханье есть их звание, и что терпение может улучшить будущее состояние их. Разумные доктора в великом находятся притеснении, когда пациент их ни на одну четверть часа не хочет быть болен. Подагру, зубную боль, головные болезни должны они лечить в одно мгновение. Да, если бы они так делали, то бы еще хуже было. Это можно отнести ко всякому бедствию. Слишком скорое излечение влечет иногда за собою опаснейшие следствия.

Кто больше страждет: младенец от зубов или старик от камня? Мучение их равно велико; но Всеблагой дал в обоих случаях вспомогательные средства: тот живет в дремании; а этот может молиться и надеяться. Короче: все должны здесь страдать и все должны быть вылечены для возвышения познания Бога и добродетели. Крестьянский мальчик наступает ногою на гвоздь, а княжеское дитя получает насморк и кашель от того, что полога у кровати не хорошо были задернуты: кто же из них меньше должен страдать? Нищий целый час ждет под окном милостыни, и собака на него бросается; а богатый дожидается волосочесателя: кому же из них досаднее?

И звери должны страдать, хотя они и надежды никакой не имеют. Хотя заколаемый агнец меньше страждет, нежели добродетельный, когда на него клевещут: однако же, этот больше имеет и средств к успокоению. Лошадь в начале канонады чувствует только настоящее зло; а тот, кто сидит на ней, и следствия его. О ком же должно больше сожалеть? Бог поистине о всем пекся.

Страдай, молись и надейся! – Ах, какое правильное учение! видеть себя бесчестно обманута и молиться, погребать любимца и надеяться. – О, к этому гораздо больше требуется, нежели сколько я доселе выучил. Если завтра умрет тот, кого я больше всех люблю: каково будет мое состояние? Мало страдать и весьма громко жаловаться есть знак высокомерной души. Если я не научился больше страдать и молиться, а меньше жаловаться: что же я знаю? Для тела нет всеобщего лекарства, а для духа есть: терпи и надейся! с этим можно счастливо жить и умереть.

Чего же мне больше желать в этом доме убожества, где и короны опасно ранят, если носящие их не молятся и не надеются лучших корон? Врач мой небесный премудро дает мне лекарство: я не должен отвергать его из легкомыслия или упрямства. Он будет давать мне доброе во всю вечность. Я не могу этого не ощущать: чем чувствительнее, тем лучше. Но чувствование должно больше приводить в движение сердце, нежели мускулы телесные.

Милосердый Боже! научи меня постоянно страдать; ибо нет ничего ужаснее, как за здешние страдания быть там наказанным. Ах, в здешней жизни могут еще случаться со мною печальные приключения, в которых, кроме Тебя, никто мне помочь не может. А что я их теперь не знаю, это есть действие Твоей благодати: потому что я всю ночь стал бы трепетать, если бы предвидел всякое поношение, болезнь или смертный рок.

18-е («Источник мыслей ощущать, себя и Бога познавать, — се превосходство бытия, Отец твой дал всесовершенный!»)

Источник мыслей ощущать,
И видеть их в себе рожденья,
Себя и Бога познавать,
И тайны постигать творенья,
Се превосходство бытия!
От тварей прочих дар отменный! –
Сие тебе, душа моя,
Отец твой дал всесовершенный!
—
Мире Духов, к которому и я принадлежу, бесконечно превосходит все телесное. Свет, при котором я теперь читаю, скоро погаснет. Teперешние мои мысли откроются тогда в полном свете. Стул, на котором я сижу; стол, комната, дом, все может быть расхищено, сожжено, забыто, а я никогда: потому что я не к одному только телесному принадлежу миру. Хотя и унизительно это для меня, что я иду теперь спать, потому что я делаюсь через это машиною: однако же, по некотором времени я уже не буду больше спать. Я теперь стану рассматривать себя прилежнее, дабы лучше знать себя. Я должен сказать, что хотя бы я был самый искуснейший живописец, не мог бы, однако же, точно изобразить всего лица, умалчиваю уже, внутреннего человека: так мало знаю себя!

Если я питаю одни только гордые мучительные мысли и мечтаю, как во сне о Боге, об Искупителе, о вечности: я хуже всякой неодушевленной вещи. Если же дух мой существенно отличен от всякого тела: то я, конечно, Божественного происхождения. Всякое тело имеет протяжение и может только снаружи от удара приведено в движение; а дух может двигать тело, может чувствовать, мыслить и предпринимать. Если я только машина, то с потерей члена должен пропадать и разум, память, воображение и проч. Если понятия мои зависят только от мозга и крови: то они приметно должны переменяться при перемене пищи и при пускании крови. Правда, натура духа мне непонятна; но понятнее ли то, что нервный сок и кровяные капельки могут меня переселять в другие страны скорее молний? Теперь могу я представить распинание Христово; могу за двадцать миль отсюда видеться с другом моим в известной мне комнате; могу видеть воскресение мертвых, и тем живее, чем меньше живу по телу. И все это действует рыбная или мясная пища?

Итак, я имею дух, потому что могу мыслить и двигаться; и из этого заключаю: если истлевшее тело мое не может пропасть, но переходит в другие существа: то можно ли поверить, чтобы несравненно благороднейшая душа перестала существовать со смертью? Адамово тело еще на земле, в каком бы то ни было виде: без сомнения и дух его живет. Мертвому духу невозможно быть, равно как огню без света и теплоты. Бог не есть Бог мертвых, но живых.

Творец, оживотворяющий всяческая! без Тебя был бы я мертвый труп, а с Тобою могу делать дела. Какое различие между духовным и телесным миром! Сколь унижаю я себя, если живу только для последнего! Дыхание жизни, Тобою мне вдунутое и двигавшее еще в утробе матерней маленькое мое сердце, ручается за бессмертное бытие мое. Я есмь от рода Твоего и изображение Твое в малом виде. Я дерзаю сказать, что Ты не можешь меня уничтожить. Такое мое упование не может быть противно Тебе. Пусть молнии всемогущества Твоего грозят мне истреблением бытия моего: но дух мой при таком утеснении небо и землю призовет во свидетели, что он Божественного происхождения, и Сыном Божиим искуплен от уничтожения или истления! Нет, я во всю вечность с Тобою буду жить.

19-е («Сколь часто, Господи, меня Ты соблюдал чудесной силою и помощью Своею!»)

Сколь часто, Господи, меня Ты соблюдал
Чудесной силою и помощью Своею!
Когда я в адский зев отчаян упадал,
Внезапу вырван был десницею Твоею.
—
Еще всегда стою я на поле сражения. Тысячи неприятелей нападают на меня со всех сторон, и, однако же, я не подозреваю никакой опасности жизни. Раненых около меня еще гораздо больше, и больницы никогда не бывают пусты. И потому опасность жизни моей так велика, что я – должен молиться.

Душа с телом короткие друзья; однако же, они тайно следуют моде и стараются друг друга погубить. Если бы анатомик рассмотрел теперь мое тело, нашел бы в каком-нибудь члене много материи к близкой смерти. А если бы анатомить душу? О, там бы много нашлось ненатуральных ожестелостей, опухолей и воспалений, так что я ныне же мог бы умереть. Ныне? – другие не слишком много стали бы этому удивляться. Они бы стали это называть исключением из правила, и через неделю все бы забыли, и всякий был бы также беспечен, как и прежде.

Я часто бывал в опасности жизни. Ах! мы живем по большей части так, как будто не можем умереть, хотя всякое нечаянное разгорячение или простуда может лишить нас жизни. Страсти, ужасы и соблазны, заразительный воздух и платье, неосторожные люди, злые звери, кровли, ямы и все стихии против меня вооружены. Я не могу защититься ни от половины этих врагов. Кто же вступится за меня?

Но я уже слишком боязлив; я вижу, подобно робким солдатам, караул вокруг армий. Нет, нельзя на это положиться; а иначе роды смерти могли бы быть предузнаваемы. Но это редко узнают и доктора; потому что тело наше есть лабиринт.

Смерть подкрадывается издали, и лекарь не может так далеко идти, опасаясь, чтоб не заблудиться. Ах, мы всегда гораздо ближе к опасности жизни, нежели как думаем. Но Бог щадить нас так, как разумный лекарь своего робкого пациента. Он показывает нам опасность нашу столько, сколько мы видеть можем; и сколько можно далее скрывает ее от нас по милости своей. Положим, что я за десять лет узнал, что мне должно умереть водяною болезнью: не всякое ли питие было бы мне угрозой, и самое воззрение на воду печальным напоминанием? Я бы стал искать таких больных для узнавания её и всегда более чувствовать опасность так, как бы уже я действительно был в ней.

Милосердый Отче! сколь Божественны все Твои учреждения! Кто их примечает, находит в них чистое удовольствие. Благодарю Тебя искренно в этот вечерний час, а еще более в вечности, что Ты меня спас от тысячи смертных опасностей, которым я в жизни моей подвергал себя. Я знаю некоторые только из них, a другие будут на небесах материей к хвалебным пениям. Хранитель! Тебе обязан я, что сохранен доселе в жизни; ибо был ли я готов, разумен и спокоен в те дни печали, в которые Ты меня спасал? Ты не хотел, чтоб я умер, как глупый или как пьяный. Но если я и теперь таковым же умру? Нет, я стану бдеть и молиться; потому что опасность умереть всякий день становится больше. Если бы ты воздремал, Хранитель мой! тысячи смертей похитили бы меня. Но Ты вызовешь меня отсюда в пристойное время, и тогда недостаток, ночь, болезнь и смерть будут для меня вещи другого мира. Отче! если можно, не вызывай меня так скоро; а Ты, Спаситель мой! сопровождай меня!

20-е («Учившие меня ходить прямым путем, друзья мои! я вам обязан ныне всем; вас Бог употребил в орудия спасенья»)

Учившие меня ходить прямым путем,
Друзья мои! я вам обязан ныне всем;
Вас Бог употребил в орудия спасенья:
Достойны вы всегда любви благословенья!
—
Жаловаться на то, будто Бог мало дал нам друзей, есть знак, неблагодарности и неосторожности. Но мы прежде должны узнать, кто точно достоин этого высокого титла. Кто доставляет нам только здешнюю жизнь, платье, содержание и забавы весьма низкое занимает место между благодетелями нашими. Все это есть такие милости, которые иногда оказывают и осужденному на смерть; но я желаю большего, нежели хорошенькой рубашки или рюмки вина. Величайшие благодетели мои суть те, которые избавляют меня от мучительного уголовного суда. Кто возбуждает во мне охоту к добродетели, благодарность к Богу и любовь к ближнему: тот есть Божественный друг, которого Бог потребует от меня назад.

Сколь многие люди занимаются благосостоянием тела и души моей! Начиная с кормилицы и до самого последнего служителя при смертной моей постели, сколько есть таких благодетелей, которых я не знаю! но Бог знает и награждает их. Хотя те попечители мои, которые старались о душе моей в самом детстве, по большой части уже с Богом, и я не могу уже лично благодарить их за милость: однако же, они не тщетно старались; много им помогло в день суда их и самое доброе желание их о мне. Пусть вкрадывалось иногда честолюбие или корыстолюбие в их учение и наставление: но мы, о великий Боже! мы, бедные люди, и самые лучшие наши добродетели, как наряд нищего. Нет, Ты прощаешь нам больше погрешностей, нежели сколько люди могут прощать. Ты судил родителей моих, учителей и добрых друзей снисходительнее, нежели как я.

Научающие правде, как звезды, будут вечно сиять (Дан. 12. 3): следовательно, обольстители будут так всегда мрачны, как гроб. Чудно, как человеческие дела между собою связаны! Злодей может на суде помочь Святому. Этот будет за увещания свои награжден; а тот, кто их осмеивал, вострепещет от гнусной своей мины, с которою он встречал посланника Божия. Сколь бы осторожны были мы в обхождении, если бы размышляли, чего оно будет нам стоить в вечности! Как пламя горящей свечи зажигает тлеющуюся светильню, так смелая душа зажигает другую в частом обхождении добродетелями или пороками своими. Как иногда удивляемся мы противоречащему характеру человека! но не совершенно ли различны между собою сообщники его? Каждый сообщил ему собственную минку своего образа мыслей. Но я могу сказать, что обхождение с благочестивыми гораздо действительнее обхождения с нечестивыми. С этими нельзя долго знаться, не гнушаясь ими когда-нибудь; а те мало-помалу внушают почтение и охоту к подражанию.

Чувствование смерти, частые разговоры о Боге и вечности, глубоко проницавшие в сердце; многократное благоговейное приобщение тайной вечери, бесчисленные наставления со стороны родителей, учителей и проповедников, и сверх этого многоразличные случаи делать добро, которые я либо упустил, либо совсем пренебрег! – О, долготерпеливый Боже! сколь много пекся Ты об улучшении моем посредством человеков! Но много ли успели все эти благодетели мои? Больше ли я исправился или развратился в течение своей жизни? Презирать Указателя пути есть спешить в бездну ада; а быть обольстителем, играть роль сатаны. Боже! научи меня поступать осторожно и почитать того за истинного друга, кто приближает меня к Тебе.

21-е («О, Боже! даруй мне любовь к святому Слову; яви Его во мне и возроди жизнь нову!»)

О, Боже! даруй мне любовь к святому Слову;
Яви Его во мне и возроди жизнь нову!
—
Если мы при том бываем равнодушны, как бы кто не верил и чему не верил: то Св. Писание и разум напрасно нам даны; потому что тогда алкоран, талмуд и всякий моральный роман есть для нас Божественная книга; и ум дан нам для кухни и удобной комнаты. Разум без Религии огорчает только жизнь и доказывает, что мы не лучше скотов; а разум с Религией возносится выше себя и делает любви достойным стяжателя своего. Разумный и благочестивый муж есть больше, нежели человек.

Опасное неверие наших глупых вольнодумцев противно всякому учреждению Божию. В теле нашем нет ни одного мускула, ни одной жилки лишней; потому что, когда они перерываются, мы чувствуем боль. Так неужели напрасно дан нам разум? Ибо в этой жизни многие и одними наружными чувствами так же хорошо живут, как и с разумом; и в мире не всегда нужен великой разум. Короче: без страха Божия, чем больше мудрости, тем больше лукавства. Следовательно, ум дан нам для Религии. Человек, который разум и чувства свои употребляет только для блюд и провождения времени, ничего вышнего и лучшего видеть не может, как и его везущий скот. У такого близорукого глаза и ум всегда делаются тупее. Он живет и умирает, как дитя.

Могу ли я верить? то есть могу ли о свойствах Божиих, о достодолжном служении Ему и о будущем моем предопределении знать больше, нежели сколько мне чувства и грубый разум сказывают? Может ли сердце мое сделаться чрез то чувствительнее, благороднее и человеколюбивее? Кто этот вопрос должен в вечности подтвердить и, однако же, живет и умирает, как неверный: тому лучше бы не родиться. Итак, вера есть должность моя, что доказывает и самое место рождения моего. Если бы угодно было Богу, чтобы я был язычник: то бы я, конечно, родился за несколько сот миль отсюда. Если бы мне не надобно было печься о вечности, то бы я не получил и желания к ней. Вода, в которой я крещен был, будет некогда против меня свидетельствовать.

Мог ли я верить чему-нибудь лучшему? И этот вопрос будет для многих громовым ударом в день суда. Иметь о себе высокие понятия, а о Боге худые есть порок дьявольский и в небе нетерпимый. В какой Религии живее впечатлевается нам добродетель, показывается в величайшем сиянии и облегчается в исполнении? В каком исповедании можно спокойнее умереть? Иисусе, Господи! без Тебя смерть мне горька; без Тебя не могу я молиться детски, ни благодарить с радостью. Кто исполнял Твою волю, тот на смертном одре испытает, что учение Твое от Бога. На что мне больше свидетельств? Никто еще из умирающих друзей Твоих не раскаивался, что он предался Тебе; а враги Твои по большой части трепещут тогда либо молятся Тебе во страхе и отчаянии.

С Тобою только, вечный Сыне Божий! иду я нетрепетно на суд. Хотя бы я без Тебя был святой, однако же, не могу войти в небеса в помпе добродетелей моих, из которых многие еще на земле признаны за подкрашенную глупость. Твое учение, пример Твой, пролитая за меня кровь Твоя должны быть фундаментальными столпами веры моей. Здесь в пасмурные сумерки, до воссияния солнечного света, я должен верить тому, что получу за веру и верность свою. Истинный Христианин живет для Бога и ближнего; потому что он имеет весьма многие побудительные причины к этому. Таким образом, и я хочу всякий день расти в Христианстве.

22-е («Противоречие в сей жизни человек; великим сам себя и малым почитает, в веселье, в скуке здесь препровождая век»)

Противоречие в сей жизни человек;
Себе ласкает он, себя сам укоряет:
Великим сам себя и малым почитает,
В веселье, в скуке здесь препровождая век.
—
Довольный вместе и недовольный! Этим загадочным клеймом все почти люди заклеймены. Судя по наружности, покажется эта тема сатирой; но, если я вознесусь ко Всепремудрому, ознаменовавшему характер этот: не буду смеяться, но покланяться. Палата древностей, Римской монетный кабинет, цветник или собрание улиток, бабочек и других красот искусства и Натуры имеют десять насмешников против одного удивляющегося. Кто же из них больший глупец? Тот ли, который рассматривает, сравнивает и радуется? или тот, который, ничего не разумея, осмеивает такую охоту? Не хорошо бы было, если бы все люди были одного вкуса; но то хорошо, если они не ненавидят друг друга, когда имеют разный вкус.

Что если бы все люди были довольны? – Это было бы стоячее болото. Светильник мудрого погасаем бы был ранее, и секира наемника также слишком рано полагаема была. Самое небо меньше бы было искомо; потому что неудовольствие самим собою предшествует молитве, покаянию и обращению. Если бы только в палатах жило удовольствие, то бы деревенские избы самые гнусные были жилища. Утомленный работник приходить домой по захождении солнца, и его принимают со слезами и выговорами за то, что он не довольно работал; бедный человек! Надзиратель кунсткамеры говорит своему Принцу, что в ней нет еще весьма нужных вещей; но они так дороги, и Принц так уже задолжал, что кабинет должен быть недостаточен; бедный Принц! Ремесленник желал бы охотно посетить своего сына, который живет от него за 50 миль; а Принц посмотреть Италию, Париж и Лондон; – о, сколь правосудно милосердное Провидение! К кому Оно было благосклоннее, к соловью или к воробью?

Что же, если бы все люди были недовольны? Это было бы шумливое море. Тогда мир больше бы походил на ад, нежели на шар земной. Но удовольствие различных людей превращается в презрение других. Военные и статские, придворные и горожане, старики и юноши, и каждая сторона имеет о другой худые мысли. Француз говорит: как возможно быть немцем? А этот весьма доволен, что он не ветряный француз. Молодая особа походкой и всеми движениями своими как бы хочет всем сказать: вот я! удивляйтесь мне! Старик идет, опираясь на костыль, и как будто хочет сказать: пойдите прочь; я вам мог бы быть отцом!

Если бы с летами не переменялся образ наших мыслей, мы бы были несчастны. На десятом году тридцатилетние бывают нам в тягость, а шестидесятилетние несносны. Но они для себя находятся в самом лучшем положении. Мальчик после обеда катает шарики, а дедушка его дремлет, сидя на стуле; и они друг другу не завидуют. Иногда мешается удовольствие с неудовольствием. Придворный, смотря, как ест крестьянин, желает себе его аппетита, но смеется его пище; а этот, смотря на него за столом, желает себе некоторых его кушаний; но учтивое и долгое сиденье было бы ему несносно.

Боже! чем больше я рассматриваю учреждения Твои, тем больше удивляюсь им. Но сколь часто ропщем мы, когда бы надлежало поклоняться Тебе! Я хочу быть доволен теперешним состоянием и возрастом моим: ибо они много имеют преимуществ. Но я и не всегда могу быть доволен; потому что живу на чужой стороне и между корыстолюбивыми людьми. Первое должно мне делать сносною землю; а это побуждать меня к исканию отечества моего у Тебя.

23-е («Из всех труднейшая в сей жизни должность есть: владеть желанием, сражаяся с собою»)

Из всех труднейшая в сей жизни должность есть:
Владеть желанием, сражаяся с собою,
С терпеньем каждый день свой крест смиренно несть.
Но что ж с победою сравнится таковою?
—
Что грех победить можно, это есть неприятная истина для того, кто не хочет с ним сражаться, а прямо взлететь на небо. Один Бог только всемогущ; но на земле, кроме человека, нет никого могущественнее. Слишком много делают чести греху, когда приписывают ему непобедимую силу; он только подкрадывается, как вор. Но если поставим караул, то он ничего у нас не похитит. Грешники, без сомнения, должны быть с ним знакомы, либо не затворяют дверей; потому что в незнакомый дом он не смеет войти. Разум, а наипаче Слово Божие, могут нас обезопасить от всякого греха.

Если бы грех был непобедим, то бы свободная наша воля страдала, мы необходимо должны бы были грешить. Горький пьяница пьет против воли, и кажется, будто он должен необходимо пить. Но для чего он прежде довел себя до такой неволи? Скупой так тверд против этого греха, что он не может на него напасть в темной и запертой его землянке. Итак, мы сами даем усиливаться греху, когда позволяем ему часто греться в наших комнатах; приманиваем его закусками своими и засыпаем под его рассказами. Тот, кто беспрестанно божится, всякую речь клеймит божбою и самое маловажное и всем известное дело подтверждает клятвою, поступал ли так на пятом или на десятом году? Следовательно, он сам привлек себе этот грех, дабы он господствовал над ним.

Самый опыт научает, что всякий грех может быть побежден. Развей только шнурок в тонкие ниточки, то легко можешь его перервать. Волокиту, пьяницу и клянущегося из знатных может даже вылечить и Государь; преступление наказанием, а воздержание награждением. Тогда грех потеряет свою власть. Хотя эти побудительные причины и насильственны; но разве меньше их вечное несчастие? И не должна ли сильнее действовать на нас благодарность к Богу, нежели всякое временное наказание или награждение?

Слово Божие представляет нам грехи столь гнусными и столь великое награждение за добродетель, что через то весьма делается нам легко сражение с грехами. Свободный человек может найти искомое. Итак, мы можем войти во святилище добродетелей, из которого никакой порок не смеет нас извлечь. Кто ходит пред Богом и всегда имеет Его пред очами тот праведен. Но мы, однако же, и при высочайшей степени благочестия можем быть грешниками. Солнце и луна имеют свои пятна; но человек должен очищать свои пятна и стыдиться их, как скоро увидит их в себе. Защищать грех, значит называть его своим господином. Ангелами здесь мы быть не можем, а благочестивыми людьми можем.

Боже мой! Ты знаешь меня; но и я должен себя знать. Слово Твое да действует на меня сильнее всякого краткого удовольствия обманчивых моих чувств. Сколь бы далек уже я был, если бы прилежно старался улучшать себя. Если я не живу в сердце своем с разумом, а предаю его всякой ветреной мысли: то оно падет, как нежилое строение на большой улице. Боже! я хочу улучшать себя. По крайней мере не стану больше делать греха для того, что будто бы он был сильнее благодати Твоей, ежедневно даруемой мне Тобою. Умирать греху и жить Тебе, – вот звание мое на земле!

24-е («Куда мы взор ни обращаем, везде любовь Отца встречаем»)

Куда мы взор ни обращаем,
Везде любовь Отца встречаем.
—
Стихии, огонь, воздуха, вода и земля смешаны между собою удивления достойным образом. Они свидетельствуют о величии Творца и о слабости нашего разума. Это предельный камень для наших мудрецов; и они, желая согласиться, друг другу только противоречат. Они знают кое-как только свойства стихий, а не сложение или существо их; подобно детям, которые смотрят на тень, играющую на стене.

Может быть, все стихий суть одно; по крайней мере сближения их так тонки и тесны, как радужные цветы: и потому составляют одно целое. – Натура чрезвычайно разнообразна в действии своем и не расточает ничего. Не есть ли это величайшая мудрость, производить из одной материи и по одним законам чудеснейшую и обильнейшую многоразличность? Должен ли был Творец иметь, как бы четыре формы или четверичное вещество к строению? Нет, премудрость Его не позволяет так заключать. Сколько различны дела Его, столько просты и единообразны они в основании; и сколь одинаковыми они кажутся нам с одной стороны, столь различными при точнейшем исследовании. Кто учит Натуру, тот всегда находит Святое Писание достойнейшим вероятия.

Всего меньше знаем мы огонь по его существу; потому что он слишком тонок для грубых наших глаз. То только знаем мы, что он распространен по всем телам. Однако же, догадываются, что он весьма близок к эфиру или небесному воздуху, если не самая та материя, которая производит свет, блеск, теплоту и жар, по мере своего движения или сотрясения. Но воздух весьма также подобен воде, так что его называют растопленною или утонченною водою, а воду, напротив, сгущенным воздухом. Земля, кажется, совсем отлична от этих трех стихий. Однако же, испытатели Натуры называют воду растопленною землею, а иные, напротив, землю сгустившеюся водою. Последние говорят, будто вода мало-помалу уменьшается на земном шаре для того, что превращается в твердые тела; ибо точное исследование показывает, что кости, алмазы и самое железо сначала были вода. Какая Величественная простота в делах Натуры!

От большого жара или холода мы бы не могли знать стихий. Если бы Солнце было к нам так близко, как Меркурий: то бы вода растеклась парами, а воздухе казался бы огнем. И если бы мы жили в Солнце, то бы металлы были жидкими телами, и, может быть, нашим питьем. Но если бы мы жили в Сатурне, то бы нынешний наш воздух превратился в туман и воду, а моря в каменистые вертепы.

Итак, наш океан летал бы в Солнце, как облака; о, не всегда буду я иметь такое тяжелое тело, которое ныне ношу. Путь из гроба в Солнце; там я просветлеюсь. Кто может ограничить Божие могущество и благость? Что Он творит, то всегда добро, хотя и в переменном виде. В Солнце стаканом воды стали бы я дышать, а в Юпитере и Сатурне употреблять его вместо молотка или благородного камня. Конечно, одна капля воды, если бы я понес ее в различные звезды, показала бы мне миллионы разностей. Сколь мудр буду я некогда! Но чем благочестивее буду здесь, тем мудрее буду там.

25-е («Когда б по нашей все давал нам воле Бог: конечно бы, тогда Он Богом быть не мог»)

Когда б по нашей все давал нам воле Бог:
Конечно бы, тогда Он Богом быть не мог.
—
Если бы Бог хотя в один день выслушал всех желания, то бы мир не устоял. Мы редко знаем, чего мы просим, и несправедливые наши требования показывают наше буйство, которое терпит еще милосердый Господь. Хотя редко обнаруживаем мы жарчайшие свои желания, а того реже изъявляем их Всевышнему в молитве: однако же, и малый вздох сердца громко отзывается в небе.

Сколь часто просим мы таких вещей, которых Всеблагий не может нам дать! Например, чтоб Он не видал наших грехов, или еще называл их добрыми. Не того ли мы просим, чтоб Он перестал быть всевидящим и святым? Или хотим, чтобы вечная душа наша насытилась тленными благами; но это столько же невозможно, как влить в перчатку целый океан. Иногда желаем таких вещей, которых Бог не может нам дать без чудотворения; и это значит искушать Его для того, что Он не обещал нам никакого чуда. К этому принадлежат все желания тяжко больных, а особливо чахотных, которые думают, будто смерть для них гораздо хуже, нежели жизнь. Желающие быть насильно богатыми впадают в подобные искушения. Деревья должны быть одеты золотыми листьями и приносить плоды драгоценных камней, если им надобно быть хоть несколько довольными.

Ежедневно просим мы таких вещей, которых Всеблагий не хочет давать. Христос и ученики Его должны были всякий день являться при дворах и во всяком большом городе, быть искушаемы от неверных и каждое свое слово утверждать чудотворением: но они имели Моисея и Пророков; если они не верили им, то при чудотворениях были еще ожесточеннее. К этим несправедливым требованиям относятся все желания погоды. Если бы в деревне всякий мог переменять погоду по своему желанию: какая бы апрельская была погода! так что летом и жать было бы нечего. Где найдешь такого человека, который бы никогда не роптал на погоду? О, глупые мы твари! хотим указывать Премудрому, как будто много разумеем! Если бы мы поручили детям приготовлять себе пищу, то бы они все так рассахарили, что мы должны бы были голодные вставать из-за стола. Но оставим Богу устанавливать погоду! Нынешнее столетие должно иметь влияние на следующее, которого мы не можем предвидеть.

Что я могу сделать, того Бог не должен делать за меня. Я имею Святое Писание, могу читать его, разуметь, испытывать и исполнять; каких же мне еще желать особливых вдохновений? Я могу везде найти случай делать добро; на что же случаться чему-нибудь экстраординарному для соделания меня благочестивым? Ленивец ждет хлеба от Бога; но он должен бы был снискивать его собственными своими трудами. Расточитель полагается на промысл Божий; так, однако же, между тем, должно ему приготовляться и к сухой корке хлеба.

Всеблагий Отче! дай мне быть осторожным и при самой молитве, дабы она не была бесплодна. Неба только должен я просить и ничего больше. Сколь бесчестно для меня, если я прошу чего-нибудь меньшего! Если я стану искать своего права на небо, то получу сверх того и землю. Это право утвердишь и Ты, Христе Иисусе мой! Я не требую ничего несправедливого; потому что всего ожидаю от Тебя. Тот только желает слишком многого, кто ничего от Тебя не желает и, однако же, хочет быть счастлив. Ты предлагаешь мне небо: тихая ночь, теперь мною бедным ожидаемая, есть необходимая придача к нему.

26-е («Когда бы человек себя не познавал, то хуже б всех скотов тогда он в мире стал»)

Когда бы человек себя не познавал,
То хуже б всех скотов тогда он в мире стал.
—
Сколь многие искусством произведенные безделки заставляют человека мало уважать чудеса Натуры! Куда я ни посмотрю пристально, вижу океан чудес. Треск картауна (пушки) и падение листа с дерева должны произвести в ушах моих чрезвычайно различное потрясение. Кто может здесь изучить орудия наших тонов, по различному употреблению которых можно бы было на земном шаре отличать одну нацию от другой?

Произведение равного себе, которое простирается до солей, камней и минералов, есть для нашего разума загадка. Заключались ли мы все вместе в Адаме? Семечко дерева заключает ли в себе все произрастающие деревья? И если бы ему ничто не препятствовало, то бы по прошествии 150 лет весь шар земной был бы покрыт этими деревьями. Если бы мы не ели куриных яиц, а давали бы их высиживать, не утратив ни одного: то от множества кур через 30 лет негде бы было ногою ступить. И все это было сначала в одном яйце!

Часто не знаем мы чем прокормить зимой свою скотину. Но как же питаются в лесах столь многие звери? И притом они гораздо крепче, резвее и лучше тех, которых мы кормим и греем на стойлах. Что коровы, овцы и козы не только прокармливаются сухою соломою и сеном, но еще могут всякой день содержать целые семейства своим молоком: это весьма бы было удивительно, если бы не столь было обыкновенно; равно как и способ защищения стада при усмотрении волка.

От сильного мороза трескается дерево и мрамор; но водяные яйца насекомых в тонкой обвертке бывают невредимы. Человек через пять тысяч лет так далеко зашел, что происхождение червей приписывает он силе рождения, а не гнили, которую силу сообщил Творец каждому роду зверей. Сколь нелепо и опасно было это учение наших предков! Если бы из гнили могла слиться, хотя одна тысячеглазая муха: то бы могли и деревья, и люди, и солнца. Какие же тогда могли бы мы иметь чувственные доказательства о бытии Творца? Ho это всегда будет чудом, как заносится семя столь многих насекомых в самые скрытные сосуды.

Посмотрю на небо!.. Между моим глазом и самой далекой неподвижной звездой есть связь или непрерывное движение света; а иначе я бы не мог ее видеть. Самое тонкое облако прерывает уже эту нить моего зрения. Но и облако это ведет меня к новому удивлению. Как возможно, кажется, тяжелой воде подниматься на легкий воздух и носиться над нами такой тяжести, какова есть море? О, если бы это случилось ныне в первый раз, и самые преученые пришли бы в изумление!

Неисповедимый! Я повергаюсь в прах, или лучше, в Отеческие Твои объятия. Здесь сокрою я лицо свое и стану плакать о хладнокровии моем, стану плакать и за братьев моих, которые столь мало взирают на Тебя. Сколь много я потерял, что столь мало размышлял о самых ежедневных чудесах могущества и благости Твоей! Но в высокое небесное училище я еще не готов. И сколь жалостно, что я здесь завишу от часа, который зовет меня теперь спать. Должно следовать! О, блаженная Вечность! в тебе не помешает уже мне сон заниматься рассматриванием чудес Натуры. Сердце мое веселится о минуте преселения моего в тебя.

27-е («Храняй Израиля, не спит всегда, не дремлет: печется Он о всех и наши вздохи внемлет»)

Храняй Израиля, не спит всегда, не дремлет:
Печется Он о всех и наши вздохи внемлет.
—
В Германии настало теперь время сна. В Москве, где солнце двумя часами заходит ранее тамошнего, большая часть людей уже в глубоком сне. А в Лиссабоне, где ныне солнце двумя часами с половиною садится позже, бедный еще работает, а богатой садится ужинать. Но и в России, и в Германии около миллиона людей не должны спать; как-то: караульные, почтальоны, приставники у больных и проч. Неужели мы дети или злодеи, что всегда должно нас стеречь?

Ночной караул есть доказательство наших грехов. Чем больше таких караульных, тем неприятнее то место. В каком страхе должна быть жизнь в таком городе, где тысяча караульных внутри и вне крепости перекликаются различными голосами! Счастливо то жилище, где всякий человек может наслаждаться своею собственностью и спокойно спать! Но где такое жилище? Суеверие, богатство, честолюбие и распутство ввели караул, который тем больше умножается, чем больше истребляются невинные нравы. Если это так будет продолжаться, то со временем десятая часть человеческого рода должна будет лишаться ночного покоя и не спать для сильнейших или легкомысленнейших и больных.

Жалко быть таким караульным! Сражаться с натурою так же тяжело, как и со грехом. Почти около миллиона людей не спит в нашей земле; сколько через это теряется телесных и душевных сил! Эта трата увеличивается особенно в так называемых просвещенных нациях; ибо что касается до диких народов, то они еще малые дети, которым спать должно, и некому из них быть на карауле. Кому надобно спать, и он, однако же, не делает этого по какому-нибудь злому намерению: тот не право служит Богу и миру.

Я пойду теперь спать. Не спи тот, кто может и должен! Но не всякий ли караульный захотел бы так же сделать, как я? – Благий Боже! сколь многие имею я преимущества перед другими! и чем я их заслужил? Бедные те люди, которые теперь мой стерегут дом, каких не понесут беспокойств в эту бурную и холодную ночь! а днем и не знают их вовсе. Какая неблагодарность! Нет, я почитаю вас моими друзьями и состражду вам, когда нечаянно просыпаюсь ночью и слышу ваш сиповатой голос под дождем или снегом. Но я должен, однако же, сказать, что вы не сохранили бы меня, если бы не было у меня вернейшего и бодрейшего Стража, кроме вас. Ваш Страж, сопровождающий вас на диких и темных стезях ваших, хранит меня, как зеницу ока. О, если бы мне слышать глас любви Его чаще, нежели ваш крик ночной!.. Бдите! придут некогда и мои бессонные ночи; и для того я ныне приготовлюсь к ним по телу сном, а по душе молитвою. Хранитель Израиля! некогда буду я подобен Тебе и в том, что никогда не засну и не задремлю.

28-е («Под сенью крыл святых Ты чад хранишь своих, и в тайной глубине Ты вновь рождаешь их!»)

Под сенью крыл святых Ты чад хранишь своих,
И в тайной глубине Ты вновь рождаешь их!
—
Наступает ночь; заключается каталог нынешних моих грехов: но милосердие Божие не оканчивается. Бог один знает все мои несовершенства грехи и нужды. Если бы я их так знал, как Он: я бы стал сердечно сожалеть о себе, столь бедном человеке, если не совсем отчаиваться.

Бог взирает на все сотворенное Им и в нынешний день; и это всё добро, чтобы краткозрящий и недовольный грешник ни возражал против того. Бог также видит все, что я ныне сделал; и в вечности испытаю, за что Он то признал. Мне кажется, что нынешняя моя дневная работа не совсем негодна; потому что я имел ныне много хороших мыслей. Счастлив бы я был, если бы никогда не проводил дня хуже нынешнего. Я подобен был песчаной пашне, на которой хотя мал и низок хлеб, но трава еще ниже. Конечно, если я сравню между собою самые лучшие и самые худшие мои поступки: то они будут гораздо отличнее, нежели как Арап от белого Европейца, которых никогда не должно почитать за детей одного отца; и мне кажется, что я ныне никого не обидел.

Милосердый Отче! я не хочу более защищать себя. Ты и без того почитаешь добродетели мои большими, а недобродетели меньшими, нежели каковы они суть. Искренний вздох есть для Тебя геройское дело. Но Ты ведаешь, сострадательный Друже, сколь тяжел он нам! Многие старики, ученые и храбрые люди умирают, не воздохнув никогда о себе. Это геройское дело сделаю я и теперь, прежде нежели пойду спать: ах! – я грешник, а Ты праведен. Я стыжусь слабостей моих и хочу их исправить; из любви и благодарности к Тебе хочу их исправить.

Та жила остановиться во мне должна, которая противоречит этому признанию! Я лучше не стану с Тобою, Всеведущий, нежели говорить ласкательски. Долго ли грешнику притворяться и смеяться над Тобою? Ты скоро, снимешь с него маску и театральное платье; как побежит он тогда от Тебя с наготой своею в смоковничный куст! Нет! я искренно исповедаю Тебе грехи мои и прошу милосердия Твоего; только благодати Твоей я ищу и всего ожидаю от Тебя спокойно. Господи! не отпущу Тебя, пока Ты не благословишь меня.

Приближается уже глубокая ночь. Но для меня будь она ночь смерти; милосердие Господне есть свет, окружающий меня! Бог состраждет душевному моему состоянию больше, нежели я. Он хочет, чтобы я был добродетелен, и я хочу того же: следовательно мы с Ним согласны в главной вещи. Преграды нет между нами, и Слово Его приводит меня всегда ближе к Нему. Яви нам, Боже, милосердие свое: ибо в Тебе надежда наша. Так, я и ближние мои (в числе которых не считаю я врагов Твоих) будут спать безопасно в нынешнюю ночь; ибо рука Твоя покрывает нас и милосердие Твое обещает нам небо.

29-е («Молитва к Господу возможет нас привесть; что чести сей для нас еще важнее есть!»)

Молитва к Господу возможет нас привесть;
Что чести сей для нас еще важнее есть!
—
Судя о достоинстве молитвы, кажется непонятным, для чего люди, а особенно честолюбивые, так неохотно молятся. Тюремщик, который дружески смеет говорить сквозь решетку с великим Монархом, слабо изображает ту честь, которую доставляет нам молитва или обхождение с Богом. Если Царь благосклонно слушает меня, пусть шпикуют меня, как хотят, слуги его в передней комнате. Если я внимательно беседую со Всевышним, то не слышу ни шума морского, ни угроз врагов, ни ласкательств греха. Кто жарко молится, тот восхищается в самое небо.

Каждое размышление о Боге есть молитва, и творит нас мудрейшими и, следовательно, достопочтеннейшими. Из одной беседы с Премудрым научаемся мы добродетели гораздо больше, нежели из десяти философических систем. Великодушный надзиратель бедных и самый верный в несчастье друг поступает либо как во сне, либо долженствовал уже давно образовать себя по Богу. От человека, которой совсем не молится, ничего даром не получишь. Да и тот, кто молится, требует также платы (ибо мы всё делаем из награждения), но только в вечности, а не здесь. Мы удивляемся великодушию Авраама, хотевшего принести в жертву единородного своего сына; приходим в изумление о Асафе, который все хотел принимать от руки Божией, хотя бы тело и душа его изнемогли; но если бы мы столько же обращались с Богом, сколько они: тогда и мы то же могли бы делать. Молитва возвышает человека выше себя самого и есть единственное облегчение в смерти.

О, вы, протекшие часы уединения моего, когда могло бы открыться мне небо, если бы я простирал к нему сердце и руки свои! как бы я желал выкупить вас и принести в жертву Богу! О, лета юношества моего, когда я просто молился и был умнее и счастливее, нежели ныне! не свидетельствуйте против меня; ибо вы составляете высокое благородство дней моих. И вы, толпы болезней и бедствий, в которых я видел, слушал и призывал Бога! я бы и вас желал возвратить, дабы вы были наставниками моими. – «Боже! пошли мне крест, дай врагов и прекрати жизнь!» – необыкновенная молитва, но для многих весьма разумная. «Боже! дай мне счастье, друзей, изобилие и вечную здесь жизнь!» – худая молитва, доказывающая нашу суетность и подобная челобитной ремесленника, который желает быть министром или фельдмаршалом.

Всевышний! это дерзнул я беседовать с Тобою, будучи прах и пепел. Прости мне все грехи и несовершенства: ибо Ты свят и совершен. Будь мне милостив здесь и там; ибо без милости Твоей всё ад. Благослови друзей моих, обрати врагов моих и освяти всех нас. Небо и земля исполнены славы Твоей, и сердце мое воспламеняется, размышляя о делах и обетах Твоих. Вот, с дерзновением простираю к Тебе руки мои и исполненный веры говорю: Ты мой! – Пусть тысячи грешат теперь вокруг меня! но душа моя возносит Господа, и дух мой радуется о Боге, Спасителе своем. Вечный мой Вождь! я Твой, а не земли. И в уединенный час смерти, когда я не услышу более языка смертных, и когда Ты только будешь меня слушать, весело и дерзновенно воскликну или пронемотствую, или только помыслю: я Твой, Господи, и ничей более; Твой во всю вечность. Аминь!

30-е («О, цепь существ живых из Бога протяженна! Чудесна столько ж ты, как и Создатель твой»)

О, цепь существ живых из Бога протяженна!
Чудесна столько ж ты, как и Создатель твой;
Тобой моя душа с мирами сопряженна,
И Бог соединен в тебе всегда со мной!
—
Так, эта неразрывная цепь, от Архангела до солнечной пылинки объемлет всё и представляет перед Богом целое. Ничего не достает в этой лестнице, и потому каждая тварь весьма важна в своем роде; а иначе могло бы не быть в ней некоторых ступенек. Не только образ и сила, но и различное продолжение тварей тесно сближены друг с другом.

Ныне заключаю я месяц, то есть почти шестисотую часть человеческой жизни. Эта мера только для человеков; а у каждого животного есть своя. Для слона месяц есть почти трехтысячная часть жизни его; для мухи почти вся жизнь. Известны такие насекомые, которые живут один только час; сколько же степеней между ними и такими зверями, которые живут по два века! Итак, человеки находятся в средине; хотя и то вероятно, что мы дольше бы всех тварей жили на земле, если бы род жизни не сокращал наших лет.

Есть ли порядок в этом различном веке тварей? Без сомнения должен быть; только мы весьма мало его знаем. Следующие правила, может быть, основательны и возбудят к дальнейшему размышлению.

Чем долее животное носится в матернем чреве, тем медленнее растет. Чем больше стан его тела и чем разумнее душа, тем дольше живет. Приняли за правило, что животное может жить в шесть раз более против того времени, в которое он совершенно вырастает. Следовательно, нам бы надлежало жить до полутораста лет; но натура наша расслаблена грехом.

Напротив, чем меньше зверь носится, тем ранее начинает плодиться. Чем меньше материи стоит он натуре и чем глупее: тем ранее умирает. Глупые скоты вкуснее и сочнее, и скорее даются в руки. Просвещенные нации всегда воздерживались от мяса хитрых зверей; как то: слонов, верблюдов, обезьян, лисиц, собак, кошек, бобров и проч. Из учтивости к этим тварям, верно, никогда бы сего не делали. Рено, конечно, должен служить бедному своему господину и телом, и душею; и, кажется, так учредило Провидение, чтобы глупые животные хитрым, а нехитрые глупым служили пищей.

Итак, пей гроб кровь мою и ешьте черви меня! Это не есть беспорядок, хоть и кажется нам так. Человек, без сравнения хитрейший дубов, попугаев, слонов и китов, неужели должен жить меньше этих тварей? Это было бы не натурально. Мое сокращенное здесь пребывание должно быть вознаграждено в другом мире. Вечный Боже! от Тебя ожидаю я всего. Сколько получил я доброго от Тебя в этот месяц! О, я бы тяжко согрешил, если бы хотя мало стал сомневаться в будущей Твоей милости.

The post Беседы с Богом, или размышления в вечерние часы на каждый день года. ч. 4 – НОЯБРЬ appeared first on НИ-КА.

1-е октября («Боже! коим жизнь имею и дыханье! Сподоби, чтоб я мог предаться весь Тебе, и волю не мою — Твою иметь в себе»)
2-е («Едино на потребу есть. Ах, даруй мне сего познанье»)
3-е («Когда бы не с таким искусством совершенным чудесные мои создал Ты очеса»)
4-е («Почто я сам себя отчаяньем терзаю, не зная и того, что мне полезно есть, Господь Помощник мне, почто я унываю?»)
5-е («Источник света! Ты причина сих чудес; к Тебе дух от земли и нощи воспаряет»)
6-е («О, Боже! искренность мне в сердце насади; дай к истинной любви охотное влеченье»)
7-е («Из Бога свет, любовь и сила истекают, в них твари жизнь свою и сущность почерпают»)
8-е («Земным посеянный, восстану я небесным, из плоти выйду сей духовным и чудесным»)
9-е («Когда и при вине огнь дружбы не являешь, ты хладен, сжат как лед и ад в себе скрываешь»)
10-е («О, Агнец Божий! Друг невинно утесненных»)
11-е («Бог все творение чудесно сохраняет»)
12-е («Ужасен грех! Страшись! сколь мал он не бывает»)
13-е («Что в здешней жизни я, трудясь, обресть могу, когда не к небесам путем ее бегу?»)
14-е («Хранишь меня, когда в нощи я засыпаю; Тобою я живу, Тобою и дыхаю»)
15-е («В кого я верую, Тот есть; Его я знаю, и вечный дух к Нему из праха возвышаю»)
16-е («Закон Твой в шествии путеводитель, свет»)
17-е («Все громы съединясь един составят гром, и купно возгремят пред Божиим судом»)
18-е («Ты милосердием мой дух преисполняешь»)
19-е («Мой дух тень счастия земного презирает, стремится в небеса, в них все обресть желает»)
20-е («Хотя в грехах кто утопает, спасать его Господь желает»)
21-е («Бог ведет, что есмь, что буду я, и чем, Ему предамся я всеискренне во всем»)
22-е («Господь обилие и скудость посылает: Он жребий каждого премудро назначает»)
23-е («О, Бог, живущий внутрь сердец! Прими мольбы и обожанье»)
24-е («Сей день мне небеса и землю предлагал, но я без действия день важный потерял»)
25-е («Во славу Божию я должен веселиться, но радость не со вне, извнутрь должна излиться»)
26-е («Я, падающий лист, в сей день совсем завяну»)
27-е («Ты в сердце весишь мысль, движенья замечаешь, слов следствия моих и дел всех исчисляешь»)
28-е («О, сердце! не скрывай себя в сгущенный мрак»)
29-е («Когда покоилось времен безбрежно море, тогда уж зрел меня в уме всесовершенном, я был перед Тобой, не вшедши в бытие»)
30-е («Спаситель всех детей зовете к себе, лобзает. Страшись и трепещи, кто чад сих соблазняет!»)
31-е («Нас каждый месяц здесь во всем переменяет, и день и каждый час ко смерти приближает»)

1-е октября («Боже! коим жизнь имею и дыханье! Сподоби, чтоб я мог предаться весь Тебе, и волю не мою — Твою иметь в себе»)

Боже! коим жизнь имею и дыханье!
Сподоби, чтоб я мог предаться весь Тебе,
И волю не мою — Твою иметь в себе,
Внутрь сердца вспламеня любви благоуханье!
—
Несколько миллионов братьев помрет в сей месяц, а еще больше станут немочь. Лист опадает, так как и многие слабые человеки! поля голы, сады стоят в разодранном рубище, и вся Натура лишается сил. Неугомонные птицы, подобно ласкательным лизоблюдам, оставляют нас при этой нищете, и самый любящий общество жаворонок, получает себе плату за свои песни на пшеничных полях, улетает и спешит в счастливейшие страны. Хотя и летают еще некоторые птички по лугам нашим, однако же пискливый их монотон изъявляет недостаток и нужду их. Так по прошествии хорошей армии остаются больные и утомленные, влачась жалостно по песку.

Вот качество сего месяца; и он еще за то требует платы. ― Печальные представления! расходы чувствительно умножаются. Надобно запастись зимним платьем, дровами и провиантом на несколько месяцев подобно мореходцам. Что это не есть малость, в том многие бы, живущие в избах, поклялись нам со слезами. Там отец, сидя при лучине, думает, как бы защититься от ополчения зимы. У матери катятся на груди слезы, которые младенец вместе пьет с молоком. Она не может их отереть, от того, что отогревает ему красные руки своими руками. Четырехлетний ребенок плачет, что он должен еще и эту неделю ходить босым. Бедной фамилии не на что починить печи, умалчиваю уже, послать за дровами. Плата за работу откладывается всегда до завтра! и что ж должен тогда делать сей художник, или ремесленник? Короче сказать: я вижу в сей комнате гульбище, в котором враги поставили свой лагерь. Я слышу вздохи, которые будут в аде ужасать тебя, жестокий богач!

Такую трагедию играют не далеко, отсюда шагов за сто; да хотя б то было и версты за две, так не захочу ли я заплатить рубля или полтины, чтоб посмотреть ее? и какие трогательные явления представятся мне там! Но хотя младенец получит себе теплую колыбель, ребенок башмаки, мать нужное платье, а отец выкупит весьма нужное орудие, которое он заложил при рождении последнего своего любимца, и все домашние его будут снабжены хлебом и дровами: однако же это будет такая сцена, при которой зрителю конечно плакать должно; потому что актеры будут играть роли свои со слезами на глазах. О, если бы мог я хотя друзей своих уговорить, чтобы они достали себе билеты для нашей трагедии! Но о, горе! все почти охотно смотрят в театрах на худое подражание, нежели на самую натуру.

Печальные представления сего месяца! они влекут ко гробу многие мои удовольствия. Ах, если бы мне его прожить! Но я в руке Божией: Он отверзет мне путь. И этот месяц имеет также свое добро. Он мало по малу приучает меня к холоду, а иногда некоторым образом представляет и лето, и сверх того он есть месяц вина. Октябрьские дни еще сносны, грехи октябрьские и неблагодарность в собирании винограда несносны; за что скорее надобно с упомянутою фамилиею оголодать и замерзнуть. Сколько бы она восхищалась, если бы была на моем месте! Стол и постель действительно слишком для меня хороши. И так будь довольна, душа моя! ибо Господь твори тебе добро. Я стану так жить, чтоб Он мог всегда творить мне добро.

2-е («Едино на потребу есть. Ах, даруй мне сего познанье»)

Едино на потребу есть.
Ах, даруй мне сего познанье,
Чтоб мог в едино ум мой ввесть,
В едино устремлять желанье!
—
Боже, охотно слушающий! услышь теперь молитву мою о небесной мысли. От человеков я должен скрываться некоторым образом: ибо если бы они видели меня в настоящем моем образе, то я бы многим подал случай грешить; с Тобою же Отче небесный, могу я искреннее и чистосердечнее обходиться. И так в тишине, и негодуя на себя самого, исповедую я пред Тобою, что, о, горе, ум мой слишком землян. Подлинно не сделается он совсем небесным, пока я буду дышать земным воздухом. Но противоречащее сердце мое всегда не право мыслит в том, будто бы уже я был довольно добр. Конечно, если бы не мог быть лучше.

Весьма земляны мысли мои, в чем имею я всякой день печальнейшие опыты. Модный поступок, городская новость, или что-нибудь лестное мыслям моим, суть те приманчивые блюда, на которые я столь жадно бросаюсь, что отлагаю и Библию и оставляю для них Христианские размышления. Теперь я взял эту книгу для того, чтобы заняться духовными размышлениями; но что, если бы где-нибудь вблизи заиграла трогательная музыка; если бы глазам моим предстало что новое, или щекотливое для моего вкуса? Я не стою за себя; может быть, я отложил бы вечернюю свою молитву. Боже, благодеющий вовеки! зри, коль я непостоянен в служении Тебе. Я хочу хоть иногда быть с Тобою; но Ты должен закопать и преградить мне все распутия, а иначе сила необузданного моего воображения отвратится от Тебя.

Молитвенница моя важнее великолепнейшей аудиенции ― залы Великих. Мысль о небе полезнее всякой пенсии на земле. Это сказывает мне Христианский разум. Но всегда ли сердечно верю я этому? Подобно такому дитяти, которое, забыв все увещания и научения, мчит под дождем, или валяет в песке новое свое платье: ах! я стыжусь отнести к себе это сравнение; столь оно резко! О, если бы я был хотя подобен сему резвому дитяти, дабы с боязливостью стыдиться пятен своих, плакать при угрозе и обещать исправление! Но я не редко еще отваживаюсь защищать себя пред Богом!

Я должен любить место моего рождения; но небо есть отечество мое. Земля может кормить тело мое, ласкать ему и требовать услуги; душа же моя, да живет единственно для неба, доколе позволит ей союз ее с телом. Если бы приехал ко мне теперь близкий друг, которого я не видал несколько лет; то я бы о путешествии его проболтал с ним до полуночи. Стыдно мне быть должно, что часто во время молитвы находит на меня сон! О, если бы Бог и вечность были в каждый час главною моею мыслию, и я бы все земные свои сокровища почитал за суму странника, наполненную гнилыми корками и разодранным платьем! Отечество уже пред глазами его, а ночь только настает! О, я безумный! всегда думаю, что у меня мало еще запаса. Нужное хотя отягчает, но и подкрепляет.

Иисусе Господи, дай мне небесную мысль, и сердце, превзошедшее все земное, какое Ты и ученики Твои изобразили мне. Пока Ты не вызовешь меня, я должен пребывать на земле; но я стану только ногами дотрагиваться до нее, a не поклоняющимся лицом. Кровь Твоя облагородствовала меня; я принадлежу к вечному великому миру: следовательно подло говорю и делаю, когда не есть сердцем ученик Твой. Блаженная вечность! когда я прославившись могу возопить: Господи мой! теперь я весь Твой!

3-е («Когда бы не с таким искусством совершенным чудесные мои создал Ты очеса»)

Когда бы не с таким искусством совершенным
Чудесные мои создал Ты очеса,
Не пользовало б мне быть солнцем освещенным;
Не мог бы я взирать в лазурны небеса.
—
Глаза ― Всеблагий! сохрани мне зрение мое до самой кончины моей, пока буду я зреть небо, дело рук Твоих.

Если надобно нам видеть что-нибудь, то лучи света должны падать на наше око и проникать во-первых сквозь прозрачную роговую кожицу, во вторых сквозь водяную влажность, в которой находится глазная звезда, то есть черная, голубая или серая кожа, в средине которой есть круглое, черное отверстие (зеница), которая по мере светлости или темноты сжимается или расширяется. За этим следует, в-третьих, весьма также прозрачная кожица в виде маленького зажигательного стекла (кристаллы хрусталика), за которой есть весьма светлая стеклянная влажность, которая наполняет всю впадину глаза. Луч света, преломляясь многоразлично в сих различных плотных материях, изобразуется в самой задней части глаза на белесоватой сеточной коже, или стене, а отсюда нервы идут к мозгу и здесь оканчивается знание наше. Все чудное в строении этом наполнило бы все фолианты: однако ж здесь и ученые остаются еще при азбуке.

Если бы око не было круглое, то мы не могли бы вдруг видеть ясно столь многие предметы; также и обращения его не столь были бы легки. Место, которое занимают глаза, есть самое выгодное. Они должны были как возможно быть ближе к мозгу. Если бы они были ниже, то не могли так далеко видеть путь, как ныне; не говорю уже, что они во всех частях тела больше были бы подвержены опасности. Хотя число глаз у различных тварей чрезвычайно велико, так что находятся такие бабочки, у которых есть больше 34000 глаз: однако ж нет ни одной такой твари, у которой бы было меньше двух, чтобы одним повреждением не лишиться совсем зрения. Удивительно, что мы обоими глазами видим предмет одинаково, когда каждое око смотрит на него особенно. На примере: когда я держу против свечи палец так, что свет закрывается им, пока я смотрю на него только правым глазом: сколь же скоро закрываю правый и открываю левый, то уже свет не закрывается пальцем, и однако ж я вижу его одинаково. Столько-то сильна над нами привычка! И какие средства к защищению имеют наши глаза? Кости, которые окружают их на подобие вала; брови и волосы ресниц, которые подобно палисаднику защищают их от дождя, пота пыли и мошек а особливо проворное закрытие ресниц, которое скорее самой молнии, при наступающей опасности. Не достойно ли все это обожения?

И что еще? каждое творение имеет свойственные себе глаза. Птица должна смотреть остро вдали и вблизи; крот в земле, рыба в воде; кошки и совы при весьма малом свете могут видеть. Бог пекся обо всём наилучшим образом. Заставь кролика с кротом поменяться глазами: они оба несчастливы будут. Заяц выпуклыми круглыми своими глазами смотрит для осторожности своей и вперед и назад в одно время. Чрез это получил он преимущество перед собакою, которая превосходит его в крепости и скорости. Довольно было с нее и того, чтоб она только вперед смотрела.

Человеку дано также свое зрение, свойственное благородству его пред прочими тварями. Но сколь ни драгоценен сей дар, человек однако же часто не уважает его. Часто меняет он острое свое зрение на тусклые очки. Творец ли сему виною? Нет, развратная жизнь. Всевидящий! прости мне грехи, деланные мною к погублению моих глаз. Освежи и укрепи мне их в сию ночь: с завтрашнего дня да будут они святее пред Тобою!

4-е («Почто я сам себя отчаяньем терзаю, не зная и того, что мне полезно есть, Господь Помощник мне, почто я унываю?»)

Почто я сам себя отчаяньем терзаю,
Не зная и того, что мне полезно есть
Зрю в нетерпении коварство зла и лесть.
Господь Помощник мне, почто я унываю?
—
Человек жалуется при всякой случающейся с ним нужде, и жалобам его нет конца. Из сего не надлежит ли заключить, что он либо точно знает, либо совсем не знает, что такое нужда? Но он есть дитя которое, кричит от малого поколения себя иголкою, и вдруг после того набегает на открытый колодезь, или прыгает и играет на крутой лестнице. Неизвестная нужда есть тема к размышлению нашему.

Есть нужда, которую мы чувствуем, но либо очень много, либо весьма мало. Мучительные чувствования тела и голодные страсти выжимают из нас слезы. Но когда образ жизни расслабляет здоровье наше или когда распутство и нищета умножаются в нас так, что из них рождается воровство и убийство: то мы, однако ж, продолжаем проматывать (их) с веселым видом.

Вздохи наши по большей части бывают подобны боевым испорченным часам, которые вместо одного часа бьют двенадцать, а вместо двенадцати один.

Бывает такая нужда, или беда, которой мы совсем не чувствуем; поскольку она еще только начинается или касается только души нашей. К этому классу принадлежат родители, которые смеются без передыху, когда дети их лгут хитрым образом; также люди, которые улыбаясь, собирают подати с других, хотя между тем душа нищенствует; и все грешники, которые нарядившись и, нарумянившись, танцуют в доме под рукою невидимой смерти. Душевная нужда есть опаснейший наш враг; когда мы встретим его с надлежащим оружием? Часто, когда мы напудрившись сидим на софе; она садится к нам дружески, обнимает нас, подносит стакан яда и мы сердечно бываем довольны. Если же мы лежим на болезненном одре, то редко мешкает этот неприятель, хотя мы ничего иного не думаем видеть, кроме войны и мщения. Если ты не можешь блаженно умереть, весь твой капитал есть не иное что, как косточки на счетах, и пышный твой титул имя гнусное.

Иногда нет никакой нужды, а мы кричим. Когда рука Божия схватит нас, дабы отвести от бездны погибели: мы воображаем, будто приходит на нас беда, подобно дитяти, которого снимают с высокой лестницы и отводят в комнату. Все определения и судьбы Божии относятся к этому, и самая смерть родителей, жены и чад. Правда, хотя и строго схватывают нас тогда, и мы еще получаем некоторый толчок: но Всевидящий зрел, что мы потеряли уже перевес и едва было не повалили лестницу.

Иногда не бывает никакой нужды, которой и мы также не чувствуем: но ее отвратил от нас Бог без ведома нашего; какой же и ныне всеблагий Господь не мог отвратить от меня беды, которая как тяжкая непогода валилась на меня? ―Сия мысль достойна нежнейшей благодарности во всякий вечер. Бог касательно сего оставил нас во спасительном незнании. Если бы мы знали всякий злой умысел, всякую хулу, тайно рассеиваемую, чтобы она принесла нам яд; или всякий ужас и соблазн, который Провидением отогнан от порога нашего: то днем никогда не были бы мы веселы, ночью не могли бы спать, и забвение Бога был бы неизбежный порок.

Боже! к Тебе взываю я во время нужды моей. Ныне снова я погрешил, и опасаюсь, чтоб не подвергнуться большей опасности. Избави меня, и я прославлю Тебя. Еще здесь в нужде и слезах исповедаю я, что Господь спас меня. Но когда буду взирать от небесного пристанища на бурные волны, и узнаю от Тебя, или от Ангелов и блаженных друзей, коль от многих со всех сторон нападавших на меня разбойников морских избежал я: тогда, о, Боже! освободясь от всякой беды, буду я хвалебною Твоею песнею.

5-е («Источник света! Ты причина сих чудес; к Тебе дух от земли и нощи воспаряет»)

Когда зрю тихое величество небес
Земля передо мной теряясь исчезает.
Источник света! Ты причина сих чудес;
К Тебе дух от земли и нощи воспаряет.
—
Здесь во храмине моей вижу я некоторые только малости, хотя бы они были выписаны из Англии, из Франции, или из Китая. Они стоили грехов, крови, опасности потерять жизнь, по крайней мере многого пота, прежде нежели привезены были сюда; и я помню всегда достоинство их только по рублям. Да и что ж в том великого, что Китаец лучше лакирует, Англичанин искуснее вырабатывает, а Француз деликатнее украшает? В основании самом все прах.

Но во храмине Божией (ибо я одну только из палат Его могу обозреть) все велико. Когда я из гостиной моей комнаты смотрю на небо, звездами усеянное: уподобляюсь заключенному в тюрьму, который сквозь решетку смотрит на Царскую помпу, когда она едет. Однако ж опасно, чтобы не простудиться; я выйду на двор, и там да распалит меня благоговение. Из комнаты смотрим мы на творение только сквозь флер.

Млечный путь, оная ночная радуга, или светлая полоса, простирающаяся через мою голову от севера к югу, какая порфира (мантия) Творца! Да, если бы то была хорошая попонка, то в знатных обществах много говорили бы о ней. Но поскольку это есть сорок тысяч солнцев с тысячами мириад планет, так и не споит труда, чтоб этим заниматься. ― Гнусный мир! злодеяние ли есть это или невежество?… Но ты, который имеешь познания и доброе сердце, говори громко о чудесах Творца, учись всегда точнее познавать драгоценные камни небес и отличать их от Богемских камней пышности земной.

Между седьмым и восьмым часом вижу я теперь во млечном пути, в зените, или прямо над головою моею, крест из звезд, который

принадлежит к созвездию Лебедя. У этого креста млечный путь разделяется на две части, которые после опять сливаются. На этой млечного цвета полосе находятся вообще темные пятна, как будто острова. Около восьми часов восходят на востоке семь звезд вместе (Плеяды) и видны бывают до седьмого часа, пока утром достигнут до зенита. Если бы я в сем созерцании звезд пробыл до самой полночи, то в верху на своде небесном нашел бы во млечном пути W из звезд что Астрономы Называют Кассиопея. ― И так опера на небе имеет великолепные перемены, музыку и гармонию; а мы наемники не разумеем этого; наемники в богатой одежде и пуховых постелях!

Язычники верили, будто одна из их богинь разлила по небу молоко; а предки наши за 300 лет почитали это за несовершенство в небе, за туманный пояс. Боже! сколь много научил Ты нас, что мы ведаем, что млечный путь состоит по меньшей мере из 40000 звезд, которые только бесконечно удалены от нас, что

Мы только хорошими телескопами можем видеть блеск их! Если бы эти звезды, хотя столь мало удалены были от нас, чтоб пушечное ядро могло долететь до нас оттуда в один миллион годов: то этот царственный путь ослеплял бы нас сиянием своим. Но это есть дальнейший мир, который предоставил Бог благочестивым в будущие училища и места прогулки. Считают там, 40000 звезд, или солнцев; но, о, любезной мой звездочет! не опасайся прибавить к сему и еще ноль, и тогда еще как придем в блаженную вечность воскликнем мы с горящим лицом: кто об этом думал! Этот круг величества окружает все небо, так что Антиподы наши видят, так же как мы другой млечный, путь, который нигде не оканчивается.

Боже Достопокланяемый, хотя и сокровенный! я недостоин и дыхания, если при таком созерцании стану зевать. Ужели я охотнее поползу на свою постель, нежели пойду в то место, где буду зреть лицо Бога моего, пред которым все солнца бледнеют? Господи! научи меня мыслить важно и велико, и искать неба.

6-е («О, Боже! искренность мне в сердце насади; дай к истинной любви охотное влеченье»)

О, Боже! искренность мне в сердце насади;
Дай к истинной любви охотное влеченье,
Незлобие во мне и правду соблюди;
Не допусти иметь ко ближнему презренье!
—
От грубых обид ближнему можно еще воздержаться, а особливо когда они в то же самое время изобличаемы бывают. Но есть неизвестные оскорбления ближнему, которые за ничто считаются, потому что они не важны.

Весьма мало уважают честь ближнего, когда выпускают хотя одно слово, или слушают его, кивая головою, которое может его сделать презренным или смешным. Сатирический поступок, двусмысленная речь, сострадательное пожимание плечами, или такой разговор, в котором некоторым образом зацепляют его, могут быть для него совсем вредны. Даже в присутствии оскорбляем мы его, когда равного ему осыпаем похвалами, а о его преимуществах ни мало не упоминаем; или когда посредственно обличаем его в погрешностях. При горбатом не должно говорить о Адонисе, или о прекрасном стане человеческого тела.

Мало уважаем мы разум ближнего, когда осмеиваем то, что ему кажется важным. Если умерла у него любимая птичка, или собачка: то мы огорчаем его, когда осмеиваем его печаль. Если он сильно желает какой-нибудь безделки, то разве мы хотим увеличить через то стыд его, что смеемся ему в глаза? Вообще жар всякой страсти должен быть потушен, прежде нежели, мы можем приложить полезные врачевания. Ловить или перебивать всегда слова у ближнего, находить доказательства его неосновательными, и сухо выговаривать ему, что они суть то-то: захотели ли бы мы, что бы поступал с нами так и самый ученейший?

Мало уважают здоровье ближнего; когда принуждают его пить много и худого вина, или есть такую пищу, которой желудок сварить не может. Эта погрешность была наших предков; мы учимся лучше потчевать. Столь же есть оскорбительно, когда мы всякому хотим на шею навязать свою диету, своего медика или покрой платья. Кто теперь не может еще сидеть в натопленной комнате, того не должны мы к себе просить; а он бы оскорбил нас, если бы позвал к себе в гости и заставил нас мерзнуть.

Мало уважают ближнего сон, удовольствие, безопасность и благоговение, когда во всем том делают ему помеху. Когда сребролюбивый мой сосед работает во всю ночь: он обогащается, а я лишаюсь сна. Если есть у меня павлин, или собака, и я могу догадываться, что соседи мои, а особливо больные, не могут заснуть от крика и лаянья: то это не должно быть для меня маловажно. Если с ремеслом нашим сопряжена неопрятность, вонь, шум: мы должны по всей возможности, хотя и с убытком, щадить глаза, носы и уши других. Дом, перед которым почти всякий день собаки кусают детей, или лошади бьются, почел ли бы за хорошее, если бы другой дом откармливал молодых волчонков, которые бы скотам его наносили вред? И наконец, молитва ближнего должна быть нарушаема только в крайней нужде. В этот час люди по большой части либо молятся, либо спят; надлежало бы теперь ходить по улицам на цыпочках. Знатный человек, когда ему погода и здоровье дозволяют, не посылает за каретою, но из человеколюбия идет домой пешком из компаний. О, божественный муж, за тебя хочу я молиться, дабы Бог еще продлил жизнь твою на земле, неимущей любви! Больные около утра станут тебя благословлять за геройский твой поступок.

Но что я такое, когда сей друг человеков кажется мне смешным? Едва сотой части этих тонких модных грехов коснулся я теперь! Премилосердый Иисусе, дай мне симпатически ощущать, когда хотя самый низкий воздыхает, или клянет меня за оскорбления мои. Как могу я тогда молиться?

7-е («Из Бога свет, любовь и сила истекают, в них твари жизнь свою и сущность почерпают»)

Из Бога свет, любовь и сила истекают;
В них твари жизнь свою и сущность почерпают.
—
Религия, ученость, художества, споспешествующие к сохранению выгодности и улучшению жизни, составляют круг всех наших проницаний. Поскольку ныне беспрестанно стараются о распространении их, то можно сказать: мир всегда становится умнее. Чем далее мы смотрим на прошедшие века, тем темнее и грубее представляются нам вообще понятия человеческие. Правда, были такие земли, например Греция, где известный род познаний превосходнее был нынешнего; однако ж сколь худо напротив было благороднейшее познание, Религия!

Следовательно, все земли и все роды познаний, а особливо Богу и человекам приличествующую Религию должны привести в одну сумму. И тогда можно будет сказать, что никогда не бывало столь много разумных человеков, как в нынешнем столетии. Вспомним только, какие важные открытия сделаны за 300 лет! Приятно бы было посмотреть, если бы у нас был реестр всех чувствований; какие имели люди в 50 столетиях. Нужные и полезные вещи не столь легко забывались, и остроумные люди, или какие-нибудь приключения почти всякий год нечто к ним прибавляли: таким образом с возрастом мира возрастали и познания человеческого рода. Если бы Авраам ― и что Авраам? если бы предки наши, жившие за 500 лет перед этим, услышали проповеди наши, прочитали полезные наши сочинения, посмотрели на домашние наши уборы и изящные выгодности; если бы нашли они, что у нас в редком почти доме не умеют письма писать: они бы пришли в изумление. Так и мы, если бы посмотрели теперь на некоторые прошедшие столетия и могли обозреть все бывшие изобретения и познания! Разумные Римляне не изобрели стремя к седлу, и от того самые храбрые рыцари скоро расслабевали. Но по прошествии тысячи лет многие изобретения будут казаться весьма натуральными, которых мы ныне либо не ищем, либо не находим.

Изящное учреждение Божие, что мир просвещается только постепенно! Иначе же Бог должен бы был творить чудеса на чудеса: но Он этого не делает, когда может достигать цели своей через Натуру, как данный Им закон. Многие познания и открытия в прежние времена не были полезны. Без Ботаники, Химии и Анатомии многие могли обойтись; но как размножились болезни, то и они стали нужны. Столь же мало было нужды учиться из книг экономии, как еще земли не столь были многолюдны, и люди не столь много проживали, прогуливали и проматывали. Но вообще Бог улучшает пребывание наше этим всеобщим приращением наших познаний. Всегда что-нибудь новое! Это обращает на себя внимание наше и ободряет наше прилежание. Открытие Америки новые движения возбудило в человеках. А дабы нам не заснуть, но всегда ближе познавать Творца своего, не проходит ни одно десятилетие, чтоб познания нашей Религии не получили нового откровения, хотя бы то было посредством Философии, Физики, Истории, или знания языков, описания путешествий и проч.

Благодарение Тебе, Всепремудрый! за каждое полезное изобретение. Еще за тысячу лет пекся Ты через то и обо мне. А что я живу не в детском, но в мужеском возрасте мира: какое важное преимущество! Конечно, Ты потомкам нашим еще больше вверишь познания; однако ж если только я верно употреблю и то, что мне вверено к хвале Твоей: я благоразумен буду. О, если бы мне всегда быть так разумному, и размышлять о том, что будет со мною после сей жизни.

8-е («Земным посеянный, восстану я небесным, из плоти выйду сей духовным и чудесным»)

Земным посеянный, восстану я небесным,
Из плоти выйду сей духовным и чудесным.
—
Если то драгоценно было: стоило труда и работы. Вот надгробная надпись человеческого рода! Несколько времени прыгаем мы по цветам; но как скоро настает осень, мы зябнем. Кто бывает безопасен хоть на один час в жизни своей? Дитя на грудях, юноша на бале, или старик в больнице? В каком множестве болезней и дерзких Хамовских людей обращаемся мы? О, если бы не ободряла нас будущая лучшая жизнь: мы бы принуждены были всегда стараться только пьянствовать, дабы не примечать тысячи бездн, окружающих нас, и не слышать трещания перекладин над нами.

Если бы хотя одного дня слезы слились вместе, какой бы то был журчащий ручей! Или если бы стеклись все вздохи: произвели бы гром, от которого побежала бы всякая тварь; но несчастнейшие человеки не подали бы им своей помощи. Они называются братьями, которые смеясь выжимают эти горькие слезы и вздохи; или которые без всякого сострадания играли бы и скакали среди сего множества плачущих людей, хотя бы плакали о них самые Ангелы. В первых неделях жизни нашей мы не можем еще смеяться; но как мы переменяемся, когда во взрослых летах не можем, и не хотим уж больше плакать, даже смеясь сказываем грехи свои, смеясь смотрим на нужду ближнего и смеясь же умереть хотим!

От сей слезливой жизни младенца скоро освободит меня смерть. Тогда начну я быть взрослым человеком. Тогда удовольствие мое не будет уже зависеть от хлеба, платья, денег и ласковых минок, и я должен буду радоваться пред троном Божиим; потому что никакой не буду иметь причины печалиться. Здесь каждый сжатый мускул, каждая засорившаяся жила, каждый напряженный нерв тела моего может разрушить все воздушное здание счастья моего; а там я в руке Божией и никак это мучение не прикоснется мне.

Пусть теперь поставят мне пред глаза гроб мой! Правда, он также есть яд земли, однако ж это есть последнее уже уничижение, которому она подвергнуть меня может. Вот стоит он с печальными своими украшениями, которого основание стружки. ― Робкое сердце! для чего трепещешь? может быть, сей страшный гроб уже покрывал меня зеленой тенью при прогулке моей; и так мы уже с ним знакомы. Тогда за прогулкою опять последовал грех, труд, печаль. Но теперь скроет он меня в безопаснейших тенях. Охотники перестают гнать; охота кончилась! сколь покойно лежать во гробе!

Искренно ли радуюсь я о небесах? ― Всеведущий, помилуй меня, если я землю предпочитаю еще им. Роди во мне отвращение к ней, дабы я всегда жаждал истинного покоя. Научи и меня почитать за благодеяние гроб и могилу. А Ты, Господи Иисусе, на которого я обращу глаза мои, когда они помрачатся, и которого Имя буду я немотствовать уже тяжелым и сухим языком, проведи меня безопасно сквозь ночь смерти, исполненную ужасов! Тогда, утомясь от последнего сражения, и став бездыханен, паду в объятия Благодати Твоей. Пусть здесь плачут ближние мои, их число не велико, и слезы будут для них плодородным майским дождем. Ближние же мои в горних обителях, бесчисленны как звезды, восторжествуют, узрев меня грядуща во блаженство. Да будет ежедневною целью моей приготовляться к лучшей жизни! Стремился ли я ныне к ней так, чтоб теперь мог спокойно заснуть?

9-е («Когда и при вине огнь дружбы не являешь, ты хладен, сжат как лед и ад в себе скрываешь»)

Когда и при вине огнь дружбы не являешь,
Ты хладен, сжат как лед и ад в себе скрываешь.
—
Настало время собирания винограда. Но как сильно бы вы ужаснулись, веселые виноградосбиратели; если бы узнали все многоразличное зло, какое произвело в половину века это ваше вино! Разгорячась им, братья вынимают свой мечи, и как уже выйдет шум из головы, тщетно оплакиваем бывает бездыханный друг!

Какой приятной вкус, какой крепительной запах; какую целебную силу имеет в себе этот дар небес! Старики молодеют, выздоравливающие выздоравливают скорее, дружество и компании одушевляются им; однако же многие убогие не вкушают в жизни своей этого благодеяния Божия.

При первом взгляде покажется нам, будто виноград растет не в надлежащем месте, потому что он любит теплые места; а огонь его больше всего спасителен северным странам. Однако ж Бог устроил так, что где родится виноград, там меньше пьют вина. Полуденный житель прохлаждается при источнике свежей воды, и давит виноград для братьев, в холодных местах живущих. Самый здоровый и сладкий виноград растет между 40 и 50 градусами широты следовательно в самой средине полушария нашего, дабы через то облегчить коммерцию со всеми странами. Ближе к северу ягоды кислее, а ближе к югу вина гуще, но редко оттуда выпускаются. Это последнее есть для нас непознанным благодеянием; потому что эти вина весьма горячи, и для того вредны были бы нам; и лакомство наше при таком дорогом провозе слишком дорого бы нам стоило. Если кто скажет, что это не было Творческое намерение, но натуральное следствие климата и место способное к произведению вина: такое возражение ничего не значит. Не Бог ли учреждал Натуру? Не зрел ли Он следствия законов Натуры? и не уставил ли их с намерением? Не могла ли Норвегия производить вино посредством подземного огня? Да и все ли южные страны способны к деланию вина?

Но теперь посмотрим на поступки человеков. Все народы запретили употреблять этот дар либо из корыстолюбия, либо из суеверия, Египет гнушался вином, для того, что нет в нем виноградных гор; однако ж Фараоны их приказывали выжимать в стаканы сок из виноградных кистей. Магаметово запрещение вина вышло также частью из политических, частью же сумасбродных намерений. Другая бесчестная сторона людей есть обман и подмешивание яда, свинец, огарки серебра и другие вредные примеси. Никакой тигр столь дружески не убивает. Но купец еще чаще подкрашивает свое вино. Вино должно быть для нас то же, что для дерева навоз. Молодым и здоровым деревам он по большой части бывает вреден, также и старым и больным не всякий навоз равно полезен. Неумеренный из виноградного сока выжимает себе пьянство, раздоры, убожество, подагру, каменную болезнь апоплексию и проч. Наконец нравственное зло: грехи и неблагодарность пред Богом! Кого Бог воспитывает при дорогих, винах, от того требует Он многого.

Боже, прости и мои в сем прегрешения! Я не хочу во зло употреблять благость Твою.

10-е («О, Агнец Божий! Друг невинно утесненных»)

О, Агнец Божий! Друг невинно утесненных,
Спаситель гибнущих грехом обремененных,
О, Отчая Любовь! не отвратись от нас
Спешащих к пагубе своей во всякий час.
—
Я и сам того не знаю как я счастлив; потому что миллионы Христиан заступлениями своими ежечасно изъявляют Богу нужду мою и молятся о благополучии моем. Иисус Христос сопряг всех своих членов молитвою, Отче наш. Ежеминутно молятся Отцу нашему на небесах, дабы Он всегда паче благоволил мне открыть царство и свойства свои. Когда еще я ем, тысячи уже голосов вопиют за меня паки о хлебе. Когда усматриваю пути к погибели, истинные Христиане взывают к небесам, «чтоб они были заграждены для меня″. Так, когда я беспечно лежу и сплю, Американские Христиане молятся, чтоб Всемогущий сохранил меня от всякого зла.

Краснеть должен я от стыда, когда почитаю себя слишком бедным и оставленным! Я называю того счастливым, для стола и платья которого сто поваров и художников работают, хоть тайно и клянут его. Поистине давно бы уже я был изгнан и осужден, если бы заступления верных не испрашивали у Бога столь многого времени благодати; оставь его и на сей год: не посекай еще его, Долготерпеливый!

Но для чего Я всегда молюсь только за себя? Разве недостоин и не имеет нужды ближний мой, чтоб я беседовал о нем? Отче, прости мне и этот грех… Я стану часто препоручать Тебе чад Твоих, и нужды их находить важнейшими моих. Кроме этого весьма, малым помогать им могу ― да и то весьма не охотно; и так буду теперь сердечно молиться за других.

Защити, Иисусе Господи! церковь Твою, и да уменьшается всегда число гонителей, к собственному их благу! Да просветит Слово Твое темные страны и благослови всякую полезную проповедь и писание. Заступи милостью Начальников наших. Ты ведаешь окружающую их опасность; потому что добрые люди с наивеличайшим только трудом едва протесниться могут сквозь толпу насмешников и ласкателей. Если бы они беседовали только с лучшими человеками в области своей: сколь бы блаженно потекла жизнь наша и чад наших! Укрепи их, Боже праведный, мечем Твоим да право правят «Слово Твоея Истины»! Напоминай богатым, знатным и ученым, сколь велик талант их, который должны они отдавать в рост.

Есть у меня кровные друзья; но они либо скрывают от меня свои нужды, либо слишком увеличивают их. Умилосердись над ними, Отче, ради Иисуса Христа. Сохрани и благослови благодетелей моих (к числу которых принадлежит всякий работник), и также врагов моих (которые часто бывают величайшими благодетелями души моей), чтобы они — но я бедной опять начинаю за себя молиться, хотев молиться за других! Иисусе Господи, Твои и купно мои братья имеют нужду в моей молитве. Ты ведаешь, как одни из них охают теперь на горячей болезненной постели, а другие, сидя на пережеванной соломе, помышляют со слезами на глазах, что к завтраку нет у них ни куска хлеба. Помоги, Господи, в нуждах их. Но потряси внутренность врага Твоего, который теперь крадется блудничьими или воровскими путями. Если только согласно это с премудростью Твоею то ниспровергни его и хульника осиянием Твоим, как некогда Савла. Услыши молитву всех нас, в палатах или шалашах находящихся. Внуши вопль в кораблекрушении, смешанный со звоном цепей; благоговейные вздохи пленников и хрипение умирающих. Помоги, Господи, и мы получим помощь! И как я теперь засну, то услышь других молящихся за меня!

11-е («Бог все творение чудесно сохраняет»)

Бог все творение чудесно сохраняет.
Что спит теперь зимой, весною оживляет.
—
Зимний сон зверей показался бы нам невероятным, если бы мы не видали его своими глазами. Обыкновенный сон есть брат смерти; но он кажется совсем не похож на него.

Зимний сон многих зверей есть среднее между этими двумя, то есть полусон и полусмерть. Из этого можно чему-нибудь научиться.

Из всех зверей избрал Бог только некоторые роды к этой великой истории; из насекомых весьма многие, из птиц также многие, например всех набережных и морских ласточек; а из четвероногих некоторые, как-то: горностаев, черепах и сурков. Все эти спящие животные приготовляют себе постель, или гроб заранее, и ведут прежде особливую диету. Потом засыпают и спять полгода. Пред вставаньем своим оборачиваются так, чтоб удобно было открыть свой гроб или чтоб по таком долгом посте скорее найти себе пищу. Они стараются еще и о выгодностях своих, некоторые гусеницы выпрядывают себе спальню, другие ― устилают чем-нибудь, а иные гладкою делают. Горностай из соломы делает себе постель; причем что должно приметить, что все эти приготовления делают они заранее, пока еще не наступил мороз и голод.

Если бы мы прошли зимою чрез все эти гробницы, то мы бы подумали, что то лежат мертвые тела.

Весьма многих насекомых, а особенно гусениц, нашли бы мы превращенными, одетыми пеленами и как бы набальзамированными, как мумий. Могли ли бы мы увериться одними своими силлогизмами, что все это не есть смерть, но возникающая жизнь? Остановка сил, крови или соков, рождает смерть. Следовательно, обращение их в этих спящих должно идти порядочно, хотя медленнее и тише. Но из этого должно заключить, что эти движущиеся соки необходимо должны иметь некоторое испарение; что и бывает. Гусеницы теряют через зиму несколько весу, и они должны бы были умереть, если бы испарению их воспрепятствуемо было намазыванием масла. Горностай, кажется, совсем не дышит: однако сердце его движется, хотя в десять раз медленнее и слабее: ибо летом в одну минуту оно по крайней мере 150 раз сжимается а в полумертвом состоянии около 15 раз.

Какая же польза в этом учреждении? Весьма великая. Не упоминаю уже о том, что житницы, кладовые и жилые покои безопасны бывают от них; беда бы, если бы лакомая нетопырь повадилась в наши кухни, a смелый горностай в печи. Главная же польза та, что это можно сравнить с могилою и воскресением нашим. Различие действительно не велико. Многие гусеницы после долгой зимы оставляют под землей нечто в виде обверченной землею слюны, из которой весною вырождается бабочка. Можем ли мы требовать большего подобия? Тело наше спит несколько сот зим, и прах его хотя далее рассеивается, но в этом нет существенного различия. Пред Богом все одно.

Идите же спать, звери! вы столь много отнимаете у меня страха пред гробом, что вы тем очень хорошо платите за то, что у нас едите. Может быть, вы при просыпанье вашем не найдете уже меня; ибо мне только надобно желать, чтоб я при зазимовании своем так же натурально сошел во гроб, как вы. Для вас всегда лето; но и моя зима пройдет, как я упокоюсь во гробе. Вы теперь весьма рачительно приготовляетесь ко временному вашему сну; а я еще прилежнее должен то делать. Но мой крепкий сон, или превращение мое, ежедневно сможет происходить. Боже, научи меня бдеть и спать, как Тебе угодно!

12-е («Ужасен грех! Страшись! сколь мал он не бывает»)

Ужасен грех! Страшись! сколь мал он не бывает,
Но аспида в себе зародыш он скрывает.
—
Хотя я и имел причину быть довольным нынешним моим поведением (преблагополучный, но весьма редкий день!): однако много наделано ныне грехов близ меня и около меня; и теперь еще порок производит новых уродов, так что я не могу не печалиться о чужих грехах.

Эта мысль, что ныне близ меня с презрением говорено было о Боге и Религии, мучит душу мою, предпочитающую всему Бога и добродетель. Разве за то поносить должно благочестивого человека, когда он без нужды не связывается слишком с миром? Примечание, какое мы наблюдаем в рассуждении умирающего, чтобы то есть удалить от него всякий голос порока, надлежало бы нам иметь и ко всем тем, которые ежедневно почитают себя умирающими. Или для чего не допускают детей видеть злодеяние, когда взрослый во многих случаях скорее их может быть обольщен? Однако и собственная моя польза делает мне отвратительными чужие грехи.

Подобно как заразительная болезнь долго носится около нас и туда и сюда, но наконец вдруг нападает и на наши дома; так вредит нам скоро или долго грех других людей. Не надлежит мне осмеивать хульника, потому что я верно буду в этом когда-нибудь раскаиваться. Хитрость распутных юношей, или искусных опытных любовниц, не предсказывает фамилии моей ничего доброго. Кто много долгов имеет, приплетает и меня в свою тяжбу, как великий банкрот, который разоряет дома и не ведавшие, что был в мире такой обманщик. Следовательно, если я хочу быть здоров и благополучен, должен желать, чтоб грехи всегда уменьшались; и плачевные должен иметь предвещания, когда они умножаются и ко мне приближаются. Какой барометр Государства для царствующих!

Самая большая опасность, которой угрожает мне грех другого, есть обольщение мое: ибо я слабый человек. Когда представляю себе тот случай, что я живу между нечестивыми, которые дали клятву победить добродетель мою и выдумали самые хитрые средства к вовлечению меня во грех; ах, трепещу и не надеюсь на благоразумие и твердость мою. Чем младше добродетели мои, тем с большим любопытством озираются они на все стороны, и тем удобнее можно убедить сих чад. Следовательно, я должен скорее расти в добром, дабы возмужать и уметь себе помочь. Но и тогда стоит только безбожнику сильному показать мне царство мира и славу его, или те предметы, которые больше всего я люблю: тогда может быть паду пред ним на колени, поклонюсь ему и стану перевирать за ним вольнодумческое его сумасбродное мнение.

Сохрани меня от этого, Боже и Искупителю мой! Ничто да не разлучит меня от любви Твоей: ни высота, ни глубина, ни богатство, ни глад. Ты плакал о грехах всех человеков, и я никогда не буду весел и хладнокровен в рассуждении их, но иногда стану, печалиться. Да и не терпел ли уже я от них много раз вреда и скуки? и допустит ли это ехиднино рождение продолжать мне радостно шествие мое к небесам? О, сколь достоин любви человек боящийся Бога! Он будет защитником и благодетелем, братьям своим. Прости мне грехи: Спаситель мой, какими я оскорбил или обольстил других человеков. Ты ведаешь их. Если бы я узнал их теперь со всеми их следствиями, не мог бы спать эту ночь.

13-е («Что в здешней жизни я, трудясь, обресть могу, когда не к небесам путем ее бегу?»)

Что в здешней жизни я, трудясь, обресть могу,
Когда не к небесам путем ее бегу?
—
После столь бесчисленных благодеяний, которые получил я с первой моей улыбки в колыбели, каких еще многих могу я ожидать по эту сторону вечности? Тамошние блага суть мои, и эта надежда есть главная должность наша: но здешняя надежда по большой части есть грех, или удобно ведет к нему. И так, легковерное сердце! сделаем теперь сему счет, и опыт (этот древний почтенный свидетель) поможет нам извлечь сумму.

Я еще доживу до будущего столетия, говоришь ты. Но если я пойду на кладбище, увижу там много малых гробов и надписи на гробе цветущей девы, или юноши, исполненного чаяний: станут меня увещевать, чтобы я ни одного дня не обещал себе наперед в жизни своей. ― Чистые радости бывают еще и после пятидесяти лет? какая ложь! они и теперь не совсем чисты. Если я после полвека еще буду таскаться из угла в угол, то хорошо бы было, если бы тогда ребята могли не смеяться надо мною, а родители их обходились со мною, как с дитятем, которого еще в колыбели качают. О, мир имеет свои учтивости: слуги его должны быть молоды и хороши; а старые редко показываются, когда потеряют нужную свою пенсию.

Всегда благополучные дни? Так! если капиталисты, рыцари и ученые первого класса всегда тщетно ищут этого камня мудрых; если здесь ни один человек не может совершенно благополучно прожить одного месяца: то мне должно либо умереть, либо приготовиться к несчастью. И не может ли быть жребий мой самый чувствительнейший? Ты заботишься о слабом здоровье жены; ты о детях близких к обольщению, и о добром их поведении, а ты еще о меньшем, как-то о друзьях, богатстве и чинах. Но скоро вы в полуотчаянном состоянии скажете: кто об этом думал? ― Никакой товар так худо не покупается, как неожиданный гроб и мертвенное покрывало. Весьма многие при пришествии смерти так неопытны бывают в сей торговле, как будто бы то была Американская коммерция. Сколько многие покупают такие домашние вещи, в которых никогда нет нужды, а о приданом во гроб позабывают, без которого обойтись нельзя!

Если бы я увидел себя теперь, каков я буду после тридцати или двадцати лет: то может быть я со слезами бы вскричал: ах, какой жалкий человек! когда Бог его возьмет? Возьми его, вечный Отче, во время благо! Я прошу и ожидаю всего от Тебя, но только там, а не здесь. Здесь буду я плакать, молиться, улыбаться чему-нибудь со слезами на глазах, опять молиться, опять плакать и править домом своим. Ho некогда буду простирать к Тебе иссохшие руки мои с болезненного одра, и как уже отнимется у меня и язык, стану изъявлять надежду мою пожиманием пальцев. И так Тебе живу я, Спаситель мой, и буду плакать, коль Ты признаешь это за доброе. Скоро исполнишь Ты всю надежду веры моей.

14-е («Хранишь меня, когда в нощи я засыпаю; Тобою я живу, Тобою и дыхаю»)

Хранишь меня, когда в нощи я засыпаю;
Тобою я живу, Тобою и дыхаю.
—
Некоторые достопримечаемости сна есть горькими упреками для непримечательности нашей. Они могут быть ежедневно наблюдаемы, и сколь многие умирают, не помыслив о них никогда!

Приготовления делаемые Натурою нашею ко спасению, и явственные напоминания о том, суть спасительны и мудры. Тело наше есть боевые часы, которые в известное время надобно заводить. Так, в крови нашей находят некоторый род прилива и отлива. Около 10 часов вечера кровь уходит больше во внутренние благороднейшие части из внешних; и от того руки и ноги бывают холодны. Головные, зубные и другие многие болезни столько умножаются, что большая часть людей ночью умирают. Не надобно охуждать сего попущенного малого зла; польза, какую мы получаем от сего отлива крови, далеко превосходит оное. Мы знаем, что к утру весьма холодны бывают у нас наружные члены: ибо кровь с 5 по 6 час меньше в них обращалась. Но когда Haтура скоро помогает себе: кровь больше движется от сердца и мозга, очреватев новыми духами жизни, и через то, как бы делает прилив, и самый больной засыпает, чувствуя некое облегчение. Из сего рассуждения виден вред ночного сиденья или спанья в жаркой комнате или постели; так же низкого лежанья больной головы.

В самом сне находятся многие исполненные любви учреждения Божия. Коль нужно, например, чтоб мы во время спанья оборачивались иногда, a особливо в детстве и старости! Надымающаяся кровью и к одной стороне прижатая голова заставляет ребенка, искать другого положения, так что поутру находят его лежащего головою в ноги. И поскольку члены наши с годами становятся малосочнее и суше, то часть мускулов и внутренности, которую давят другие части, терпела бы вред, если бы тело не оборачивалось и не отвращало через то оцепенения и судороги. Столь искусно поступает тогда машина наша! ― Но и душа принимает во сне также чудесные свойства. Одно только скажу: если мы предпринимаем назавтра что-нибудь важное, то по большей части просыпаемся в назначенный час.

Когда мы здоровы, то всегда после сна бываем легче и веселее, и самое тело почти на полвершка длиннее, a к вечеру опять теряет это приращение. Но чем больше рассматриваем мы учреждения Божии, тем больше открываем; так как в сумерки чем острее смотрим на небо, тем больше видим звезд. И даже всякий спящий имеет нечто отличное. Есть люди, которые к полуночи бывают весьма бодры, душою и телом и с самой юности не могут вставать рано. Кто изъяснит нам это?

Однако же мне уже довольно изъяснено, чтоб Тебя, Творец мой, найти в этом достойным любви паче всего. Одна из неизъяснимых достопримечаемостей при отхождении ко сну, есть неблагодарность, с которою столь многие человеки бросаются в постель. Что дитя может легко позабыть сказать родителям своим: прощайте, это понятно; взрослые дети, позабудем препоручать себя со благодарением небесному Отцу нашему, это уже не натуральной сон. Отче, сохрани меня в сию ночь! Благодарю Тебя за все, чем я ныне наслаждался.

15-е («В кого я верую, Тот есть; Его я знаю, и вечный дух к Нему из праха возвышаю»)

В кого я верую, Тот есть; Его я знаю,
И вечный дух к Нему из праха возвышаю.
—
Боже охотно слушающий! услыши вечернюю теплую молитву мою. Ты взираешь от престола своего на хвалящих и поющих духов, и на издыхающее насекомое. Отче, я принадлежу к Твоей великой фамилии, фамилии, которую Ты только один обозреть можешь. Я имею довольно причин взывать к Тебе о помощи и милосердии, а еще больше прославлять беспредельную благость Твою.

Я всегда еще есть слабое немощное творение; потому что не совсем еще освободился от греха. Но я вижу, что эта ученическая жизнь всегда ближе приходит к концу. Пусть так, если я честно исполнил свою должность (ах, если бы я мог о сем говорить без хвастовства): то пусть отнимется у меня здоровье и путь странствования; благодать Твоя будет умножаться во всю вечность. Детское раскаяние вознаградит потерянные мною лета юности. Я стыжусь сего, но радуюсь о Боге Спасителе моем.

Я получил ныне, ведая и не ведая, столь много доброго, и столь много мыслил и говорил бесполезного, что должен бы был скрыться от Тебя, как Адам, или как Иона: но я лучше с чистосердечием предстану пред Тебя, и больше стану надеяться, нежели бояться; ибо я имею Искупителя моего на правой стороне. Мало сделал я ныне доброго; но детское упование мое, что Ты простишь мне то охотно, есть столь благое дело, что я с удовольствием заключу день сей, и некогда самую жизнь мою.

Хотя и маловажно дневное упражнение мое, но я жду за него вечной на грады; потому что живу верою. Иисусе Христос, Ходатай между Богом и грешником не может меня отвергнуть; ибо я больше уповаю на обеты Его, нежели на все гадания совести моей. ― Раскаиваться и улучшать жизнь; я больше ничего не могу делать. Правда, это худая плата за долги; да и я не могу уплатить их, но полагаюсь на благодать. Да трепещет тот, кто ни раскаивается, ни исправляется, и следовательно не может веровать во Иисуса Христа! Самые Патриархи, ученики Спасителевы и все друзья Божии, упоминаемые во святом Писании, много имели погрешностей: но вера во обеты Божии отвратила все горы трудностей. И кто же меня будет осуждать? Сам Иисус Христос увещевает меня, научает и утешает; Он верно оправдает и ублажит меня. О, сколь бесконечно велик, мудр и любви достоин является мне Бог в Сыне своем!

Пусть все отрекутся Тебя и почтут грехи свои большими заслуги Твоей: но я однако ж к Тебе припаду, Иисусе Господи! и представлю Тебе сильные Твои обеты. Ты не отвергнешь меня; ибо я хочу спасен быть. Ты примешь меня к себе паки; ибо я, погибшее чадо, взываю к Тебе. Я не стану ни ласкательствовать, ни отчаиваться; потому что обое (то и другое) это есть богохуление. И хотя я не получил ещё совершенного спокойствия совести, однако ж при кончине моей дастся мне благодать; ибо я не престану молиться и улучшать жизнь свою. Теперь должен я просить защищения и помощи на эту ночь; но сколь должна бы быть мала вера моя и сколь неблагодарна за отпущение столь многих грехов, если бы хотя мало стал я сомневаться в покровительстве Божием! Нет Отче, в Твои руки предаю дух мой.

16-е («Закон Твой в шествии путеводитель, свет»)

Закон Твой в шествии путеводитель, свет,
Блаженство в жизни сей и радость подает.
—
Человек! если ты хочешь временно и вечно быть благополучен, то верь слепо тому, что и как тебе сказывается. Работай до последней капли крови и алкай до изнеможения. Бойся нездоровой пищи, так как бы она могла быть для тебя ядом, или сотворит тебе ад. Сними с детей своих последние рубашки, и отдай их нищим. Сиди сам при ночнике, а для алтаря покупай восковые свечи. Молись о всякой малости, а иначе ты ничего не получишь. И если же Провидение даст тебе хотя малое временное имение, то опасайся, чтоб оно не сделалось для тебя сетью погибели. Сноси терпеливо обман и обиду. Да будут совершенно беспорочны все твои мысли и дела; а иначе ты пропал! Не ожидай ничего, бойся всего и умри: там должен ты понести наказание; если нет у тебя никаких денег, нет и Искупителя.”

Страшные заповеди! которые от человека только могут происходить. Справедливые же требования Божии веселят сердце: ибо из них можно видеть, что они даны из любви.

Человек! чтоб быть временно и вечно благополучным, испытывай все, а доброе удерживай. Молись и трудись; но иногда и отдыхай, и наслаждайся с радостным и благодарным сердцем, что Бог тебе определил: ибо всякое создание Божие есть доброе, и ничто с благодарением приемлемое, не должно быть отметаемо (1 Тим. 4: 4). Любить начинай с самого себя; ты можешь снабдить детей своих хорошими дарованиями: и для того пекись о них, подражая небесному Отцу своему. Питай и одевай тело свое столько чтоб оно, или паче душа твоя не разнемоглася от того. Не верь, будто Господь неба и земли находит удовольствие в телесных жертвах. Бог дает и без молитвы нашей, и предваряет из любви самые неизвестные нам нужды. Не напрасно начальство вооружено мечем. Ежели кто и согрешит, то мы имеем себе заступника у Отца. И так утешайся в Господе; Он исполнит желание сердца твоего. Уповай на Него; Он все добро сотворит. Нет ничего осудительного в сущих во Христе Иисусе.

Вот, Отче, Твои исполненные любви требования. Что повелевают люди, то стоит денег, преданности, здоровья, покоя и крови. Ты запрещаешь роскошь, обман, зависть и мщение; для того, что мы через то можем быть нищи, гонимы, ненавидимы и больны. Ты повелеваешь молиться, повиноваться, быть умеренным и любить ближнего; для того что от сего зависит надежда наша, покой, продолжение жизни и дружба. И если добродетель бывает для нас трудна, то это происходит от злой нашей привычки. Хорошо ли делают дети, когда не хотят ходить учиться?

Ты мой Бог, и хочешь мне благополучия. Ах! научи меня веровать этому детски и искренно; потому что я часто к сожалению верю только одним языком. Вразуми меня, премилосердый Отче, да спасуся. Люди много бы еще нашли работы для меня, а Ты повелеваешь мне теперь идти на покой. Коль благ есть Ты, Господи!

17-е («Все громы съединясь един составят гром, и купно возгремят пред Божиим судом»)

Все громы съединясь един составят гром,
И купно возгремят пред Божиим судом.
—
Этою грозою оглушенный буду я тогда стоять; буду зреть последний суд и находиться при нем в величайшей славе просветленного тела; и не простым зрителем буду, но либо истецом, либо обвиненным. В обоих случаях буду трепетать. Это торжественное подтверждение сделанного уже при смерти нашей суда Божия есть важное приключение для всякого человека. Однако едва один из ста хотя мало готовится к сему великому празднику в течение сотни дней. Какое собрание! сам Бог, Ангели и мир человеков присутствовать будут. Вся земная пышность, кукольная игра в сравнении с оным. Судия будет среди сего великого собрания. Судя по нынешнему нашему телу, лица будут тогда покрыты бледностью смерти или огнем. Скрежет зубов, трепетание сердца, ломанье рук и от ужаса и тоски подгибающиеся колени, будут отзываться в самом аде. О, Боже, в каком положении буду я тогда находиться, столь гордо и упрямо здесь живший?

Частью буду я тогда, как истец, вызывать и открывать такие дела, о которых я здесь уединенно жаловался и препоручал Богу мщение за них. Это по сути грехи, которые охотно бы я желал погребсти в вечную ночь; потому что они суть самая худая моя сторона, или потому что открытие их будет началом ада некоторым из друзей моих! Если я здесь изнемогал в бедности, то должен буду обвинять того несчастного, которой не хотел мне помочь. Худые учителя, нерадивые родители, прельщающие друзья и строгие начальники, при всяком пункте обвинения будут трепетать, как преступники. Всякое сродство кончится. Един Бог будет Господь и Отец. А чтобы оправдать себя, если только можно будет, грешник будет восставать против своих родителей, сродников и даже не пощадит собственных детей своих, но будет стараться складывать на них долг свой, или по крайней мере разделить с ними, как некогда Адам обвинял возлюбленную свою Еву: ибо уголовное дело уничтожает всякое дружество. И в кораблекрушении сын отца сталкивает с доски, которая хочет тонуть.

Частью же буду я, как обвиненный стоять пред судилищем, онемев, если тогда Иисус Христос не вступится за меня! И поскольку все на земле было одно с другим связано, то и деяния человеческие будут ссылаться одно на другое. Многое убийство, отчаяние голодной фамилии и другие пороки, за тысячу верст от меня сделанные кем-нибудь, будут касаться и до меня; и может быть через десятые, через двадцатые руки сделал я такое злодеяние, к которому никогда не почитал себя способным.

В этой пучине грехов, где самые потерянные часы и мертворожденные чада будут кричать на убийц своих; при этом вихре обвинений, в которые самые мученики и святые вовлечены бы были, если бы Бог не помиловал их за добродетели; в этом вопле самопроклятия и отчаяния, в объятом пламенем мире, под ниспадающими сферами, при громовом гласе Судии и тоскливом вое ада ― помилуй меня, Иисусе Господи!

18-е («Ты милосердием мой дух преисполняешь»)

Боже! Ты меня до днесь препровождаешь;
Ты милосердием мой дух преисполняешь.
—
Беспредельны были доселе благодеяния Твои ко мне, Боже и Отче мой! Грехи и дохновения мои исчислить можно, но благодати Твоей нельзя; ибо жизнь моя есть сплетение премудрости и благости Твоей. Я стану в сей день детски радоваться о милости Твоей; сердце мое да трепещет от желания быть благодарным.

Коль многих превосхожу я в здоровье, в состоянии и чести! И если бы я был еще хотя полубогат, то бы еще тысяча человек стали мне завидовать. Больше счастья, нежели разума ― это только можно сказать о…а я, слава Богу, не стыжусь своих родителей, и, о, если бы я совершенно исполнял праводетельные их намерения! Я могу почти сказать, чтоб Бог воспитал меня как любезное свое дитя. Правда, я видал печали и опасности смерти: однако же Бог сохранил меня от них, так что Я могу теперь радоваться о том, и не известно ли мне, что многие страдания послужили мне к счастью? Что мог бы я сказать и о всех, если бы употребил их к улучшению образа мыслей моих? Кто бы я был, если бы я теперь пьяный и с окровавленною совестью бросился на постель свою? Кто бы был, если бы стыдился молиться Богу? если бы кошелек мой и домашние уборы были похищенное чужое имение? и если бы добрые люди произносили имя мое, пожимая плечами. Боже, Тебе обязан я сим искренним сердцем, которое (при многих погрешностях) любит однако же добродетель и гнушается пороком. Твоему, учению обязан я, что я ни суевер, ни вольнодумец. Твое есть, что ум мой чувствует нежнее, нежели как я иногда желаю по причине земных моих привязанностей. Один молодой Римлянин плакал, смотря на картину дел Александра великого, и подражал им: собственные мои прежние добрые поступки должны быть этой картиною. Они должны меня унижать, для того, что их мало; но и ободрять должны, дабы будущие поступки мои были еще благороднее и благочестивее.

Захотел ли бы я еще начать снова течение моей жизни? Когда ищу подтверждения или отрицания на этот вопрос; то открывается мне часто скрываемое главное намерение. С охотою бы я начал жить, если бы стал убегать всякого греха, и для того бы только возвратиться опять в юношество, чтоб быть лучше и полезнее. Но чего еще мне желать? Благодарение, благодарение должно быть должностью моею до самого гроба. Премилосердый! и о сем будешь Ты промышлять в свое время наилучшим образом. И мой гроб оросит нежный друг слезами: ибо и я плакал по своим друзьям. Если с возрастающими годами будет уменьшаться число искренних друзей моих, то по крайней мере не совсем не будет их у меня, когда я буду иметь добрые качества. Да хотя бы я должен был здесь жить и умереть, как чужестранец: но отечество и честь моя небеса. Оттуда буду я между друзьями Божиими с улыбкою взирать на этот день, и буду весь Твой, благий Боже!

19-е («Мой дух тень счастия земного презирает, стремится в небеса, в них все обресть желает»)

Мой дух тень счастия земного презирает,
Стремится в небеса, в них все обресть желает.
—
Сколько бы гнусна была душа наша и сколь достойна обожания земля, если бы она могла нас насыщать своими волчцами, или милосердовать о нас всесильно. Но высочество духа нашего далеко превосходит все карточные домики, куклы и колокольчики. Хотя и играем мы ими в свое время; но как станем поумнее, устыдимся уже ребячиться.

Разве вы думаете, что бессмертную душу можно удовольствовать какою-нибудь скромною суммою золота, так чтоб она ничего больше не желала? Не пройдет четырех недель, как уже она требует новой награды. Хорошо! Натура выходит из пределов своих законов: вишни приносит в Январе и розы в Ноябре: все царства Натуры износят сокровища свои для приготовления кухни и гардероба этому счастливому дитяти. Все тщетно! Чем больше дает земля, тем меньше человек насыщается. Хотя бы она кормила его одними соловьиными языками, он бы все требовал нового и большего. Также весьма скоро насыщаются глаза и уши его. Строй ему всякий день новые великолепные замки: он все будет думать, что он от тесноты головою будет биться, или бояться, чтоб кто-нибудь из живущих и жить имеющих не сравнялся с ним в его чести. Короче сказать: земля, что ни давай, но желание человека превышает все. Спустя мало времени жажда больше возгорается, так как случается со страждущими водяною болезнью по принятии пития.

Заметить надобно, что чем грубее удовольствие, тем скорее начинает душа снова алкать. Напротив музыка, остроумие, дружество, ученость и все, что меньше смешано с землею есть питательная пища для духа. А капиталист, победитель, обожаемая особа, бывают всегда голодны, как зверь, называемый обжора, когда дух их с года на год зарастает тернием, как не паханная земля.

Из сего следует 1) что человек принадлежит к дому заблуждения, когда он хочет быть счастлив щекотанием своих чувств. Это называется хотеть вымыть белым Араба. 2) Земля не может быть нашим отечеством; потому что содержание ее иностранное и нездоровое для нас. 3) Удовольствие, или счастье, которого не приправляет разум наш, недолго нас забавляет. 4) Дух наш есть господин, а тело слуга. А кто это оборачивает, тот ведет худое хозяйство и делается банкротом. 5) Сколь велика и превышающая все земное душа наша! если бы всякое состояние и все стихии могли совершенно удовольствововать меня, я должен бы был стыдиться своего рождения. Чем бы отличался я тогда от лошади которая меня возит? Земля выгоняла бы меня на свою траву, и после с угрожением или ласкательством превращала бы в какой-нибудь сосуд. 6) Религия есть истина; она проповедует сообразно с Натурою моею. Если бы она обещала мне только столетнюю жизнь, и кроме камней и металлов из гор, кроме овчин и холстов никаких благороднейших сокровищ, и кроме здешнего дружества, красоты и чести ничего продолжительнейшего: то я должен бы был верить, что Творец послал меня не в надлежащий мир. Духовные и вечные радости ни мало бы не унизили достоинства моего.

И это даруешь Ты мне, о, Всесовершенный, если я здесь больше буду жить для духа, нежели для тела. Ты только один можешь наполнить бездну души моей. Желания мои беспредельны, да и должны быть таковы; и Ты таков же. Сколь низко для человека желать только одной земли! Пусть все солнца, светящие в небесах, будут мои; но что мне в них без Тебя? Тысяча лет есть малый день для меня; потому что я дух и сотворен по образу Твоему, Безконечный! Ленивое тело клонится теперь в постель. Что оно пред душою?

20-е («Хотя в грехах кто утопает, спасать его Господь желает»)

Хотя в грехах кто утопает,
С намереньем добра бежит,
Доколе в мире сем дышит,
Спасать его Господь желает.
—
Я хотел бы быть благочестивым человеком, да не могу. Вот ложное пожарное письмо, которое дьявол уже изодрал и бросил; а многие миллионы нечестивых довели себя им до самого ада. Извинение греха страшнее убийства и предательства. Если бы во всем творении хотя один глас, желающий следовать воле Божией, не был услышан, и принужден бы был жить по дьявольски: самые Ангелы онемели бы в хвалении Бога. Такое неуслышание возбудило бы на земле страшное молчание, а в аде горькое поругание.

Нет! добродетель везде представляет нам себя и умоляет нас. Одною рукою подкрепляет нас она в сражении и борьбе со грехом; а другою показывает нам небо. Самые тираны слушают ее, и она во Имя Божие отправляет у них посольство свое. Она ласкает колеблющегося юношу; просит невинную, но уже полуослепленную девицу; бросается на колени со слезами пред обидчиками и убийцами; идет за порочными в спальню или в темницу; говорит важно с насмешниками Религии, и грозно с умирающими злодеями. Записная книжка ее является вместе с душою человеческою пред судом Божиим

Важный вопрос: добродетель ли больше, или порок разговаривали со мною в жизни моей? Надобно быть весьма уже в злобе погруженну, если только порок говорит со мною. Добродетель говорит по большей части долее и сильнее нежели, как сердце желает. И по тому на десятом году дрожа делаем мы грех; еще и на пятнадцатом скоро является пред нас добродетель с просьбою и угрозами если случится новое обстоятельство и случай ко греху. Но если кто лет до сорока оскорблял и обижал всякого, то уже нет у него разбора ни в благодетелях, ни в согражданах, ни в тех, кто говорит ему похвальные речи. Если скупой через тридцать лет никому полушки даром не давал, то сколько ни кричи больной нищий перед окнами его, пойдет с тем же. Кто через несколько лет ни однажды не вспомнил о Боге и о кончине своей, пред глазами того жена падай в обморок, или дитя желай себе смерти от бедности; он ни мало сам не тронется. ― Горе вам, забывшие Бога, скупые и обидчики, что вы при таких обстоятельствах не слушаете вопля грозно умоляющей добродетели.

Куда ни взгляну, везде вижу побуждения к страху Божию. Стоит только открыть глаза и уши, всюду услышу и увижу призывания Божия. Беспомощное дитя и плачущий нищий суть посланники добродетели. Слышу ли я кого клянуща или моляща, она делает мне свои на то примечания. На бале и в церкви, в уединении и многолюдстве, и хотя был я пустынник, то она говорила бы со мною о Боге в тенистом древе, в поющей птице, в обросшей мхом горе, или в блистающей звезде над главою моею. Так, когда, кроме рыдания, все около меня будет тихо, и я спокойно стану умирать: тогда благочестие невидимо будет молиться за меня, стоя у головы моей. Ибо Ты, святый Боже, скорее откажешь нам в бытии, нежели в добродетели. Онемей порок! я хочу слушать добродетель! Так, я слышу и теперь в тихом вечернем часе побуждения ее. Милосердый Боже, я слышу и следую ей. Веди меня по Твоему совету, и наконец прими в славу Твою!

21-е («Бог ведет, что есмь, что буду я, и чем, Ему предамся я всеискренне во всем»)

Бог ведет, что есмь, что буду я, и чем,
Ему предамся я всеискренне во всем.
—
Страшного стоило труда и весьма отважных предприятий захотеть человеку грешить сплошь целый месяц. Увещания родителей, догматы Религии, честь, друзья, здоровье, деньги и самая совесть, все должно быть отвергнуто и презренно. Но со всем тем порочный грешит иногда с принуждением себя: ибо смерть есть, тайный подкоп, которого и самый храбрый не может перескочить, разве только перелететь. Если бы никто не боялся смерти, земля была бы ад.

Но страх, какой наводят будущие грехи, еще более побуждает к благочестивой жизни: ибо он ужаснее страха смерти. Трепетать от смерти могут и скоты; а гнушаться грехами разум заставляет. Грех со смертью есть мать с дочерью. Если мы от той ничего не имеем, то сия ничего нам не родит. Порочный только умирает; добродетельный же засыпает.

Мне возможно делать многие грехи; к чему и расположен. Если Илия и Соломон впали в грех в старости своей, от каких же я могу быть безопасен? Если я не имею никакого лучшего защитительного средства против греха, кроме сего: что скажут обо мне? что я по времени и обстоятельствам буду жертвою всякого порока. Могут еще родиться, или быть в связи со мною такие люди, которые, как обольстители с ревностью заступят во мне место дьявола. О, если бы всякий знал, что он после двадцати лет может сделаться дураком, или дьяволом: может быть стал бы стараться, чтоб добродетель и смерть не столь страшными казались ему ныне, и искреннее искал бы их помощи. Своевольные мысли и уголовные преступления приводят иногда к одному концу.

Вероятно, что я, получив исполнение желания долго жить, стал бы делать много таких дурачеств, которые достойны осмеяния. Всякий год учатся знать, даже против воли, многие пути греха, придавать пороку маску добродетели, и через то вмешиваться в чужие грехи; от чего в старости бывает душа так проста, что не трудно ее обворожить. Твердость образа мыслей моих зависит либо от Слова Божия, либо от тысячи других обстоятельств, как-то, от потери имения, от богатого наследства, от хитрого соседа, или от темперамента друзей моих. Кто может предсказать, где играющие волны выбросят на берег мертвое тело? Кто не утверждается на Слове Божием, должен всегда от времени до времени обличать себя, что он был неразумен. И нигде столь гнусен не бывает грех, как если он высматривает из-за морщин. Буду ли я в старости сносен Богу и человекам? ― Если я еще по эту пору зевал и не старался о вечности: то должен по крайней мере ныне принять какие-нибудь важные правила, дабы после десяти лет не быть дитятем или чудовищем.

Боже! не оставь меня, ибо весьма много обольстителей. Если Ты не поможешь мне, я скоро сделаюсь, нечестивым. Даруй мне добродетель и годы; одержи легкомыслие мое; окрыли добрые мои намерения; не дай мне с осуждением пасть во гроб. С сего часа в каждый день стану я стараться быть Тебе подобнее: и после 30 или 50 лет буду либо любви достойным стариком, либо другом и почитателем Твоим в небесах.

22-е («Господь обилие и скудость посылает: Он жребий каждого премудро назначает»)

Господь обилие и скудость посылает:
Он жребий каждого премудро назначает.
—
Удовлетворению нужд различных народов восхищает меня и движет к поклонению. С какою мудростью и милосердием все устроено! Стыд человечеству, что некогда были такие люди, которые приписывали слепому случаю устроение мира!

Северные страны не были бы населены, если бы Бог не сотворил там животного называемого рено, которое любит мох, противится стуже, бегает с санями по снегу и находит под ним себе корм, которое доставляет жителям пищу, платье и всякие выгодности, и кровь их разогревает скорым движением. Нет зверя человекам полезнее и кротче сего. И для того премудрый Творец произвел его в тех только странах, которые не столь плодородны и где жители мало работать могут по причине холода и темноты. И поскольку в жарких поясах также мало родиться может хлеб, и человек не много работать может от расслабления: то и этому Бог помог; однако же не таким же родом животных: ибо Творец не оставил в делах своих единообразности, и скорое движение было бы здесь вредно; но Он помог растениями, а особливо шоколадным деревом. Удивительно сколь употребителен этот род пальма или орешины! Оно доставляет род хлеба, овоща, молока, вина, воды спирта, уксуса; из него вьют веревки, делают посуду и бумажную материю, масло и проч. Сверх сего сотворил Бог для самых жарких стран еще другие растения, или деревья, которые в этих сухих землях ночью собирают росу и через то доставляют прохладительную воду в довольном количестиве. Черепахи и растение, называемое Гродбаум, служат Индейцам Аптекою и хлебным магазином.

Но не довольно сего, что благий Творец сократил в этих климатах работу страждущих от стужи и зноя человеков; Он дал и некоторым умеренным поясам чудные вспомогательные средства. Великие полосы в Америке не были бы населены, если бы ловля бобров не приманила туда людей. Во многих местах, а особливо в Персии и Тартарии течет из земли горное масло, или смола (нафта), которая при целебных своих силах заступает место корабельной смолы, лампадного масла; а если она ожестеет, можно им топить. В Молдавии в некоторых странах собирается весною роса с растений, на которой плавает хорошее масло. Там производит Натура железные шары. В Венгрии бросают в воду железо и после нескольких недель вынимают оттуда весьма хорошую медь.

Приметить должно, что Натура пустые только земли так обрабатывает; а где есть руки к обрабатыванию их, там производит она материалы грубее. Если бы у нас росло шоколадное дерево, еще бы больше было у нас ленивцев, которые суть зараза добродетели. Впрочем чего у нас нет? Мы всем довольно снабжены, хотя и больше Индейцев и Лапландцев должны работать. У нас есть лошади, овцы, лен, железо; а если чего-нибудь и недостает, как же быть?

Приснотекущий Источник всех даров! сколько восхищается сердце мое при рассматривании промысла Твоего о неблагодарных человеках! Лапландец обожает своего рено, а я часто попираю ногами благороднейшие дары Твои. Не много народов, которые так тепло и мягко лежали, как я на своей постели: следовательно никакая нация не должна столь жарко благодарить Тебя, как я. Велик, достопокланяем есть Господь, пекущийся о душе и теле! Небеса и земля! скажите: не есть ли велик и достопокланяем Бог наш?

23-е («О, Бог, живущий внутрь сердец! Прими мольбы и обожанье»)

Всех мыслящих существ Отец!
Любовь, Твое именованье;
О, Бог, живущий внутрь сердец!
Прими мольбы и обожанье.
—
Предмет любви моей определяет мою любовь. Быть без всякого чувствия и страсти есть опасная тишина, при которой мы не достигнем к пристанищу. Чем совершеннее и благодетельнее особа, или вещь: тем правильнее любовь моя к ней. Но если наклонность моя, подобно флюгеру, вертится от всякого ветра: то разум и сердце мое достойны сожаления. Я рассмотрю теперь переменчивость любви моей.

Как еще я был в руках родителей и дядек, предмет любви моей была полуразодранная кукла, или конек из палочки; ибо я был дитя, немногого требовал: и они были благодетели мои для того что, сокращали мне время. Тогда маленькая рука моя скорее хваталась за яблоко, чем за золото. Потом дошла очередь до пестрых и блистательных вещиц. С летами начинал уже больше смотреть на лица людей, нежели на игрушки свои, и, к сожалению, искал совершенства их больше в коже и платье, нежели в душе их. Я считал их великими благодетелями, когда они меня рассмешали; и я бы делал это справедливо, если бы удовольствие это было продолжительно: но они, так же как и золото, титул, мода и всякое провождение времени, во что я попеременно влюблялся, суть гнилые лоскутья, которые недолго носятся.

И по тому юношеское человеколюбие превращается со временем в обидчивость, жестокость и суровость.

Если я отберу самые лучшие предметы земной любви моей, то совершенство и благодеяние их есть только малозначащая монета, которую скоро запретят. Добродетельные родители, супруга, дети и друзья, конечно достойны любви, но любви умеренной: ибо, что великого в совершенствах ее, когда мы должны им во времени сострадать, погребать их и видеть истление их, или когда они при душевном нашем страдании или при смерти могут только поплакать? Ни одной капли крови не может прибавить мне земной благодетель, не говорю о жизни и благополучии. Я желаю иметь столько, что кроме Бога ни кто не может быть подателем мне Даров.

О Ты, который всегда ведет меня, когда руки дружества водившие меня сначала, давно уже истлели! Ты, которого красота никогда не увядает, но возрастает с разумом моим, которого мир всегда великолепнее кажется мне, чем больше рассматриваю его, и которого любовь никогда не изменяется, как любовь родителей к детям своим! Боже, единый и вечно любви достойный! со стыдом исповедаю я, что я давно не люблю Тебя подобающею любовью. Я ревную, когда кажется мне, будто Ты других больше меня любишь и жалуешь; но ах! нежная любовь Твоя ко мне не запечатлена ли кровью возлюбленного Сына Твоего! Я стану взирать на блага мира этого как будто мимоходом, а Тебя никогда из глаз моих не выпущу. В самой молнии и громах буду находить Тебя прекрасным и в самой разлуке души моей с телом Божественным и достопокланяемым; ибо, когда откроется гроб мой для поглощения меня, к кому простру тогда иссохшие мои руки? ― к Тебе, вечно любящий Отче! к Тебе. Есть у меня один только достойнейший любви предмет: это Ты, еси Боже мой!

24-е («Сей день мне небеса и землю предлагал, но я без действия день важный потерял»)

Сей день мне небеса и землю предлагал,
Но я без действия день важный потерял.
—
Пусть Календарь называет дни, как хочет; а для меня нынешний день самый важнейший. Прошедшее время проиграно, проведено во сне, забыто, или по крайней мере не так употреблено, чтоб я мог быть им доволен. Будущее покрыто еще непроницаемым мраком; и как бы оно ни было хорошо, оно еще не мое. Нынешний день стоит как Иосиф между своими братьями. Старшие ждут его милости; а иначе они погибнут. Вероятно, что и потомки их погибнут, если нынешний день не умилосердится над ними.

Как я родился, превозмог опасность смерти; и чего я ожидал, то

была жизнь краткая, вопля исполненная. До нынешнего дня сотню смертных опасностей могу счесть, которых я избежал. Как выбивались у меня первые зубы, я был от смерти почти на одну пядь. Но тогда были еще у меня друзья, которые плакали смотря на мои слезы; а теперь счастлив я, если другие не смеются мне, когда я плачу. И если я теперь с исполненного печалей одра моего (ибо беспечные только засыпают скоро) посмотрю в мир, то обещает ли он мне хотя половину того, что я имел в юности моей? Может ли он мне возвратить умерших моих друзей?

Если я умру в эту ночь, день этот будет важнейшим для меня; потому что он решит жребий мой и так он есть день моего рождения. И я могу (какая дивная власть!) могу избрать себе в отца либо Бога, либо дьявола. Кого люблю, того я и дитя. ― Чудесное свойство человека, что он ежедневно может делаться новым человеком. Сад не может ныне этого сделать, но стоит пуст и сух, как грешник. Но и самый злочестивейший, о котором каждая добродетель плакала ныне поутру, может еще в этот вечер возбудить радость, в небесах. Такой род всемогущества имеет слабый человек, но только на короткое время. Я могу жить, умереть, молиться, клясть, беситься и мудрствовать, но только ныне, а не завтра. ―Завтра? ― Вероятнее, если бы я сказал после двадцати лет. Теперь могу беседовать с Богом, a завтра кроме смерти десять препятствий случиться может. И если здесь не буду с Ним говорить детски то Он возгремит ко мне там во гневе и устрашит меня яростью своею.

Отче! Отче мой, ради Иисуса Христа! Ты меня устрашишь; это будет Тебе чувствительнее, нежели мне! Доселе носил Ты меня на руках своих, а теперь уже ли брошусь я в ад? ибо где нет благости Твоей, там ад. О, если бы я разумел всю цену дня сего! И на небесах еще будет он для меня важен и приятен; либо я вечно буду его, или лучше, мои мертвые радости пережевывать и вкушать осуждение.

Что мне до ада? я рожден к небесам, и уже теперь, Отче мой, приближаюсь к Тебе столько, сколько может слабый сын земной. Это я! на отвергни бессильного моего благодарения. Помилуй меня, что я не столько радуюсь о помощи Твоей, сколько должно. Но я есть всегда еще новорождаемое дитя, которое только щупает и с закрытыми глазами кричит, чтоб его взяли на руки, хотя оно уже давно на руках. Но когда же я доволен буду, я, который всегда больше хочу иметь, нежели издержать? Каждый день, следственно и ныне начинаю я новое столетие благодеяний Твоих, Господи! Ты наградишь в вечности и теперешнюю мою молитву. Я буду молиться, хвалить и ходить пред Тобою непорочным: тогда будущее не будет мне ужасно ради Иисуса Христа. Слышите это, вы, будущие дни мои! слышите небо и земля: с нынешнего дня я стану жить больше для Бога! этот день да будет судьею надо мною!

25-е («Во славу Божию я должен веселиться, но радость не со вне, извнутрь должна излиться»)

Во славу Божию я должен веселиться,
Но радость не со вне, извнутрь должна излиться.
—
Сколь мало благоразумные родители желают, чтоб дети их всегда вздыхали и отчаивались: столь мало и Бог требует от нас, чтоб мы всегда плакали и печалились. Чем довольнее мы Богом, тем приятнее Ему. Так, радость от чистого сердца есть добродетель и должность. Блажен! кто исполняет ее. Я не разумею здесь телесных радостей, которые голову занимают, а сердце оставляют пустым. Духовные радости превосходят сии.

Радость, основывающаяся на скоропреходящих вещах, или которая зрителям и соучастникам стоит слез, а со временем и нам самим того же бы стоила, и которая в тесном только угле тела нашего находится, а между тем неограниченная душа мрет с голоду: такая радость есть род пароксизма в лихорадке, когда тело дрожит и болит голова. Так дети играют в войну, представляют себя героями, раздирают платье и по возвращении домой, бывают за то наказаны от родителей. Смех наш показывает кто мы таковы.

Радость, которая больше действует на душу, выливается непосредственно из Бога и в Бога возвращается; эта духовная радость достойна человека. Хотя она не трясет стен хохотаньем своим и не ржет по залам и улицам: однако же кроткие ее чувствования, спокойное веселое око и нежная улыбка, всегда непременны и имеют известную точку, подобно магнитной стрелке. Сия Божественная радость не видит, не дышит и не уважает ничего иного, кроме Бога и небес. На гробе нежного друга смотрит она на небо оцепенелыми глазами, из которых падает слеза благодарности, а не отчаяния. Среди молний, землетрясения и гонения от людей стоит мужественно и не жалуется, но благодарит. Она учена: ибо взоры ее проницают в будущее и в самую вечность. Она богата, потому что все творение пользует ее. Всякий обращающийся злочестивый, всякая выслушанная молитва, всякий случай к добру ― все ей праздник и торжество, и скорее солнце погаснет, нежели этой радости недостанет пищи. Уверена будучи, что Бог все клонит к добру, то есть к чести своей и расширению добродетели, надеется, что и самые наказания суть добро. Предвещания ее радостны, и если где от утеснения не может она говорить, там надеется их, безмолвствуя.

Такою высокою радостью наслаждалась Дева Мария. Благовествование Гавриилово, хвалебная песнь Ангелов, о которой сказали ей пастухи Вифлеемские, поклонение восточных мудрецов, крепость духа Божественного Сына ее, и скорое возрастание Его в премудрости, летах и благодати у Бога и человеков: все это возвышало душу ее. И потому она с милостью и уважением приняла отказ в Кане на браке: а я никогда не хочу ничего грозного или увещательного снести от Бога? Эти только духовные радости (которые и Стефан чувствовал при побиении камнями), сделали Марию столь мужественною, что она никакой не боялась опасности предстать кресту Спасителеву. И там, с мечем Господним в душе ее, в бледности лица, каплями только крови Распятого обагряемого стояла она твердо, не обмерла и не отчаялась ― Что если бы я стал под крестом своим и воззрел на себя страждуща?.. Но что бы тогда не отчаиваться мне, буду заблаговременно укреплять сердце свое духовными радостями. Стану чаще и с размышлением радоваться о Боге и Спасителе моем. Тогда дни мои потекут в радости, а ночи в спокойствии.

26-е («Я, падающий лист, в сей день совсем завяну»)

Я, падающий лист, в сей день совсем завяну,
А завтра может быть иссохнув пылью стану.
—
Ничего столь мало не удостаиваем мы размышления нашего, как опадающий лист, хотя мы и сами то. «Мы говорим: это обыкновенное следствие осени, и больше ничего важного.,» Правда; но как часто доживаем, мы до этой перемены? Весьма мало таких людей, которые видят лес, двадцать раз лишенным листвы, сколько бы ни было около нас стариков, противоречащих этому, и сколь мало желающих видеть то, за что нет платы!

Испытатель Натуры открывает вооруженным оком на каждом листе неисчетное множество насекомых, которых жилище, или мир, есть этот лист. Для них есть там горы, озера, жаркие и холодные пояса по мере тени, падающей на этот мир в малом виде, на другой же стороне этого листа живут антиподы. С падением его сопряжена необходимая погибель всех этих народов. И так сколько миров уничтожает каждая осень! нет столько каплей в океане, сколько в лесе живущих тварей; но лишь дунет северный ветер, то и кончилось их бытие со всеми бесчисленными их мирами. Мы стоим безбоязненно на этих руинах, и употребляем еще их вместо навоза, или нагреваем избы для нищих. Найдутся ли такие твари, которые при будущем превращении мироздания нашего так безрассудно рассуждать будут?

Так, на все это мы весьма смотрим хладнокровно либо из беспечности, либо из невежества. Может быть, мы назвали бы того дерзким дураком, который бы захотел утверждать, что погибель столь многих лиственных миров так же точно определена, как погибель целых солнечных миров, или разрушение всех государств земного шара. Но Ассирийское царство и березовой лист цвели свое время, после того пали по законам, премудро от Бога определенным.

Боже! да будет для меня все важно, что Ты ни творишь, когда буря Твоя рвет из корня столетние дубы, или переламывает колосок; когда гаснут солнца, или увядают листья. Нет ничего столь малого, на что бы я не должен был обращать внимания своего, и ничего столь великого, что бы должно было отвратить меня от Тебя, Творче мой! Да будет мне всего важнее знать, что Ты вечно тот же; что я могу помышлять о Тебе, и что Ты, о, Неизменяемый, Бог и Отец мой сущий. Пусть погаснет солнце, или падет мир, как ныне лист: с.. развалин его взойду я к Тебе, Всемогущий, по повелению которого он стал существовать, и по мановению которого он падет, подобно листве, когда веет на нее сильный ветер.

И так, уповая на благодать Твою, Я ищу нужного покоя. Прости мне, Отче, ради Иисуса Христа, учиненные мною грехи ныне, в юности и в мужеском возрасте. Проснусь ли я в том мире, или нет: погибели однако ж не боюсь. И из гнилых листов образуешь Ты

зелень в следующую весну. Если я добродетелен, конечно удержу за собою место свое в цепи тварей Твоих: Иисус Христос за меня!

27-е («Ты в сердце весишь мысль, движенья замечаешь, слов следствия моих и дел всех исчисляешь»)

Ты в сердце весишь мысль, движенья замечаешь,
Слов следствия моих и дел всех исчисляешь.
—
Душа наша одарена некоторым родом всемогущества, которым отличается она от всего телесного. В одну минуту может она перейти от порока к добродетели, от жизни к смерти, от земли в небо или в ад. Сам Бог может только упрашивать или угрожать ей; принуждать же не может духа человеческого. Это было издревле великим унижением тиранам, которым хотелось заставить мыслить своих подданных. Кто умеет умереть, того не чем принудить. При всем том, человек находится под правлением Божиим, дабы не восстал он по гигантски против неба.

Всепремудрый наклоняет образ мыслей наших так, что мы принуждены бываем лучше думать, не теряя однако же свободы нашей. Он отнимает у дерзкого безбожника сильного защитника его, или у распутных родителей детей; попускает волоките, или пьянице заблудиться ночью на кладбище и провалиться до половины тела в рыхлой могиле, или насмешника Религии потрясает ужасом или приближением смерти. Часто милосердый Бог старается обратить нас таковыми приключениями и увещаниями. Радость, печаль, болезнь землетрясение, смерть и другие бесчисленные случаи, могут обращать нас к вышним предметам: однако же все это зависит от нашего произволения быть упрямыми и думать противное тому, что должно.

Но направление и следствие поступков наших подлежит верховнейшему праву Божию; и мы можем только просить, а не повелевать. Я могу в один день свободно учинить тридцать поступков; но чтоб определить действия их, сюда уже не досягает монархия моя. Братья Иосифовы могли убивать и продавать, но за следствия не могли отвечать. Бог всегда обращает в лучшее, нежели как людям кажется. Все наши деяния есть нити, которые Всепремудрый сплетает в целое по своему намерению. Самые злодеяния имеют иногда добрые следствия, хотя они остаются достойными наказания.

Правитель человеков! Я мыслю и поступаю по Твоим святым намерениям. Ты приемлешь от меня дела мои, и платишь мне за них, дабы употребить их в великом Твоем домоправлении. Я свободен, но и подданный Твой. О, сколь я бесполезен, если все дела мои суть паутина. Хотя я и умру, но плоды дел моих будут жить на небе и на земле. Научи меня мыслить, говорить и делать все к возвышению чести Твоей и благосостояния мира. Может быть скоро уже вызовет меня отсюда смертный звон. Тогда, Иисусе Господи, по окончании работы отверзи мне небеса к новым и благороднейшим работам.

28-е («О, сердце! не скрывай себя в сгущенный мрак»)

О, сердце! не скрывай себя в сгущенный мрак;
Хотя бы лютая в тебе живуща злоба
Соделала тебя темней закрыта гроба,
Проникнет внутрь тебя светлейший Божий зрак!
—
И так мои тайности открыты: ибо Всеведущий конечно не сокроет их для того, чтоб не тронуть моей чести. Сокровенные мысли и дела мои громогласно уже осуждены от Ангелов и блаженных Духов, и толстое покрывало, которым я закрывался, только слабым очам смертных некоторым образом непроницаемо. Я говорю некоторым образом; потому что может быть иные люди больше во мне видели и слышали, нежели как мне хотелось. Я бы весьма смутился, если бы узнал все, что обо мне говорят: но что это есть в сравнении с теми слухами, которые идут обо мне на небе и в аде ?

Каждый имеет свои зверские минуты, в которые человек бывает вне себя. Тогда чувственная страсть неистовствует на пажити своей; и счастливы мы, если разум и Религия снова скоро вступят в правление свое. Короче: я имел такие часы, в которые худо мыслил, безрассудно говорил и безумно делал. Большую часть этих малоуважаемых явлений я забыл; для того, что воспоминание их не говорило мне ничего лестного. Зрители, или участники этого, теперь весьма живут далеко, не имеют со мною никакой связи или ах, они уже ― осуждены! И так есть свидетели в разных местах, и важнейшие тайности мои всегда близки к обнаружению. Ах, сколько ужасает меня эта мысль, что Бог знает их во всей их окружности! Он измеряет вернейшим масштабом обольщающих и обольщаемых, побуждение, намерение и преступление. Я должен молчать, а Он судить.

Но есть тайности, для которых Бог не обнаруживает оных. Горячие уединенны молитвы, слезы, раскаяния и благодарности, тайно оказанная помощь, сокровенные добродетели, которые однако же произвели действие свое наружно: ― о, благий Боже! я не совсем лишен этого истинного сокровища. Да будет благоприятно пред Тобою, ради Иисуса Христа, хотя что-нибудь из этого! Сокровенные мои погрешности да побуждают меня к деланию добродетели втайне; и Ты воздашь мне за них явно.

Всеведущий Спаситель! все и даже тайные грехи мои зрел Ты со креста Твоего и молился: Отче! остави им. Ради ночи смерти, проходившей тогда мимо очей Твоих, прошу Тебя: сокрой тайности мои пред судебным собранием. Ты боролся пред смертью уединенно в Гефсимании со грехами моими; и я оплачу и сражусь с ними, прежде нежели пойду на постель, и пред засыпанием займусь еще добрыми какими-нибудь мыслями. Ни один человек не узнает о них, а Ты некогда торжественно откроешь их. Так, в вечности только испытаю я, кто я был здесь.

29-е («Когда покоилось времен безбрежно море, тогда уж зрел меня в уме всесовершенном, я был перед Тобой, не вшедши в бытие»)

Когда покоилось времен безбрежно море,
И в недрах вечности хаос бесчувствен был,
Не возглашался Свят, Свят, Свят, в небесном хоре,
И бездны мудрости своей Ты не открыл:
Тогда уж зрел меня в уме всесовершенном,
Я был перед Тобой, не вшедши в бытие.
Из тысячи миров Ты существо мое
Извлек, образовал, в хотении священном.
—
Поверхность земли (внутренности ее мы не знаем) показывает, что прежде были разрушения земного шара. На сто футов глубины в земле рылись, и всегда находили слои ила, песка, раковины, камней и проч. В высоких горах, и даже в Альпийских, находят морские растения и раковины; а в рудокопных корабли, дерева, земледельческую збрую, снопы и проч.; и кажется, будто многие хребты гор друг от друга оторвались. Как на этой стороне берег высунулся, так на той вдался: подобные их возвышения и кривизны доказывают, что они не по случаю так лежат. Здесь еще приметить должно, что кроме окаменелостей находят под землею много (fufilia et vitreicentia) расплавляемых и в стекло превращаемых вещей. Какой огонь родил их? Находили также под землею весьма глубоко янтарь до которого может быть с самого сотворения никто не дотрагивался.

Время и причина этих великих оборотов есть для нас тайна. Одно только мы знаем, то есть потоп; но один потоп не мог столько переменить землю и занести тяжелых тел на верх каменных гор. Если же все нынешние земляные и каменные слои сами собою родились: то тяжелые тела должны были лечь ниже легких; а это не везде так. Слой раковин по большой части одного рода и одинаковой величины. Не возможно, кажется, потопу наделать таких порядочных для них постелей. Довольно оставил он следов, но прежде или после его должны быть необходимо столь же важные перемены, о которых священное Писание не раз судило за благо упомянуть.

Ученые много об этом говорят; но о чем не говорит Библия, о том догадки разума бывают ложны. Есть два об этом мнения, которые должны быть соединены. Иные все выводят от океана, который прежде покрывал шар земной, или по крайней мере часто переменял место свое; к чему также споспешествовали бури, землетрясения, приливы и отливы: а иные напротив все приписывают прежним огнедышащим горам. Эти должны были извергать горящий песок, или пыль, на целые гнезда улиток, рыб и морских растений: ибо под ними находили мел, мергель, растопленные камни и пр., и после нескольких веков опять примечали некоторый род морских животных. Эти извергаемые вещества должны подземным огнем и землетрясением подняться из земли горою; и самые Пиринейские горы должны от сего произойти. Таким образом проваливались корабли, хлебные поля, люди и звери, и со временем землею засыпались,

Ангелы, возвышенные духи, удивляетесь ли вы глубоким, познаниям смертных, которые не умея сказать, что есть в земле на десять футов глубины, хотят судить о путях небес?… Погибала ли когда планета наша в огне, и снова была ли сотворена; или неистовствовала ли вода и огнь при потопе и других важных происшествиях: о сем узнаю я в другом мире. Довольно, что Всеблагий устроил мне здесь чудесное жилище: будущее будет еще чудеснее и славнее.

30-е («Спаситель всех детей зовете к себе, лобзает. Страшись и трепещи, кто чад сих соблазняет!»)

Спаситель всех детей зовете к себе, лобзает.
Страшись и трепещи, кто чад сих соблазняет!
—
Должности наши в рассуждении детей должны быть наблюдаемы со всей осторожностью; потому что бдительность нигде так скоро не засыпает, как в обществе их. Трудно играть с ними невинно! Если мы подаем им случай смеяться, то после обыкновенно стоит это слез нам, или им. Воспитание детей, от которого столь многое зависит на небе и на земле, не до родителей одних относится. Всякий взрослый должен быть наставником дитяти, которое видеть или слышать его может. Это дитя будет за него или против него свидетельствовать в вечности.

Натуральное расположение не мешает детям играть и поднимать их, когда они падают, есть нам руководство к важнейшей должности, а именно: сохранять их от греха и соединять с Богом. Впечатлевать юным умам первый лестный образ греха: о, лучше никогда не родиться, нежели делать такой соблазн! Взрослые не столь легко могут быть обольщаемы; но дитя редко отвергает льстивой совет, и через то делает себя несчастным на всю жизнь. Всякий грех заразителен, как язва, или оспа. И так свято будь мне присутствие юношества! Каждая мина, каждое слово должно быть наперед хорошо рассмотрено. Детское сердце есть чистое зеркало. Пятна и расселины обезображивают его, и трудно их заглаживать. Как скоро дитя умирает, является пред Богом с грехами обольстителя своего.

Но впечатлевать в сердца их добродетель, благоразумие и человеколюбие, есть наилучшее богослужение: первые добрые впечатления побеждают развращенные побуждения. Исполнять эту благороднейшую должность, имеющую влияние на всю жизнь и на самую вечность, может самый беднейший человек. Самый нищий, описывая дитяти состояние свое и дивный промысел Божий о нем, мог бы образовать сердце его наилучшим образом. Если бы дитя при первой своей клятве, ругани и злоупотреблении Имени Божия видело только грозные лица: конечно не отважилось бы сделать того в другой раз. И сколь добродетельным росло бы оно, если бы всегда слышало, что все благие дары от Бога приходят! Крещеным быть, это за великое преимущество вменяло бы себе юношество наше.

Когда обращаюсь я на детство мое, нахожу великое различие между людьми, окружавшими меня. Коль презрительны для меня те, которые учили и обольщали меня к худому! Но может быть, мучились они за этот грех на смертной постели. Но вы, благородные и любви достойные человеки, на которых руки лились первые мои слезы любви к Богу, или к ближнему, и которые за сие образование души моей уже тысячекратно награждены! в вечности будете вы нежнейшими друзьями моими, так как на земле были хранителями моими. Но возбудил ли я к добродетели какое-нибудь дитя? О, Боже, я не могу этим похвалиться к сожалению моему. Даруй мне мудрость и благодать к спасению душ юных!

31-е («Нас каждый месяц здесь во всем переменяет, и день и каждый час ко смерти приближает»)

Нас каждый месяц здесь во всем переменяет,
И день и каждый час ко смерти приближает.
—
Творение сделалось еще одним месяцем старее. Творец только не стареет. Вот существенное различие между Богом и тварью. Изменение всех тварей столь велико, что во многих можно то примечать в течение одного месяца.

В телесном мире всегдашнее круговращение. Ни одна пылинка не уничтожена в нем, но каждая преобразуется в другие виды. Тело мое, которое я несколько лет ношу, было прежде носимо и съедаемо другими тварями. Горы запустевают, обваливаются и засыпают долины. Краски стираются, стены стареют, и вода делается землею а земля плотию. Многие, которые в начале сего месяца ходили по земле, теперь тлеют только в ней; а иные напротив матернее молоко превращают в плоть и кости. Хотя эти перемены не во всех телесных вещах так скоро происходят, например, небесные тела такими же еще кажутся, какими зрел их Адам: однако же увидим со временем и их превращение.

Перемена в сотворенном духовном мире еще чудеснее. Души ежедневно умножаются. По крайней мере приводятся они в такое состояние, из которого не выходят. И хотя дух мой сотворен вместе с Адамовым духом, однако же он не имел тогда такой высокой степени, какую получил соединясь с телом. И так в духовном мире нет такого круговращения, какое в телесном. Этот в конце месяца не сделался совершеннее, но в том всегда бывает приращение в гражданах и познаниях. Путь их всегда простирается вперед. Все духи, от Архангела до младенца в колыбели, расширили и умножили познания свои в этом месяце. А эту сумму один только Бог исчислить может. И так коль худо поступает человек, который вертится только в колесе телесного мира, не возвышая духа своего и не направляя стремления своего к небу! С каждым месяцем становится слабее тело мое. Сколько я в этой части теряю, столько должен приобретать, в другой возвышением совершенств души своей.

Неизменный! никогда не бываю я одинаков, но всегда во всю вечность более приближаюсь к Тебе, не получая тебя никогда. Но теперь задерживает меня тягостное тело, так что душа моя ни шага не сделала вперед чрез несколько месяцев. Прости мне, Долготерпеливый, если я и в минувший месяц засыпал на пути к Тебе, или слишком заигрывался в игре земной. Влеки меня к себе снова. Сподоби меня чрез удвоение шагов моих достигнуть в будущем месяце высшей степени совершенства. Сохрани меня, Хранителю мой, и в сию последнюю ночь месяца; сохрани меня вечно! Аминь.

The post Беседы с Богом, или размышления в вечерние часы на каждый день года. ч. 4 — ОКТЯБРЬ appeared first on НИ-КА.

1-е сентября («Сколь в Христианстве я успел, сколь в нём возрос?»)
2-е («О, Господи! Ты зришь души моей движенья»)
3-е («Ты замки в воздухе творишь, о, вольнодумец! Любящи истину зрят ложь твою, безумец!»)
4-е («Стези щедрот Твоих сокрыты суть Тобой: Нам укорять Тебя льзял нашей слепотой?»)
5-е («Я благо получить в терпенье уповая, благословлю Тебя, томяся и страдая»)
6-е («Трудиться мы должны и в поте хлеб съедать; пороков, бедности и скуки праздность мать»)
7-е («Подобно как трава цветет здесь человек, И точно, как цветок, мгновенно увядает»)
8-е («Своими силами нельзя мне истребить пороков корень сокровенный»)
9-е («И там, где всё в войне и в ярости сраженья, и тамо благ Господь; в любви нет премененья»)
10-е («Какою мерою я ближних измеряю, измерен и от них такою же бываю»)
11-е («Час бьет! О, время! Се твой глас. Предвозвещает он грядущий смертный час!»)
12-е («О, Боже! Ты Отец и чад не оставляешь; кто чадом стал Твоим, о том не забываешь»)
13-е («Премудрость Божия и в теле зрится сем; размер, число и вес находится и в нем»)
14-е («Умру – но бывшая эпоха вновь настанет; пред Оком, зрящим все, мой дух на суд предстанет»)
15-е («Когда доволен я собою сам бываю, тогда я сам себя страшусь, подозреваю»)
16-е («О лучшей жизни ты, здесь странствуя, старайся; любовию к земным вещам не прилепляйся»)
17-е («Древесной тени я внимаю здесь вещанья: создал тебя Господь, достойный обожанья!»)
18-е («Пылинка мир сей пред вселенной, пылинка мир есть сокровенной»)
19-е («В кончине дней моих пошли любви мне луч»)
20-е («Различны твари все, различно их движенье; о, Боже! дивен Ты, призвавый их в творенье!»)
21-е («Плоды, созревшие древа, дают снимать: кто вкус изящный их удобен описать»)
22-е («О, Боже! Ты века и сутки измеряешь и дням и вечерам премены назначаешь»)
23-е («Где радость скрылась младых, протекших лет! Терплю и должен я еще страдать от бед»)
24-е («Грех юности моей забвению предай, и милосердое прощение мне дай!»)
25-е («Орудием своим имеешь Ты Царей: в них благом милости сияеши Своей»)
26-е («Осенний солнца луч, не летний днесь блистает, но Отчая любовь всегда нас согревает»)
27-е («Столь слабым я в сей мир, неведущим рожден! Свет разума во мне таился сокровен»)
28-е («В болезнях, кои здесь томясь, претерпеваю на дщерь любви Твоей, щедроту уповаю!»)
29-е («О, Боже! Ты меня благими исполняешь: я расточаю их― куда? не знаю сам. Какой Тебе отчет в утрате их я дам? На недостойного Ты милость изливаешь!»)
30-е («Седеет время, гибнут веки, летят пернатые часы; а вы, о, братья человеки, влюбились в тленные красы»)

1-е сентября («Сколь в Христианстве я успел, сколь в нём возрос?»)

Сколь в Христианстве я успел, сколь в нём возрос?
Преважный для меня и нужный есть вопрос.
—
Мысль, что я дожил до нового месяца и что в течении его узнаю что-нибудь неожидаемое, потеряла уже для меня всю прелесть новости (знак, что я не весьма уже молод!). Итак, предложу себе необыкновеннейший вопрос: давно ли началось Христианство моё? О, дабы я издавна сочинил для этого календарь или по крайней мере святее прожитые дни свои замечал в записной книжке своей хотя так, как многие безделицы замечаю!

Верен ли пребывал я союзу крещения моего? Восхитительная мысль! ах! если бы ты была истинна, то умер бы я с радостью. Тогда был бы я стар и насыщен жизнью, и ничего бы уже не оставалось мне здесь делать. Но грехи юности моей, преступления в зрелых летах – ах, Господи! смиряюсь пред Тобою и молю о благодати. Когда от детства моего имел я столько охоты к Слову Твоему и прилежал к изучению дел Твоих так, как бы мог и должен был? Если не был юным злодеем, то не был таковым по милости Твоей, даровавшей мне таких добрых родителей и учителей. Если и поныне не осквернил себя никаким грубым пороком, то благодарю за сие Тебя, Боже мой! благодарю за то, что милосердие Твое, отвращая меня от приманчивых и к себе влекущих соблазнов, руководствовало меня столь благо.

Я был грешником. Откуда же начинается мое исправление? Хотя и не нужно, да всем людям и невозможно, определить времени начавшегося обращения (ибо мы не все Саулы, мгновенно на землю повергаемые): однако ж у большей части людей, возобновивших разорванный свой союз крещения, бывает повод, а не редко и приметное приключение, при котором они вошли в первый раз в самих себя; где Слово Божие проникло сердце их, и они в беспокойстве воскликнули: помню ныне грех мой! Господи Исусе! спаси меня.

Увещание ли благочестивого произвело это или поучительная книга, сильная проповедь, спасение от опасности, болезнь, смертный случай, или нечаянное благодеяние свыше? Каким обстоятельствам надлежало сойтись, дабы мне обратиться? Какой же день есть день духовного рождения моего, или в котором месяце я возродился? В хвалу Божию буду праздновать его, и душа моя радостно возвеличит Господа, Который зрел меня, бедного, в крови лежащего, и рек ко мне: живи! Может быть, в подобных обстоятельствах могу я спасти какого-нибудь легкомысленного знакомого моего, обратив в его пользу опыт мой.

Давно ли началось Христианство мое? Ах! к сожалению, оно еще столь ново, что не недостаток Божественной благодати, но детский возраст мой во Христе бывает причиною того, что спотыкаюсь столь часто. Спрашиваю: 1) не смеюсь ли когда-нибудь на счет добродетели? 2) Не нравится ли мне иногда земля лучше неба? 3) Не страшусь ли еще горести, болезни и смерти? – Хотя и не хочу прийти от этого в отчаяние, однако ж должен стыдиться такой младенческой ветрености. Боже! укрепи меня, дабы я видимо возрастал в мудрости благодати Твоей. Если когда-нибудь буду опять читать размышление это, то на последние три вопроса желаю отвечать отрицательно. О, дабы житие мое было столь приятно и плодоносно, как месяц этот!

2-е («О, Господи! Ты зришь души моей движенья»)

О, Господи! Ты зришь души моей движенья;
Ты зришь мои ль во мне суть злые помышленья!
—
– Умилосердися, Боже мой! и не суди меня по безумию моему. Исцели все преступления мои и не изведи меня из мира в тот час, в который думал я хуже обыкновенного. Помоги мне, ибо бывает мне искушение от злых мыслей. –

Среди самых важных и богослужительных действий приходит иногда ко мне в голову греховная мысль, развлекательная идея, через что благоговение мое приметно разрушается. В иное время родятся сомнения, которые извинительны только в самом юном ученике Христианства, и которые надлежало бы мне в ту же минуту опровергнуть опытными познаниями моими о Божественности учений Иисусовых. Тогда подобен я боязливому, которой стену, дерево или тень почитает при лунном сиянии привидением, и всe посматривает на нее, хотя и чувствует от того ужас. Эти мечтательные образа суть ли грех, когда их презираю? и от чего происходят они?

Для чего почитать мне их искушением и наказанием свыше, соблазном или вдохновением диавольским, когда они могут быть естественным следствием прежнего моего образа мыслей и теперешнего легкомыслия моего? А от этого происходят по большой части злые мысли и сомнения. Если прежде слышал я, думал или читал много соблазнительного и кощунского много словесной игры: то забыть этого нельзя так скоро, как бы хотелось. Одно слово, один подобный звук может тогда призвать снова неприятного гостя. Или если начало благочестия моего было ветрено и если привык я к хладной и часто прерываемой молитве, то худая привычка эта иногда и в мужеском возрасте Христианства во мне не умирает. Если первому движению соблазнительной мысли я не воспротивлюсь удвоенным усердием, или рассеятельной работой, то долгое время не выйдет она из головы моей. При первом взоре надобно убегать прелестей блудницы; другой бывает уже в три раза сильнее.

Итак, за странные мысли мои никого не могу обвинять, кроме себя, или тех, которые помогали портиться воображению моему. Но остерегаться буду я от этой опасности. Злые мысли суть домашние воры, которые коварнее и злее обкрадывают. Не стану никогда слушать двузнаменательных речей, относящихся к вещам божественным; а те, которые услышу нечаянно и против воли, если возможно, навсегда забуду. Почему не буду их рассказывать никому, как бы они забавны и остры ни были. Иногда долгое время не можем мы чувствовать красоты хорошей церковной песни или места Св. Писания от этой употребительной игры в словах; шутки дорого становятся. Такое же худое действие производят некоторые картины, острые и вольнодумческие книги, которых мне никак читать не должно, не пришедши в некоторый возраст; иначе войду в неравный бой. Кто не хочет соблазниться Руссовыми и Вольтеровыми сочинениями, тому надо обвидеть Христианство в связи, основательно знать Историю, древности, восточные языки, Физику и Философию, или иметь такое сердце, которое стремится к истинным добродетелям. Коротко сказать, кто сообщает мне о божественных вещах низкие понятия, кто духовенство делает смешным и ненавистным, кто произносит при мне клятвы, оскорбляющие богослужительные вещи: тот есть нарушитель будущей моей молитвы и сеет в меня злые мысли.

Ах! почто я не всегда осторожен был против злых мыслей! И то есть благодать Твоя, Боже мой, что они мне противны. Но это могло бы перемениться, если бы я не сражался с ними. Благослови для этого слабое мое старание и сотвори, да засыпаю всегда, а особливо вечером жизни с добрыми мыслями.

3-е («Ты замки в воздухе творишь, о, вольнодумец! Любящи истину зрят ложь твою, безумец!»)

Ты замки в воздухе творишь, о, вольнодумец!
Любящи истину зрят ложь твою, безумец!
—
Не проходит почти ни одной недели, чтобы вольнодумец не сердил меня ужимками своими, насмешками или сочинениями. Видно, что Бог по какому-нибудь важному намерению заставляет любимцев своих переносить это. Вольнодумцами называем мы тех крещенных, которые не приемлют Священного Писания. Итак, такие люди играют иногда в мире большую роль и на меня могут иметь влияние, то представлю их себе с худой и доброй стороны их.

Какое ужасное легкомыслие! отметать Библию, которая столько миллионов людей счастливыми сделала, и которой доказательства столь сильны, что и величайшие ученые уверяются! Возражения можно против всего сделать; но не так легко можно опровергнуть доказательства истины. Вольнодумец требует иногда таких доказательств, каких мы дать не можем и возглашает тогда победу. Но прежде надлежало бы ему ослабить тысячу доказательств наших за божественность Св. Писания. Везде должны мы изъяснять намерения Божии, а он не может нам сказать и намерения Египетских Царей при строении пирамид. Он хочет знать, как Бог принял на Себя человеческую натуру? Пусть же он нам скажет, как Бог попустил зло?

Самая худая сторона вольнодумцев есть та, что они всячески стараются распространить круг свой. Они восстают против благочестивых за то, что эти хотят обращать людей в Христианство: но с ними едва ли можно один раз отобедать без того, чтобы не вытерпеть нападения. Для чего не идут они своею дорогою, не заботясь о других, для чего хотят они всегда иметь товарищей? Всегда подозрительно бывает, когда кого-нибудь без нужды и без приказания с собою подзывают. Но отними у кощуна случай кричать и хвастаться, купно с одобрением некоторых знатных; заставь его в поте хлеб есть; пусть будет он в уединении или болезни: в таком случае верно угаснет блестящая острота его, подобно воздушному огню.

Но рассмотрим и хорошую сторону этих блуждающих братий. Хотя они бывают более вольночувственниками, нежели вольнодумцами, однако ж некоторые из них подлинно думают. Последние достойны снисхождения и внимания: снисхождения по их воспитанию, обществу и недостатку в некоторых знаниях, а внимания по надежде, что они могут быть еще основательными Христианами, и потому, что они других заставляют более размышлять о истинах Христианства. Если бы не было вольнодумцев, то мы бы не весьма основательно знали некоторые истины Библии, и вера наша была бы по большой части слепою верою. Итак, вольнодумческие сочинения суть пороховые магазины; они полезны для умеющих употреблять их, а незнающие и неосторожные летят с ними на воздух.

Здесь не место спорить. Но ко успокоению моему может служить: 1) то, что вольнодумцы повторяют все одно; возражения их истощены и основательно опровержены. 2) Новые открытия в Истории, Физике, языках и древностях, суть за нас и против них. 3) Величайшие вольнодумцы сделались Христианами, а не Христиане вольнодумцами. 4) Кто хочет жить добродетельно, тот нигде не находит лучшего наставления и сильнейших побудительных причин, как в Слове Божием. 5) Опыт утверждает истину Христианства. Творящий волю Божию узнает, что учение Иисусово есть от Бога. 6) Радостная надежда, терпение, доверенность, предвкушение неба, охота и способность к молитве, твердость духа в смерти. –

– Искупитель мой! это суть плоды Религии Твоей, которых никакой острой вольнодумец похитить у меня не может. Благословляю Тебя, родителей моих, учителей и друзей, свое испытание и чтение хороших книг – благословляю за то, что знаю, в Кого верую. Учение Твое делает меня благочестивее: итак, неужели оно не Божие? Сохрани меня для Себя, Сын Божий! укрепи веру мою, истреби сомнения, сотвори, да делаю более, нежели говорю; обрати врагов Своих; освети стезю тех, которые Тебя ищут – дабы многие, дабы все признали, что Ты еси Христос, Сын живаго Бога.

4-е («Стези щедрот Твоих сокрыты суть Тобой: Нам укорять Тебя льзял нашей слепотой?»)

Стези щедрот Твоих сокрыты суть Тобой:
Нам укорять Тебя льзял нашей слепотой?
—
Никак нельзя избавиться от насекомых. Днем воздух исполнен их; и теперь еще толпятся в воздухе мошки, а в горницах беспокоят нас мухи. Разве Творец не мог нас создать без того, чтобы не окружить нас такими мучителями? – Но что если это есть непознанная благость Божия в Натуре? Да и точно так. Не говоря о том, что ленивый сластолюбец бывает тем приводим в полезное движение, и остроумие наше напрягается сыскать помощь, следующие мысли могут оправдать благость Божию. Вероятно, что воздух получает великие выгоды от насекомых. Они пожирают пары, которые, будучи ими приводимы в быстрейшее движение, сохраняются от гнилости; почему наиболее держатся они в местах болотных. Без них надлежало бы умирать с голоду многим полезным или приятным нам зверям. Самое царство растений получает от них выгоды. Их укус или жало и сок, приводит в спелость и делает вкуснейшими плоды. Это узнаем мы по червивым плодам. Только тогда насекомые бывают нам в наказание, когда слишком размножаются; а впрочем, работают они более для нас, нежели для себя.

Бесполезная трава растет скорее хороших былий; нигде от нее не избавишься. – И в этом для нас более пользы, нежели огорчения. Если бы земля наша ничего сама собою не производила, то пропал бы зеленый ковер, и мы бы увидели всякую жабу и ящерицу. Но и этого хуже еще то, что необработанная земля весьма бы высохла и сделалась каменистою, и на многие годы не годилась бы для человека. Каждое растение вытягивает питательные части из воздуха, и ничто так не удобряет земли, как сгнившие растения. Как же премудро устроено то, что земля везде щедра и готова к скорому возделанию! Но не могли ли бы производить этого полезные травы? Нет; ибо в этом случае перестали бы люди работать, а это было бы величайшим несчастием. За тысячу лет было тут волчье молоко, где теперь растет гвоздика; оное обрабатывало землю для сей. На что дурман и другие такие травы? Чудный вопрос! они споспешествуют благу нашему: частью непосредственно в лекарстве, частью посредственно влиянием своим на землю и воздух.

Неужели можно доказать, что и разрывы облаков, источники глада, проливные дожди и наводнения полезны? – Для чего же не так? и они делают честь Творцу своему. Они вредят только в малом, а в целом нужны и полезны. Они бывают в самое дешевое время, а всякое изобилие вредно. Они увлажают землю для будущих времен, затопляют размножившихся хищных зверей и плодотворностью в водяном царстве награждают то, чего земля лишается. Потрясение воды через несколько лет нужно, дабы стихии этой дать новую силу, или снова наполнить земные водохранилища, которые чрез испаренную росу в несколько сухих лет довольно истощились. Жители песчаных и высоких мест могут тогда наполнить магазины свои и отчасти получить от соседей обратно те деньги, которые столь часто им за хлеб плачены были. Таким образом, и сухие годы имеют спасительное влияние на наше здравие растения и царство животных.

Не должно ли это сделать меня осторожнее во мнениях о делах Твоих? и сколь еще неясно вижу все цели Твои! Всего утешительнее видеть Тебя благотворящего там, где Ты, кажется, наказываешь. В таком случае естественно заключить, что любовь Божия превышает чаяние человеческое. Потом заключаю так: если делается это и в телесном мире, то сколь же милостив будет Он против искупленных душ! Самое зло грехов моих будет им обращено к какому-нибудь благу. Радуйтеся, печальные! Божия любовь превышает все грехи мира.

5-е («Я благо получить в терпенье уповая, благословлю Тебя, томяся и страдая»)

Я благо получить в терпенье уповая,
Благословлю Тебя, томяся и страдая.
—
Когда у смертоубийцы осечется ружье, и тем спасется жизнь моя; или когда счастье, которого я хотя и желал, однако ж не смел чаять, само собою мне встретится; или когда вся скорбь моя (эта узда для многих грехов) вдруг истребится: тогда невозможно мне не благодарить Бога. Но если бы в эту ночь меня обокрали, хотя бы, может быть, и сделался я чрез это умереннее, трудолюбивее и любезнее; или если бы не исполнилось самое горячее желание мое, хотя бы из того и вышло мое несчастье; или если бы судьба во всяком отношении некоторыми степенями меня унизила: строптивое сердце! что бы ты тогда сделало? Благодарение за страдание есть должность; но легка ли она тебе?

За явные благодеяния хвалить Бога есть еще азбука в страхе Божием. Верно мне столько уже лет, что должен я перейти в высший класс. Иов не имел такого великого учителя, какого имею я в Искупителе моем; однако ж взывал он в несчастии: Бог дал, Бог и взял; буди прославлено Имя Господне! Неужели бы излишне было благодарить Бога и в часы печали? В послании смерти действует Бог столь же благо, как и в браке, или в рождении чада.

Если правит Бог; если Он отец; если по большой части не познаю блага своего; если чрез многие скорби должен я войти в царствие Божие; если развязка начинается только по ту страну гроба: то как же осмелюсь разделять судьбы Вышнего на вредные и невредные, на хулы и хвалы достойные? Если бы ныне на небе пропала звезда или явилась новая: то, кому решить, что лучше? И как поспешно заключаем мы, когда Бог в цветы судьбы нашей вмешивает тень! Плакать можем, ибо мы слезливые чада; только не должны мы ни судить, ни молчать, но надлежит нам покланяться и хвалить. Глаза, слез исполненные, и огнем пылающие ланиты суть весьма приятное Ангелам зрелище. Воздыхающее благодарение есть наилучшая песнь, какую мы только в честь Неба воспеть можем.

Кто думает иметь право жаловаться на Провидение, тот не верит существованию Оного. Может ли Оно когда-нибудь поступить худо? Не оканчиваются ли безвинные несчастия весьма приятно? Может ли одна наружность делать более впечатления, нежели свойства Божии, спокойствие и надежду вселяющие? Для того ли берет Всеблагой, чтобы грабить нас? или для того, чтобы дать более? – Усмирительные вопросы для того, кто любит всегда жаловаться! Удовольствие или неудовольствие в рассуждении Бога есть ключ к небу или к аду. Голодный богач и сытый нищий, стенающий здравый и равнодушный больной, презирающий Бога на софе и почитающий Бога в тяжелых трудах: могут ли иметь на небе противоположники эти одинаковую участь?

Но кто может в гладе или мучении воспевать хвалебные песни? Кто? Тот, кто имеет истинное понятие о Боге и человеческих судьбах. Кто неудовольственно молчит, тот либо ничего не думает, или думаешь, что Провидение могло бы вести его лучше; а и то, и другое грех.

Отче! всегда буду хвалить Тебя. О, дабы не вкрадывалось в меня подозрение, что Ты мне мог бы дать большее и лучшее! И дождливое небо возвещает славу Твою: для чего мне хвалить Тебя только при солнечном сиянии? Если бы земля оставила меня; если бы все будущие лета мои были летами нужды и бед: то неужели Ты, неужели душа моя будет от того хуже? Нет, и в рыдании буду хвалить Тебя. Миллион раз милость Твоя осыпала меня благодеяниями: неужели забуду ее в злополучии, хотя и оно есть только мнимое? Во веки веков не забуду, что Ты есть любовь; не забуду этого и в самом наказании. Хотя бы люди и недостаток угнетали меня, хотя бы терзался я на одре смертном; однако ж и тогда принес бы Тебе хвалу и благодарение.

6-е («Трудиться мы должны и в поте хлеб съедать; пороков, бедности и скуки праздность мать»)

Трудиться мы должны и в поте хлеб съедать;
Пороков, бедности и скуки праздность мать.
—
Как живо все еще в полях и житницах, хотя жатва уже и так долго продолжалась! Какое множество народа толпится на площадях больших городов! какой шум в лавках и домах ремесленников! Трудолюбие, кажется, врождено в человека, даже и в самого деятельного празднолюбца; и друзей своих по большой части награждает оно богатством, здравием, розовыми ланитами и спокойною совестью.

Сколь изящно расположение живого Бога, по которому все в царстве Его живет и движется! От планет, которые около своего движущегося солнца ежегодно совершают кораблеплавание свое, яко с распущенными парусами, до атома, движущегося по тем же законам, все пребывает в деятельности. Между солнцем и глазом моим должны происходить бесчисленные движения, которых не вижу. Свет, теплота огонь, здоровый воздух, годная вода и проч. предполагает трение, толкание или падение. Тихо стоящая Натура рождает смерть.

Почему праздность есть грех и делает нас недостойными живого творения. Леность телесная лишает нас вкуса и здравия, а леность души рождает невежество и скуку. Искусство и тело, и душу приводит в надлежащее движение, есть важная задача. Простой человек по большей части работает только вполовину, ибо душа его в праздности; знатные и ученые нередко в деятельности своего духа погубляют тело. Как преимущественно среднее состояние, в котором ни до смерти не зарабатываешься, ниже по должности бываешь празден!

Если хотим быть и телом, и душою здоровы, то обе части должны работать посменно; иначе которая-нибудь из них пропадет. Преимущественнейшие работы суть те, которые пойдут за нами в вечность. Все прочее мыльные пузыри или паутины, которые смерть в ничто обращает. Злочестивые суть бурное море, коего волны нечистоту выбрасывают. Они суть дети, потеющие в играх своих, приготовляющие великие пиршества и не имеющие ни куска хлеба. Самая важная вечерняя мысль есть мысль о том, что я ныне сделал.

Это не сокрыто от Тебя, Всеведущий, ибо Ты мне дал силы! но горе мне, если употреблял я оные буйно! Кому я, бедный, причинил праздностью своею более вреда, телу или душе? Ах, Долготерпеливый! если бы Ты еще не хранил меня, то бы меня уже давно не было. Заставь меня впредь думать, что без полезного упражнения мне так же быть нельзя, как пульсу моему без биения. Тело и душа суть Твои вверенные мне царские дети. Дух, яко перворожденный, взойдет некогда на престол Отца своего; почему требует он от меня рачительнейшего образования. Но и тела не надобно мне запускать в грубость. За обоих потребуешь от меня некогда отчета. Погиб бы я если бы не было Заступника у меня, худого хозяина.

Ночь наступает; работы облегчаются, но не оканчиваются. Звезды летают по небесному воздуху, а кровь переливается в жилах моих. В самом сне тело мое бывает в кротком движении, и мечтающая душа моя употребляет свободные часы после школы на игру и прыгание. Все есть жизнь и движение. Бог не умертвит и не может умертвить меня во веки веков.

7-е («Подобно как трава цветет здесь человек, И точно, как цветок, мгновенно увядает»)

Подобно как трава цветет здесь человек,
И точно, как цветок, мгновенно увядает.
Сколь краток, суетен его текущий век!
И места, где он цвел, никто не узнавает.
—
Как суха и пуста теперь большая часть полей! За несколько месяцев перед этим каждый ствол был цветен и горд, как юноша; но теперь презренная нива попирается ногами и изображает тем течение жизни нашей.

Как мал человек в телесном! В юности своей уподобляется он младой озими, нравится людям, обещает много и приметно становится совершеннее. Во время его цвета бывают лучшие дни, дни гуляния и радостей. Он спеет, те, для которых он спеет, редко находят его зернистым. Наконец, мир пожинает от него столько, сколько только пожать возможно, и он становится подобен пустой жниве: мал, незнатен; худые твари подбирают на поле его последние зерна. Только колос, эта благороднейшая часть, остается в своей цене по отторжении плевы и шелухи.

Мал человек, даже и в рассуждении своего тела, которого малейшую потребность выучивает он с таким тщанием. Слабая власть над нашим телом была бы сатирою на нас, если бы мы могущественными свойствами души нашей не умели сохранять себя в невредимости. Весьма еще недостаточно знает Анатомик тончайшие части тела, да и о грубейших, например, о селезенке не многое он нам сказать может. Розовая юность вокруг нас ликует: кто узнает в ней жертву смерти, в жилах которой течет уже яд вместо здравой крови? От места танцевания до смерти доходят в несколько дней; но иной совершает путешествие это в один вздох.

Самый род жизни нашей не всегда зависит от нашей воли, Человек, который хотел править сохою, должен править шпагою; а иной Герой отставляется и бывает поселянином. Немногие люди имеют таких родителей, каких бы они себе желали; равно как и не такое отечество и ремесло, и не такие связи, какие они бы сами избрали. Сказать, на этом месте умру, может только самоубийца. Судьба младенцев превосходит всякое человеческое ожидание. Черты лица их, характеры и обстоятельства так переменяются, что по прошествии тридцати лет никто их не узнает. История Иосифова при дворе Фараоновом с некоторыми переменами сто раз уже случалась. Буду ли я стар? Где, как, когда и на чьих руках умру? Соорудят ли мне памятник, или на погребение мое надобно будет собирать деньги? Червями ли труп мой пожран будет или рыбами, или птицами? – Кому решить вопросы эти, когда тело Короля (Английского, Карла второго) долгое время среди мира в столичном его городе лежало без погребения в самом бедном углу!

В рассуждении счастья своего мы еще бессильнее младенцев, которые сами хотят ходить, есть и одеваться. Без надзирания небесного Отца нашего всякую минуту хватаемся мы за яд, огонь и бритву. Представим себе младенца без надзирателя в комнате, где есть камин, порох, свирепые звери, стекла и сахару подобный яд: не подвергается ли опасности жизнь этого прыгающего младенца? – А этот младенец ты, стремящийся без руководства Божия через все прелестные пороки, и с каждым шагом приближающийся к новой погибели.

– Боже мой! как мал я, коль скоро рассматриваю себя не в микроскоп страстей моих! Но благо мне, что Ты велик, и что я вечно могу быть чадом Твоим! Утомление, сон, болезнь суть знаки немощи нашей; но в тысячу раз увеличивают немощь эту невежество в Религии, леность в добродетели и дерзость в действиях, от чего сохрани меня, Иисусе! Когда же прерывающиеся вздохи будут языком моим, а несколько аршин земли моим миром, тогда буди ко мне милостив и усили меня.

8-е («Своими силами нельзя мне истребить пороков корень сокровенный»)

Своими силами нельзя мне истребить
Пороков корень сокровенный;
Но мощен Агнец заколенный
Главу таящейся сей гидры сокрушить.
—
В утомлении ползти по горам трудно; однако ж ноги все еще в нужде повинуются. Что же удерживает сердце мое, не хотящее мне повиноваться и часто возвышаться к Богу? Если бы Св. Писание не изобразило столь живо натуры человеческой, то это было бы для нас загадкою. Если человек одет богато, то говорим с ним почтительно. Вельможа, как бы он дурен, болен и злобен ни был, приводит всю душу нашу во внимание, когда перед ним стоим. Но стоя перед Всеблагим, одеянным солнцами, и Которому подножием ног служат тысячи миров, надобно нам весьма сражаться с собою, чтобы не быть хладными. Почему человек в духовном еще менее, нежели в телесном.

Это обнаруживается от самой юности. Младенец согласится лучше на веревки танцевать, нежели молиться. Пришедши в лета, лучше благодарит он земного благодетеля своего за кусок хлеба, которой подал он ему еще и не совсем по хорошей причине, нежели щедрого небесного Питателя своего за жизнь, спасение, здравие и предлагаемое блаженство. Выигрыш и проигрыш научаемся исчислять на десятом году, а в старости часто банкротами делаемся. Неужели так трудно предпочесть земле небо или избежать змеи для того только, что она пестра?

Поскольку каждая добрая мысль есть перед Богом доброе действие, то мы беспрестанно благотворить можем. Но мы, будучи окружены страждущими, спокойно сидим на тюфяках; зеваем между жизнью и смертью; дремлем среди похвальных песней всех разумных Духов и Ангелов; или упиваемся в грехе и ложимся спать на самом краю свесившейся горы. Всякий случай к добродетели есть предложенный капитал; если не хорошо употребим его, то пропадает наш кредит. Он бы, конечно, совсем уже пропал, и Бог не мог бы уже нам ничего вверять, если бы благость Его не бесконечнее была буйства нашего.

Желание бывает у меня, но не бывает только доброго исполнения. Если же не могу сделать этого собственными силами; если зрение мое косо, решимость моя слаба и могущество мое, яко преломленная трость: то, для чего не хватаюсь жадно за руку, ежедневно на помощь мою простертую? Требую не чудес, а заступления; я буду садить и поливать: пусть Бог сотворит плод. Если правдиво сердце мое, то Он все расположит так, что добродетель мне облегчится. Если часто буду обращаться с Ним, то мрак и сомнения скоро рассеются перед этим Солнцем.

– Дух Божий! веди меня по гладкому пути. Сомнение, недоверчивость, боязливость, легкомыслие, обольщение наружности: ах! это суть слабости, которые меня угнетают, как столетнего старца. Вонми молению моему и помогай мне, когда претыкаюсь. Веди меня в истине Твоей: ибо страсти мои суть лживые игроки и с усмешкою меня обманывают. Смиренная молитва кажется им излишнею низостью, хотя она есть порог, приближающий нас к небу. Показывай мне случаи к добру с самой прелестной стороны, и открывай мне при каждом грехе змеиное гнездо, под ним скрывающееся. Без Тебя не могу я, бедный, ни благо жить, ни благо умереть. Помоги же мне, да с честью протеку поприще этого обольстительного мира. Но некогда, увидев Тебя очами просвещенными, а греха уже не видя, буду вечно благодарить Тебя, что Ты был Богом и Помощником моим.

9-е («И там, где всё в войне и в ярости сраженья, и тамо благ Господь; в любви нет премененья»)

И там, где всё в войне и в ярости сраженья,
И тамо благ Господь; в любви нет премененья.
—
Жар, с каким теперь охотники преследуют животных кажется излишним тому, кто не охотник; мягкосердый в состоянии плакать, увидев терзаемого зайца. Но не один человек убивает; и между зверями находятся герои и охотники. Орел убивает в воздухе, тигр умерщвляет на земле, змея в траве, щука в воде, а крот под землею. Война в Натуре не может умалить Бога.

1) Как пуст был бы мир, если бы не было мясоедных животных! Пропала бы половина тварей. Сказать, что они могли бы питаться травою или зернами, еcть не сказать ничего; ибо земля не могла бы родить такого множества трав. Нет никакого зверя, даже самого маленького, который бы не питал других; и сколь различна пища, столь различны и питомцы. Итак, в этом благою целью Божиею было многоразличие тварей. Не говорю уже о том, что самые северные страны, где не бывает ни леса, ни хлеба, остались бы без тварей. Но ныне они населены живыми тварями, которых еще там более, потому что они реже вылавливаемы бывают.

2) Твари от этого стали живее и искуснее. Почти все звери заснули бы и подобно ленивому человеку не стали бы чиститься и ускорять обращения крови, если бы твари, которые ими жить хотят, не приводили их в движение. Соловей не стал бы так громко петь, если бы отменная пища его не возбуждала в нем некоторого огня. Напротив того, какой флегматик ворон, ковыряющий мертвые тела! Все мясоедные звери, от человека до ястреба, суть бодрее и разумнее других, у которых пища растет под носом.

3) Воздух чистится теми, которые мертвые тела пожирают и превращают в живые. Многие звери, которыми гнушаемся суть наши благодетели; они питаются тем, что было бы для нас ядом. В больших городах часто исправляют они небрежение полиции. Худо, что мы цену этим тварям определяем только по предрассуждениям.

4) Мнимая свирепость в этой войне зверей исчезнет в глазах наших, когда подумаем, что убиваемые звери не знают наперед своей скорой погибели, имеют много средств защищаться и наслаждаются в этом сражении некоторым удовольствием, подобно начальнику на войне.

5) Некоторые роды зверей чрезмерно бы размножились. Поскольку бывают болезни и другие несчастные случаи, которые их умерщвляют, то Творцу надлежало им дать великую силу размножения, дабы снова заняты были порожние места. Но для того же самого в другое время надлежит удерживать это размножение.

6) Благостью назвали бы мы то, если бы видели все в связи. Haпример, пауки пожирают друг друга. Как мог это учредить Творец! Но животное, прославляющее премудрость Божию тем, что оно, будучи без крыльев, ловит крылатых животных, должно иметь совсем особливые органы. Паук варит в брюхе своем клистир, из которого тянет он нежнейшие нити. Голова этого в сетях плавающего зверка должна быть тем менее, а для многих органов зрения надлежит быть пространству тем ограниченнее. От того кажется паук несоразмерным и имеет неподвижные глаза; но за то и число их велико. Итак, если паук долго или много прял, то огню под перегонною его трубою надлежит, наконец, угаснуть. Почему старые пауки долженствовали бы умереть с голода, поскольку у них недостаток в материи к пряже, если бы это так оставлено было. Но старый паук гонит молодого и хочет его пожрать; этот оставляет паутину свою, которую старый паук занимает и прядет себе новую.

Премудрый и милостивый Боже! сколько в вечности узнаю в хвалу Твою! Но и здесь должно мне по возможности все испытывать. Однако ж сколь сонлив я там, где касается до славы Твоея!

10-е («Какою мерою я ближних измеряю, измерен и от них такою же бываю»)

Какою мерою я ближних измеряю,
Измерен и от них такою же бываю.
—
Теперь сижу я здесь спокойно, а бедный лежит, может быть, на соломе и омочает ее слезами, извлекаемыми из очей его жестокостью моею. Часто, когда тайно говорю себе похвальную речь, могут страждущие жаловаться на неуслужливость мою. Какое же незнатное лице представляю, когда и самым сим людям кажуся малым! Молчи, гордое сердце, и дай говорить разуму. Непознанные оскорбления, причиняемые бедным, бывают весьма часто.

Не помогать им деятельно, если можешь, есть варварство. Златом одеянный человек, который мимо ста домов едет на игру и пир, не думает, что в них живут двести бедных, которым должен он защитою и милостынею. Этот человек подобен тому, который упадшего младенца видел ползущего по краю высокого моста и, не подав ему помощи, прошел мимо. «Мне не чего дать! ежедневно новые расходы! худые времена!» — Хорошо! так плати же тем более ласковым видом и услугами; дай кошелек или сердце.

Если любовь свою к ближнему держишь под таким замком, что не охотно сказываешь и ласковое слово, то весьма грешишь. Можно почти сказать, что истинным бедным добрые слова нужнее денег. Я видел бедную женщину, которая видом своим просила милостыню себе и младенцу своему, хотя улыбка и розовые щеки последнего, казалось, ей противоречили. Хорошо одетый человек дал ей грош: она возрадовалась с благодарностью. Скоро после того другой знатный человек дал ей вдвое менее, но сказал, что у нее прекрасной ребенок: женщина зарумянилась так, как бы была шестнадцати лет. Знатный человек потрепал улыбающееся дитя по щекам: у матери полились слезы. Наконец, оставил он младенца с благословением: как счастлива была бедная тварь! Она побежала рассказывать о той чести, которая оказана ей и младенцу её; она в восхищении забыла деньги. Тысячу раз благословляла она добросердечного Ангела, ей явившегося. Какое же участие в тамошнем определении судьбы нашей будут иметь гладкие слова и комплименты наши! Сами по себе они не много значат; но важно то, кто был предметом их: Лазарь или постельная собачка.

Гордый взор, или даже самые упреки, суть кинжальные удары для бедного. Если ругаются им твои домашние, или грызет его твоя собака, то сие обременяет дом твой страшным грехом. Лучше, если это приключится богатому, которому будет от того не великой вред; но к сохранению жизни бедного потребны и добрые слова. Оные суть для этого то, что для оного вино. Если ты ничего не хочешь дать, скупое сердце! ни денег уделить, ни показать ласки не хочешь: то остерегайся, по крайней мере, и не возбуждай в бедных гнева. Оскорбленные Цари посылают в крепость, оскорбленные бедные в ад. Усмирять их еще более, нежели Бог усмирил их; унылый вид их омрачать еще слезами, не давать им ничего и отнимать у них еще то утешение, что они сожаления достойны: варвар! кто дал тебе такую власть? Ты смотришь с величайшим вниманием в глаза знатному или богатому, знай же, что в глазах бедного изображены для тебя и небо, и ад. Вздохи их (можешь слышать оные при отходе их) суть шум, подымающейся бури.

Спаситель мой! раздвинь собравшиеся надо мною тучи, пока молчат братия Твои, которым не дал я пищи, пития, одежды, бодрости! С Тобою сильнее они всех великих земли этой. Они судят даже ужимки мои. Сильный человек разделывается со мною на месте, а эти слабые в вечности. Простите, счастьем и мною оставленные, что я не почитал себя должником вашим! Впредь буду освежать увялые лица ваши. В мире нет ничего сильнее вашей молитвы. В самый смертный час, когда никто уже из знатных благодетелей и приятелей наших не может облегчить сердечного биения, утешает дружба ваша. Не таков ли Бог против меня, каков я против вас?

11-е («Час бьет! О, время! Се твой глас. Предвозвещает он грядущий смертный час!»)

Час бьет! О, время! Се твой глас.
Предвозвещает он грядущий смертный час!
—
Который час? – Малость для того, кто умеет жить вечно! Однако же, при всем том, бой часов есть важный случай для того, коего благополучие часто от того зависит. Мудро поступил человек, научив говорить время; иначе улещало бы оно без всякого прощания. Каждый час оставляет у нас билет; посещение сделано, хотя нас и дома не было. Всех точнее считают часы больные, влюбленные и заключенные в темнице; но их пульс в беспорядке, и они не суть лучшие учители. Важнее этого хладнокровно пользоваться временем. Тот лучше ценит его, кто хозяйственно поступает с ним, хотя бы и казалось ему, что оно без всякого счета притекает, однако же, в самом деле, оно всегда исчислено.

Бьет десять или одиннадцать часов; часто не знаю этого точно, хотя мне поэтому еще один или два часа остается жить до полуночи. Но смотрят только на часовую стрелку, которая, в самом деле, кажется неподвижною. Минутная стрелка чистосердечнее показывает, как время украдкою уходит. Мне, бедному, которого вечное благо или горе зависит одного часа, мне прилично делать планы на тридцать и сорок лет! Я человек, живущий по часам. Кто меня знает, тому легко оценить меня, и завтра при каждом биении часов найти здесь или там. Но в вечности будет иначе: там только един Всеведущий может предвидеть скорые мои перемены.

Как усмиряет меня ночной страж! Он повелевает хранить огонь и свет, как будто бы уже не было у меня ничего важнейшего. Однако же, этот человек, наконец, одумывается и велит хвалить Господа Бога. Должность эта выше, но тот всего менее исполняет ее, кто весьма заботится о своем доме. Ночной страж, этот переводчик часов, есть важная особа, когда мы с ним одни беседовать должны. Какое утешение для больных, когда он, восклицая: любезные Христиане! бодрствуйте и бдите! усыпляет их! Боже мой! многие такие, ночи предстоят мне. Что, если тогда не возмогу послушаться увещаний стража!

Возгласил петух и дал Петру знак к раскаянию. Каждый бой часов должен бы прошедшие действия мои соединять с будущими. Я жил и буду жить: вот две занимательные мысли! Когда часы бьют, тогда время в тишине пребывает. Двенадцать ударов, продолжающиеся почти минуту, не умножают счета нашего. После уже пробития начинается первый час. Итак, это время дано мне на размышление, как проститься с протекшим часом и поздравить наступающий. Будущий час думаю проспать, если Богу угодно. Но кто хочет хорошо спать, тому надобно хорошо молиться. Так ли я усердно молюсь, что не слышу и часов!

Боже мой! с каждым часом приближаюсь к великой моей перемене. Старая мысль, но ежедневно учить меня могущая! в больших городах часы бьют за часами, и колокол времени столько болтлив, сколько я в рассуждении хвалы Твоей нем. Опять уже часы бьют? говорю, когда счастлив: и тогда должен мне сей звук чаще напоминать о моей тленности. Если я несчастлив, то часы, кажется, бьют не так, часто; да это и не нужно, ибо я и без того уже усмирен. Сколько часов будет бить при конце моем, это само по себе не много значит. Но если бы я предузнал, например, что в десять часов вечера в последний раз вздохну, то всякой бы вечер слушал я часы эти со благоговением и питал бы в это время тысячу страшных или хороших мыслей. – Непременный! и во время сна моего вычисляешь Ты часы мои. Когда принадлежу Тебе, я есть повелитель времени и вечности. Там тысяча лет, яко один удар часовый.

12-е («О, Боже! Ты Отец и чад не оставляешь; кто чадом стал Твоим, о том не забываешь»)

О, Боже! Ты Отец и чад не оставляешь;
Кто чадом стал Твоим, о том не забываешь.
—
От Архангела до безыменного червячка каждая тварь имеет особливые свои отношения к Богу, которые не совсем нужно мне знать точно. Ho я, как человек, имею позволение входить в рассмотрение Бога, как отца. Если всю свою Религию осную на этом понятии, то сколько сомнений, недоумений и грехов исчезнет, или по крайней мере уменьшится! Связь между отцом и сыном так известна, что Бог не мог употребить легчайшего и удобнейшего образа, дабы нам кратко и совершенно представить должности наши.

Охотно ли простит мне Бог те грехи, в которых я уже раскаялся, и будешь ли иметь о мне попечение? Надобна ли Ему молитва моя, и хорошо ли то, что я прошу? Могут ли и благочестивые язычники быть блаженны? Все ли одно, как я ни живу? Для чего произвольные грехи так худы? Для чего не страх, а любовь и благодарность должны быть источником моего богоповиновения? Был ли я когда-нибудь чистосердечен против Бога? Для чего дал Он мне откровенное Слово Свое и Искупителя? – Представляя себе Бога Господом и Творцом, на эти и другие вопросы трудно ответить. Но почитая Бога Отцом, а человека сыном Его, все поймешь. Разумеется, что все сравнения не истощают вещи; и что, представив себе самого добродетельного, сильного и нежного отца между человеками, не найдешь в нем никак такого отца, каков есть Бог. Бог есть истинный отец наш, а мы есть или быть должны истинными Его чадами.

«Отец мой жесток; он дает мне мало денег; не пускает меня веселиться; требует, чтобы я думал и поступал так, как он хочет, а не так, как я хочу; я должен говорить все доброе и не ссориться с родными моими. К тому же кажется ему, что я учусь все мало, хотя бы ему никакой не было нужды знать, учусь ли, и что учу. Иногда не понимаю слов его, хотя и никогда не прошу у него изъяснения на то. Я и без него, подобно другим, проживу век свой.» – Так говорил хорошо одетый десятилетний отрок.

«Провидение свирепо против меня: какой во всем у меня недостаток! Религия же запрещает еще многие веселости и требует, чтобы я исполнял самые строгие её предписания, как будто бы тот и грешит, кто станет жить по Натуре. Но какая польза в молитве, и что получишь от любви к ближнему! Религия приводит в смятение голову мою, и вышнему Существу нет в том ни вреда, ни нужды, как я живу и чему верю. Библия так непонятна, что не стоит труда читать ее. Бог не заботится о нас; я и без Религии умру и буду там, где будут другие.» – Так говорил хорошо одетый пятидесятилетний мальчик, который конечно бы осудил первого мальчика, и не поверил бы, что они оба говорят одним языком.

– Премудрый и благий Отче! сколь худо знает Тебя тот, кто почитает Тебя пристрастным раздавателем милостыни, нежным и недальновидным великим Господином, судьей, довольствующимся взятием за вину денег, или тираном! Ты еси Отец мой в веки веков. Все имею, всего ожидаю от Тебя. Тот отец был бы варваром, который бы не прощал раскаивающегося и на коленах стоящего чада своего. Но хотя бы он, обольщенный наружностью и страстями, и поступил неестественно: однако же Ты поступить так не можешь. Если я думаю, как чадо, Ты верно думаешь, как отец. Не для Себя, хотя это и прославляет Тебя, но для меня даешь Ты или берешь, запрещаешь или повелеваешь. Только то поставляешь Ты грехом, что делает меня несчастным. Мнимая Твоя строгость в теперешнем моем детском возрасте нужна, дабы я мог быть впредь в великом мире Твоем годным сочленом. Отче мой во Христе! да люблю и благодарю Тебя младенческим сердцем во веки веков! Буйство, упрямство и леность противны правилам воспитания Твоего: сего – не буду – уже творить, любезнейший Отче!

13-е («Премудрость Божия и в теле зрится сем; размер, число и вес находится и в нем»)

Премудрость Божия и в теле зрится сем;
Размер, число и вес находится и в нем.
—
Ничем лучше не могу заключить вечера моего, как найдением премудрости и благости Божьей там, где все, кажется, случайно делается. Чем любезнее обретаю Бога, тем гнуснее мне грех; следовательно, всякое рассматривание Натуры есть покаянная проповедь. Но куда обращу наперед взор мой? – Любовь к собственности, которая, к сожалению, столь часто обольщает меня, должна меня теперь привести ближе к Творцу. Рассматриваю любимца своего, тело свое. И оно есть океан чудес. Тысячная часть его сообщает нам множество новых познаний. Величие человеческого тела да будет мне теперь доказательством величия Божия.

Не мог ли человек быть в шесть, в восемь раз менее? Он был бы проворнее, требовал бы менее пищи и одежды, и самые издержки на строения были бы умереннее.

Так рассуждает краткозрящий разум, но Творец взирал на целое. В Натуре есть правило (а этому, конечно, есть основательная причина), что тварь тем разумнее, чем более имеет мозга, который есть тайное пребывание души, или непереплываемое море, соединяющее тело и душу. Карлик имеет менее мозга, следственно, и разума. А что иногда бывают умные карлики, то это есть исключение; этот же карлик образован был большими людьми. «Голова и мозг могли бы остаться таковыми же, как теперь, если бы только туловище было менее.» – Но как бы (не говоря уже о безобразии) такая малая машина могла выбрызгивать столько крови, чтобы исполинский для нее череп наполнить жизненными духами? Представим себе еще низкий нечистой воздух и препятствия, которые такое униженное око везде бы находило. Коротко сказать, человек карлик был бы глуп и нездоров.

«Итак, исполинов вид был бы самый величественный; мы бы лучше работать могли и были бы разумнее.» – Но Бог по плану Своему не мог сотворить таких колоссов; ибо, во-первых, чем бы жить таким великанам? Десятина земли принесла бы хлеба только на обед одной семьи; да и звери не успели бы вырастать для таких едунов. «Хорошо! так и зверям бы надлежало быть в десять, в двадцать раз более.» – Да как же этому быть? Мы знаем, что земля того бы не снесла. «Такие великаны конечно бы имели более силы.» – Правда, но за то им бы одним и работать надлежало. Скот помогал бы им весьма мало или и совсем ничего. Последним возражением могло бы быть то, что «великанский рост дал бы более разума». Ho если Бог сделал это меньшими легчайшими средствами? Это же так и есть. Самое малосилие наше острит разум наш. Сколько нашли мы машин, искусств и пригодных средств, дабы помогать слабости нашей, которых не нашли бы мы, быв исполинами! Слабости нашей надлежало нас сделать сильными.

Так, Премудрый, обращу я в вечности разум мой на хваление Тебя; а здесь еще никак не могу открывать везде божественных свойств Твоих так, как стану открывать их в вечности. Часто рассуждают о модах, о платьях и о прочем подобном тому, хотя это есть дело случая, легкомыслия и шалости. Но не надлежит ли чаще заниматься нам делами Твоими, которые сам Ты назвал добрыми? «Обозрел все дела Божии и видел, яко все добро», — так говорит Архангел подле престола Божия: неужели мне не надобно мало-помалу приучаться к языку его? Господи! вижу на себе руку Твою. Ты хотел возможного моего счастья. Прости мне грех мой, если я в теперешнем рассмотрении был хладен. Что внимания моего достойно более Тебя?

14-е («Умру – но бывшая эпоха вновь настанет; пред Оком, зрящим все, мой дух на суд предстанет»)

Умру – но бывшая эпоха вновь настанет;
Пред Оком, зрящим все, мой дух на суд предстанет.
—
Я умру – «что же? одна горькая секунда, да и всему конец.» – Всему? Ах! если бы это так было, то смешно бы поступил тот человек, которой бы в помышлении о смерти хотя мало наморщился. Но будущий отчет, о котором говорит Религия! – «Хорошо, так мне не надобно иметь никакой Религии, чтобы ничего не бояться.» Да и надеяться уже будет не на что, а это есть ужасное состояние. Но хочу, или не хочу, а Религия уже мне сказала. Хотя бы с четырнадцати лет я уже не слушал ее, однако же она говорила, а в вечности и мне говорить будет должно. Чему она меня учила, то написано на небе пламенными буквами.

Итак, мне надобно будет дать отчет за то, чем в душе и теле я обладал, обладать мог; что делал, сделать мог; что пропустил, пропустить мог; что сказал, сказать мог; что думал, или думать мог и должен был. И отчет этот надлежит мне отдать всевидящему Судии! – Смерть есть в самом деле ужаснейшее зло по страшным её следствиям. Если не вел я точной записки приходу и расходу, то – горы! падите на меня! и (с каким сердцем могу воскликнуть так!) покройте меня, холмы!

На первой странице открытой книги записан приход, по которому там судим буду. Отечество, век, родители, чин, воспитание, острота, разум, память, тысяча других доходов; самый хороший рост, веселый дух, выигрыш во всякой игре: все там точно записано. Запереться в получении этого не могу более потому, что всеми таковыми преимуществами я гордился и других людей усмирял. Иные отделения удивят меня, ибо записанное тут почитал ни за что. Например, от недостатка трепещущий бедный, предлагавший мне капитал, который бы я получил на небе, если бы расстался на земле с грошем. Далее: жестокий или чудной начальник, который каждой клятвой и грозным повелением воспоминал мне о сладостных учениях Христианства. Или: дерзостное общество кощунов, предлагавшее мне высшую степень блаженства, если бы имел я столько смелости, чтобы за честь Божью вступиться хотя частью так, как за свою вступаюсь. Если отвергнул я все эти и подобные предложения, то следует там великий вопрос: для чего? Оточтены были оные, и мне отвечать должно. Кратко сказать, Всемудрый без великих намерений не может ничего ни дать, ни взять, ни определить: посох ли нищего кому определяет, или поношение, или горб.

Расход на другой стороне счетной книги моей: о! как все пестро и запутано! Приход мог я показать целому миру, да и показывал слишком часто; но расход, напротив того, таков, что и самым бы лучшим друзьям своим не охотно я прочитал его. Как худо тратит блудница полученную свою красоту, так худо употреблял я многие дары великого Отца нашего. Она наказывается наконец презрением, прядильным домом или лазаретом; но остроумие, обращенное не на святые дела, но на мучение людей или на лесть достойно чего-нибудь ужаснейшего; ибо здесь не строят для оного ни смирительных домов, ни больниц. Если исчислю все суммы, которые от самого детства моего я употребил на пищу, платье и игру, закопал в землю или бросил; если (что еще большие капиталы составляет) взвешу, хотя и на грубых весах, все случаи к добродетели; если выложу, сколько бы я в один день мог думать, сказать и сделать доброго: то это доходит до таких тысяч, что мне надобно либо банкротом сказаться, или поискать поруку.

– Господи Иисусе! да зальет кровь Твоя это осуждающее меня рукописание! Но любовь Божия столь велика, что всякий старый счет бросается, коль скоро захочу только начать лучший. Существо всеблагое! как бы мучился я в вечности, если бы долготерпение Твое буйно во зло употреблял! Прости мне старые вины и сохрани впредь от новых.

15-е («Когда доволен я собою сам бываю, тогда я сам себя страшусь, подозреваю»)

Когда доволен я собою сам бываю,
Тогда я сам себя страшусь, подозреваю.
—
Мне надлежало бы всегда быть довольным Богом, по большей части ближним, а собою только редко. Но я совсем напротив поступаю: ласкаю себя, ругаюсь над ближним и ропщу против Провидения. Самодовольство есть порок, если основывается не на добродетели. Но чем человек добродетельнее, тем менее собою доволен; а, напротив того, чем порочнее, тем менее видит в себе недостатков. Тот наиболее похвалы достоин, кто ее по большей части искренно от себя отводит.

Столько ли я на земле научился, чтобы на небе занимать важное место? А если нет, то, для чего не восстаю против себя? Могу ли иметь печальнейшее предрассуждение, как почитать себя довольно разумеющим потому, что могу достать хлеб и честь? Эта частица науки полезна только на здешнем ночлеге. Завтра пойдет дорога далее, и мы придем туда, где должны вступить в определенную для нас службу, которую столь худо разумеем. Самый словолюбивый из нас не знал бы, что говорить ему в обществе Ангелов. Итак, часто буду упрекать себя, что для будущего предопределения еще не довольно научился. Если здесь лучше любил я смотреть на золото, нежели на звезду, и если там нет таких золотых игрушек, то на что же смотреть буду? Если один день только стану замечать, какие мысли мои годились бы и в вечности, то сложность вечером покажет, что разве только десятая часть их состояла не совсем из земных помышлений. В том числе еще часы сна, которых также в вечности не будет. Что же за то в вечности стану мыслить и делать?

Хотя бы мнимыми добродетелями своими окружен я был так, как Святой славою, однако же все не вошел бы в небо, где не терпится проказою болящий. Почему ненависть к пороку была бы должностью моею. Хотя некоторыми пороками и гнушаюсь, однако же, поискав тому причину, увижу истину. Чем сильнее восстаешь против какого-нибудь порока, тем сильнее становится подозрение, что он противится нашим порокам. Так лицемер поносит нахальство некоторых людей, скупец новые моды, гордый подлое унижение; ибо эти вещи открывают нас более, нежели мы открыться хотим. Истинно благочестивый всех менее бранится; ибо подлинная ненависть ко греху более оказывается в делах, нежели в словах, и ни на какой порок сквозь пальцы не смотрит. Каждый грех запрещен Богом, не смотря ни на имя его, ни на платье, ни на цвет, ни на право гражданства, ни на господство; Бог запретил его ко благу моему. Мы обыкновенно браним грехи так, как любящие собственность родители бранят детей своих при гостях. Внутренне думаем иначе и горим желанием снова льстить им.

Хорошо ли думаю внутренне? Это весьма важно. Впрочем, ни глаза, ни рот, ни иные ужимки, долженствующие показывать внутреннее доброе расположение, не почитаются Богом за добродетель. – Нет, и образом мыслей моих не всегда могу быть доволен.

Будучи недоволен собою, но весьма доволен Тобою, Боже мой, прошу помощи у Тебя против себя самого. Я, недостойное чадо Твое, нередко вступаю в заговор презирающих Тебя. В это же время, когда я отрицаюсь Тебя и себя, как бы совсем не было будущей жизни, потряси сердце мое мыслью о страшном суде. Когда любуюсь по нескольку часов телом своим, тогда яви мне его в смертной бледности и жалостном тлении. Но если сердце мое послушнее, то прельщай меня небом, коль скоро земля вздумает приманить меня к себе великолепием своим. Покажи мне меня в будущем величии моем, дабы здесь не насыщался я шелухой. Отче! скоро позовешь меня к Себе, а я – недоволен собою за то, что все еще хочу здесь побыть: до которого же времени?

16-е («О лучшей жизни ты, здесь странствуя, старайся; любовию к земным вещам не прилепляйся»)

О лучшей жизни ты, здесь странствуя, старайся;
Любовию к земным вещам не прилепляйся.
Когда стяжание похитил кто, отъял,
Скажи: Господь мне дал, Господь мой паки взял.
—
Ты должен здесь жить вечно, видеть всегда новые лица, слышать «новые имена, доживать до новых болезней и несчастий, всегда терпеть голод и никогда не насыщаться», какое страшное наказание! Долго здесь жить не хорошо. Если бы могли быть молоды и мудры, богаты и умеренны, сильны и любимы: то жизнь сия конечно бы стоила пожелания. Но такой жребий редок, а в руки попадаются по большей части пустые билеты. При всем том жертвуют деньгами, здравием и душою, чтобы только поиграть роль в каждом классе. Попечение о лучшей жизни есть благороднейшая моя должность.

Теперь беспрестанно один зверь за другим пропадает. Птицы более и более утихают, а скоро и пекущаяся о будущем ласточка оставит дома наши. Если бы которая-нибудь из них и теперь еще прилежно созидала гнездо свое, то сначала мы бы ей подивились; но увидев, как бы она около Рождества умерла с голода, или замерзла, сказали бы о ней то, что можем сказать о старике, который здесь более и более обстраивается и наконец хладом старости застигаем бывает. Птицы ищут осенью теплейших стран, а наши пожилые люди часто опаздывают.

Далеко ли я зашел в этой и будущей жизни? Скоро оставлю оную и вступлю в сию, так скоро, что чаятельно воскликну: уже!― Для этой жизни сделал я, в самом деле, довольно, что бы ни сказали начальники или наследники мои. Разве не довольно я плакал, боролся, терпел, льстил, помрачал совесть мою и работал до величайшей усталости? Теперь бы все уже миновалось, хотя и не вижу конца тому, если бы только служба моя не мешала мне о самом себе иметь попечение. Как силен и бессилен я? Ни одним годом на земле располагать не могу, а вечность могу для себя так устроить, как хочу.

Могу ли вступить в будущую лучшую жизнь еще ныне же? Бедные смертные! тот из вас достоин обладать сокровищами мира, кем оные не обладали! Лотова жена обратила к Содому, взор свой: если бы в этот час надлежало мне оставить Содом мой, то сколько бы раз поворотил я назад голову свою, если бы только позволила это сердечная тоска! Бездельное завещание, отдающее только тленность! Благочестивый нищий, оставляющий в завещание плоды молитвы своей и пример свой, есть истинный капиталист, на имение которого нельзя наложить никаких податей. У кого там нет недвижимого имения, тот остается ремеслом нищий. Здесь у нас, как у детей, все перебитые стекла; там развивается рождение, разум и богатство. Там мы либо все, или ничего.

Ничего? ― Всемогущий Боже! реки слез готов я пролить пред Тобою о том, что не радуюсь еще приближению неба. Каких рубцов и морщин на членах моих и моей совести стоит уже мне эта жизнь испытания! При всем том я не научился еще ни надлежащим образом жить, ни умереть. Прожив сто лет, был бы я здесь странною тварью, которую любопытные стали бы рассматривать как иностранного зверя; но там буду домашнее, если так сказать можно, и величественнее, нежели себя представляю. Боже мой! хотя и над гробом моим простираешь руку Свою однако же в нем буду только глыбою земли: лучшая жизнь моя течет быстро, как солнечный свет, от миров к мирам. О, дабы я не пекся о здешних доходах более, нежели о тамошних капиталах! Здесь почти нельзя доброму человеку умереть с голода; но после смерти всех более терпят голод сладострастные. Уже близок я к вечности. Глас Божий взывает: созидай себе дом! Ах! Сколько еще созидать осталось! и сколь немного возьму с собою из того, что здесь сделал!

17-е («Древесной тени я внимаю здесь вещанья: создал тебя Господь, достойный обожанья!»)

Древесной тени я внимаю здесь вещанья:
Создал тебя Господь, достойный обожанья!
—
И так, закрасневшись от стыда, воздаю Тебе честь, благий Творец мой, я, столько уже лет живший, но столь еще мало рассматривавший дерева, столь худо внимавший шумящим увещаниям их! Вечернее уединение рощей побудило древнейших язычников искать в них идолов своих: я обрящу в них Бога. Скоро уже замолчат и эти вещатели, или я перестану посещать их, ибо они уже не хорошо одеты.

Что дерева суть ничто иное, как большие растения, допускает каждый; но, что они в рассуждении своего строения имеют много сходного со зверями, узнаем по дальнейшему исследованию. Семя и яйцо, растительная почка и телесный плод, так называемых, сосущих зверей; питание, вбирание воздуха и испарение растений и зверей, возрастание и тех и других посредством растяжения фибр их, которые по возрасту ожесточаются; расположение и тех и других; болезни в морщинах, пятнах и шишках или во внутреннем загустении, засорении и излитии соков, которые происходят от климата, от претерпенного насилия, пищи и проч., наконец жестокая старость их, смерть и тление: ― все это так сходно, что растения и деревья, назвали укоренившимися животными, а животных подвижными растениями. В царстве растений можно бы было положить чувство; ибо корни и листья двигаются к воздуху, солнцу и пище, и рубеж между животными и растениями тем большему подвержен спору, чем точнее испытываем растения.

Паки обращаюсь к вам, цари растений, древа! Коль величественно стоит тут десятивековый дуб, и сколько пользы и удовольствия доставил он в это время! С радостным благоговением сажусь под густую тень столетней липы. Мысль, что один из предков моих в младенчестве своем тут прыгал, приводит меня в сладостную меланхолию. Кровом этой благодетельной липы, защищен был малый мир людей и зверей от солнца и дождя, а во время цвета древа этого многие тысячи гуляющих говорили: как услаждает Бог чувство наше! что они теперь говорят и на небе.

Древа по чему-то почтенны, так что в сенях их менее о зле помышляют, нежели в разрисованных комнатах. Натура, здесь в поющей птице, там, в улыбающемся цветочке или в веселящихся жуках и бабочках, столько проповедует нам о Боге, что нам немного остается времени на зломыслие. И так, если позволяют обстоятельства и погода, лучше искать наставления между древами, нежели между блестящими подсвечниками; среди оных говорит и зеленый ковер. Каждое растение есть питомец дерева. Оно закрывает его от жара, бури и сильного дождя, и питает его, хотя и не одного с ним рода. Сколь дерево кажется великодушным с сей стороны, столь оно с другой благодарно. Мать его, земля, благо осеняется. А чтобы из нее не слишком много вытянуть сока то оно, а особливо ночью, втягивает его в себя корою и листьями из воздуха. Наконец осенью согревает оно ее собственною своею одеждою. ― Не естественно ли такое наставление! ― По крайней мере, это научает тому, что поступок неблагодарных детей, скупых богачей и невеликодушных, весьма не естествен.

Листья становятся все темнее, a наконец желтеют: так и волосы мои, в глубокой осени седеющие. Мох сушит древа, а меня страсти.

―Покрой меня, Благий! ибо в Твоей сени благо мне будет. Евин взор на заповеданное древо да увещает меня! Но каждое древо есть заповеданное, если, взирая на него, забываю Бога. Может быть липа распространит некогда ветви свои над гробом моим: тогда именем моим да наставляет она странника! Меня же будут тогда наставлять бесчисленные солнца, как листья лесные.

18-е («Пылинка мир сей пред вселенной, пылинка мир есть сокровенной»)

Пылинка мир сей пред вселенной,
Пылинка мир есть сокровенной.
—
Жители других миров были камнем претыкания для отцов наших. Пользовались меньшим, и служили Богу в простоте и истине. Мы теперь знаем более; но это не редко надувает нас гордостью, рассеивает и делает из благочестия род науки. Сообразуйтесь времени, пользуйтесь выгодами веков и берегитесь соединенных с тем опасностей. Поломки наши будут иметь более знаний, но и более соблазнов. Ибо чем более дарит Бог, тем более может Он и потребовать. Вредная трава нигде так не разрастается, как на жирной садовой земле; однако же она все лучше степной.

Чтобы звезды, или их планеты, были пустыми пузырями или пустыми шарами, это противно премудрости и благости Божией и всякому опыту. Понеже от Гренландии до ароматических островов, и от столичного города до иссыхающего блата все живо: то грешно, кажется, думать, чтобы небесные тела были совсем необитаемы. Если могли там жить твари (а для чего бы не так?), то конечно и живут; ибо Бог есть источник жизни. Если все звезды безжизненны, то они суть мыльные пузыри. Но куда Творец взирает, там все должно быть во славу Его.

И так братья мои живут не только на этом шаре земном; семейство Отца моего несравненно пространнее. И если я так несчастлив (чему виною бываю всегда сам), что здесь не нашел друзей: то есть надежда, что найду их в других мирах. Благословляю вас, будущие сообщники мои! Теперь разделяет нас неизмеримое пространство (в один день Ангелом пролетаемое); но скоро Бог соединит нас. Чудесное знакомство! Араб и Самоед ― все ничего! Слон и колибри не могут быть так различны, как мы. Однако же все дети единого Отца. Путешествующий из отдаленных стран может здесь меня занимать весьма приятно, хотя он только на ружейный выстрел переехал. Как радуюсь, что некогда увижусь с вами! Как вы окружите меня, дабы узнать от меня дела и пути Божии на земном шаре Бога нашего! Тогда будете вы вечными друзьями моими за то, что я сообщил вам достаточное понятие о всем, от кедра до иссопа, от первой главы Моисеевой до последнего откровения Иоаннова.

Стыд, вечный стыд, если тогда возмог бы я только говорить о пище, модах, обыкновениях, собаках, лошадях, и других малостях! При этом благоразумный зевает. Видишь ли Лоренцо! (так некогда назову себя) как еще мы далеки от того, чтобы в небесный двор могли войти с честью! Нравы наши от Португалии до Швеции весьма грубы, если не читаем Слова Божия и не имеем обхождения с благоразумными любимцами Божиими. Без Библии и добродетельных друзей бываем мы непросвещенными крестьянами.

Иисусе мой! скоро, может быть, созовешь Ты Ангелов, меня и жителей полярной звезды и Сириуса, или, лучше сказать, Планет их, да наслаждаются все величайшим блаженством, нежели каким доселе наслаждались. Твое будет тогда царствие. Может быть открылся Ты и другим мирам, и тогда возлетят они к Тебе вместе с нами, сынами земли; или, только тогда узнав Тебя, вострепещут от радости ― но с большим трепетом узнает Тебя кощун. Какой мир проливается от Юга и Востока! Так называемый больший мир на нашей земле пропадает из вида. Велик тогда един Бог и боящийся Его. Будущие братья! Скоро ― Теперь еще спать должен. Между тем хвалите Бога. Вы простите мне сон; но что скажете, если я спал там, где надобно было хвалить Бога? и что скажет Бог?

19-е («В кончине дней моих пошли любви мне луч»)

В кончине дней моих пошли любви мне луч
И мраки освети во мне ужасных туч.
—
Болезнь возрастает, силы оставляют, доктор теряет надежду, друзья отчаиваются, или в мыслях разделяют наследство, глаза помрачаются. И взоры показывают дикость; сердце уязвляется, натура истощена.

Хотя бы мир принес тогда всеновейшие моды и блистательнейшие сокровища, однако же все будет напрасно; все безделка, все противно и подобно месту сражения ― нет Спасителя, кроме Тебя, в здравии и в суетах столь часто забываемый Боже!

Любовь Божия при нашей смерти всегда бы должна была занимать мысли наши. В церквах царствовало бы благоговение, за столом бы не злословили, над больным не рыдали бы по-язычески. Бог присутствует при смерти твоей: что может более побудить к благодарности! Оставь рюмку и благодари Бога; отложи на сторону моду и питай великую мысль, что скоро при смерти твоей Бог будет все во всем; что потрясется сердце сильного, как слабые здания во время землетрясения, если оно забудет, что при смерти Бог есть единая его помощь!

Подобно как нежная мать оставляет чадо свое между товарищами его, но едва ушибется и закричит оно, бежит уже к нему сквозь маленькую толпу, отчасти плачущую, отчасти смеющуюся, и берет возлюбленного своего на руки, спешит с ним к жилищу и с утешением целит рану его: — так (если не дерзко относить человеческое сравнение к Богу) милосердие Его действует сильнее всего при смерти нашей, смерть грызет сердце, но Помилователь говорит: живи! Смерть верно не так тяжела, как кажется.

Дешевы друзья при счастье, а в великой нужде так редки, как диамант на большой дороге. Ты никогда не забываешь нас, забытый Отче на небеси! Кто умеет ценить любовь Твою, тот живет и умирает в доме Твоем. Бедна помощь и самых лучших людей: они дадут нам иногда одежду, пищу; но всегда печется о нас един Бог. Кто с сожалением смотрит на меня в весельях моих, радуется, когда я благо радуюсь, исчисляет и собирает слезы мои, и искупляет, наконец от смерти: тому буди слава и поклонение во веки!

Не слишком ли много думаю получить от Бога? ― Порочная мысль! тот есть богоотрицатель, которой не думает всего получить от Бога. Грехи, песчинки и звезды исчислимее, нежели благость Божия, бдящая надо мною от юности моей. И если бы солнечные лучи были мерилом, то кратки бы и медленны были они для измерения любви Божией.

Горю от стыда, что столь часто буйно гордился пред Тобою, единый Друг мой в смерти! В благополучии и самый простой человек может заставить меня смеяться, но в смерти Ты един научаешь меня улыбаться. И так с каким же лицом тогда. Ах! Бледные смертные мои ланиты долженствовали бы закраснеться, если бы я тогда только начал искать милости Твоей. Смертный одр мой да будет повторением сегодняшнего урока моего! Какое же предстоит мне испытание!

20-е («Различны твари все, различно их движенье; о, Боже! дивен Ты, призвавый их в творенье!»)

Различны твари все, различно их движенье;
О, Боже! дивен Ты, призвавый их в творенье!
—
Различные движения тварей удивляют. Если бы Творец повелел нам делать для этого планы, то сколь бы не надежно и просто все было!

Некоторые безжизненные твари двигаются правильно, а напротив того некоторые живые не сходят с места. Какая задача для каждого остроумца! Творец разрешает загадку. Солнца и Планеты двигаются быстрее, но размереннее некоторых известных нам тварей. Напротив того, раковины и некоторого рода улитки во всю жизнь свою висят на берегах или лежат на дне моря и питаются. Мог ли бы и сам Архангел предполагать такое расположение?

Каждый человек ходит и пишет отлично от других; все лица, листья и песчинки различны. Так же разнообразно и движение животных. Полет птиц так различен, что знаток узнает их по нему. Длина или ширина их крыльев, строение их тела, пища их и проч. производят знатное различие в их движении. Садятся они опять по новым правилам. Иные шагают, другие прыгают, а иные, например, дятел и попугай, употребляют вместо третьей ноги нос свой. Как назвать движение страуса? он и летает, и ходит. Сова летает тихо, чтобы не разбудить своей добычи, а в противном случае она бы умерла с голода. Некоторые птицы имеют двойные крылья или состав в крыльях: для чего же?

Кит, щука, змея, пиявица, все двигаются по-своему. Даже каждая улитка ходит или плавает от другой отлично; некоторые даже прыгают, а другие проворно вертятся, как колесо вокруг оси. В царство Натуры весьма не далеко проницают наблюдения наши. Но и на земле многому можем удивляться.

Почти все звери ходят, ползут и тащатся вперед. Но Творец, не держащийся единообразных правил наших, сотворил и таких зверей которые двигаются назад или прямо вверх. К последним принадлежат пауки и гусеница, а к первым рак, который только назад двигаться может, а должен питаться быстрейшими, даже летающими животными. Движение стрекозы, ящерицы, земляной лягушки, кролика, особливо крота, который как рудокопатель под землею работает, достойны внимания каждого, чтущего дела Божии выше своих. Паук, посредством ниточки, которою играет воздух, может также летать и достигать до высоких башен; гусеница, которая почти так же от дерева к дереву переносится; дикие козы, которые рогами своими свергают себя с камней, перевертываются, перелетают пространную долину и становятся на намеченной стремнине ― о, человек! скажи, не уже ли все это малость? Ты дашь в том отчет Богу. Когда Он сотворил эти малости, то они должны быть всегда для Тебя почтенны.

Хождение самого человека есть беспрестанное подпирание и падание, a особливо в нравственном мире; ибо Христианство мое состоит из всегдашнего претыкания, падания и восставания.

Премудрый и милосердый Отец! сколь глубоко пал я, когда не могу уже взирать на прекрасное творение Твое! Сколь медленно приближаюсь к Тебе и к познанию Тебя, я, подобно ястребу метающийся на недостойную добычу! Крестьянин в Опере, или в музее естествознания, находит еще нечто для себя привлекательное. Но большая часть людей с гораздо большею грубостью и глупостью смотрит на мироздание. Катитесь со своей гармонией вокруг меня, миры Бога моего! Сон прекращает мое движение; но мы лучше друг друга узнаем, когда я вознесусь к вам на крылах Ангельских.

21-е («Плоды, созревшие древа, дают снимать: кто вкус изящный их удобен описать»)

Плоды, созревшие древа, дают снимать:
Кто вкус изящный их удобен описать.
—
Овощи важнее драгоценных камней и лавра, а, особливо, если последний омочен кровью. Овощи суть доказательство бессмертия души. Ибо, если бы всеблагий Творец не искал нашего удовольствия, то бы Он мог определить нам в пищу только рожь, мясо и травы. Неужели Тот, Кто столько печется о теле не сделает гораздо более для души? Эта же стремится к вечной жизни.

Как питательны плоды! Бедные мореплаватели знают это лучше, нежели богатые, употребляющие их только после обеда, или после ужина. Какая здоровая пища! почти только эту одну позволяет Доктор больному. Ибо теперь времена просвещеннее, жаждущему больному полезнее и сладостнее земляника, вишня, смородина и проч. нежели предкам нашим гретое пиво и мясная похлебка. ― Если бы сливы поспевали двумя месяцами ранее, а прохладительная вишня двумя месяцами позднее, то в целом было бы это, конечно, не здорово. Персик и дыня, кажется, могут послужить к возражению: но они растут только для тех, которые посредством вина и пряности могут избежать простуды. В жарких странах они обыкновенны, и суть вместе с лимонами нужное прохлаждение.

Прекрасный вкус плодов весьма различен. Каждый климат имеет свои плоды, и завистливый сосед должен это терпеть. Итальянские плоды и Шведское железо ― какова бы ни хитра была Политика, а свое у себя останется. Провидение хотело посредством мореплавания и торга братски соединить народы. Но делайте, что можете; ибо искусство имеет участие в хорошем вкусе плодов. Чудное противоположение, Натура и искусство! И последнее, равно как и первая, было целью Творца. Бог не хотел нам дать лесных яблок, но повелел нам пересаживать и прививать, поручая нам, ученикам, отчистку дел Своих. Почему садовые цветы и плоды суть самые натуральные; а полевая гвоздика и лесные груши не натуральны; ибо человек поступает против Натуры (природы), не вырабатывая их.

Какое изобилие плодов! Волчье молоко уступим мы птицам, а плодов не дадим им. В Майе смотришь ты на цвет, и хочешь чтобы из всякого цветочка вышел плод: безрассудный! дерево бы сломилось и ни одно бы яблоко не поспело. Ржа, воробьи, черви ― ты не доволен сими товарищами и ропщешь, как Иона под тыквою. Ты и слушать не хочешь об отдаче: так послушай же, какие имеешь выгоды.

Жадный хозяин не хотел в Июне сорвать несколько сот почек, чтобы облегчить дерево, да он бы и не выбрал для этого лучших; и так сожалительная Натура зарождает в почках червей. Великая бывает от того выгода. Ибо 1) питаются тем твари, которые по крайней мере по превращении своем в мух, жуков и бабочек, посредственно приносят нам пользу. 2) Падение червивого плода облегчает дерево. 3) Прочие твердейшие плоды получают более сока и теплоты солнечной. 4) Мы получаем ранее плод; ибо как скоро червь раскусит разные соковые сосуды, то плод перестает расти и начинает спеть, подобно недоспелому плоду, который мы срываем и кладем спеть. 5) Если бы все вдруг поспело, то мы бы пресытились. Но таким образом умирает стебель, когда червь перегложит жилы его, а мы долгое время пользуемся спелыми плодами. 6) Вкус червивого плода лучше, чему причины могут быть разные.

Милостивый! Ты питаешь, целишь и освежаешь плодами; а человек дерзко жалуется. Не могут быть так неблагодарны прочие плодоядцы, которых мы разрезываем и растаптываем. Сколько загустений в теле моем развел уже плод! О, дабы развел он загустения и в душе моей, да разольется в ней беспрепятственно благодарение и доверенность! Отселе плодовитое дерево будет мне провозвестником Божественной любви.

22-е («О, Боже! Ты века и сутки измеряешь и дням и вечерам премены назначаешь»)

О, Боже! Ты века и сутки измеряешь
И дням и вечерам премены назначаешь.
—
«Опять уже день с ночью равен! Куда девалось лето!» Так жалуются ныне тысячи и берут свои меры. Богатый пускает себе кровь и принимает лекарство, а бедный думает о дровах. Тот и другой почитает наступающее теперь время года за объявленную войну. Из десяти ропщущих только один за несколько месяцев перед этим благодарил Бога за приятные дни. Он может им дать двадцать пашен, домов, чинов и (если они богаты и человеколюбивы) детей ― это хорошо и справедливо; но несносно, если Он хотя одну из этих вещей опять назад возьмет.

Если бы какой-нибудь дерзкий упрямец придумал лучшее расположение, то каждый Физик пожалел бы о недостатке его смысла. Равноденствие столь же полезно, сколь полезен Иоаннов день. Одно время года работает для другого, и без трутней нельзя бы было стоять улью. Длинные ночи для поселян и работников — суть нужное отдохновение посредством сна. О, дабы в благословенных землях наших не жаловались на длинные ночи! Есть много таких земель, в которых день с ночью из года в год равны бывают; но они населены по большой части бедными и малоумными людьми. Таковы и те земли, где дни и ночи по месяцам продолжаются. Кто захочет жаловаться из нас, которым Бог (можно почти сказать, как любимцам) отдал прекраснейшую комнату в земных чертогах Своих? Милостивый Боже! Ты угощаешь меня не по достоинству. И если у меня теперь, при наступающем вечере года, в какой-нибудь малости недостаток: то верно не просил я ее у Тебя.

О, дабы я к осени и зиме надлежащим образом помолился! О, дабы я летом уверился, что благи суть все дела Божии! Неужели Премудрый может тогда, когда дни уменьшаются, поступать хуже, нежели тогда, когда они прибавляются? Большая часть ученых радуется зиме, ради тишины и досуга. Кажется, что Бог хочет теперь утешить некоторым образом и самых недовольных, осыпая их задолго еще до зимы всякими плодами. Так утешаем мы младенца, давая ему, вместо отнятой у него свечи, яблоко. Когда дни долее ночей, тогда мы и пучком цветов довольны.

Твои учреждения, Боже мой, совершенны; но мои… Самая долгая ночь есть сияние солнечное против жития моего. День и ночь теперь равны: равны ли добродетели и пороки мои? А если последние все еще длиннее первых, то мне радоваться надобно, что отныне ночь прикроет их большею тенью, нежели прежде. Один только благочестивый мог бы требовать всегдашнего солнечного сияния. Но кто много делает добра, тому Бог единое добро и оказывает; а это есть знак благочестия, когда в путях Божиих не находишь ничего хулы достойного, а тем более худого видишь в себе.

Управляй же по плану Твоему, Всеблагий! В смирении буду прославлять Тебя. Хотя бы следующая половина года и не так была приятна чувствам, как прошедшая, однако же душа моя может получить от того пользу. Чем уединеннее и темнее, тем лучше могу размышлять и жить для самого себя. Реже буду видеть многие глупости и соблазны. Могу почти сказать, что теперешнее время года в рассуждении меня естественнее. День располагается теперь по моей жизни и ежедневно сокращается. Почему знать, когда настанет кратчайший день здешнего бытия моего! Только тот трепещи зимы и смерти, кто для обеих не сработал ничего. Вечера теперь долее ― долее будет и беседа моя с Богом и благодарение мое.

23-е («Где радость скрылась младых, протекших лет! Терплю и должен я еще страдать от бед»)

Где радость скрылась младых, протекших лет!
Терплю и должен я еще страдать от бед.
—
Теперь обращу взор на лета юности моей. Тогдашние игрушки стоили дешевле теперешних; тогдашние товарищи были простее и беднее, нежели теперешние: но при всем том, мы их предпочитаем этим. Приятное воззрение на лета юности и в самой глубочайшей старости есть мысленное празднество.

Заботы, этот червь, ускоряющий спелость нашу к смерти, щадит цвет жизни. Если и тогда бывает у нас какое-нибудь попечение, то несколько капель слез, не горько пролитых и с усмешкою отертых, и несколько просьб, не так нас унижающих, как теперь, легко возвращают нам спокойствие. Благо учреждено, что в юности не страшимся мы восходящей тучи и любим жизнь, сколь бы родители наши ни воздыхали. Пища, честь, болезни и другие тягости были для нас легки, и мы знали только то, что Сотворивший нас должен нас и соблюдать. Но когда сила печься о себе возрастает, тогда уменьшается вера. Однако же детская вера есть должность наша.

Какое здравие тела и сердца, обнаруживавшееся прыганием и веселием! Как гибко было тело, и в чьей службе стало оно так лениво? Как скоро я засыпал! как крепок был сон! как вкусна всякая пища! как был я чистосердечен, разговорчив и доверчив! Теперь на самого себя иногда сержусь (да и чаще бы надлежало мне на себя сердиться), но тогда не имел к сему причины. Восхищаюсь, воображая себя в легкой одежде прыгающего и говорящего: и лучше бы хотел я быть маленьким невеждою, нежели большим глупцом, который надувается и боится, богатеет и умирает с голода.

  Родственники, школьные друзья и добросердечные соседи — где эти добрые люди? Теперь надо мною много господ, которые и бедной платы не дают мне прежде, пока не осмотрят подробно трудной работы моей.

Хотя во время детства и терпел я некоторые небольшие наказания, однако же, скоро получал прощение и все забывал. Теперь до могилы не забывают преступления моего, тогда смешны бы мне показались злоязычники, лихоимцы, злые льстецы и проч., а теперь не редко они меня до слез доводят. День смерти родителей наших бывает по большой части сигналом к печали и вражде всякого рода. С ними лишаемся мы весьма многого. Если мы презирали любовь их, охуждали завещания их и расточали их сокровища: то это потребует слезных жертв, прежде, нежели принуждены будем в оной жизни отдать им в том отчет. Ах! сколь усладительно быть в объятиях матери и под руководством Отца! ― объятия мира не доставят уже нам такого удовольствия, и никакого друга руководство не может быть так безопасно.

У меня были дальновидные надежды, и я доволен был. Теперь перед глазами у меня недостаток, старость и могила: и при всем том ради благопристойности надобно мне часто показываться веселым и ласковым. Мускулы лица, которые прежде с такою легкостью к улыбке сжимались, загрубели; год от года становится мне дороже от всего сердца радоваться. В юных летах кажется мир открытою аллеей; но скоро охватывает нас ограда, и остается почти только один выход в могилу. Счастливые дети, столь много доброго от мира ожидающие; но счастливее еще старцы, отказывающиеся от всяких на то требований! На помочах все ново, и мы малостями довольствуемся: на клюках нет ничего нового, кроме смерти, и стыдно, если мы любуемся какою-нибудь малостью, а не небом.

Небесный Отче! до сего холма помогал Ты мне идти; а когда густой туман помрачит те горы, которые мне еще переходить осталось, то ухвачусь за руку Твою. Благодарю Тебя за невинные радости юности моей. По этим радостям составляю себе понятие о радостях небесных, где нет греха, старости и болезни. Хотя теперь и не могу уже так спать, как в детстве, однако же, молиться могу еще с большим благоговением. Скоро, скоро вступлю в вечную мою юность.

24-е («Грех юности моей забвению предай, и милосердое прощение мне дай!»)

Грех юности моей забвению предай,
И милосердое прощение мне дай!
—
Боже, Твои мысли суть солнца, а мои гнилое дерево. Старейший человек со всеми своими переменами есть пред Тобою как искусственный огонь, скоро угасающий. Я и в младенчестве и в старости знаем только единым Тобою. Родители и друзья мои видели первые мои слезы, но не весьма вероятно, чтобы они и последние мои слезы увидели. Но ты всегда пребываешь; первый плач мой и последнее мое воздыхание суть пред Тобою едина мысль. Счастлив, если бы мог я с удовольствием вспоминать о детстве моем! Но какое неприятное воззрение на лета юности!

1). Всему ли научился я, чему мог научиться? Не складывая вины на родителей и учителей моих, которым и без того есть за что отвечать, буду лучше жаловаться на свою леность и на безвременное любопытство юности моей. Св. Писание и дела Творения суть главная наука: все прочее, даже и доставляющая нам хлеб наука, должна быть подчинена оной. Кто превращает порядок этот, тот подумай о будущем своем отчете. Соломон знал от кедра до иссопа дела Божии, не искав, приобрести себе таковым познанием ни хлеба, ни земного благополучия. Кто от звезд до насекомых ничего не знает, кроме того, что он сеет и в капитал употребить может, тот оплакивай лета юности своей; ибо настала осень, и надобно жать.

Как обрабатывал я сердце свое? На седьмом году можем успеть в сем более, нежели на семидесятом. Пороки мои были тогда не развернувшееся гнездо червей: если бы все сорвать и раздавить, то бы дерево хорошо было. Но когда уже черви выползут, то хотя некоторых мы и умертвим, однако же, дерево все будет портиться, если не ежечасно искать будет этих вредных тварей. Печально вспоминать, что в детстве имели мы такие свойства, которые нас всем приятными делали; но с летами оные пропали, подобно как нежность и розовый цвет кожи.

3) Как часто преступал я пятую заповедь, явно или втайне, всенародно или между сотоварищами своими? Обманутые родители! думали ли вы, чтобы чадо ваше было так хитро? Тайно обруганные учителя! Бог наградит вас лучше, нежели мы, ненавидевшие вас, как тиранов. Но мстят за вас. Последующие надзиратели наши крепче нас в руках держат; и мы должны быть послушны и ласковы хотя и знаем, что они пекутся более о своем благе, нежели о нашем. Родители и учителя! первые изображения Божества! простите мне неповиновение мое, которое сделалось после корнем многих пороков. Слезы раскаяния буду проливать и на гроб ваш.

4) Не преступал ли я и шестой заповеди? ― Едва только научившись хвататься, я уже умерщвлял; я мучил птиц, и свирепое сердце мое радовалось, когда они бились. Но если и теперь еще кажется мне это малостью, то спрашиваю, не умерщвлял ли я и людей? Огорчая людей, раздавая столько ядовитых порошков… войти ли мне в точнейшее рассмотрение? Нет, лучше оставить доносы и просить у Бога прощения. Если сократил я чью-нибудь жизнь, то умилосердись над тем и надо мною, милостивый Боже! один вопрос: не был ли я и в самом слабом детстве самоубийцею? Как бы теперь был я здоров, если бы в юности слушался, избегал горячности, скорого прохлаждения, ужаса, гнева и невоздержания! И не уже ли теперь дерзну жаловаться на Бога, если я не так здоров, как бы быть мог?

Еще теснится множество грехов, хотящих непременно в тот же день войти. Прочие заповеди требуют также удовлетворения. Детское воровство, злобная радость, суетное употребление имени Божия, дерзостные клятвы, тайное бесстыдство. Ах! я ужасаюсь. И эти лета называю лучшими летами моими? в возрасте этом столько невежества и злобы, а я снова желаю возвратиться в него? Это есть сатира на мой разум и сердце мое. Чем же мне быть надобно? Небесный Отче! я есть кающееся Твое чадо.

Начало жизни было худо, но конец должен быть лучше: в этом да поможет мне Господь Иисус!

25-е («Орудием своим имеешь Ты Царей: в них благом милости сияеши Своей»)

Орудием своим имеешь Ты Царей:
В них благом милости сияеши Своей.
—
Надобно быть весьма худым Христианином, чтобы не радоваться при рождении Принца, а особливо в сильных Домах. Такой день подобен черному облаку на горизонте во время жаркого и сухого лета. Земля жаждет, и мы надеемся что иссохшее поле и повисшая цветочная головка освежится, наконец, тихим дождем, однако же и град пойти может. И так пушечные выстрелы при рождении будущего Государя суть слышимые громовые удары в отдаленной еще туче, которую ожидаем между страхом и надеждою.

Государи, как орудия Божии, достойны усерднейшего и глубочайшего почтения. Через них может Бог наградить, или наказать более, нежели через иное орудие. Целые земли привести в цветущее состояние или опустошить; возвеличить народы, или усмирить и притом медленно, так чтобы каждый имел время подумать; Христианское учение пересадить в другую землю, где лучше смотрение и менее насекомых: все это производит Бог посредством Своих венчанных на земле вестников и притом столь естественно, что только благочестивые и мудрые признают тут руку Божию. Милостивый Монарх по справедливости производит себя от милости Божией; но и Аттила, Король Гуннов, по справедливости называл себя бичом Божиим. Государь управляет нами, а Государем Бог.

И так слепой случай назначает, какому числу и каким Принцам для нас родиться? Никак: пороки или добродетели государства суть повивальная бабушка юных Принцев оного. Если народ разорвал связи Религии, так что каждый знатный человек стыдится молитвы ― то Бог сделал бы чудо, когда бы младой Принц полюбил молитву, т. е. когда бы признал над собою невидимого Начальника, давшего ему корону и впредь еще более дать могущего. Если же он Господа своего ни во что ставит, то что сделает из улья подданных своих? Мед у них отнимет, будет морить их голодом, или задушит без нужды пороховым дымом, и при всяком угрызении совести (которые однако же время от времени будут тише) вопросит: кто Господь, Коего гласу мне повиноваться надлежит? Это я. ― Совсем иначе воспитывается Принц, если вельможи той земли любят Бога. Тогда не почтет он высокого рождения своего за слепой случай, но за назначение Божие; и сердце его будет велико: ибо знает он, что Всемогущий употребляет его к произведению в действо великих Своих намерений.

Хотя Бог обращает все к добру, и к великим переменам потребны иногда безбожные или свирепые Владетели: однако благополучна та страна, которою правит Государь милостивый. Аттила за грехи наши проливает реками нашу кровь и наши слезы, а Тит осыпает нас за добродетели наши благодеяниями. Рука Государя досягает всегда до будущего века. Каким добром, например, свободою в исповедании веры, обязаны мы давно уже умершим Государям! Когда они творят доброе, тогда радуются и небо и земля. Если находятся на земле такие видимые существа, которые выше человека, то эти существа суть конечно Государи, здесь и там корону носящие.

Царь царей всех! буди милостив ко Владетелям и подданным их. Отвергни вольнодумца, хотящего развратить юного помазанника Твоего. Благодарю Тебя за всякое добро, творимое Правителями нашими. Усердно будем служить им, ибо они на земле образ Твой. Может быть, и в самое то время, когда мы спим, Правитель наш думает о новом для нас благодеянии: в таком случае, Господь небесный, подобен он Тебе и величествен. Боже! благослови и соблюди всех Государей.

26-е («Осенний солнца луч, не летний днесь блистает, но Отчая любовь всегда нас согревает»)

Осенний солнца луч, не летний днесь блистает,
Но Отчая любовь всегда нас согревает.
—
Вечера теперь уже весьма холодны, а топить горницы еще рано. Благодеяние ложа в сем времени года ощутительно, когда нам поутру надобно оставлять приятную теплоту его. Ложе мое должно теперь побудить меня к хвалению Бога; ибо, где нахожу благодеяния Божии, там не молчу.

Наше здоровье необходимо бы повредилось, если бы мы в холодную и сырую ночь не умели споспешествовать испарению тела, а особливо в детстве и старости. Если бы каждый солдат мог спать на постели, то лазарет был бы гораздо малочисленнее. Привычка (может быть худая, изнежившая нас) делает постели почти необходимыми в климате нашем; и желательно бы только было, чтобы мы употребляли на то хлопчатую бумагу, лошадиные волосы, фланель, а не перья. Ибо часто жар постели и вреден бывает, например, в параличе и в воспалении; да и тело здоровых приходит в слабость от излишнего испарения. Иной болящий скорее получил бы здоровье и менее стал бы бредить, если бы постель его не так была пушиста. Однако же, кроме солнечного жара, жар постельный есть самый равный, т. е. все тело равно разгорячающий. Напротив того жаркие комнаты разгорячают более голову, нежели ноги; а этому сообразное движение в крови может быть опасно.

Каким другом покажется постель, если на несколько дней лишишься ее! Когда постыдно садиться за стол и после насыщения не благодарить Бога, то в рассуждении нашей постели неблагодарность еще грубее; потому что постель стоит менее стола и приятность ее продолжительнее и здоровее. Какое число зверей дает нам перья или волосы на ночное жилище наше! В Исландии есть птица, из рода уток, которая самые мягкие перья выщипывает из брюха своего, чтобы сделать теплое гнездо своим детям; но тамошние жители собирают раза три пух этот. Таким образом находит бедная земля новую ветвь торговли; богачам нашим достается легкая и теплая постель; птица в четвертый раз щиплет перья для детей своих, и этим способом благодетельствует Бог ближним и дальним тварям. Благий Попечитель, как легко доставать нам себе постели! Гусей сделал Ты ручными птицами, и дал им вкусное мясо. Если бы не было в них которого-нибудь из сих свойств, то бы и половина из нас не имела мягкой постели. И так мы покоимся на перьях или волосах таких животных, которые для нас лишились жизни.

На ложе не бываю таким великим глупцом, как в одежде. Тогда бываю уединеннее и ближе к Богу; но и тем виновнее буду, если сам себя соблазнять стану. В праздничном одеянии играю комедию, и не могу говорить и действовать натурально. Ложе освобождает меня от сего принуждения; не могу гордиться и нет тогда удивляющихся разуму моему: тут един Вездесущий, требующий благодарения и молитвы.

Всегда буду благодарить Тебя на ложе моем, также показывающем любовь Твою ко мне, беспрестанно благотворящий Боже! Много надобно для того, чтобы мне весело идти на постель. Умилосердись, Отче, над всеми теми, которые теперь на чистом, воздухе, на воде и на земле, или в самых темницах и в подобных им хижинах тщетно желают ложа! Умилосердись над теми, для которых одр болезни так жесток и жарок, что они беспрестанно мучатся! Они все суть твари Твои, и я вспоминаю о них с горестью; ибо они отчасти и для меня путешествуют и страдают. Многие мореплаватели суть благодетели мои; и каждый больной сосед мой заставляет меня ценить дороже здравие мое и сердечно благодарить за него Бога. У Спасителя моего не было места, где бы Ему главу приклонить; путешествующий Иаков клал себе под голову камень; миллионы лучших меня людей лежат теперь на земле или соломе. ― С такими мыслями ложусь на постель, удивляюсь преимуществам своим, улыбкой изъявляю Небу усерднейшее благодарение, и засыпаю, как спеленатый младенец в глазах тихо качающей его матери.

27-е («Столь слабым я в сей мир, неведущим рожден! Свет разума во мне таился сокровен»)

Столь слабым я в сей мир, неведущим рожден!
Свет разума во мне таился сокровен.
—
Я ― это гордое и столь много грехов рождающее слово редко выговаривается с надлежащей тихостью

Я родился наг и беден. День рождения моего покажет мне теперь, что не имею причины гордиться. Нынешние мои дни суть льстецы, ибо их подкупаю; тогдашний изображает меня подобно старым служителям, вольнее: ибо он видел меня нагого и бедного. О дабы мог я знать теперь все явления этого решительного для меня дня! Но меня научают только некоторые предания и некоторые подобные случаи.

Я, печальный дар! стоил смертных мучений матери моей; отец мой трепетал между страхом и надеждою, страшась лишиться возлюбленной своей, а надеясь радостно облобызать мать и чадо. Все стояли или бегали без памяти в торжественном ожидании; усердные молитвы восходили на небеса; лились слезы, воздыхали, давали обеты. Наконец Бог умилосердился, и я родился. Если бы тогда имел я разум и чувствительное сердце, то не мог бы снести мертвого лица бедной матери моей; от сожаления пролил бы ручьи слез. Но я плакал о себе самом, как бы приключилось мне великое несчастье, и скоро потом заснул; напротив того, ослабевшая мать моя не могла спать. Я варваром был против любезной родительницы моей; однако же, она утешала меня, коль скоро угодно мне было плакать. При самом рождении своем стоил я родителям так дорого, что никогда и ничем не мог заплатить им.

Первое и последнее явление жизни моей во многом сходны. В болезни, молитве и надежде явился я, и чаятельно исчезну таким же образом. Некоторые перемены немного значат, например, супруга, или дети вместо матери, лекарь вместо повивальной бабушки, и вместо колыбели гроб. Главное действие одинаково. Тогда из сонной жизни вступил я в деятельнейшую, и возвестил себя плачем и воплем: и в смерти возвещаю себя радостными кликами и хвалебным пением. Там лежал я в объятиях моей матери, а тут примет меня в Свои объятия Искупитель мой. Там честные родственники радовались рождению моему, а тут поздравляют меня блаженные Духи. Тогда почти видимо возрастал я некогда ― но земные примеры слабы, когда ими хотим изобразить явления вечности. Скажу еще одно то, что тогдашней своей болезни не чувствовал: как бы ни велика была болезнь моя при смерти, но в вечности она забудется. Бог не велит нам, плакать долее того времени, которое нужно на ниспослание нам некоторой помощи.

Где суть благотворившие мне руки при рождении моем? Где нежные руки, прижимавшие меня тогда к груди с такою бескорыстною любовью? Ах! такой ласки не бывает уже после. Самые браки совершаются по большой части по корыстолюбию и тленной красоте, для будущего призрения, или по весу золота. Что сделалось, наконец, из меня, маленького человечка, который всеми тогда столь нежно любим был, и которому, по мнению некоторых, едва до купели жить было можно? Лобызавшие меня тогда, качавшие и с улыбкой на меня взиравшие, уступили место другим, которые меня давили и заставляли плакать. Но что я жалуюсь! тогда еще был я зародышем человека, не мог думать, тем менее благодарить Бога и молиться. Но теперь могу это, и возмогу еще более и славнее, когда оставлю эту зародышную жизнь и стану истинным человеком.

И так буду молиться о спокойной ночи. Но для чего? Бог, попечитель мой от чрева матери моей, дарует мне то, что мне нужно и полезно. Лучше буду сердечно благодарить Тебя, вечный Отче мой. Придерживаясь руки Твоей, вступил я, беспомощный, в мир этот, и оставлю его по совету Твоему с бодростью. Какой причиною к благодарным песням будет еще в вечности мне и родителям моим день моего рождения!

28-е («В болезнях, кои здесь томясь, претерпеваю на дщерь любви Твоей, щедроту уповаю!»)

В болезнях, кои здесь томясь, претерпеваю
На дщерь любви Твоей, щедроту уповаю!
—
Боже! благость Твоя составила воздух, в котором мы живем. Малейшая капля крови моей была бы океаном, если бы я узнал все ее части, которые Твоя благость взвесила, перемешала и почти в ту же секунду, в которую одна частица портится, на место ее другую подставляет. И так, осыпанный милостями Твоими, с благодарением подъемлю руки мои. Щедрый небесный Даятель! отверзи очи мои, да узрю Твои благодеяния; и прикоснись к сердцу моему, дабы возгорелась в нем любовь взаимная!

Этот воздух, который теперь в себя вдыхаю, и которым, может быть, тысячи других тварей дышали, есть великий дар. Враг мой охотно бы хотел заразить его для меня ядом: но Бог и врагам Своим дает здравый воздух. Нет такой стихии, которая бы не всякий час во благо мое работала. Океан носит на себе корабли для доставления мне пряных кореньев, лекарств и лакомства. Земля работает или покоится для моей кухни; каждое движение в воздухе есть для меня лекарство; самые невидимые огни, дышащие пропасти готовят мне металл, медикаменты и драгоценные камни. Кто ныне попечется, о том, что мне нужно будет по прошествии десяти лет, покойная ли то комната, или благословенная могила, или восхитительное упражнение на небесах? О этом же надобно печься ныне; ибо я не могу долго ждать, но, подобно детям, хочу, чтобы руки мои тот час наполнены были. Существо милостивейшее! Ты о всем печешься: новорожденному даешь груди, а умирающему праведнику небо.

Если бы этот последний возвратился к нам, и изобразил нам любовь небесного Отца, то мы ― не поняли бы того. Скорее можем млеко сосущему Царскому сыну растолковать то, о чем его родитель старается для него, нежели понять глаголы праведника, описывающего небо. Отец наш не может еще здесь нам, ходящим на детских помочах, вверить золота или драгоценных каменьев; однако же самые игрушки наши показывают богатство Его. Никто из нас не беден, кроме того, который полученные дары ломает, бросает, и поднимать не хочет, или не просит новых и лучших. Часто бывает то важнейшим даром, когда Провидение отнимает у нас вредные вещи, чтобы за эти дать нам лучшие.

Драгоценнейший дар Неба, отмечаемый многими жадными людьми, есть Религия. Все прочее не удовлетворяет вожделению нашему, и есть только в здешней младенческой жизни забава, нo которая скоро наскучить может. Религия отверзает небо, и тогда все прочие земные дары забываются, или снова от этого только драгоценными становятся. Помышляя, как Бог за тысячи лет перед этим пекся о теперешнем уверении моем, с радостью и купно с болезнью сердечною взываю: Господи! что есть человек, что помнишь его! Ковчег Ноев служит и мне в наставление; Давид пел псалмы свои и для ободрения моего робкого сердца; каждое увещание Иисусово и ко мне относилось; и для рассеяния сомнений моих копье вонзено было в тело Его; Павел и для меня путешествовал. Коротко сказать, я участвую в приключениях Ветхого и Нового Завета.

Если бы у Давида не было Сына, или если бы умер он в детстве, то я не был бы Христианином: ибо Иисусу надлежало быть потомком Давидовым. Если бы кровожаждущий Ирод достиг в Вифлееме цели своей, то теперь был бы я Иудеем или язычником. И так можно сказать, что Христианство мое в древности миру равно.

Щедрый Даятель! прости мне, краткозрящему, что я, едва у себя перед глазами видя, почитаю себя проницательным и жалуюсь на недостатки. Чем более размышляю, тем богатейшим нахожу себя. Не существовал ли я в Божественном разуме Твоем прежде основания мира, не почел ли Ты за благо сотворить меня? Вечно буду благодарить Тебя. Все то благо, что с благодарением принимаю, сон ли то, или ночное бдение, жизнь или смерть.

29-е («О, Боже! Ты меня благими исполняешь: я расточаю их― куда? не знаю сам. Какой Тебе отчет в утрате их я дам? На недостойного Ты милость изливаешь!»)

О, Боже! Ты меня благими исполняешь:
Я расточаю их― куда? не знаю сам.
Какой Тебе отчет в утрате их я дам?
На недостойного Ты милость изливаешь!
—
Если бы Небо беспрестанно высыпало рог изобилия своего; если бы и день, и ночь получали мы хлеб, вино и цветы, и золото: все напрасно ― корыстолюбивый земной приниматель никогда не доволен, и пребывает беден как мот. Всего хуже то, что он с Богом судиться хочет и жалуется на Него по вексельному праву.

Двадцать тысяч полдневных солнцев забывается, когда наступает один мрачный час. Тридцать тысяч богатых обедов ничего, если Премудрый учреждает один постный день. Жадный человек глотает все, подобно пучине, и ничего назад не отдает. Провидение творит, люди и скоты работают, все части мира доставляют драгоценности свои, но если приниматель не чтит Бога, то громким гласом требует более и более. Еще скорее будет доволен тот, который собирает только остатки после жатвы, нежели тот, который снопы громадами складывает. Корыстолюбец между двумя сундуками, исполненными золота, злится на Провидение, и сомнительно, чтобы самый Могол доволен был богатством своим. Не есть ли жадность эта природный порок наш? Правда, некоторым образом. Положим, чтобы временные блага нам удовлетворяли: в таком случае исчезли бы все дальнейшие желания, даже и желание войти в царство небесное. Но если бы простой народ был ненасытим и всем недоволен, как Александр великий и первые богачи, то не было бы безопасности. Столь же премудро и то расположение, что с богатством и честью сопряжены великие заботы, дабы душа боялась Бога, или бедна была. Кто босым идет, тот не столько жалуется на дорогу, как едущий в карете, которого всякий острый камень вздыхать заставляет. Весьма спасительно это учреждение Божие, по которому и бедные и богатые имеют свои доли; и главные идолы земли, т. е. страсти, подобны естеством своим Молоху: кто им служит, должен приносить в жертву самое любезнейшее, и при великом шуме получает за то пустые обещания.

Но какую пользу приносит мне самое величайшее благословение Божие, если сораб мой не наслаждается им? Не возвеселить богатством нашим ни одного лица, а золотить столы и прочие домашние приборы, есть дело не Христианское. Не могу также надеяться и на прощение грехов моих, доколе на обидевшего меня (но который и меня этим же именем называет) не перестану взирать с угрюмостью темничного надзирателя. Сколь не подобен я небесному Образу моему! Мне, смерти достойному, дарует Он все жизнь; а я люблю все топтать, мучить, умерщвлять. Сладострастием, корыстолюбием и любочестием сократил я, может быть, дни какого-нибудь человека, который со слезами закрыл глаза свои. Неповиновение мое грызло даже нить жизни родителей и приставников моих. Я громко смеялся от радости, а лучшие люди, может быть, от горести ломали руки. Что получал я от Бога, и как раздавал полученное? Ах! мне бы надлежало иметь более друзей, если бы я соделался благим управителем Божественных милостей. Но у меня теперь враги на земле, в аде и в ― нет, Господи Иисусе! в небесах Ты друг мой: кто же мне врагом будет? Не переставай осыпать меня новыми милостями: я доволен буду дарами Твоими, хотя бы то были и одни крошки от стола врага моего. Но так бедно питают только люди: Ты, щедрый Боже, даешь изобильно, либо богатством, или здравием и спокойствием. Научи же меня давать так, как Ты даешь и прощать, как Ты прощаешь. Ты ежедневно отпускаешь мне великие суммы, а мне жаль с полушкою расстаться? ― Теперь, может быть, повелеваешь Ты болезни или Ангелу скоро вывести меня из мира этого: это есть величайший небесный дар! Господи Иисусе! буди милостив ко мне: тогда ко всякому повелению Бога моего скажу аминь.

30-е («Седеет время, гибнут веки, летят пернатые часы; а вы, о, братья человеки, влюбились в тленные красы»)

Седеет время, гибнут веки,
Летят пернатые часы;
А вы, о, братья человеки,
Влюбились в тленные красы.
—
Как проходит время! Уже три четверти года прожиты; были морозы и жары, добрые и худые вести, рождения и похороны; я жил между небом и адом. Так что же! еще четверть осталась. Да будет ли она моя, и таков ли я в Рождество буду, каков теперь? ― «Покажи мне, Ангел смерти, роспись жертвам твоим, дабы я вечернюю молитву мою окрылить или ослабить мог» ― Безрассудность! страх и на дьявола действует. Хотя бы какой-нибудь лейб-медик и уверял меня (как обыкновенно золотоделатель уверяет), что я долго проживу: однако же, молитве моей не надлежит быть слабою. Время имеет крылья, сколь бы ни тяжела была натура моя: я точно знаю, что по прошествии ста лет давно уже меня не будет.

Время летит, взывают веселые голоса; нет, оно тащится, как подагрист (болеющий ногами), говорят другие голоса. Кто говорит правду? Если в этот год был я не счастлив, то соглашаюсь с последними, а в противном случае с первыми. Час бывает или весьма короток, или весьма долог, по обстоятельствам. Едва, только друзья и любящиеся взялись при прощании за руки, часы уже опять бьют. Спросите напротив того солдата в сражении, как долог показался ему тот же час? Ночь, которую покойно я проспал, и ночь в которую страдал от каменной болезни, меряю совсем различною мерою. Последний час, который здесь проживем в памяти вероятно покажется нам должайшим; не только нам, но и друзьям нашим.

Что следует из сего рассуждения? ― То, что нам не на время жаловаться надобно, а на самих себя, если оно для нас слишком быстро летит, или слишком медленно тащится. Прежние поздравления с новым годом давно уже забыты, как вечерняя зимняя сказка. Если молитвы мои были не усерднее оных, если были они всякой вечер пустым комплиментом Небу, то не хищное время обвинять я должен, а пресмыкающиеся мысли мои. Что вымолил я у Бога с января месяца? что получил в феврале, чем в марте с благодарением насладился? чем в Апреле и других усладил? ― При таком тарифе в году весьма много месяцев. Я получал и наслаждался: вот сумма и транспорт. Но время получаю не все вдруг: почему каждым часовым биением требует оно от меня лучшего точнейшего счета.

Я не могу сделать счета этого: кровь Твоя, Господи Иисусе, да ответствует за меня. Три четверти этого года прожил я весьма не благо: сердечно сожалею об этом. Но последняя четверть, если проживу ее, должна быть употреблена лучше; ибо я, подобно умирающему, вопрошающему о настоящем часе, хочу покупать время добродетелью. Вездесущий! внял ли Ты теперешнему обещанию моему?

The post Беседы с Богом, или размышления в вечерние часы на каждый день года. ч. 3 — СЕНТЯБРЬ appeared first on НИ-КА.

1-е августа («Могу ль довольно я Тебя благодарить! Дозволь всегда к Тебе сыновний страх хранить»)
2-е («Скорбел ли я, греша? Омыл ли грех слезами?»)
3-е («По смерти совлекут одежды от меня; нагим в сей мир вошел, нагим изыду я»)
4-е («О, дух мой! Возлетай превыше Серафим, и Бога восхваляй!»)
5-е («Я буйно веселюсь, а Ты о мне рыдал. Ах! слезы укорят меня сии в день судный!»)
6-е («Натура нам в зверях чудесно представляет, как в них добро и зло смешенно пребывает»)
7-е («Трудиться мне Господь в сей жизни повелел, дабы за гробом я спокойствие обрел»)
8-е («В очах, имущих свет, малейший самый червь являет мудрости везде простерту вервь»)
9-е («Не пышной надписью, друзья! мой гроб почтите, но вздох любви о мне ко Господу возшлите»)
10-е («Чем смертный в жизни сей гордиться ты дерзаешь, когда ни Бога ты, ни сам себя не знаешь?»)
11-е («Всевышний! небеса небес Твои чертоги»)
12-е («Для вечности ль я ныне жил? В день судный ясно обнажиться»)
13-е («Не знаю, будучи исполнен удивленья, как восхвалить Тебя, вселенныя Творец!»)
14-е («Душа еси души Натуры сотворенной, вмещенная в Тебе, Тобою оживленной»)
15-е («Когда Ты щедрую десницу отверзаешь, обилие Твое течет везде в полях»)
16-е («Благость к нам Твоя везде явна всегда»)
17-е («Воздушные певцы уже все замолчали, но я беседую, всесильный Боже мой!»)
18-е («Как же радуюсь, что есмь Христианин!»)
19-е («Умру, чтоб паки жить, воскресну паки вновь; из тела тленного разверстый дух восстанет»)
20-е («О, сколь ужасно есть сие себе сказать: спасенье б я обрел, но не хотел искать!»)
21-е («Потребное Господь всегда нам подает, всяк ищущий Его находит вечный Свет»)
22-е («Бог тела и души мне силы даровал, чтоб в царстве Света я сражался, поборал»)
23-е («Коль силы данны мне в добре не упражняю – беспечностию сей навеки их теряю»)
24-е («Зверей здесь человек свирепствуя сражает, и сам от злых страстей мгновенно погибает»)
25-е («Каков во бдении, таков и в сне бываю, и зла, живущего во мне, не познаваю»)
26-е («Чего телесный взор совсем не постигает, то око умное и зрит, и созерцает»)
27-е («Богатство, знатный сан спокойства не раждают; находят те его, кто Бога почитают»)
28-е («И самая земля, подобно небесами, премудрость Божию всегда являет нам»)
29-е («Любовь в творение сие меня ввела, и жизнь, и пищу мне бессмертную дала»)
30-е («Не может зверь себя и Бога постигать, но человек сие удобен все познать»)
31-е («Что знать полезно мне, Господь мой, то являет. Грядущий смерти час безвестен мне моей»)

1-е августа («Могу ль довольно я Тебя благодарить! Дозволь всегда к Тебе сыновний страх хранить»)

Могу ль довольно я Тебя благодарить! –
Не токмо время скоротечность,
Но для сего кратка и вечность. –
Дозволь всегда к Тебе сыновний страх хранить
—
В месяц этот ожидаю я либо миллионы новых от Тебя благодеяний или неба, если умру. И то, и другое открывает мне приятные виды, которых недостоин я, неблагодарный. Но благо нам, что Божьи счеты отличны от наших. Теперь буду считать для того, чтобы поклониться Богу.

Возможно, однако ж невероятно, чтобы в этом месяце я обнищал, занемог или умер. Невероятно, чтобы от воды и огня пришла жизнь моя в опасность, и чтобы напали на меня разбойники и убийцы. Невероятно, чтобы в месяце этом лишился я какого-либо блага. Сколь благ Господь!

Напротив того, весьма вероятно, хотя и противному быть возможно, что я в здравии, в веселом обхождении с друзьями буду наслаждаться счастьем этой жизни и радостям прекрасного этого месяца. Надеюсь, что некоторые неудовольствия, некоторые затруднения и неприятности исчезнут в судьбе моей. Надеюсь получить новые выгоды; начало уже к этому есть, и открывающиеся мне виды весьма лестны. Итак, сложность счетов моих есть счастье и благо для меня. Сколь благ Господь!

Хотя бы в этом месяце и вынул я одни только пустые билеты, или хотя бы и великое несчастье было частью моею; однако ж бодрость и надежда все еще одушевляют меня. Какой же неоцененный дар Неба есть бодрость и надежда эта показывают нам отчаивающиеся и меланхоличные люди, которые по каждому утреннему облачку пророчествуют ужасную грозу и самый легкой западной ветерок почитают за вихрь, могущий их повергнуть на землю. Кто перед концом этого месяца будет хром, тот бы четырьмя неделями ранее, следственно долее и более несчастлив был, если бы предузнал ныне несчастье свое.

Радостная надежда и упование на Бога суть такие добродетели, которые услаждают нам эту жизнь и уверяют более и более в оной. Что же потеряю, если здесь и не награжден буду? Телесные и духовные блага по большей части бывают между собою в таком отношении, как две весовые чаши: опускается одна, поднимается другая. Итак, если в этом месяце занемогу, буду гоним и притесняем: то, вероятно, буду благочестивее и сильнее стану стремиться к небу. Если изменит мне и лучший друг мой (перемена барометра, пророчествующая жестокий оркан (тропический циклон)!), то тем более почту дружбу Твою и ревностнее поищу ее, Бог и Искупитель мой! Никогда рука Твоя не отнимает у меня и земной малости (ибо лучшее обыкновенно сам я отвергаю от себя), если тем самым не приближает ко мне Неба. О, дабы я хотя в сотую часть был столько благодарен, сколько Ты благодетелен! Но прежде еще окончания одной хвалебной песни, изливаются уже на меня реками новые Твои благодеяния. Теперь хочу с благодарением размыслить о дарах этого дня, но усладительный сон приходит ко мне, яко новый незаслуженный дар. Многим уже насладился я в этом месяце, но в тридцать раз еще более наслаждуся. Благодеяния Твои со всех сторон теснят меня; только в вечности отдохну я. Нет, и там не возмогу удовлетворить желанию своему благодарить, и недостаток будет у меня только в той единой способности, чтобы надлежащим образом принимать все предлагаемые благодеяния. Даятель дает более, нежели что приемлющий принять может. Сколь благ и велик Бог наш!

2-е («Скорбел ли я, греша? Омыл ли грех слезами?»)

Скорбел ли я, греша? Омыл ли грех слезами?
Старался ли свои желанья обуздать?
Прощаясь, может быть, на веки дня с лучами,
Готов ли в ночь сию в духовный мир предстать?
—
Эти три вопроса решат правоту мою и все мое достоинство. Но они доказывают и то, что Бог не слишком много от меня требует, и что я некоторые меры против греха взять могу.

Раскаивался ли я в соделанных грехах? Всегда можно предположить, что некоторые сделал я: избежное и, следовательно, порочное невежество, леность души, украшение и сладость прельстительных грехов, склонность сердца ко всему тому, что чувствам ласкает; воспитание и привычка, соблазн, времена года, мода, и как исчислить еще все иные вороты греха! Одним словом, я грешник. Но (какое снисхождение Божие!) я могу, сколь ни порочен, быть спокоен и радостен, если в каждом преступлении скоро и усердно раскаюсь. Помилователь! я почти радуюсь (хотя и с трепетом) тому, что много нагрешил; ибо Ты мне столь много простить хочешь. Великое прощение требует от меня великой любви. Удивлялись, как попускает Бог в мире такое великое зло; но раскаявшийся и исправивший себя грешник прославляет Бога не менее праведного. Петровы слезы возвышают Бога более, нежели Адамова улыбка в Раю. Христианин, мало себя осуждающий, есть по крайней мере столь же благородная тварь, как и тот человек, который бы никогда грешить не мог, по крайней мере любовь первого пламеннее. Но не обманываю ли я сам себя? Сколь легко раскаиваться в преступлениях, а завтра опять впадать в оные! Почему пойду далее и спрошу:

Всегда ли я с грехом сражаюсь? Вот оселок (точильный камень) для раскаяния моего. Хотя иногда и в бег я обращался; однако ж и это славнее, нежели отдаться без боя. Кто делает греху насилие, чтобы как-нибудь сделаться грешником, тот чудовище. Но кто терпит нападение изнутри и совне, прежде нежели позволяет себя влачить яко жертву: кто может сомневаться в скором его исправлении! Кому трудно учиться злословить и насмехаться, тому надобно с великим себе насилием сделаться прелюбодеем и злобным зажигателем. Напротив того, отец, тысячу раз себя упрекавший, но, наконец, воплем алчущих детей своих побежденный и трепещущими руками крадущий, сражался со грехом; а ты, столь хладнокровно его осуждающий! знаешь ли ты любовь родителей и голос алчущего сына? Борение со грехом есть все еще добрый знак; в таком случае научаешься побеждать. Смертельна рана без чувства, смертоносно и нечувствительное сердце. Сколь счастлив я, если, по совести, сказать могу: я чувствовал в себе влечение ко греху, но, благодаря Бога! вооружился и победил!

Могу ли умереть в эту ночь? Жестокое требование! За то и все тут. Дозрение до смерти есть цель жизни нашей. Итак, еще спрошу: могу ли умереть? – Хотя и не могу этого, однако ж могу молиться и исправиться, и надеяться. Прости же мне, Истребитель грехов, те преступления мои, в которых я еще не раскаялся; даруй мне благодать, дабы впредь долее и победоноснее сражался со грехами моими! Любовь Твоя излиется не совсем на недостойного; ибо я хочу жить по заповедям Твоим, соблюдать закон Твой и охотно поступать по оному. Дух Божий! помоги слабости моей. – Итак, завтра начнется новый период Христианства моего.

3-е («По смерти совлекут одежды от меня; нагим в сей мир вошел, нагим изыду я»)

По смерти совлекут одежды от меня;
Нагим в сей мир вошел, нагим изыду я.
—
Домашние мои идут покоиться; и я скидаю с себя одежду и ложусь на постелю. Хозяйство мое – но как славолюбив язык этот! Смертный, а особливо бедный злочестивец, в немногих только случаях может по праву употреблять слово «мое». По большей части это бывает хвастовство, подобное тому, если бы овца сказала: моя шерсть, мой хлев, мой луг.

Домашние мои, сказал я? Но долго ли еще будут они таковыми? Может быть совсем чужие люди могли бы их присваивать себе по большему праву. Постель моя? но через некоторое время могут на ней спать, лежать в болезни и умереть другие люди. Драгоценные домашние приборы, которые так храню и только что осматриваю, изломаются в других руках. Можно ли на звать то собственностью, что самый неважный случай у меня отнять может? Я здесь чужеземец, и не могу и не должен всем заводиться. Самая старая, так называемая, собственность моя, т. е. родители мои, называются ли уже моими? или, долго ли моими называться могут? Ах! хотя родители, супруги и дети и провождают нас на этом нашем дневном путешествии несколькими шагами далее, нежели другие люди; однако ж вдруг претыкаемся мы о могилу и один из дружеского общества этого пропадает. Редко родители наши по желанию нами наслаждаются, и очень еще рано дети наши привязываются к другим более, нежели к нам. Жаворонок воспитывает теперь детей своих для себя, но осенью еще съест их какой-нибудь сластолюбец. Таким образом тщательно воспитываем мы сына нашего: но славолюбие истратит пот и кровь его. Красота дочери цветет не для родителей. А всего чуднее то, что мы еще счастливыми почитать должны, если другие люди берут у нас детей наших и накладывают на них свое иго.

На самое тело мое, которое с такою разительностью своим называю, имеют уже верное право рожденные или еще не рожденные насекомые, воздух, сады и поля; тотчас после смерти моей самые стихии в нем разделятся. Телом моим будут жить еще целые роды животных, которым будет оно служить пашнею или садом. Хотя они и не готовили его, да и не поблагодарят меня за то, что я сносил для них, подобно трудолюбивой пчеле. Когда тела своего не возмогу уже назвать моим, тогда своим назовет его земляной червь.

Итак, нет ничего собственного? – У благочестивого есть постоянное благо, которого никакой сильный у нас отнять и взять себе не может, которого не может лишить нас и самая смерть. Богатый злочестивец подобен бедному слуге в великолепной ливрее: если Господин сгонит его со двора, у него ничего не останется. Грешник, говорит: этот дом мой, этот приятный сад мне принадлежит. Но все это есть малость: благочестивый говорит и по прошествии миллионов лет скажет: небо мое, а солнцы суть увеселительные сады мои. Самый Бог посредством веры есть мой. Дети мои, ложе мое, гробь мой, суть водяные пузыри.

– Господи Исусе! Ты мой, а я Твой: только это есть истинная собственность. Хотя сон и смерть и приводят меня в состояние нищего, однако ж Ты приобрел мне небо.

4-е («О, дух мой! Возлетай превыше Серафим, и Бога восхваляй!»)

Творенья лествицей, о, дух мой! возлетай
Превыше Серафим, и Бога восхваляй! –
—
Какая постепенность в Натуре! Хотя бы я и к самой простой пылинке прилепился, однако ж и она довела бы меня до Бога; ибо из пылинок составлены все части мои. Тело мое от них произошло, питается ими и в них постепенно возвращается. Земляные глыбы, эти горы пылинок! склеены отчасти так крепко, что я не могу их искрошить: и, таким образом, неприметно дохожу я до царства камней, до нового царства Божественных благодеяний. Жилище мое, безопасность моя, большая часть здравия моего основывается на камнях. Если бы не было минералов, то я был бы самою несчастною тварью. Какое точное сцепление! Земля и железо друг для друга существуют. Для чего же существует блистающий диамант? Он на земле говорит мне то же, чему учит меня радуга на небе, а именно, что Бог есть милостивейшее и долготерпеливейшее Существо.

Между камнями нахожу, наконец, листистые и жиловатые, например, аспидный камень, тальк и амиант; или нахожу дендриты и каменные цветы в рудокопнях. Итак, вхожу в царство растений, и любопытство мое возрастает. Какая различность правильных сосудов или органов от каменного мха до кедра! И соломинка, и гвоздика имеют отношение ко мне: но сколь различное! От плесни и мха до букового леса, и от трюфеля до белого сабура, размышление мое не находит никакой точки для успокоения своего, кроме Бога. Без Него не нахожу я ни цели, ниже удовольствия в Натуре.

Новые врата отворяются предо мною: какой вид! Мне показывают полипа, которого бы я почел за растение, если бы не мог он уходить в свой мешок и опять выходить оттуда; если бы он не ловил червячков, не открывался не пожирал их, не варил в желудке своем и негодные останки не выбрасывал. Теперь уже я в царстве животных, в важном творении, к которому прежде рассматриваемые царства Натуры в таком отношении, как средства к цели. Здесь нахожу свойства Творца нашего уже яснее изображенные. Какая жизнь, какое искусство, какие страсти, какое произвольное рождение, какое намеренное движение! О дабы я имел столько случаев, времени и разума, чтобы во всех родах сего царства Натуры чувствовать Творца! От бескостного насекомого и червя до черепокожих, которых мясо совне костями закрывается; от этих до змей и рыб, которых мясо внутри уже костями держится; от этих до птиц, где на половине дороги нахожу летучих рыб; от птиц, посредством страуса, летучей мыши и летучей белки, до четвероногих животных, — какие прекрасные провинции, око души нашей более и более просвещающие! Наконец, сколь легок переход от искуснейшей обезьяны к дикому или глупейшему человеку!

Преступим же за пределы земли. От премудрого Соломона до – (здесь должно вести меня Божественное Откровение) до низшего класса духов – сколь бесчисленны могут быть эти роды вокруг и подле нас! Но у меня нет еще такого места, где бы мне якорь закинуть было можно. Хотя и Серафим приводит меня в благоговение, но он еще не наполняет души моей и не делает меня счастливым. Священное Писание вторично берет меня за руку и возводит меня еще степенью выше. Иисус, Богочеловек и Человекобог: теперь нашел я место остановиться; нет уже пустоты; твердо придерживаюсь Искупителя моего и на руке Его достигаю престола Творческого. Подо мною миры и твари, а подле меня и во мне Бог.

5-е («Я буйно веселюсь, а Ты о мне рыдал. Ах! слезы укорят меня сии в день судный!»)

Я буйно веселюсь, а Ты о мне рыдал. –
Ах! слезы укорят меня сии в день судный!
Молю, чтоб в жизни сей мне сердце прободал
Меч Слова Твоего, меч острый обоюдный!
—
Каким ядом или каким преступлением должен быть грех, когда его оплакивал Тот, кто мог бы его молниями низвергнуть на самое дно ада! Слезы Спасителевы суть трогательные риторы за добродетель и гремящие пророки против греха. Безгрешный Богочеловек оплакивал его, первые грешники поражены были стыдом до беспамятства: о, как глубоко пали те человеки, которые напыщаются пороками и громко смеются в оковах своих! Лучше смейтесь во время землетрясения, язвы и ударов молний, нежели улыбайтесь там, где Иисус плакал. Слезы Его, разорение Иерусалима и погибель Иудеев, составили одно целое.

Поселяне, теперь на жатве пот проливающие, вспоминают нам о страшном приговоре над падшим Адамом. Бедный, презираемый и боязливый Иудеянин подтверждает, что Иисус плакал о народе своем. Таким образом, беспрестанно в городах и деревнях встречаются нам памятники грехов, сколь ни убегаем мы больниц и смирительных домов. Итак, хотя бы пришел и Ангел с неба и захотел бы уменьшить грехи или извинить их модою, врожденною склонностью и забавою: однако ж и ему бы нельзя было поверить; ибо Иисус плакал о грехе.

Какая же нежность, какое незаслуженное сожаление со стороны Божьей! Судия любит нас, а презренный преследует нас просьбами и слезами. Такой милости и нежности нет ни в одном человеке, ни в грехе, ни в аде. О Иерусалиме плачущий Искупитель или слезы Его, которые Он на кресте принес Богу в жертву, какое изображение Бога и человека! Это таинство, в которое Ангелы хотели бы проникнуть. Из этих слез истекает верность Божественной помощи, истекает наше блаженство и воскресение. Он оплакал каждого грешника и удостоил его через то величайшей благодати. Вообразим Сына Божия, окруженного легковерными еще учениками и убийства жаждущими Иудеями. Он зрел ожидающее Его лобное место; не смотрел на почести льстивого народа при въезде его, но проницаем был любовью к нам. Сколь слова эти исполнены соболезнования и нежности: «О дабы ты познал, дабы и ты, и в этот день твой, что служит к миру твоему!» Слова эти были небу причиною к хвалебным песням, а ад затрепетал, ужаснулся и постыдился.

– Слышу призывающее увещание Твое, вижу слез исполненные очи Твои. Часто чувствую войну во внутренности моей: даруй же мне мир Твой, Иисусе! Может быть, только нынешний день есть день мой, в который легче мне получить благодать Твою, а через несколько дней, может быть, снова распинал бы я Тебя грубыми грехами. Умилосердись, Господи, надо мною! о дабы я слезы раскаяния смешал с Твоими слезами! – Когда совершенно примирюсь с Богом, то да польются тогда из очей моих слезы радости! Сын Божий оплакивал меня — размышляя об этом чаще, возвышаюсь в тот сан, в котором могу всего требовать и ожидать. Он плакал: итак, я вечно могу радоваться! Слезы Его погашают ад. При искуплениях греха, при робости внутреннего судии моего, в смертном сражении моем, да увещает, утешает и укрепляет меня то, что Бог и Искупитель мой оплакивал меня бедного.

6-е («Натура нам в зверях чудесно представляет, как в них добро и зло смешенно пребывает»)

Натура нам в зверях чудесно представляет,
Как в них добро и зло смешенно пребывает.
—
Было такое время, в которое думали распространить добродетель тем, что беспрестанно кричали: это пишет Св. Августин, это говорит Св. Амвросий, и проч. В наши дни, кроме Священного Писания, ссылаются лучше на изречения дел Божиих, по образу учения Иисусова, до некоторого времени без замечания остававшегося учения, повелевающего нам смотреть на лилии в поле и на птиц под небесами.

Хотя звери и не могут, ибо не имеют разума, быть собственно добродетельными или злыми: однако ж они суть зеркало действий наших, которое Бог не без намерения поставил перед глаза мыслящих существ. В каждой добродетели, в каждом пороке подражают нам звери, и часто в конюшне находим мы изображение свое. Искусный живописец изображает наши мускулы и напряжение кожи нашей, но зверь изображает наш образ мыслей. Сколько вокруг нас учителей, на которых мы совсем не смотрим! Царство животных нудит нас также быть добродетельными…

Здесь бабочка летает вокруг свечи моей, и, наконец, сжигает свои крылья, хотя бы и могла она на подсвечнике видеть другую бабочку, до половины сгоревшую и вертящуюся, или слышать стенание её. Точно так и юноша бежит за другим юношей; хотя передний и лежит уже в больнице или стенает в темнице, однако ж все бегут за ним вслед. – Жадная змея глотает такую большую добычу, что от того умирает или на некоторое время, подавившись, лежит, как мертвая. Глухой тетерев, впрочем, столь осторожный, от любострастия делается слеп и глух, и платит погибелью своею. Свирепая кукушка подкладывает свои яйца под коростель, высиживающую их вместо своих, которые оная съедает. Злобу эту превышает еще злоба той жены, которая супругу своему дает на воспитание незаконнорожденных, грызущих жизнь его. – Ласкательное коварство кошки, немилосердие кота к детям его, злобное уединение пауков, из славолюбия до смерти запевающийся соловей, дерзкая и по корыстолюбию самку свою отгоняющая хлебная мышь, за малости сердящийся индийский петухе, вороватая лисица, ненасытимая куница, или слишком трудолюбивые и под бременем своим падающие муравьи и пчелы: — в котором классе нахожу себя?

Теперь посмотрим на те поступки животных, которые имеют вид добродетели. Ранняя утренняя песнь жаворонка, верность собаки, целомудренный брак голубя; петух, собирающий более для кур своих, нежели для себя; полезная и, притом, всем довольная овца; хитрость змей с простотою голубей, великодушие льва, благодарность слона, невинный играющий агнец, о своей могиле пекущийся шелковый червь: — но мы во всю свою жизнь можем от зверей учиться. Натура их столь различно устроена для того, чтобы мы везде находили изображение делания и неделания нашего. Звери не могут поступать иначе, но я могу переменять и исправлять, и украшать. Книга Натуры есть малая моя Библия; она есть ручная книга, бывающая со мною в комнатах, садах и полях. Она сама собою раскрывается и показывает мне часто такие пригодные учения и предлагает их столь приятно, что почти принужден бываю внимать ей. – Не далеко от меня кричит теперь сова: бедная спящая птичка! это есть знак к смерти твоей. Но и я, бедный спящий, должен страшиться своих ловцов; особливо же опасно коварство их тогда, когда я брежу во бдении. Только от когтей их мне легче спастись, нежели тебе в гнезде своем. Сохрани меня, Спаситель мой, от всех разбойников души моей и показывай мне ежедневно тот путь, по которому мне идти должно, во-первых, посредством Слова Твоего, а часто и посредством Твоих тварей. В эту минуту терзает филин беззаботную птичку.

7-е («Трудиться мне Господь в сей жизни повелел, дабы за гробом я спокойствие обрел»)

Трудиться мне Господь в сей жизни повелел,
Дабы за гробом я спокойствие обрел.
—
Ныне был жаркий день для тела и души. Даже и дышать трудно было. Но, слава Богу! теперь наступает успокоение после работы, и знойный воздух прохлаждается. Сегодняшние мои дела были для меня труднее, нежели зимою: предвещание того, что почувствую в глубокой старости! Горе тому, который за главные свои работы дотоле не примется! Это есть то же, что на полуденном солнце этого месяца хотеть рыть землю.

Я должен скоро делать то, что мне еще на земле делать осталось. Кости все твердеют, грубеют составы, кровь становится ленивее: какая будет жизнь, когда ропотливая душа станет ласкать хворое тело! Никак не удивительно, что пружина тела моего скоро испортиться должна; меня по более удивляешь, что колеса с зубцами своими давно уже не обтерлись. Подумавши об ужасной силе, с какою сердце каждым ударом, сквозь самые тонкие и отдаленные стволы кровью брызжет: сила, которую многие люди своими силами остановить не могут! подумавши также, что сердце напрягает эту силу 24 часа более 100000 раз, не понимаю, как эта пружина все еще действует. Так и желудок, который, подобно химической печи, или подобно мельнице, отправляет столь различные и столь многочисленные работы, что мне никак нельзя удивляться потере аппетита. Без всякого размышления насыпаю, а ему в назначенной час надобно все смолоть. Я смешиваю самые вредные вещи, а ему надобно извлечь из них здоровые соки. Да и эти внутренние благородные части не суть ли только кожицы и сухие жилы? От железа и мрамора не мог бы я в течении половины века ожидать того. Итак, когда силы их ослабевают, когда пружины их мало-помалу теряют упругость свою: тогда склоняются они к покою.

Только в могиле успокоится тело, а душа только на небе. Но спокойствие хорошо бывает только после работы. Кто ныне вязал снопы, тот спит лучше, нежели тот, кто только рядился, ел и смотрел комедию. Так с кроткою томностью и в могилу упадает тот, кто здесь усердно работал. Ленивый засыпает и умирает нехорошо; напротив того, трудолюбие научает стремиться к покою и небу. Увидевши веселого старого поденщика, кажется мне, что морщины впадших его щек, рубцы на руках, томная походка и ко гробу склоняющаяся голова, молят его о спокойствии; но он утешается близостью смерти и ободряет их потерпеть еще несколько дней. Теперь буду ему подражать. Веки мои становятся длиннее; рука, держащая книгу эту, слаба и томна; члены мои сжимаются, подобно завялым листам. Разумею вас: вы хотите отказаться служить душе моей и спать. Потерпите еще несколько минут. Сон есть награждение за работу: чем же вы его заслужили? Известно вам спокойствие ложа: но приготовились ли вы ко гробу? Если бы душа и после смерти была еще влюблена в тело свое, то какое зрелище представила бы ей кучка пепла и костей! Нет уже и знака блистательных очей; эти руки, эти ноги подобны сухим отросткам; и все окружающее в таком спокойствии, что редко и один любопытный взглядывает на остатки эти.

Приятный вид! Обременительное, соблазнительное и столь часто утомлявшееся тело покоится до страшного Суда от всех дел своих; но за деятельнейшим духом моим, не возмущаемым уже никакою слепою страстью, идут дела его. Итак, прилежнее буду пещися о душе моей, нежели о своих членах; ибо с последними скоро разлучусь. Тогда, прощающий Бог, введи меня в мир народа Твоего!

8-е («В очах, имущих свет, малейший самый червь являет мудрости везде простерту вервь»)

В очах, имущих свет, малейший самый червь
Являет мудрости везде простерту вервь.
—
А я, я, могущий наблюдать, удивляться и находить премудрость и благость Божию: что же мне делать остается? Нигде Бог не положил такого чудесного различия, как между насекомыми. Столько уже лет я топчу и давлю их, но удостоил ли их хотя одного взора? Стыжусь идолопоклонства своего, рассматривая дела человеческие более дел Божьих. Еще время года призывает меня к наблюдениям. Что если уже не доживу до весны и явлюсь там невеждою? Удивляться бегу на насекомых нужнее, нежели учиться хорошо одеваться и ходить.

Многие роды насекомых по малости своей нами невидимы, так что мы вдыхаем их в себя великое множество, и не редко от того происходят заразительные болезни между человеками и зверями. Яйца многих, даже и видимых насекомых, столь малы, что самая лучшая пробка для них решето. А как они везде по воздуху носятся, то неудивительно, что мы в закрытых сосудах наших, по прошествии нескольких жарких дней, находим червячков, которые в короткое время превращаются в мух. Различие насекомых гораздо более различия растений, из которых каждое имеет особенного своего гостя, которого оно лучше укрывает и угощает. Но некоторые, например, дубы и ракитовые кусты, имеют одни около ста родов питомцев.

Образ насекомых столь же различен, как и пища их. Большая часть из них превращается, а некоторые переменяют образ свой более трех раз. Все мухи (к которым принадлежат все насекомые с двумя узенькими, прозрачными и не осыпанными пылью крыльями) были прежде червячками. Все бабочки были гусеницею. Возрастание молодых насекомых в некоторых родах бывает невероятно скоро. Червячки слепня в 24 часа увеличиваются в 210 раз. Нужна была поспешность, ибо магазин, из которого берут они пищу, не может на жару долго держаться. Самое превращение бывает у иных очень скоро. Комар выползает из своей продолговатой обвертки в одну минуту. Это происходит над самою водою. Если бы при том замочилась голова его и верхняя часть тела, то ему бы умереть надлежало. Почему неблагосклонной им ветер затопляет их биллионами: средства к истреблению этого размножающегося насекомого, которое состоит не во власти человека! Самым этим комарам надобно питаться между прочим и кровью; но для их тонких в коробочке заключенных пятерных жал каждая капля крови была бы столько толста, что им бы нельзя было притянуть ее к себе. Почему Натура дала им некоторый род яда, которой в сильном свербеже распускает кровь нашу и разжижает ее в меру нежных насосов.

Какое же украшение у несекомых! На них находятся плюмажи, кружева, пудра, шитье, цветы золота и диаманта. Чему мне более удивляться, премудрости ли или благости Творцовой, всемогуществу или любви Его? Все исполнено украшенных Его питомцев. Между мною и звездами живет видимое и невидимое творение, и если бы я вскрыл под собою землю, то подо мною нашелся бы новой мир. И где конец творения? Каждый член мой, самая кровь моя есть малый населенный мир. Колотьё, которое ощущает кожа моя, хотя и не знаю, от чего оно происходит, часто споспешествует пище или рождению твари, которой чудесное свойство может усмотреть только просвещеннейшее око.

– Всемогущий Господи, и для малейшего червя Попечитель милостивейший! может быть не знаю Тебя, пространно просивши Тебя о защите в ночь эту. Ведаешь, что нужно мне. Откажешь ли мне в каком-нибудь истинном благе? Кто Тебя знает, тот более благодарит, нежели молится.

9-е («Не пышной надписью, друзья! мой гроб почтите, но вздох любви о мне ко Господу возшлите»)

Не пышной надписью, друзья! мой гроб почтите,
Но вздох любви о мне ко Господу возшлите.
—
Что скажут о мне после смерти моей? – Малость! но потому не малость, что это бывает обыкновенно эхом действий наших. Да и не есть ли слава после смерти естественное желание? Мальчик вырезывает имя свое на дверях, богатый велит его высекать на камне построенной им больницы, а герои записывают его кровью на двадцати сражениях. – Я не могу быть равнодушен в рассуждении того, что потомство (хотя бы только и десять лет помнило оно меня) скажет о мне.

Память и слава после смерти суть весьма различны, хотя часто их одну за другую принимают. Герострат, грек, сжег великолепный Эфесский храм Дианин, дабы потомство помнило только имя его; ибо за дело свое не мог он иметь никакого требования на славу. С таким условием лучше погребстися в вечное забвение. Но есть и лестная лаврами венчаемая память, которая еще ужаснее первой; ибо основывается на пагубе несчастных человеков. Истинная слава по смерти предполагает, что мы были друзьями человеков, и других (не только себя) старались сделать счастливыми. Хотя бы она цвела только десять лет и только между десятью человеками, однако ж несравненно лучше памяти миллионов людей в течение тысячелетий.

Столетние примеры утвердят это. Карла ХІІ скоро забыть нельзя; почему же? Если исключить старание его о свободном исповедании Веры в Шлезии, то пребывание его в Саксонии нас раздражает, поступок его против Пактуля приводит в ужас; смеемся над ним в Бендерах и пожимаем плечами, видя его при Фридрихсгаме. Сравним с ним Павла Герарда. Этот никого из потомков не приводит в сердце, трепет, смех и печаль. Духовные его песни и ныне еще извлекают радостные слезы из глаз правдивого человека: могут ли сделать это Александры? Кто бы не захотел лучше быть Герардом, нежели Карлом?

Еще другой свежий пример. Какова была у Карла шпага, такова была у Вольтера острота: вот два главные орудия для основания памяти по смерти. Вольтер заставляет здоровых смеяться, а больных плакать. Не из множества ли сердец, впрочем, любивших доброе, изгнал он остротою своею благоговение к Богу и Слову Его? Правила его еще более людей испортили. Теперь положим этого острого кощуна на одни весы с благочестивым Геллертом: как же высоко поднялся вверх Вольтер! Спроси всякого разумного человека, чьей судьбы из этих двух желает он себе в смерти? – Смеявшийся по Вольтерски тайно желает уметь молиться по Геллертову. Мораль последнего и утверждавшее оную житие сделали более пользы, нежели героические поэмы первого. Не блеск, а польза рождает по смерти славу. Кто жил тише Геллерта, и о чьей смерти Германия сожалела более, нежели о его?

Блажен, кого судьба благая сохранит
От славы звучныя и счастия надменна;
Превозносимое от мира, он не чтит;
Фортуна с суетой земною им презренна;
И душу он свою, и тело с тем блюдет,
Чтоб жил в них, действовал и изливался свет.

Итак, сколь бы ни велика или сколь бы ни мала была сфера моя, но я должен жить, по крайней мере умереть так, чтобы некогда на гробе моем сказали: буди конец мой яко конец праведника сего! Может быть, в следующих годах не проживу ни одного дня, который после смерти моей не подал бы материи к разговорам. Будет ли сегодняшнее житие мое после смерти моей хвалы достойно?

10-е («Чем смертный в жизни сей гордиться ты дерзаешь, когда ни Бога ты, ни сам себя не знаешь?»)

Чем смертный в жизни сей гордиться ты дерзаешь,
Когда ни Бога ты, ни сам себя не знаешь?
—
Самоунижение есть должность моя. Хотя бы я и мог орлиным взором узреть сто тысяч добродетелей моих, однако ж не хотел бы я быть фарисеем ни пред Богом, ни пред человеками. Надобно знать весьма несовершенно все должности свои, чтобы почесть себя святым. Редко службою нашею угождаем мы и людям (хотя часто служим им и на счет души): как же потребовать нам с невидимого Бога старых долгов?

Если бы осмелился я когда-нибудь со Всесвятейшим вступить в счеты, то надобно, чтобы требуемая Им сумма составляла некоторое число. Если она 90000, то я погиб, когда сделал только 80000 добрых дел. Но лихвы захочу я, когда сделаю 100000: да заплатится она мне чистыми деньгами или канонизацией и храмами. – Господи! если захочешь судиться со мною, то на тысячу слов не возмогу и одного отвечать. Хотя бы я и все сделал, однако ж никак еще статуи не заслуживаю, а есмь раб бесполезный. Во веки веков не будет того, чтобы Бог должен был платить какой-нибудь твари Своей. Святейший из друзей Божьих живет только одною милостью Господа своего.

Сколько же тысяч истинно добрых дел сделал я? Нам бы можно было отвечать на вопросе этот, если бы не были мы пристрастными родителями, каждое немотствование детей своих за остроту выдающими и хвалящими за то, за что бы сечь надобно. Если благой Гений, Ангел хранитель, провождал меня от юности моей и читал мысли мои при всяком действии, то пусть он сложит добродетели мои и постыдит меня. А если против чаяния (ибо против чаяния моего должно быть этому) сложность будет довольно велика и достойна милосердия Божия, то упаду и помолюсь: Господи! не войди в суд со мною; не прав пред Тобою ни един из живых. Чем разумнее твари Твои, тем более примечают они низость свою пред Тобою. Час, Тебе и мне пристойно прожитый, за сто других часов жестоко укоряет меня, что их прожил я хуже. Где бы теперь был я, если бы с десятого года моего хотя половину жизни своей посвящал познанию и любви Божьей или благополучию доброго ближнего моего! Постыдный счет, если каждый час впишу точно в свое место: не редко будет тогда стоять злодей подле Бога или подле церкви капище сатанинское.

Хотя и есть великий грешник, однако ж не из числа тех злодеев, которые в грехах своих спять покойно. Прошу и получаю отпуск. Известно достоинство мое на небе; коль скоро буду смирен, стану раскаиваться и уповать. Не могу представить Судие ничего важнее искреннего раскаяния. Сделавшееся может только один Иисус уничтожить. Чем более каюсь, чем более надеюсь на Его помощь, тем более мне прощено будет. О, сколь утешительна Евангельская вера, что только по благодати, а не по делам моим блажен буду! Если работали бы мы Богу из платы, то горе было бы нашим умирающим детям, всем малоумным и больным, которые не могли бы работать определенного числа часов! Но Помилователь предлагает учение и смерть единородного Сына Своего; если приму оные за правило, то Сын этот истребит список грехов моих. Правдолюбие награждает пропущенные добрые дела, а понятие Божественного Искупителя уничтожает мнимое противоречие это. Впредь буду истинным Христианином. Ад! где твоя победа? Да не введет меня ничто в заблуждение; только лицемера и злодея Бог осуждает. Если я один из двух, то не дай мне, Боже мой, сна, и да трепещу я во всю ночь под рукою Твоею, дабы решился я быть Твоим.

11-е («Всевышний! небеса небес Твои чертоги»)

Всевышний! небеса небес Твои чертоги;
Ты вместо колесниц своих имеешь сонм
Огнем чреватых туч, носящих страшный гром;
Блестящи молнии, кони Твои суть многи.
—
Подобно, как младенец, узревши в первой еще раз с высокой горы пространную долину, удивляется великости мира: так и я внимательно рассматриваю небо, слышу исчисление астрономов, радуюсь Богу моему и охотно становлюсь младенцем.

Великость мироздания в таком отношении ко всякому понятному нам мерилу, в каком отношении океан к наперстку. Звук и полет пушечного ядра назначают пределы не Божественного творения, но человеческого воображения. Посмотрим, как далеко можем идти с мерилом этим. Ядру, выпаленному из пушки, надлежало бы лететь 25 лет, чтобы от солнца упасть на землю. Пушечное ядро, если бы пребыло оно в таком полете, достигло бы до Сириуса, или песьей звезды (светлейшей и чаятельно ближайшей из всех неподвижных звезд) в десять миллионов лет. Гордое сердце! где ты при этом исчислении! Пробегая телескопами мироздание, нахожу, что несколько тысячелетий надлежало бы стремиться лучу молний от одного конца творения до другого; а менее, нежели в минуту, так сказать, перелетает он два миллиона немецких миль.

Человек! пади и поклонись Господу. В таком роде исчисления теряется земля, яко капля в ведре воды. Пушечное ядро могло бы через средину шара нашего перелететь в 20 часов, да и звук его почти столь же скоро. Эти малочисленные часы к миллионам биллионам лет в таком отношении, в каком наш, так называемый мир, к истинному великому миру Творцову.

К истинному великому миру, говорю я? Какая дерзость! Легче осмотреть слепому кроту то государство, в котором сметывает он свой бугорок, нежели мне Монархию Неизмеримаго. Если все то, до чего лучшие наши телескопы с трудом достигают, есть только преддверие Божественных чертогов, или только одно из предместий града Божия? – Ho не изобразил ли бы я Бога слишком Великим! – Всемогущий! Величественный! (не знаю имен) прости малейшей из тварей Твоих, что она подумала вообразить Тебя величайшим, нежели каков Ты еси в самом деле. Самое жаркое воображение человека, самый высочайший полет Архангела достигает только до подножия ног Твоих. Положить пределы Тебе и делам Твоим, есть Тебя уничтожать или не познавать. Отдаленнейшее солнце, узреваемое острым оком в ясную ночь между другими солнцами почти, как блестящая точка, может также поставить себя средоточием творения, подобно, как я теперь поставляю оным земной шар свой. Пушечное ядро (которое однако ж в одну минуту пять миль перелететь может) летит множество миллионов лет – но мысль эта есть море, в котором утопаю. Однако ж и эта мысль будет единою каплею тогда, когда буду взирать на Бога лицом к лицу, т. е. когда Он будет ко мне ближе и понятнее для меня.

–Тебе, бесконечный, беспредельный, всякое понятие превышающий Бог, Тебе должно мне покланяться? Ах! Ты, конечно, не слышишь слабого гласа насекомого среди гармоний сфер Твоих. Ты столько высок, отдален, занят, что не можешь видеть малейшей точки на точке земли. Ты столько велик, что не можешь умилосердиться надо мною. –Не лишился ли я и последнего разума, снова унижая Всемогущего? Итак, три мироздания мог бы Он обозреть по нужде, а не триллионы оных? Разве биллионы миль звука слишком далеко отдаляют молитву мою от Вездесущего. –Не знаю, радоваться ли мне, или печалиться. Я так усмирен, что едва могу молиться, и Бог мой столь велик для меня, что скоро и заснуть не могу. Господи! что есть человек, яко помниши его?

12-е («Для вечности ль я ныне жил? В день судный ясно обнажиться»)

Для вечности ль я ныне жил?
И к ней ли дух во мне стремится?
Все то, что мыслил, говорил,
В день судный ясно обнажиться.
—
Дневное расчисление приводит нас в большее затруднение, нежели вся дневная работа. Но оное бывает по большей части и полезнее этой. Какое добро доставят нам наконец земные суеты наши? Итак, я буду расчислять.

Где уже нынешний день? – В самый этот час призывают его назад вздохи и слезы тех, которые этим утром были богаче, здоровее, спокойнее и счастливее, нежели теперь. Тысячи людей раскаиваются уже в каком-нибудь сегодняшнем действии своем; что же будут делать в вечности! Мог ли я этим днем заключить весь порядок дней моих? – Едва ли и один из тысячи мог бы это, хотя и никто из них не может назваться господином ни одного дня. Как дерево упадает, так оно и лежит: и так нынешний день может решить судьбу мою на веки. Такую ужасную силу имеет один день, хотя и кажется он всегда столь бессильным, как кукла, которою мы по произволу играем! В самом аде именуется каждый день с трепетом.

Куда ныне шел я? — Либо к аду, или к небу. Если бы вчера и стоял я на распутии, то теперь все уже удалился от него несколькими шагами, ибо тихо стоять душа наша не может. Какие, например, были ныне у меня за столом мысли? Все ли было только для тела, или ни о чем не думал я? Худой знак благочестия моего, если благодеяния Божьи могу принимать без благодарения! За многими столами можно бы было воскликнуть: так ли благодаришь ты Господа и Бога своего, народ буйный? Вино и прочие блага во изобилии раздавал ныне великий Благодетель, но гости были по большей части того недостойны.

Что думал я ныне? – Не знаю уже; ни один человек, ни один Ангел точно того не знает; но Ты, всеведущий, издалече разумеешь мысли мои. Мысли мои в один день составили бы великую книгу: но сколько страниц в ней покрыли бы меня стыдом? Стыдом? это было бы еще все не много; грех скоро делает совсем бесстыдным – но и несчастным, от Бога отверженным, вечно осужденным! – Если это выходит из сегодняшней книги моей, то издери, Иисусе, ужасное рукописание это, против меня свидетельствующее, и научи меня впредь лучше, т. е. Тебе подобнее, думать.

Около десяти тысяч слов, может быть, выговорил я ныне. В чью пользу? В чью честь? кому послужили оные в наставление или в соблазн? О дабы хотя тысяча из них была молитва, излияние благодарности! Когда же в оное время все нынешние мысли и слова мои будут мне снова представлены; когда все они предо мною взорвутся, яко пороховые мины, и каждое безвременное порождение мысли станет пред глазами моими, яко грозный исполин. –

Господи Иисусе! Защити меня вместо самого меня. Научи меня расчислять дни, да буду благоразумен и блажен. Помогай мне всегда в трудной придворной жизни моей, где всё старается лишить меня благодати Господа моего; где все стремятся к счастью, каждый своим путем; где всегда толкают и где против воли и других толкаешь. – О, дабы я ныне всё так думал, как теперь! день бы этот я выиграл, и сегодняшние мысли и действия мои были бы богатою жатвою для вечности.

13-е («Не знаю, будучи исполнен удивленья, как восхвалить Тебя, вселенныя Творец!»)

С благоговением, мой Боже, размышляя,
Могущество Твое, премудрость всех путей
И бдящую любовь над всеми созерцая,
Огнем ее объят внутри души моей,
Не знаю, будучи исполнен удивленья,
Как восхвалить Тебя, вселенныя Творец!
Мой Бог, Спаситель мой, возлюбленный Отец!
Лишаюсь мыслей всех среди благодаренья.
—
Одною из первых причин обвинения нашего в вечности будет то, что мы столь мало удивлялись делам Божьим, хотя оные, так сказать, ударяют во все чувства наши. Теперь несколько минут буду рассматривать премудрость Божью и некоторые чудеса в животных телах. Весьма сладостно по долгом тщетном размышлении сказать: такое познание для меня слишком чудесно и слишком высоко; сего понять не могу.

Поет петух – тотчас заключаем, что погода переменится, или чрез несколько минут настанет день. Но вероятно ли это, что неразумное животное есть зимний пророк, постоянные часы и троекратный будитель? Для чего не просыпает он время, и кто уведомляет его о ежедневно сокращающемся, или продолжающемся рассвете дня? Петр при пении петуха проливал слёзы о грехах своих: впредь во время это буду радоваться Творцу своему.

Наседка подымает особливый крик, который разумеют цыплята её, хотя и никогда еще не слыхали его, и прячутся. Какая же была причина смятения в этом малом семействе? – Курица со стороны повернула головку свою вверх; я смотрю и с трудом примечаю в воздухе черную точку. Но животное это право; черная точка была действительно высоко парившая хищная птица. При этом чудеснее всего то, что курица, поднявши крик, казалось, заботилась только о детях своих и пище их. Вырывая из земли малейших червей или выбирая из миллионов песчинок и пылинок под ногами своими пригодное для детей своих зерно, увидела она высоко над нею летавшего ястреба или копчика: два столь противоположные свойства, в одном глазе! Всем Академиям Науке можно еще несколько веков учиться над курячьим глазом.

Индийской петух сердится, увидев красной цвет: для чего? какое

особливое напряжение фибр, какие захватывающие колеса, какая чувствительность нервов и упругость мускулов потребны к тому? И какая же этого цель? Симпатия и антипатия между зверями суть пустые слова. Что в Натуре враждой кажется, то есть дружба в целом. Самый хищной зверь есть яко спасительная шлюза, споспешествующая богатству в Натуре.

В заключение приобщу еще рассмотрение собственного моего тела. Кости во чреве матернем были только хрящи, но со временем становились жестки и, наконец, сделались, как железо. Но не все хрящи так ожесточаются; иначе составы наши стали бы не гибки, уши наши отяготили бы нас, и родилось бы множество неизвестных нам теперь зол. Только в глубокой старости некоторые хрящи костенеют. Кто же сказал хрящу: ожесточайся! а к находящемуся подле: не ожесточайся никогда, или весьма поздно?

14-е («Душа еси души Натуры сотворенной, вмещенная в Тебе, Тобою оживленной»)

Душа еси души Натуры сотворенной,
Вмещенная в Тебе, Тобою оживленной.
—
Хотя лучи солнечные теперь и косее падают на Европу, и, хотя день уже приметно убыл, однако ж жар более увеличивается, нежели уменьшается. Но воздух и земля с некоторых месяцев были так разгорячены, что и малейшая сила солнца доставляет нам теперь знойные дни.

Сколь же мало понимает человек дела Божьи! Кто может сказать, в чем собственно теплота состоит? Не одно солнце есть источник оной. В одном месяце бывают такие ночи, которые знойнее дня в полном сиянии солнца. Тот же день за сто миль бывает не так жарок. Испарения земли, воды и других окружающих нас тел споспешествуют со своей стороны жару. Поля и сады не испаряют уже из себя столько влажности; земля не глотает уже столько лучей солнечных, и как она теперь тверже, нежели весною, да и камни теперь опять более обнаружились, то лучи солнечные более отскакивают и умножают жар. Но все еще без ответа остается вопрос, для чего одно лето бывает жарче другого? Премудрый иное скрыл от нас, чтобы мы, яко любопытные дети, не употребили во вред. Сколь бы несчастливы были мы, есть ли бы человек мог повелевать погодами!

Польза летнего жара гораздо более, нежели те маленькие беспокойства, которые он причиняет нам. Мало-помалу привыкаем к жару, и должайшая теперь ночь опять все довольно прохлаждает. Без знойных дней не мог бы превратиться сок винограда, не могли бы созреть плоды и высидеться некоторые животные, которые нужны ко благу целого. Поскольку жаром растягивается еще воздухе, то происходят от того ветры, бури, дожди и гроза, которые чистят воздух, добрят поля и, следственно, участвуют в доставлении нам хлеба и здравия. Польза дел Божьих всегда столь же велика, сколь велики намерения Его: и кому испытать их?

Говорят, что жар от века до века теперь уменьшается; некоторые плоды в северных странах уже не доспевают так, как прежде, а в южных, например, в Испании и Италии, мерзнет и идет снег теперь там, где до Рождества Христова никогда того не бывало. Утверждают, будто бы в наших землях приметили, что растения из теплиц надобно ныне выносить позднее, а вносить туда ранее, нежели как за сто лет бывало; и что персики, грецкие орехи и другие нежные плоды не так уже хорошо родятся, как прежде. Если наблюдения эти справедливы, то, по-видимому, наступает вечер мира, а мы станем радоваться субботе, которая настанет после этого знойного работного дня. Подобное этому уменьшение примечаем в приближении старости, когда кровь и страсти беспрестанно ощутительнее теряют огонь свой. Всё глас: иди к покою!

С какой радостью утомленный селянин внимает ввечеру большему колоколу церкви своей, приближение праздника возвещающему: с такою же радостью и я внимаю со всех сторон несущемуся гласу: наступают сумерки! День, которой я здесь прожил, быль очень долог и жарок (хотя жар принес великую пользу). – Скоро Бог введет меня в покой свой. Скоро наступит ночь смертная; не могу уже много работать: итак, прежде, нежели достигну до земного жилища своего буду рассматривать звездное небо и радоваться Богу моему. Но и то примечаю, что, работавши долее и прилежнее, труднее мне возводить взор на небо. Но я себя принужу. Если вздыхаю только о своей усталости, или слишком часто ищу глазами бывших сотрудников моих, то дорога к дому тем для меня неприятнее бывает. Итак, от земли взираю на небо, благодарю милостивого Бога, что пережил я знойной день; радуюсь приближению отчизны, и среди Бога прославляющих разговоров достигаю, наконец, до ближних моих. – Господи Иисусе! Ты еси ближайший мой! Скоро освежишь меня, утомленного.

15-е («Когда Ты щедрую десницу отверзаешь, обилие Твое течет везде в полях»)

Когда Ты щедрую десницу отверзаешь,
Обилие Твое течет везде в полях;
Златыми класами Ты нивы исполняешь,
И на смарагдовых блистает тук лугах.
—
Бог, всегда любви достойнейший, но видимее всего в простой Натуре! В чертогах много блистательной бедности, но пространное поле есть зрелище щедроты Твоей. Итак, подле вас, полезные жители земли, жнецы! у которых только жатва, а не свирепые страсти кровь разгорячает; подле вас остановлюсь теперь в мыслях и заключу сегодняшнюю мою беседу с Богом!

Жатва, зерцало благости Божьей. – Испортить может ее завоеватель, но надлежащим образом перемешать ветры, росу, дождь, воздушные удобрения и солнце, дабы произвести богатую жатву, может только один Бог. Град, засуха, источники глада, саранча и другие чудовища могут быть только Богом удержаны. К спелости одного ржаного ствола потребно более силы и мудрости, нежели к построению огромного здания. Если покажут мне, какая полоса земли потребна на то, чтоб одного только человека продовольствовать год хлебом: то не без удивления делаю я расчисление, и с учениками Иисусовыми думаю: откуда возьмем хлеб для такого множества? Для истления нашего не много нам земли надобно, но тем более потребно ее для пропитания нашего в годовое время.

Жнецы суть наиболее трудящиеся и наиболее веселящиеся люди на шаре земном: мысль эта поучительна для меня. Если бы эти трудники хотя вполовину против знатных людей беспокойны были, хотя бы вполовину против Министров глубокомысленны, хотя бы вполовину против откупщиков и меновщиков заботились: то покрытое снопами поле показалось бы мне галерою, но теперь есть оно приятнейшая терраса. Не одно боевое место, не одна биржа, не один ученой кабинет, показывают нам человека в любезном виде. Кто человека выгодно изобразить хочет, должен срисовать его на жатве. Туте нахожу его трудолюбивым, умеренным, невинным и веселым; но каковым нахожу его на редуте, в суде, на празднестве и при Ауто да Фе? Знатные люди находят великое удовольствие в подражании крестьянскому хозяйству и сельской радости; но они наслаждаются тогда одною приправою: пища состоит в работе и невинности. Подагрист не может украшать бала, а заключенной в оковы веселить собрания. Но, разумеется, и то, что в так называемом большом свете можно еще найти невинностью и простотой подобных поселянам людей.

Поселянин выработывает на содержание четырех человек. Итак, мы не знали бы почти совсем недостатка, если бы не было хищных людей, из которых один более издерживает, нежели сто человек вырывают, налавливают и пожинают. Боже мой! не буду ли я вором, если поглощу то, что другие с великим трудом достают! Смотря на пот и усилие столь многих честных людей на жатве, умеренность почитаю самою человеческою добродетелью.

Конец дня на жатве бывает веселее пышных праздников, и с пением идущие с поля работники доказывают, что радость не прикована к золоту и не есть должник знатности. Посмотрим на возы снопов, на высокие скирды, аллеи составляющие, и на людей, которые ходят между этими аллеями, и которых самой большой порок есть бедность! – ах! жатва стоит того, чтобы нанять на ней ложу. Тут более благословения, нежели клятвы; более рая, нежели грехопадения. От сенокоса до жатвы позднейшего хлеба всякий день есть новое жалованье, которое нам Бог дает. Разоряют дом у бедного жаворонка и перепела; они пели, а мы едим; они должны улететь, а мы остаемся владетелями.

В этом рассматривании мне все приятно, кроме неблагодарности человека. Но я не стану судить слишком меланхолически. Если бы всякий день был празднеством жатвы и каждый человек жнецом, то не чрезмерно ли бы полюбили мы жизнь? Истинная и вечно продолжающаяся жатва начнется только после смерти моей. По эту сторону гроба есть время сева; а что я доселе высеял, было –

16-е («Благость к нам Твоя везде явна всегда»)

Нет! – благость к нам Твоя везде явна всегда.
Твой промысл и любовь творенье возвещает;
Та благодать, птенцов что врановых питает,
Не может смертного отвергнуть никогда;
Велик в малейшем Ты, в великом Ты преславен,
Порядка Ты Творец, в дарах своих Ты равен.
—
Среди стогов сена и высоких хлебных скирдов стоял некогда стыд творения, ненасытимый человек, и вычислял предстоящий голод. О, дабы вычислил он стыд свой! О, дабы насыщенных, хвалящих Божий промысл, более было, нежели гладных, всегда ропщущих! А этому бы надлежало быть, если бы Религия и опыт управляли корыстолюбием людей.

Сколько же в одном месте ежегодно от голода умирает? А если некоторые и умерли, то которые из них не сами виноваты в недостатке своем? – По точном рассмотрении найдешь что те, которые в каждое лето грозят нам недородом и голодом, суть великие глупцы. Всеблагий Бог разрушает только изобилие, лишающее нас во всем вкуса; а если кто-нибудь без вины в это время погибнет, то осуждения достойны братья его, допустившие его умереть. Ho так-то бывает: когда одному в городе есть нечего, тогда вся окрестность стенает. Но что миллион сыт, того не находят за нужное рассказывать. Кажется, что человек всячески старается вымышлять, чтобы приписать какой-нибудь порок промыслу Божию. Неужели не умеет чад земных пропитать Тот, Который питает неисчислимое множество различных Ангелов?

Насытился ли ныне я? Без сомнения. Но был ли я и радостен? – Если голодный имеет право стенать, то и сытый должен благодарить, и, следовательно, быть в радостном духе. Представивши себе Царя или хозяина, который от своих слуг и питомцев слышит только ропот и упреки: пророчествую, что эти недовольные потерпят впредь голод. Но не так поступает Бог. Он не устает давать, а человек не устает жаловаться! Когда же один из множества сытых, но на голод вопиющих питомцев, хвалит всещедрого Бога: то сколь приятна такая жертва Небу! – Такую жертву теперь принести хочу.

Неутомимый Даятель! столько уже дал Ты мне в пищу и одежду, что мне надлежало бы взойти на холм, дабы пересмотреть все. Гнусен я, если когда-нибудь хотел приписывать Тебе скупость. Как могу, как должен восхвалить щедрость Твою! Чудесный Боже! мне надобно только надеяться, что Ты и впредь меня не оставишь, ниже пренебрежешь; мне надобно только с усердием растворить сердце мое: это принимаешь Ты уже за платеж. Всегда дающий Бог, и всегда неблагодарно берущий человеке: это есть непонятное противоположение. Нет, в честь Божию буду беспечен. Coтворивший и доселе сохранивший меня сохранит меня и впредь. Если есть у меня и другое попечение, то возлагаю оное на Того же, Кто удовлетворителен и для и неба, и для земли. Давший мне столь милостиво жизнь? не даст мне никогда свирепо смерти. И в смерти понесет меня непотрясаемая рука Божия. И в жизни, и в смерти Ты, во Христе Отче! для меня удовлетворителен; удовлетворителен и там, где для блаженства моего несравненно более потребно, нежели здесь. Хлеба, шерсти, воды и дерева довольно для сына земли; но, будучи преображенным духом, Тебе подобнейшим, потребую больших и благороднейших благ. Самое пламенное желание, какое только самолюбие мое иметь может, превзойдут дары Твои. Богохулительно было бы и на небе, и на земле думать, что Бог не может меня насытить.

Так, Ты насытишь меня благоволением в вечности. Враги и наследники мои, недостаток мой и изобилие, потребности старости и смерти: все это малости, но взвешенные Тобою, Всеведущий, от основания миров. Надобно ли мне заботиться о сегодняшнем спокойствии и безопасности для себя, когда печется о них Бог?

17-е («Воздушные певцы уже все замолчали, но я беседую, всесильный Боже мой!»)

Воздушные певцы уже все замолчали,
Но я беседую, всесильный Боже мой!
Ум, мысли вслед Тебе стремиться не престали,
И ночь, и день хотят всечасно быть с Тобой.
—
Не только болота и ручьи в тишине пребывают, когда умолкает единственный певец их, лягушка: но и лес, и рощи так стали тихи, как бы в них всё померло. Молчание птиц лишает нас концерта. Неужели вы, малые певцы, так скоро скучились петь в честь Божию? Нет, этому быть нельзя; ибо вы не — человеки. Для пропитания ли детей своих молчите вы? или для того, что линяете? или потому, что приближается возвращение ваше к зимнему жилищу вашему? – Но кто присвоит вам такое предвидение? и не постыдно ли бы нам было, если бы в предусмотрении столь превосходили нас?

Бедной соловей! когда ты еще пел, тогда были мы льстецами твоими. Но когда теснят тебя болезни, голод и хищные птицы, тогда уже не думаем о тебе. Лети от стран наших, коль скоро позволят тебе лететь новые твои перья; ибо скоро сыщем сеть и станицами будем ловить жаворонков; или жадный птицелов разложит приманки свои, чтобы обмануть и умертвить неосторожных. Если вам, миролюбивые певцы, кажется коварным этот поступок человеков, то знайте, что они не лучше и между собою поступают. И самые лучшие человеки должны, подобно вам, жаловаться на неблагодарность, обман и пагубу. Спешите же через океан к тем народам, которых мы варварами называем. Они менее станут хвалить вас, однако ж не заключат в темницу, или, как самое вкусное кушанье, на стол не поставят.

Итак, теперь должны вы молчать: но должны ли молчать и мы? Не надобно ли нам утреннюю песнь жаворонка и вечернюю песнь соловья наградить гармоническими звуками? Неужели по отлете вашем должны уменьшиться гласы к хвале Божьей? – Я удвою молитвы и благодарные песни свои, прерываемые доселе иногда песнями нашими, которым я внимать был должен. Вы хвалили одного только Творца.

По инстинкту предусматриваете вы отдаленную зиму, и каждый род печется о своем убежище и прокормлении, так что с начала сотворения конечно не вымер совсем ни один род животных. Человек, водимый разумом, видит перед собою вечность в бесконечном отдалении; а она может быть к нему ближе, нежели к вам зима. Миллионы из рода нашего скорее вступят в обратный путь свой, нежели вы. Но все ли они к путешествию этому, где под ногами морские […]

18-е («Как же радуюсь, что есмь Христианин!»)

[…] они, а требуют за нее поношения, гонения и смерти мученической: и обращенных везде много, и в чертогах, и в хижинах.

Правда, что они нашли много против суеверия и злоупотреблений возмущенных умов. Благоразумные язычники презирали уже пророчества, оракулы и ежегодное боготворение некоторых развращенных людей. И среди Иудеев родилось много расколов и неудовольствия на корыстолюбие, гордость и лицемерие Фарисеев. Саддукеи были в своем роде вольнодумцы, а Эссеяне пустынники. Но Римляне и Иудеи ожидали, по пророчеству, Господа и помощника из страны восточной. Bсе почти тогда известные страны принадлежали к пространному Римскому Царству, и, следовательно, имели почти одинаковые законы и нравы и один почти язык. Хотя обстоятельства эти были весьма выгодны для такой мудрой, Бога и человека достойной, Религии: однако ж могли ли бы все такие обстоятельства собраться по единой нечаянности?

Возражали против Религии нашей совсем в противность Истории, что в первые веки исповедала ее одна только чернь. Не из Императорских ли чертогов в Риме приносит Павел поздравление Филипписеям? Самые языческие Историки предали в летописях своих имена весьма знатных Христиан в первом веке. Но хотя бы мы и признали, что в первых трех веках не сделался Христианином ни один правительствующий Государь, ни один ученый первой степени и ни один славный остроумец: однако ж следует ли из этого, что все прочие Принцы, ученые и остроумные люди, принявшие Христианство, были чернью? Итак, вместо возражения против нас, есть это доказательство за нас. Если бы Тиверий и Нерон сделались Христианами, то надлежало бы всякому, не хотевшему умереть, слепо им следовать. Если бы Тит, Траян и Адриан приняли Христианство: то половина мира окрестилась бы во имя Христово, не зная, для чего. Если бы Иосиф, Сенека и Плиний (которых, однако ж, многие за тайных Христиан почитают) всенародно объявили себя Христианами, то исповедание их стало бы исповеданием тысячи школ, в которых бы раздавалось эхо мудрости их. Но историческая достоверность Религии нашей основывалась бы тогда на глазах весьма немногих. Великий гость имеет великие намерения; и если оные может он подкрепить златом и железом, остроумием и знатностью, то истина от него теряет более, нежели выигрывает. Но юная Христианская Религия существует, без стражи, без ученых сочинений, без выдачи жалованья; существует она собственною своею красотою. Даже и язычество соединяется с Иудеями, всегда им презираемыми, чтобы ее посрамить и гнать остроумием, огнем и мечом. Миллионы людей (верно не все чернь) испытывают сказание Апостолов и с опасностью жизни становятся Христианами. Можно поверить, что столь легко нельзя было бы убедить их, если бы не было очевидных свидетелей, известий и доказательств. Или приведены они были в Христианство явными чудесами или Божественным житием Христиан. Чернь не знает, что делает, бормочет кощун. Но нынешняя наша чернь, отвечаю ему, которая никак не просвещеннее тогдашней, очень знает, когда дело идет о мучениях и смерти. Например, я, не имевший еще счастья проникнуть во все Истины Христианства, не много сделаю мучеников доказательствами своими; итак, надобно, чтобы тогдашние доказательства были сильнее моих.

Как же радуюсь, что есмь Христианин! Рука Божия всегда явна была на Церкви нашей. Тогда только предал Он её защите Монархов, когда Истина сама собою победила. Побеждать будет она и до конца мира. О, дабы и я приносил честь Христианству!

19-е («Умру, чтоб паки жить, воскресну паки вновь; из тела тленного разверстый дух восстанет»)

Умру, чтоб паки жить, воскресну паки вновь;
Из тела тленного разверстый дух восстанет,
Восстанет жизнь его, и процветет любовь,
И Аллилуия вся тварь гласити станет.
—
Каков буду в могиле? – Ужасный вид! Не открою ли и тут любви Божией? Через несколько времени раскрытый гроб содержит в себе беспорядок, разрушение и гнусность. Буду исследовать: чаятельно найдется сокровенная премудрость и благость Божия и при истлении нашем.

Я должен умереть: это есть следствие натуры тела моего. Если бы тело мое оставалось нетленным, то земля, эта мать тела, потеряла бы многие и питательные соки, и скоро бы сделалась неплодоносною. А живым бы было тесно, и представлялось бы в глаза все неприятное. Но милостивый Бог хотел землю сотворить для нас по всей возможности приятною. Потому из гнилости производит Он нам вино и розы. Если сказать, что в таком случае мы бы привыкли к виду трупов, то спрашивается, не истребилось ли бы в нас и благоговение в рассуждении смерти, и, следовательно, не более ли отвратились бы мы и от добродетели? Отвращение от смерти научает стремиться к вечной жизни.

Но не мог ли Творец дать тлению приятнейшего образа? – Вопрос этот суетен. Но можно бы было отвечать отрицательно; ибо Бог избирает всегда лучшее. Двоякое разрушение только возможно: тела либо скоро превращаются в пепел огнем или мало-помалу сгнивают. Если бы Бог употреблял всегда первый род разрушения, т. е. если бы каждое тело, каждое растение, каждая брошенная посуда, быстрым брождением воспалялись: то как бы мир ужасен был! земля была бы тогда Везувием – и чем более размышляю, тем неудобнейшим нахожу этот род разрушения. Итак, гниение есть лучшее средство. Но не могли ли бы мы увядать, как цветы, без отвратительного запаха и без червей? – В таком случае надлежало бы нам иметь тело без силы, без тысячи изящных свойств, и жить весьма просто и подобно растениям. И не есть ли гниением причиняемый запах один верный знак смерти нашей? Он один отнимает у нас страх, что мы живых погребаем.

Тело мое по смерти отправляет важное дело. Оно становится началом многих новых тварей, которых бытие зависело от моей смерти. Итак, я отдаю человекам, зверям и растениям бесполезную уже мне и тягостную верхнюю одежду; они уже воспользуются оною. Часть трупа моего, и может быть самая большая, поднимется на воздух и ниспадет впредь, может быть, в тихом майском дожде. Части мои нежат нарцисс, украшают гвоздику, услаждают персик; а тело мое живет в иных прелестных видах. Но смертные черви! – Да для чего посещаете вы их и мешаете им делать дело свое с опасностью своего здравия? Пусть мертвые покоятся; ищите добрых дел их, а не костей. Если бы черви не поедали большей части трупа, который через то скоро превращается снова в свежую плоть, то гниение слишком бы долго продолжалось и кладбища произвели бы язву. Бог, любитель жизни, и в самых могилах заводить малые свои колоний. Тело, неспособное уже к движению и красоте, ради старости или болезни, через тление становится изящно и живо. Смерть есть дверь к жизни.

– Чудесный и при каждом чуде милостивый, Боже! где, кажется, Ты разрушаешь, там созидаешь. Самые худые строевые материалы Ты очищаешь, украшаешь и строишь из оных храм славы Твоея; и самый бедный труп мой пройдет через Творческую Твою руку и примет еще тысячу образов. Что в будущем состоянии или в воскресении мне из оного понадобится, то всеведение Твое мне вновь доставит из этих различных форм. Может быть, мало уже земли на поверхности, которая не составляла бы некогда тела человеческого. Когда уже вся земля будет употреблена на это и чрез то лишится сил, тогда, может быть, воззовешь Ты к этой куче: восстаньте снова, сыны человеческие! Тогда и я восстану из праха обоймет меня тело нетленное, которое теперь скрывается под огарками.

20-е («О, сколь ужасно есть сие себе сказать: спасенье б я обрел, но не хотел искать!»)

О, сколь ужасно есть сие себе сказать:
Спасенье б я обрел, но не хотел искать!
—
Писанию и разуму противно то, чтобы праведные и неправедные после смерти имели одинаковую судьбу. Библия называет последнее состояние словом ад.

Св. Писание описывает муки его по большей части муками огня, которые толкуют различно. Как легким ни представлю себе ад, однако ж он, в сравнении с состоянием блаженных, будет недостаточен и несовершен. Злочестивый не может быть там столь счастлив, как благочестивый. Неопытный разум его в тех вещах, которые там важны; дикое сердце его, правосудие Судии, и быстрым полетом беспрестанно выше возлетающий друг Божий, оставляют все между небом и адом величайшее пространство. Хотя бы не было и огня темницы, и нарочного наказания; хотя бы судьба злочестивых и беспрестанно становилась лучше, по мере их раскаяния и желания быть Богу угодными: но как эти исправляющиеся (если есть исправление и облегчение после смерти) грешники не возмогут взирать равнодушно на вечную свою противоположность с бывшими собратьями своими; и как продолжающееся воспоминание о тех грехах, в которых они не раскаялись, и о великой неблагодарности их к Богу, будет для них грызущим червем: то не будет ли такой ад мучителен? А если бы осужденные имели всю здешнюю свободность и такие же доказательства благости Божией, с тем только различием, что ощущали бы в себе вечный стыд и вечную зависть, скуку и стремление к земной сладости без возможности достигнуть до цели своей: то ад носили бы они у себя в сердце.

Но вечность адских наказаний? – Это кажется нам жестоким, если Бога воображаем мы себе не как Бога. Положим (хотя этого в самом деле никак допустить нельзя), чтобы ясные выражения Библии можно было согласить с искуплением из ада; например, вечное осуждение показывало бы только то, что во веки веков будут в мирах Божьих такие твари, которые по собственной вине не так будут счастливы, как бы счастливы они могли быть (из этого не следовало бы необходимо, чтобы каждая из этих тварей вечно в одном состоянии осталась; итак, не благость бы Божия, а Натура бы осужденных должна была решить вопрос); положим, например, хотя и то, что каждый осужденный некогда захочет обратиться, и обратится, хотя это есть такое предположение, которое противно и Писанию, и опыту: итак, спрашивается, может ли осужденный быть когда-нибудь столь блажен, как благочестивый? Либо Бог должен сделать чудо, или Натура прыжок, или блаженным надобно остановиться на степенях их блаженства: и то, и другое невозможно. Пусть сравнение изъяснит это. Отец воспитывает двух сыновей. Один послушен, добродетелен, прилежен и способности свои развертывает так, что становится благоразумным мужем. Другой сын делает отцу ежедневно досаду и ничему не учится; но пришедши в мужеский возраст познает свое буйство. Что сделает, что может сделать в таком случае отец? Позабыть и простить, и плоть, и кровь свою любить: хорошо; но может ли он последнему поручить важные дела? Может ли несведущий сын быть когда-нибудь в таком почтении, в такой любви, как брат его, которого познания ежедневно от его познаний возрастают? Не будет ли неспособного этого во всю жизнь угнетать стыд, раскаяние, даже и самая зависть, коль скоро увидит он отца или брата своего, яко Иосифа?

Всеблагий Отче! прости мне мудрование это. На что мне напрягать бедный разум свой, дабы составить себе понятие о аде. В Слове Твоем сказано, что в аде будет вечное стенание и скрежетание зубов: этого для меня довольно, чтобы всячески стараться приобрести благоволение Твое и не попасть в число осужденных. Знаю только, что Ты милостив; что Ты и самый ад, если так сказать смею, осыпал бы благодеяниями Своими, если бы мог он воспользоваться оными, и есть ли бы он сам, по Писанию, не лишил себя навсегда этой возможности.

21-е («Потребное Господь всегда нам подает, всяк ищущий Его находит вечный Свет»)

Потребное Господь всегда нам подает,
Всяк ищущий Его находит вечный Свет.
—
Многие житницы ныне наполнены; но не так наполнены теперь магазины перлоискателей и оранжереи любителей цветов. Мера в дарах Натуры велика для потребностей наших, а мала для украшения и лакомства.

Изобильно нужного и полезного, и все это требует со стороны человека весьма невеликого труда. Земля, воздух, вода и дерево везде почти сами собою в руки даются. Землепашество не столь трудно, как саждение винограда, а еще легче разведения оранжереи. Легче завести овец, нежели парадных лошадей; и Натура дает охотнее рубаху, нежели манжеты. Так бывает и в духовном Царстве. Против одной великой и острой головы родятся тысячи с обыкновенным человеческим разумом. Если порядок только на один век изменится, то земля будет дика и пуста.

Украшения надобно искать и более обрабатывать: и тут почитаю руку Божию. Человек всегда хочет дела. Необходимостями жизни может заниматься только четвертая часть рода человеческого; итак, прочие три части были бы праздны, если бы сами себе не выдумали работы. Мы, яко дети, заботу о содержании нашем оставляем отцу нашему, а сами одеваем куклу или для провождения времени ездим на палочке верхом. Но и это для тела и души здоровее, нежели сидеть на одном месте. Фабрики и мануфактуры, торги драгоценными камнями и моды по большей части принадлежат к этой игрушке. Отчасти есть это нужное для нас упражнение; ибо мы, яко чувственные человеки, не умеем еще заниматься лучшим. Так производит Натура здесь или где-то цветок, плодовитое дерево; но это не так она вырабатывает, как хлеб, воду и иное дерево, привлекая нас тем к работе. Кислый лесной плод и простые цветы должны с приятностью занимать остроумие и руки наши. То же бывает и в изучении природного языка, который понимаем мы скоро; но трудны для нас языки, которым учимся мы для того, чтобы пощеголять разумом и быть учеными. Павлиньи перья не так нам полезны, как шерсть: почему и вешаем ее центнерами. Этот закон соблюдается даже и в одиноком роде земных произведений. В рудокопнях находят более железа, нежели золота; у нас более дуба, нежели розового дерева; и самый полезной род одного класса зверей есть самый плодовитый.

Вредное производит Натура весьма бережливо, и можно истребить оное весьма легко. Ядовитые травы и животные не разрождаются подле трудолюбивых людей. Скорее можно истребить дурман, нежели какую-нибудь полезную траву. Натура всегда приготовляет врачевство против яда; нам только надобно достать оное. Но иногда и сама она берет на себя этот труд: она потопляет слишком размножающихся хищных зверей. Волки, крысы и пауки, друг друга пожирают.

Все следствия, которые могу вывести из сегодняшнего размышления моего, суть похвала Божия и постыждение человеческого ропота. Если бы Ты, Всеблагий, увеселялся мучением нашим, то превратил бы Ты теперешний порядок Натуры. Но все имеет целью благополучие наше и (естественное того следствие) славу Твою. Многие восхвалили бы Тебя, если бы Тебя лучше узнали; но Слово Твое и дела Твои всегда пред очами нашими. О, дабы на прекрасной Твоей, премудро и благо расположенной земле прожил я несколько лет не как иностранец! Ищущие Господа смотрят на всё внимательно (говорит Соломон) и получают новую силу к добродетели. Сколь же нужна нам ежедневно добродетель! Но сего-то ради охотно и дашь Ты мне её.

22-е («Бог тела и души мне силы даровал, чтоб в царстве Света я сражался, поборал»)

Бог тела и души мне силы даровал,
Чтоб в царстве Света я сражался, поборал.
—
Не могу более работать. Тело хочет успокоиться, и дух также. Важное размышление, следовательно, и молитва столько занимает душу, что нельзя упражняться в этом несколько часов. Но деятельный дух хочет жить, и от того происходить моя забава, которая есть либо добродетельна, или грешна. Забава ободряет душу и тело; по этому увидишь достоинство или недостоинство её. Одному то вредно, что другому полезно. Но всякая забава дурна, если составляет она все наше упражнение.

Грешна забава, если бы нам еще работать надлежало. Следовательно, кто еще нимало не обеспечил себя в рассуждении хлеба, или кто еще и блаженства совсем не приготовлял себе, тому нельзя ни играть, ни прогуливаться. Грешно, если третий или мы сами терпим вред от увеселения нашего. Последнее бывает в таком случае, когда забава слишком дорога по обстоятельствам нашим, слишком трудна и развлекательна. Забавы, делающие нас бедными, больными или на некоторое время неспособными к работе принадлежат в этот класс. Поэтому должно рассуждать о играх. Не фигуры карты, но проигрываемые суммы; чрезмерно долгое и слабым людям, имеющим хороший стол, вредное сиденье, и еще вреднейшие кипящие страсти зависти и досады: вот почему надлежит истреблять карточные игры; ибо в них соединяются почти все пороки забавы.

Лучше, но не совсем беспорочны те забавы, которые хотя и непротивны ни высшим должностям, ни ближнему, ниже благосостоянию нашему, однако ж не сообщают духу и телу никаких новых сил. Уединенная и мечтательная прогулка, сухое собрание, где более зевают, нежели говорят; увеселения, слишком утомляющие тело, как то псовая охота; или слишком занимающие душу, как то игра в шашки: все это есть работа, а не забава. Сюда же принадлежат живопись, рисованье, шитье и другое от моды зависящее, если от того рождается гипохондрия.

Добродетельная забава споспешествует здравию спокойствием, если утомлено тело, или тихо утомляющим движением после долгого сиденья. Но в обоих случаях должен быть весел дух. Сюда принадлежит музыка, умеренное танцевание, волан, садовая работа, некоторые игры и веселые прогулки и проч. Правда, что и эти вещи можно употребить во зло, да они могут еще сделаться и порочнее азартной игры, в которых господствует более страсть, нежели разум: но кто в том виноват бывает? Часовое сиденье, пар от свеч и людей, и умягчение сердца до слез, причиною сомнения, ходить ли слабым и чувствительным людям в оперы и драмы, хотя душа и остается здрава. Усталым и крепким работникам было бы это полезнее, если бы душа их не упилася.

Просматривая часы забавы, которую Бог почитает вредом, вижу, что иногда смеялся и прыгал я, как дитя, или как пьяный. Не любовь ли, Отче мой, отнимает у меня осахаренный яд? Ты не таков, чтобы требовать от нас одних вздохов и работы: приятно бы Тебе было, если бы все Твои твари радовались. Только тогда не велишь Ты играть и веселиться, когда мы забываем притом должности наши; когда мы доигрываемся до болезни, бедности, глупости, или злочестия. И в самых забавах требуешь Ты счастья нашего. Прости – впредь буду осмотрительнее в выборе увеселений моих. Самое злое провождение времени есть то, что иногда люди Тебе от скуки молятся: Всеведущий! столь хладнокровно не заключу ни одного вечера. Самая важная работа состоит в том, чтобы увериться в милости Твоей.

23-е («Коль силы данны мне в добре не упражняю – беспечностию сей навеки их теряю»)

Коль силы данны мне в добре не упражняю –
Беспечностию сей навеки их теряю.
—
Каждый человек наделен от Бога разными дарами, добы сооружать свое и других людей счастье. У одного золото, у другого разум, у третьего сильные мускулы, у четвертого веселый дух, или тонкая кожа, и прочие все эти средства столь же различны в достоинствах, сколь различно благополучие, ими производимое. Кто в сумерки покажет прохожему дорогу в ближайшую деревню, тот заблудившегося делает на короткое время счастливым. Но более делает тот, кто пролагает путь к чести и хлебу. Всех более помогает нам добродетельный, к небу нас ведущий. Достодолжное употребление силы моей будь поэтому всегда предметом моим.

Нет ни одного столь бедного человека, от грудного младенца до кашляющего старца, который бы не мог по крайней мере иногда поправить своей или других людей участи. Оный развеселяет иногда лицо приставников и родителей своих, а этот дает некоторые хорошие наставления. Хотя представим себе самого бедного, только говорить могущего, однако ж и он может служить ближнему своему увещаниями, добрыми желаниями, приятными разговорами и наставлением.

Сколь бы велико было счастье человеческое, если бы все силы надлежащим образом к тому направляемы были! Разумеется, что любовь начинает с себя: только не надобно ей при себе оставаться. Разумеется, что душу надобно предпочитать телу, вечность времени, человека зверю и должайшее невинное благополучие краткому и опасному. Но всегда грешно, когда мы, могши сделать добро, не делаем оного. Безвредный червячок, которому бы могли мы доставить удовольствие, имеет право жаловаться, если мы его нарочно растопчем. Голодный, которому мы из презрения или скупости отказываем в насыщении; отрок, которого ветренную душу могли бы мы устремить к лучшему предмету; слезы скорби, которые мы осушить бы могли; коротко сказать, каждая добродетель вырезывает отказ наш на мраморе, и горе нам, если писание не загладится по эту сторону гроба!

«Но мне и с самим собою всегда много работы.» Хорошо! Богу это известнее, нежели тебе; подумай же, когда делаешь такое возражение: «Как можно заботиться о нуждах целого мира!» Друг мой! этот язык подозрителен. Если бы тебе за каждое действие человеколюбия, за каждую дружелюбную улыбку заплатили деньгами или честью: то не стал ли бы ты везде осведомляться о случаях к этому? Но как Бог платить хочет только в вечности, но ты лучше зеваешь, нежели работаешь. Но невозможного и не требует Христианство. Всех нищих, всех нуждающихся вдовиц, каждого оставленного и заблуждающегося, не может здесь никто совершенно сделать счастливым, по теперешнему расположению человеческой натуры; даже и сам Бог этого не делает теперь, хотя всемогущество Его неограниченно. Итак, помогай только по возможности своей. Это мерило справедливо и дает надлежащую работу и богатому, и бедному. Почему чем большее число рук для нас работает, тем большему числу и раздавать мы должны. Чем более почитают нас, тем более людей и развеселять обязаны мы. В граде Божьем не должно быть праздным. Каждая тварь должна возможным образом подражать Богу и распространять жизнь, удовольствие, покровительство и благодеяние. Сенистые деревья, соловьи, самые прекрасные полевые цветочки делают это. От человека требуется более. Иудеи могли в субботу вытащить погибающее животное из колодезя; но мы, Христиане, должны почитать все дела милосердия за выигрыш, и точно для того, что оные суть должности наши. Мы должны –

Судия святейший! о милости и снисхождении должны мы просить. Умевши делать добро, оного не делаем. Сколько плакало таких людей, которых улыбка только от нас зависела! Как же велики во всяком отношении силы мои? – Стыдно, что того точно не знаю. Но завтра стану вернее исчислять, сколько и когда благотворю.

24-е («Зверей здесь человек свирепствуя сражает, и сам от злых страстей мгновенно погибает»)

Зверей здесь человек свирепствуя сражает,
И сам от злых страстей мгновенно погибает.
—
Ловля начинается: знак к радости, к смерти, ко греху. Пустые поля возвещают животным конец доселе продолжавшегося мира. Коса и серп поселянина низвергают кровь: с робостью спешат бедные животные искать убежища в пустынях. Бедность их увеличивается. С нынешнего дня никто уже не наказывается за убийство их, и рог охотника есть герольд, формально войну объявляющий. Тысячи зверей, вчера еще радостно прыгавших, лежат теперь без внутренности. Нынешним годом рожденные животные слышат крик ловли в первой раз, а некоторые из них и в последний. Старые бегут и отзывают с собою молодых в самую густоту леса, в пещеры и натуральные крепости; но убежище их, когда сваливается лист, открывается и становится удобно для прохода. Тогда исполняются леса громкого шума, и на отдаленных горах отзывается ржание коней и лай гончих собак. От жаворонка до оленя, все ловят. Что ушло от стаи собак, падает от охотника, в уединении добычу ждавшего, так что удивительно, как не переводятся целые роды зверей.

Как противосмысленно поступают горячие охотники! Они хотят, чтобы зверей было множество, а убивают все то, что им попадается, так как бы навсегда хотели истребить всех диких животных: и беременного зверя, и сосуна. – Живое изображение большей части желаний наших! Мы ищем знатности, покоя, радости и славы по смерти, поступая притом так, как бы совсем противного искали. Удовольствием пресыщаемся мы так, что впредь бывает худа ловля наша.

Добродетель или порок, есть ловля? И то, и другое, смотря по свойству охотника. Увеселяющее движение, вдыхаемый чистый воздух, приобретение содержания для нас и для других, очищение полей и молодых лесов от вредящих им зверей (благодеяние для поселянина!), рассеяние духа от домашних заботь: все это есть добродетель.

Весьма скоро переменяющееся разгорячение и прохлаждение, на на болотах зарождающиеся тяжелые болезни, упущение высших должностей, свирепость и кровожадность духа, открывающаяся скоро и на других тварях; забава загонять до смерти зверей, которых стенание слышит Творец их; повреждение чужих лесов, лугов и полей; пьяная любовь к охоте, которая все кроткие чувства делает дикими, и от которой охотник становится велик, а человек мал; клятвы; неосторожность в рассуждении ружья; замученные лошади; свирепость против тех бедных людей, которые украдкой ловят у нас в дачах зверей: — все это порок.

Высшей ловлею можем назвать ту, в которой ловят ловца или охотника. Иной поутру гоняет оленя, a ввечеру бывает сам гоним любовницею своею. Помыкаемые страстями, бываем более невольниками, нежели охотниками. Подобно робким сернам ищем мы (что и весьма благоразумно) покоя и безопасности, но находим по большей части новые стерегущие нас страсти, которые редко лук свой напрягают тщетно: вожделения, требующие удовлетворения и пагубою награждающие! Силки, сети, пасти и все орудия ловли стерегут нас: благо тому, которой заблаговременно убегаешь и спасает душу свою!

Итак, во всем пространстве творения нет такого места, в котором бы царствовало спокойствие? Нет, вне гроба везде ловля. Но язвы Искупителевы суть безопасное прибежище. И я медлю еще прибегнуть к тем горам, от коих ко мне помощь приходит? Медлю еще в долине, где уже везде сети поставлены? – Ах! эта тучная зелень есть приманка, смерть рождающая! В какие блата заводила уже меня страсть моя! а куда еще заведет она, если не обуздаю ее! Впрочем, истребить в себе корень всех страстей не в моей силе. – Помоги мне, Господи! иначе все перехитрят меня. Увещай, скрывай, защищай меня, да соблюду душу свою, и да живу Тебе вечно!

25-е («Каков во бдении, таков и в сне бываю, и зла, живущего во мне, не познаваю»)

Каков во бдении, таков и в сне бываю,
И зла, живущего во мне, не познаваю.
—
Опять прожил день, которой такими же недобродетелями опятнан, как и старшие его братья. Когда же грешить престану? в смерти ли или ранее еще, теперь в телесном сне? Но что, если во сне и смерти отзываются предшествовавшие грехи? Только тот может заснуть и умереть без греха, кто прежде совсем с ним расстался; а кто, напротив того, друг его, у того нередко и ночует он. Порочность сновидений составляет особливую виновную роспись; ибо злые сновидения суть придача к злым действиям, или легко оною быть могут. Сновидения наши грешны двояким образом:

1) Сновидения суть по большей части эхо мыслей наших, и по сему всеконечно бывают в нашей воле. Дети в играх своих подражают тому, что они у родителей видели, или что слышали от них; итак, не должны ли последние стараться для первых делать и говорить хорошее? Когда мы спим, тогда душа наша есть это переимчивое дитя, и часто так исправно подражает, что обознаться нельзя. Сновидения целого года всего бы лучше изобразили нам образ мыслей человека. Легко ли Иосифу видеть нечистые сны? или когда сластолюбец, видит себя на месте Иосифа: то убежит ли он от прелестей по страху Божию? Жестокосердый пребывает и во сне таковым, так как человеколюбивый во сне человеколюбив. Коротко сказать, чем сердце полно, то во сне и выливается из него. Однако ж по справедливости и опыту надобно сделать некоторые исключения. Причина худого сна может быть только в теле или в других внешних поводах. Таким образом, крик и шум пьяного под окном нашим может, хотя мы и не пробудимся, произвести сновидение, на которое душа наша сама бы собою не попала. Или мы читали и слышали что-нибудь ужасное; в сновидении представляется это снова, но прерывается прежде, нежели представление оканчивается, и дух наш может обнаружить отвращение свое от первого действия драмы. Следовательно

2) Расположение при пробуждении есть вернейший опыт, на свой ли счет брать надобно дурное сновидение. Итак, если бы против воли нашей и без малейшего содействия какая-нибудь скверная тварь вошла в нашу спальню или в сновидение наше (что весьма редко случается), то мы с презрением должны тотчас выгонять ее. Снисхождение, ласковой прием, с удивлением сопряженное рассматривание прелестей, есть в случае то же, что зажигать мину. Добродетельный не равнодушен в рассуждении сновидений своих и печалится, пробудившись, если он и во сне должен был представлять лицо злодея. Если находит, что гнусное сновидение не было следствием собственных мыслей, то это отчасти его успокаивает; но посредством молитвы берет он свои меры, дабы впредь сновидение это не имело влияния на его мысли. Таким образом, все дело становится безделицею и навсегда забывается.

И слезы мои под Твоим правлением, Господи мой! и посредством их испытываешь, награждаешь и наказываешь меня. Охотно желал бы себе только таких слез, о которых бы я всегда честным людям сказать мог. Но к этому, конечно, потребен во всяком благе искушенный и твердый образ мыслей. Если можно, Господи, по не введи меня сновидениями во искушение. К душе моей может что-нибудь от того пристать, а я весьма слабь. Но если иногда и будут представляться мне злые видения, то по восстании от сна вооружи меня против оных презрением. Такие сновидения будут уже тогда последним слабым приступом, который осаждающий грех сделает к сердцу моему. Сколь робко поступлю, если тогда войду с ним в переговоры! Решение мое пребывает таково, чтобы дух свой, а особливо перед сном, исполнять благих мыслей; каково ни будет тогда сновидение, но оно всегда после пробуждения подаст мне повод к поклонению. О, дабы в ночь эту снилось мне только о небе, о ревности моей в добродетели и прекрасных плодах её!

26-е («Чего телесный взор совсем не постигает, то око умное и зрит, и созерцает»)

Чего телесный взор совсем не постигает,
То око умное и зрит, и созерцает.
—
За сто лет перед этим вина несведущего в делах Божиих человека была не столь велика, как теперь. Но с того времени, как увеличительное стекло открыло нам новые виды, новые миры, стыдно быть слепым. А чтобы у хладного взирателя на дела Божии отнять всякое извинение, будто бы употребление таких стекол для него слишком учено и затруднительно: то в одно почти время нашли микроскопы и очки. Эти употребляет и самый простой старик для своей собственной пользы; но от оных и самый знатный отказывается для того только, что через это возвеличивается честь Божия.

Стыдно языческим Христианам, что самые язычники, как Христиане, писали о делах Божиих. До чего бы дошел Плиний, почти за две тысячи лет удивлявшийся пустому жалу комара, если бы дожил до наших увеличительных стекол? Тогда знали творение так, как приворотник знает таинства Кабинета; и не чаяли того, что мы ныне видим. От слона нисходили к сырному червю и останавливались там, где ныне снова нисходить начинаем.

Посредством лучшего увеличительного стекла и червь кажется слоном. Тварь твари менее, все разные роды, до самого безымянного зверка, которой в 27 миллионов раз менее сырного червя. Везде царствует, даже и в этом малом мире, различие и порядок. Есть тут живородящие, яйценосные и разделяющиеся зверьки. Более ста движутся в водяной капле, имеющей величину булавочной головки. Какова же тонкость их жил, мускулов и нервов! Нежное строение этих тварей не позволяет жить долго, но тем скорее paзмножаются они и дорастают до возможной величины своей. Долгая жизнь китов и слонов происходить уже от самого сложения тела их.

Помощью микроскопа находим мы в творении в тысячу раз более жителей, и малейшие дела Божьи получают от того великую цену. Произведения человеческого искусства теряют от увеличительных стекол достоинство свое и самое тонкое филе кажется неровными веревками, беспорядочно переплетенными; но дела Натуры через то украшаются. Как прекрасны решетчатые глаза мухи! пыль бабочкина состоит из расположенной порядочно чешуи, и какая невероятная тонкость в нежнейшей нити паука! Вычислили, что 36000 надобно свить вместе, чтобы вышла самая тонкая шелчинка, которую бы можно было употребить в шитье. Каждая из шести бородавок, из которых пауке тянет свои нити, имеет тысячу отверстий, выпускающих особливые нити, так что толстейшая нить каждого паука состоит из 6000 малейших. Но есть такие пауки, которых видеть можно только в микроскоп: как же тонки нежнейшие их нити!

Изумляюсь. – Но научился ли я богопознанию? Hет, микроскоп не идет далее. Если бы у нас были такие микроскопы, которые в миллион бы раз увеличивали более, нежели Лейвенгекские, Либеркинские или Ледермиллерские: то снова открылся бы нам новый мир. Бедный смертный! можешь ли сказать: здесь Творец перестает уже творить? Где голова твоя кружится, там еще только половина пути от слона к малейшему червю. Дерзко полагать пределы Богу, Который имеет бесчисленных почитателей, и Который вечно даст нам приятное упражнение.

Отче! восхитительное удивление повергает меня к подножию престола Твоего. Теперешнее размышление подьемлет меня, когда кружится разум мой, не могши объять величия Твоего. Если Ты взираешь и на этих карликов творения Твоего, осыпая их благодеяниями; если знаешь и малейшие потребности и все разные языки их; если и им даешь Ты жатву в надлежащее время, им, которым человек ничего дать не может, кроме смерти: то сколь грешно, когда я, исполин творения, всякую минуту отчаиваюсь в том, что Ты и меня видишь! О дабы я благодеяния Твои, а не добродетели свои в микроскоп рассматривал!

27-е («Богатство, знатный сан спокойства не раждают; находят те его, кто Бога почитают»)

Богатство, знатный сан спокойства не раждают;
Находят те его, кто Бога почитают.
—
Радости этой жизни сами по себе дешевы. Но чем далее пойдем, тем более возвышается цена их. Поселяне на жатве доказывают, сколь весел может быть человек среди самого недостатка и работы. На карнавале платят за радости очень дорого, хотя и радости эти бывают по большей части гнилые.

Чистая совесть и спокойствие суть основание истинного удовольствия. Радость без призыва является там, где заграждается доступ пороку, болезни и ненасытимости. Но если эти стоят на страже, так она не придет к нам, как бы мы ни манили и ни платили. Почему в оперном доме зевают более, нежели в житнице. Люди хотят и не хотят радоваться: какое противоречие! Они заводят веселия, чтобы досадовать; или смеются, дабы скрыть уныние и скуку.

Весьма поучительно размышление о том, что Бог не привязал радости к богатству, состоянию и остроте, но награждает ею только доброе сердце. Если бы иначе было, то деревни и маленькие города показались бы больницами; напротив того, роскошный житель большого города взирал бы на них с презрением, вместо того, что теперь тайно завидует им. Человеке хочет быть неблагочестивым, а радостным: сколь же премудро сделал Бог то, что последнее отсылает нас к первому! Добродетель и радость суть сестры, которые никогда на долгое время не разлучаются. Ложная радость, в пороке прыгающая, хотя и одевается платьем истинной радости, но улыбки её суть кривлянья, и кончаются конвульсиями.

Вообразим истинную радость: со вкусом съедаемую пищу, любовь к супругам, увеселение здравых и родителям помогающих чад, глубокий и беззаботный сон, верных и искренних друзей, довольствие и свободу от мучительных желаний, здравие, неиспорченную натуру, бодрость в смерти, живую надежду на будущее лучшее состояние – скажите, где искать этих райских сладостей? В чертогах ли, или в хижинах? По справедливости, знатные люди платят за преимущества свои: почему самое драгоценное должны они уступить бедным. Тщетно ищите радости в торжественном шуме. Для радости надобно знатным и богатым научиться тяжелой науке: забывать преимущества свои во многих случаях, почитать бедных братьями, а Бога Господом своим. Тогда будут они Ангелами-хранителями, честью человечества, и самые лучшие радости будут жребием их.

Часто гонялся я за удовольствием, а оно убегало от меня. Кто был виною тому? Сколько раз превращалась радость моя в буйство или в скуку! Умен или глуп был я тогда? Если правдивое сердце мое не приправляет забав, по они кружат голову и язвят внутренность. Только душевное расположение дает цену смеху: весьма немногие смеются не в противность Богу, хотя Он и не любит нас видеть плачущих. Радость происходит от обладания добром, которого цена возвышается всегда предшествующим недостатком. Только после голода и работы дороги пища и сон. Итак, надлежит нам знать науку, никогда не пресыщаться, но, некоторым образом, входить в недостаток и печаль; радости будут тогда приятнее. Собрание было бы вдвое прелестнее; если бы наперед посещали бедных и больных. Приход денежной стал бы нам важнее, если бы мы прежде по должности Христианской столько роздали, что почувствовали бы сами нужду в деньгах. После работы и молитвы тише засыпаешь и радостнее пробуждаешься.

Итак, по большей части сам я виноват буду, если в сию ночь стану спать худо. Если ныне не надлежащим образом утомился и радовался в Господе; или если кровь и совесть моя в волнении: то я собственный свой гонитель. Боже! научи меня осторожности: еще лучше спать научусь.

28-е («И самая земля, подобно небесами, премудрость Божию всегда являет нам»)

И самая земля, подобно небесами,
Премудрость Божию всегда являет нам.
—
Если не хочу взирать и на небо, и голову вниз опускаю, то и земля представляет мне Бога с небесными свойствами.

На поверхности шара нашего воды вдвое более, нежели земли. И это уже изумляет человеческую мудрость. Заключить из этого можно то, что-либо предстоят земле нашей важные еще перемены, или Натуру и жителей воды столь мало знаем мы, что никак не можем отвечать на вопрос: для чего более воды, нежели земли?

Земля состоит из разных родов. Пыльная земля, мел, глина и песок принадлежат к этим родам. Сколь различны роды земли, столь различны и растения, и животные, извлекающие себе из оных пищу. Ибо хотя земля, говоря точно, сама собою и ничего не кормит: однако ж все она форма, дистиллирующая или перегоняющая печь, в которой сок или летучая соль приготовляется к растению тварей. Если бы сотворил Бог один род земли, то большей части растений и животных не могло бы существовать. Не только различность животных, но и торг, удобность, благоразумие и связь людей родились от переменной земли. Каменистые страны меняют вины свои на плоды садовой земли, Примечания достойно и то, что земля в одном месте имеет различные слои. Легко догадаться можно, что наводнения произвели эти переменяющиеся слои земли, песка, ила и проч. В глубоких расселинах земли находят лежащие деревья, а на высоких горах – рыбы и улитки закопанные или окаменелые. Почему надобно думать, что шар наш испытал важные перемены. Но здесь в священном мраке скрываются цели и дела Божьи.

Земля вообще ни слишком жестка, ни слишком рыхла. Если бы мягче была, то сделалась бы игралищем ветров, была бы опасна для глаз наших, весьма бы скоро сохла и растения держала бы не твердо; а если бы жестче, то требовала бы великого усилия в пахании, не впускала бы в себя дождя и раздавливала бы нежные корни растений. Дождь, жар и мороз могут входить теперь в глубину её только на несколько футов; а это весьма нужно для того, что многие звери во всю зиму спять под землею, и для того, что в противном случае солнце (положим так) на 10 футов промерзшую землю никогда бы или не прежде середины лета оттаить могло. Все бы также сгорело, и деревья снова бы распустились и пропали, если бы солнце весьма глубоко проницало в землю.

Так как земля смешена со многими чуждыми телами, например, с воздухом, водою, солью: то это не допускает нас распознать существенных частей земли. – Но довольно и того, что я земля и буду землею. Я ем землю, а она меня пожрет опять, и пожирала уже несколько раз тело мое, выменивая у меня ежедневно негодные частицы на годные. В этом случае выгода на моей стороне. Почему справедливость требует, чтобы некогда заплатил я капитал и лихву, отдавая ей в смерти земную оболочку свою.

Сегодняшнее размышление началось приятно, ибо говорил я о делах Божиих; но если теперь оканчиваю оное, то конец будет печален, ибо говорю о себе. Итак, душа моя вознесись от праха к Богу! не останавливайся в горести у могилы, но зри по ту сторону гроба новое небо и новую землю! Прекрасна у меня земля под ногами, но прекраснее еще надо мною небо. Земля проповедует величие и благость Бога нашего, но небо возглашает любовь и славу Его; хвала эта раздается от мира в миры. Внимая гармоническим песням этим, теряю из глаз землю с телом своим, подобно как при обозрении царских чертогов не удостаивается взора пылинка под ногами. Земля есть жилище или мать тела, а небо духа. Не могу быть долго на земле.

29-е («Любовь в творение сие меня ввела, и жизнь, и пищу мне бессмертную дала»)

Любовь в творение сие меня ввела,
И жизнь, и пищу мне бессмертную дала.
—
Для чего мне с робостью отвращаться от небесного Отца моего? Радостная доверенность к Богу должна быть отличительным знаком Христианина. Хотя бы теперь страшная гроза свирепствовала на небе, или землетрясение пожирало все под ногами моими; однако ж надеюсь на Тебя; ибо дух мой назначен Тобою не к погибели, но к вечной жизни.

Могут быть благочестивые печальны; но не радостное благовестие Иисусово, а больное тело, бывшие преступления, на которые беспокойная совесть смотрит в увеличительное стекло, или подражание и привычка, преклоняют голову к земле. Радуюсь Богу, Спасителю моему, и душа моя весела во мне. Если бы Богу вздохи и слезы были угоднее, нежели радостное лицо, то бы Он посылал к нам одни только ноябрьские дни, один неурожай, язву и врагов. Но как весело взирает на нас солнце Его! как преклоняются ветви с плодами! каким благовонием дышит гвоздика! Против оного бледного меланхолика, говорящего: плачь! Священное Писание и улыбающаяся Натура гласит: радуйся в Господе! а мы повторяем: радуйся!

Все скопище еретиков и вольнодумцев не сделало такого вреда благочестию, как положение, что Христианин должен всегда печалиться и сомневаться в благодати Божией. Такое положение противно Религии, с какою бы доброю ужимкой оно не выговаривалось. Пусть диавол трепещет, злодей ползет в пещеру, лицемер, зажмурившись, вздыхает; но если у меня чистая совесть, то пусть с шумом стремятся реки, и горы в море упадают. Из самых волн подъемлю руки свои к Отцу моему. Он, конечно, поможет мне: Бог не был бы Богом, если бы не внял мне. Более смерти нечего претерпеть мне; более ничего не будет, как сложу с себя телесное бремя и достигну до счастья. Разве я не на земле родился!

Но имею ли чистую совесть? Почему же не имею? у меня есть Искупитель, и все зависит от моей воли. Хочу ли жить ежедневно Богу подобнее? Искренний ответ на это решит все. В таковом расположении презираю ад. Кто осудит меня, когда Христос со мною? Если захочу быть другом Божиим, то Он, конечно, другом мне будет; если подлинно захочу неба, то он без сомнения не предложит мне ада. Если веселюсь Господом, то Он верно не захочет, чтобы я стенал, но даст мне все то, чего только пожелает сердце мое.

Но многие мои грехи и преступления – Все это малости против заслуги Спасителя моего. Буду весьма любить Его; Он за это весьма много простит мне. Но и ныне много нагрешил я – Прискорбно мне это, ибо Бог сердце мое знает; но неужели зло исправлять злом? неужели мне теперь отчаиваться?

– Нет, Существо милостивое! рука Твоя всегда будет мною править; Ты ведешь меня по совету Твоему и увенчаешь некогда честью. Это со всеми моими пороками и добродетелями повергаюсь в объятия Твоей благодати. Не печали моей, но моего сердца требуешь Ты: прими же оное и теперь, яко жертву вечернюю. Хотя оно еще и не безгрешно, однако ж я желаю, да таково будет оно, и надеюсь с Твоею помощью ежедневно смывать с оного пятна. – Подобно как младенец оставляет грудь матери своей, улыбается, взирая на улыбающуюся родительницу, потом засыпает, и без всякой мзды ею на руках носим или качаем бывает: так и я засыпаю теперь в недрах Помилователя моего. Он меня, конечно, не оставит, ниже пренебрежет.

30-е («Не может зверь себя и Бога постигать, но человек сие удобен все познать»)

Не может зверь себя и Бога постигать,
Но человек сие удобен все познать.
—
Все еще прекрасное время года предлагает удовольствия; но не редко ошибаемся в выборе и уподобляемся зверям. В сравнении с ними мы всегда потеряем, если будем думать только о сохранении, украшении и удовольствии телесном. Итак, преимущество наше перед зверями состоит в духе. Телесные преимущества суть наследие зверей.

Слоны, олени, вороны и проч. наслаждаются продолжительнейшим здоровьем, нежели мы, и каждый зверь в роде своем ботаник и лекарь. Волки, змеи и орлы весьма мало или и совсем ничего не терпят от голода и жажды. Столы наши никогда не бывают так лакомы, как цветные поля пчел и бабочек. Павлин, щегленок или китайская золотая рыба одеваются с таким вкусом и великолепием, что фабрики и материи наши никогда не подделаются под одежду их. Бобр и чижик строят чудесно. Улитка плавает безопаснее и лучше нас. Каждым чувством преимуществует перед нами какой-нибудь род животных. Глазомер козла, прыгающего с одной крутизны на другую, удивителен. Наши календари ошибаются, пророчествуя погоду; многие звери, напротив того, предузнают ее задолго. Некоторых залетных птиц остается у нас большее или меньшее число, смотря по тому, сносна или свирепа зима будет. Что суть знания и ландкарты наши против точности тех птиц, которые, отлетая осенью в Африку или Америку, например, некоторый терновый куст в определенный час находят столь же верно, как и оставленной ими в Европе!

Итак, сколь мал человеке, гордящийся телом своим и удовольствиями его! Он спорит о преимуществе с зверями и всегда спор проигрывает. Таковы же и земные блага; без добродетели владетель их пребывает в тине. Земля есть жилище зверей, а небо наше. На оной мы, чужеземцы, не разумеем хорошо языка и нравов, и везде бываем недолго. Но, посмотрев на небо, всех зверей видим у себя под ногами. Только рассматривание звездного неба для нас полезно. Только тогда, когда Творца ищем в делах Его, превышаем и в рассуждении самой земли всякого животного. Тогда извлекаем из цветка более меда, нежели пчела; тогда в раздроблениях видим быстрее рыси и ястреба; тогда пение соловья против наших симфоний есть бессмысленный звук.

Какой безбожной человек дерзнет унизить меня в класс скотов, когда я Богу сообразоваться могу! Добродетель есть престол всех временных благ, и только человеке, происходя из Царской крови, может взойти на него. Звери суть хорошие машины, которые однако ж думают немного более играющих часов. Я имею гораздо яснейшие понятия об общем Творце Нашем, нежели они. Мысли мои конечное присоединяют к бесконечному. Я соединяю смерть с воскресением, сегодняшнее действие с вечными его следствиями. Не только видимые, но и невидимые вещи, да еще и большее имеют на меня влияние; и чем сильнее бывает оное, тем более я человек, и тем выше зверей. Пусть они гуляют по земле: луг мой на небе.

– Отче! как исполнял я доселе желание Твое, чтобы жили мы более для духа, нежели для тела? Сон есть животное действие, а превосходнее и достойнее меня бывает только тогда, когда я прежде Тобою занимался. Ах! научай меня более и более уподобляться Искупителю моему!

31-е («Что знать полезно мне, Господь мой, то являет. Грядущий смерти час безвестен мне моей»)

Что знать полезно мне, Господь мой, то являет.
Грядущий смерти час безвестен мне моей;
Не тщетно от меня сие Отец скрывает,
По милости ко мне Божественной своей.
—
Знаю то, что ныне заключаю август; а когда заключу жизнь свою, не знаю. Но не лучше ли бы мне было, если бы предузнал я день смерти своей? От каких бы пороков и безумий удержался я, и сколь бы часто располагал поступки свои по дню сему! Но то, что Бог сокрыл от нас, было бы нам не полезно, а вредно. Тоже и в этом случае: спасительно не знать часа смерти.

Не хорошо было бы предузнать его. С горестью проживали бы мы каждый месяц, каждый день, каждое число, с оным в связи находящееся. Преступник ожидал приговора к смерти; но определенный день, по возвещении оного, лишает его сил: ибо и слабейший луч надежды есть свет. Если бы все люди знали конец жизни своей, то не совершились бы многие полезные планы работы и добродетели. Все бы почти дома были подобны темницам, в которых бы бедные грешники поневоле готовились к смерти; или, с другой стороны, повели бы распутную жизнь и презрели бы все увещания к добродетели, знавши, что жизнь еще 20 или 30 лет продлится. Но вообще всякий бы жаловался на судьбу свою. Одному показался бы срок жизни его слишком короток, другому долог. Таким образом, не было бы любви и доверенности к Богу. Бесстрашие родило бы новые грехи, обращение затруднялось бы более и более, и суд злочестивых был бы тем ужаснее.

Но при теперешней неизвестности каждый живет в священном страхе. Нынешнее наше приготовление к смерти есть истинная добродетель; она теперь достойнее награждения, нежели бы тогда, когда бы заставляла нас браться за молитвенник узренная коса смерти, подобно восстающей грозе. Ежедневное раскаяние и покаяние, примирение с врагами прежде захождения солнечного, ежедневное упражнение в добродетелях, частью по надежде на жизнь, частью по страху смерти: вот плоды теперешнего расположения.

Еще и более того: Ботаника, Химия, Анатомия, Хирургия и многие другие Науки, пролагающие нам путь к новым знаниям, мало бы или совсем известны не были. Сколь же безрассудно желание узнать день смерти своей, когда исполнение оного невозможно! Кому нам открыть его так, чтобы сомневались мы в том менее, нежели в Божьем Слове? Хотя бы это было повещено посредством Ангела или сновидения, однако ж злочестивые, которым бы рано умереть надлежало, нашли бы разные извинения, и, следовательно, умножили бы свое неверие. Коротко сказать, в этом мире не мог нам Бог открыть дня смерти. Ему надлежало бы все делать чудеса, дабы против назначения не посылать смерти на беснующееся насилие. По легкомыслию и дерзости бросился бы бесстрашный с каменной горы в воду, или захотел бы рассматривать свое сердце и внутренность свою.

– Итак, любовь, Помилователь мой, хранит меня в неизвестности. Но какая же неизвестность? Живу и есмь в Тебе; завтра поутру буду на земле, или на небе.

The post Беседы с Богом, или размышления в вечерние часы на каждый день года. ч. 3 — АВГУСТ appeared first on НИ-КА.

1-е июля («Коль хочешь обрести путь тесный совершенства, Приготовляй себя к кончине всякий час»)
2-е («О, Боже! в скорбный дух пролей мне благодать и даждь ему в Тебе надежду основать!»)
3-е («Творения Тебя, Создатель, прославляют»)
4-е («Коль небо на меня с щедротою взирает, не внемлю! пусть земля клянет и порицает»)
5-е («Ад, может быть, уже уверен точно в сём, что в гибель я теку пространнейшим путём»)
6-е («В Натуре все пременно есть; но в Боге измененья несть»)
7-е «Теперь, когда меня грех люто угнетает, томится дух во мне, болезненно страдает; но некогда от зла освобождуся я»)
8-е («Отче! – небеса и земля называют Тебя Господом; но мы, искупленные, ожидаем у Тебя наследия нашего»)
9-е («О, Боже! казнь Твоя умеренна всегда; е хочешь погубить Ты грешных никогда»)
10-е («Страданья здешние возмогут ли сравняться с блаженством вечности, основанным для нас?»)
11-е («Все, что имею я, Тобою получил: Ты дух и душу мне, и тело сотворил»)
12-е («Хотя греховный путь сначала есть прекрасен, но при конце своем стремнинами ужасен»)
13-е («Страх Божий и любовь Его возмогут чтить»)
14-е («Коль чувства человек в себе свои скрывает,  их сладости тогда отчасти лишь вкушает»)
15-е («Всех тварей ко Творцу суть взоры устремленны; зрят свет Его они, и Им все оживленны»)
16-е («Одеян славою, гремит Всевышний Сам»)
17-е («Блистанья солнца зря, народы веселятся и в утрени часы благодарят Творца»)
18-е («Тобой исполнено все жизни предстоит, и слово уст Твоих тварь каждую живит»)
19-е («Источник бытия! Тебя все величают»)
20-е («Сей мимотекший день сколь худо я провел! По ложному пути, не внемля глас Твой, шёл»)
21-е («Летят пернаты дни; ко гробу приближаюсь; я должен умереть – но смерти удаляюсь!»)
22-е («О, Боже! Обнажи Ты лесть мою пред мною, да возмогу я быть знаком с самим собою»)
23-е («В ночь наступающу спокойствие мне дай;  а от влияний злых, о, Боже! защищай»)
24-е («Велик есть человек, но сам себя не знает; теряя сам себя, и Бога он теряет»)
25-е («Велик Создатель наш! ночь кротко возглашает: в ней свет Его, любовь бесчисленно блистает»)
26-е («Глас Божий таинствен: сего не устрашися. Не может разум твой объяти Божество»)
27-е («В местах, где смерти нет, я к Богу возглашу: все благо сотворил! Сам благ Ты бесконечно!»)
28-е («Я странник на земле, и гость здесь обитаю; спешу в отечество: его искать желаю»)
29-е («Могу ли силою своею что творить? О, Боже! даруй мне благое возлюбить»)
30-е («Зрю мерзким сердце я и полным зла мое; и безобразие не вижу все свое»)
31-е («О, Пастырь душ и Царь, возлюбленный Спаситель, прощающий грехи и злобу нашу нам!»)

1-е июля («Коль хочешь обрести путь тесный совершенства, Приготовляй себя к кончине всякий час»)

Не веки нужны нам к сысканию блаженства,
Не спрашивает смерть о счете лет у нас;
Коль хочешь обрести путь тесный совершенства,
Приготовляй себя к кончине всякий час.
—
В какие же лета буду по возможности исполнять все свои должности? Неужели для всякой новой добродетели потребны годы? Как бы я несчастлив был, если бы зависел от времени! Нет, оно зависит от меня; ибо долгота его основывается на множестве наших мыслей, или действий. Пятидесятилетний человек, которой двадцать лет проспал, да двадцать и телом, и душей празден был, жил менее юноши, который всякий день думал, слышал и видел более, нежели тот в месяц. Есть такие ленивые души, которые только на сороковом году научаются разумно говорить и несколько человечески думать. Не тело, а душа определяет долготу жизни нашей.

Эфемерон есть некоторый род мух, имеющих и двойные, и тройные хвостики. Прожив два или три года в воде червячками, превращаются они в нынешнее время, после или около солнечного захождения, в мух с четырьмя прозрачными крылышками. Тогда спешат они положить в воду от семи до восьми сот яиц и умирают. С некоторых сходит уже оболочка тогда, когда они мухами бывают. Почему покрытое ими платье наше, когда ввечеру ходим по берегу, бывает усеяно этими кожицами, как снегом. Некоторые роды сих насекомых живут несколько дней, но другие едва ли и один час: довольно времени для надлежащего окончания краткого бытия их! Вообразим из них прожившего полтора часа старца, который бы чувствовал подобно нам, или изъяснял ощущения свои так, как мы: он бы так говорить стал:

«Наконец и ко мне смерть придет. Я долго жил и узнал многое опытом. Друзья мои и знакомые, целые роды померли в глазах моих, Я насытился жизнью; ибо все видел и пережил. Когда я родился, все вокруг нас темнело, и пруд наш постепенно холоднее становился. Теперь до меня все умерло. Мир также погибнет: ибо что бы такое быль он без эфемеронов? Ах! сколь худы нынешние времена в сравнении с приятными временами юности моей! Я до многого дожил и умираю охотно; ибо чего мне еще надеяться, когда уже чувства мои притупились, и день в ночь превратился!»

Боже мой! уже опять прожил я половину года, и чего бы во время это и нажить не мог! Сколь ни мало это отделение жизни моей, и сколь не быль я рассеян, однако ж многое видел и познал: в январе долгие светлые ночи, в феврале резкие морозы, в марте первенцы садовой приятности, в апреле подобную образу мыслей моих и судьбе моей погоду, а потом при воздымающемся солнце многоразличные цветы. В это время видел я более, нежели что понять и за что отвечать могу: но видел ли я во всем Тебя, Боже и Отче мой? Исполнял ли я наилучшим образом должности мои, или многое откладывал на следующий возможный год? Но и в восемьдесят лет я эфемерон, и на завтрашний день не могу никогда надеяться.

– Прости, Долготерпеливый! буде погубляю месяцы и годы. Еще и ныне могу жить много если буду с Тобою беседовать и размышлять о Твоей благости. Но и в сию ночь умереть могу: какое познание! Но долго ли жил я и насытился ли жизнью?

2-е («О, Боже! в скорбный дух пролей мне благодать и даждь ему в Тебе надежду основать!»)

О, Боже! в скорбный дух пролей мне благодать
И даждь ему в Тебе надежду основать!
—
Всемогущий! сколь мал становится человек, помышляя о Тебе! Внимательный взор на небо производит во всякой твари закругу. Самые презрители повелений Твоих находят Тебя в минуты эти столь великим, что для ободрения своего унижают Тебя мыслью, будто Ты немного, или и совсем не заботишься о муравейнике рода человеческого. Величественный Боже! – этими словами надлежало бы мне в трепете заключить вечернее размышление мое, и, можно будет, на удачу заснуть; если бы Иисус не приобрел мне права приносить усердное моление о благодати.

Долготерпеливый, любовью горящий Отче! надежно приближаюсь к Тебе. Хотя бы и все солнца, и миры трепетали теперь под грозной Твоею десницей, однако же и среди громов Твоих сохраняет меня мысль, что есть чадо Твое. Кровь Сына Твоего сообщила душе моей такое величие, что она не убоится, если и горы повергнутся в море, и звезды в прежнее свое ничтожество. Солнце, луна и планеты во время страшного суда лишатся блеска своего; но я воссияю тогда в истинном свете своем.

Но ах! эта самая ко славе определенная душа томится под бременем многолетних грехов, которые подобно песчаным холмам, вихрем раздуваемым, всякий приятный вид от меня скрывают. Запрети летам жизни моей свидетельствовать против меня: никогда и ни на каком месте сражения не раздавался такой вопль, который бы уподоблялся воплю убиенных часов моих. Каждый час, прожитый без Тебя, Боже мой, доносит на меня, как на убийцу и вызывает ад к отмщению.

Благодати, Господи Иисусе, благодати требует кающийся грешник! Зрю страшные весы в руке Твоей: на одной чаше лежат Твои требования, учения, обещанные силы, почти насильно предложенные случаи к добру, и горы Божественных благодеяний; но другая чаша нимало вниз не опускается, хотя и все солнечные пылинки добродетелей моих повергаю на нее. Я истребляю весь счет заслуг моих и нахожу успокоение в мысли, что живу единою благодатью Твоей. Сколь безумно мыслит тот, кто с Богом считаться хочет! Бог дарует: мысль справедливая! – Человек платит, или Бог должен платить ему: самое ложное и глупое понятие! Один только Ходатай между Богом и человеком, только Ты единый, Спаситель мой, можешь уничтожить преступления мои! Умилосердись надо мною, или буду позором диаволу. Буди милостив ко мне, или Ангелы и Блаженные будут болезновать о рождении моем.

Но радость на небесах и посрамительный ужас в аде распространится, когда Ты столь бескорыстно и Божественно простишь меня, Друг самых грешников, и ко исправлению жизни моей (ибо мне все еще исправиться должно) даруешь мне виды, силу и случай. Вечно, (коль снова возвеличивается униженное сердце мое!) вечно есть Твой и в вышнем смысле Христианин. Чем более молил я здесь о благодати, тем более о благодати воспою там. Блаженство было бы не столь велико, если бы нам надлежало приобретать оное собственными величайшими трудами. По благодати есть то, что есть: теперь засыпающий и с Богом примиренный грешник, а по просыпании, может быть, нескольких тысяч ночей вечный дух, благодатью и милосердием выше Ангела вознесенный.

3-е («Творения Тебя, Создатель, прославляют»)

Прекрасные цветы долины распещряют;
Их аромат везде по воздуху течет.
Творения Тебя, Создатель, прославляют,
В различных образах един являя свет.
—
Увеселять все чувства вдруг, и увеселять дешево, невинно и без утраты здравия, могут в это время только луга. Нет на земле ничего великолепнее этого позорища, и Соломонова слава теряет в сравнении красоту свою; многоразличность жизнь и полезность: все возбуждает к восхищению. Нет ничего низкого в этом роде рая, кроме человека, ходящего по оному без возвышения сердца к Богу.

Нет только теперь солнца, а то бы на каждом стебле в лугах заблистали капли росы, блистательнейшие диамантов. Но в эти минуты все покрыто мраком, подобно душе человека, Словом Божьим не освещаемой. Бесчисленные краски в этих коврах Натуры, из которых одна всегда неприметно в другой теряется; слабая зелень, возвышающая густые краски трав и цветов – но красоту дел Божьих можно легко приметить, а не изобразить.

Какое же многоразличие! Простой человек называет все травою; но Ботаники и Физики разделяют эти травы на многие классы и дают им имена. Но это разделение, хотя оно и приносит честь человеческому остроумию, по несовершенству своему подобно тому, если бы младенец разделял все народы только на белых и черных людей. Некогда просвещенным оком найду приметное различие между двумя стебельками трилиственника. Но сколь же познание это удалено еще от познания Божия! Он, конечно, в самой простейшей травке видит более различия, порядка и совершенства, нежели я в самом богатом натуральном кабинете.

Многочисленные скопища животных теперь исчезли, но многие жители лугов еще в деятельной работе. Червячок, которому каждый маленький стебель травяной кажется высоким и толстым дубом, ползет еще и теперь за пищей и удовольствием. Для нас, человеков, теперь многое, кажется, умерло; но не так это для Отца творения, имеющего влияние и в потребности безымянных насекомых и разумеющего язык их: дабы и я разумел его и учинился мудрейшим! По размерности излишне долгие носы и ноги аистов и куликов научают меня полезное предпочитать красивому. Болтливая пигалица, отрывающая своих детей, показывает мне образ любящих собственность родителей, которые столько хорошего наговорят о своих детях, что, наконец, соблазнители возжелают испортить их.

Самые прелестные сцены мира по большей части имеют плачевные следствия; но не так это в Природе, в которой совокупляются стихии для явления нам земли в красоте велелепной, изображающей, некоторым образом, прежнюю красоту ее. Краска лугов укрепляет зрение; пение птиц, сопровождаемое кваканием лягушек и гудом порхающих насекомых, увеселяет мой слух; путь наш устлан коврами; никакое весеннее лечение не может быть столь приятно и полезно, как бальзамический запах цветами испещренных полей. Прыгание агнцев и радостный рев рогатого скота готовят нам здравые питательные соки.

– На лугах исполняются намерения Твои, Боже мой, лучше, нежели в красивых городах. Но и спальня моя да исполнится теперь еще хвалы Твоея! всякое благо Тобою сотворено, ничто не будет мне благом, кроме Тебя.

4-е («Коль небо на меня с щедротою взирает, не внемлю! пусть земля клянет и порицает»)

Коль небо на меня с щедротою взирает,
Не внемлю! пусть земля клянет и порицает.
—
Имя мое на небе произносится. Иисус называет меня Своим, Ангелы именуют себя братьями моими, сколь бы одежда моя ни была худа, сколь бы судьба моя ни была плачевна. Прославленные родители беседуют о мне с предками своими, яко о вверенном им драгоценном залоге, и желают узреть меня некогда в сообществе своем.

Се суть благодетели мои! Но я пойду далее и насыщусь честью, какую только небо даровать может. Итак, чувствуй достоинство свое, сердце мое! имей усердное почтение к самому себе и презирай грехи. Внимай, как рассуждают о мне на небе! Оный трепещущий старец, который за несколько лет перед этим, как изверженный, лежал на улице; который во весь год на пищу, удовольствие и одежду не имел столько, сколько многие развращенные в пьянстве проливают, или чем жертвуют новой моде: этот нищий есть теперь блаженный житель неба. Тогдашнее мое подаяние, (почто же было оно столь мало!) дружественные мои слова, слеза, извлеченная благодарностью eгo из очей моих: все это служит ему теперь причиной к хвале Бога. Сколь велика будет радость его, когда он возможет некогда представить меня Иисусу и сказать: этот человек, Спаситель мой! успокоил меня во имя Твое; а Иисус будет ответствовать: это он сотворил Мне! – В самом деле люди не слишком высоко ценят деньги. Упоить себя ими, посредством их нажить себе льстеца и болезнь, есть удить рыбу золотыми удами. На старый грош смотрю я с почтением, подумав, что на небе упомянется о нем, и что он, будучи употреблен благо, в день Суда оценится дороже иной Орденской ленты. Сколь блаженными могут сделать нас деньги! Если же они не делают нас таковыми, то суть поддельные монеты.

Мне бы необходимо погибнуть надлежало, говорит другой блаженный, если бы Ты, Боже мой, не послал ко мне этого Ангела хранителя (тут произносится имя мое), который своими увещаниями, а более житием своим принудил меня переменить образ мыслей моих, ставший для меня уже второю натурою. И мне известна добродетель его! восклицают еще иные небесные гласы: меня возбудил он к молитве, меня к благодарению, меня к спасительным размышлениям! О дабы скоро скончались лета испытания его! вечно бы мы с ним возрадовались. Родители и наставники мои участвуют в моем триумфе, а Иисус обещает им, что скоро буду я с Ним в раю.

Не излишнею ли надеждою ласкаюсь я, бедный, и могу ли ожидать таких выгодных суждений от духов чистых? Подания мои не так ли были малы, увещания и примеры не так ли слабы и беспорядочны, что столь величественных плодов мне и уповать невозможно? Не всегда ли останавливался и на половине дороги? Не вкрадывались ли в добрые дела мои посторонние намерения и небрежливость? – Но ты, Господи Иисусе, прощаешь меня; ибо я искренно обвиняю себя. Итак, в уединении пред Тобою буду внимать небесной хвале моей, и эти гласы станут побуждать меня к добру сильнее, нежели все соблазнители ко злу. Если и небо хвалит меня, то могу сносить злословие земли. Благочестие возвышает человека выше самого его. Он себя ни во что ставит, а имя его уже на небе славится.

5-е («Ад, может быть, уже уверен точно в сём, что в гибель я теку пространнейшим путём»)

Ад, может быть, уже уверен точно в сём,
Что в гибель я теку пространнейшим путём;
Смеется, яростно конец мой зря известный.
О горе! если я вступил в союз с ним тесный!
—
Имя мое в аде произносится. Осужденные жалуются, что во мне погрешили; скрежещут зубами, что отвергли совет мой; проклинают себя, что ко греху прельстили меня. Ах! гласы эти, кажется мне, знакомы. Неужели это – Боже мой! я не дерзаю сказать ужасной этой мысли.

Что слышу? Как рассуждают обо мне в аде! Там жалеют обо мне! – Боже мой! не сам ли ад согласен в этом с Тобою? Не все ли сожалеют о мне, кроме самого меня? Охриплый глас взывает к блаженному, из ада пошлется ко мне Ритор, дабы и я не пришел в место мучения. Ибо иным осужденным еще бы труднее было осуждение мое, если бы услышали они угрозы мои. Итак, увещание из ада! – Но горе мне, если Иисус, Моисей, Пророки и Евангелисты не трогают сердца моего! Молчите, несчастные! Не ужасный пример ваш, но любовь к Богу должна сделать меня благочестивым и сердце мое сохранить во Христе Иисусе. Страха нет в любви, но совершенная любовь изгоняет страх. Страшащийся не имеет надлежащей чистой любви к Богу. Не всеблагой Творец, но падшие Ангелы и человеки сотворили ад.

– Спаси меня, Господи Исусе! без Тебя погибну. Осужденные вещают теперь истину. Правда, правда! я был жестокосерд и оному отверженному подал повод к воровству и другим грубым грехам. К сожалению, обвиняет меня этот ревущий страдалец справедливо: я обольстил его, или его исчадие; я сократил его жизнь, следственно и время благодати для него; кровь его на голове моей. О, дабы я всегда был обиженным! Горе мне, что я некогда обольщал, обманывал и заставлял других грешить! Хотя я и подкупал землю, хотя здесь и все под личиною: однако же грехи мои, как ужасные громы гремят в горах адских. Человеки, бывшие за несколько лет пред сим идолами, или палачами моими, достойны теперь моего сожаления, если им может быть то полезно. Некоторые из этих отверженных, может быть, желают, чтобы я поскорее сделался участником их злосчастья, а другие желают моего обращения и блаженства. Таким образом, это мрачное царство между собою несогласно. Пороки терзают здесь душу, а там еще и более.

Какая тихая летняя ночь! Тем внятнее слышу я вопль нижнего мира. Вижу, кажется, грозные телодвижения, сверкающие глаза; я слышу проклятия – однако ж.

Дух злобы надо мной днесь власти не имеет.
О, Боже! согрешил я пред одним Тобой!
О грешнике отец во сыне сожалеет:
Напрасно сатана владеть намерен мной;
Пусть собственность свою в добыч он получает;
Но я принадлежу Спасителю Христу:
К Его Божественну стремлюся течь Кресту;
За грешных Иисус из ребр кровь источает.

6-е («В Натуре все пременно есть; но в Боге измененья несть»)

В Натуре все пременно есть;
Но в Боге измененья несть.
—
За сто лет перед этим были столы эти и стулья, меня окружающие, отчасти жидким телом; так равно и книга эта, да и самое тело мое, бывши, может статься, на тысячу миль рассеяно по всем стихиям. Огонь или гниение распустит некогда все окружающие меня вещи снова в Хаос, из которого возникнет опять новое творение. Хотя распущение это в твердых телах бывает и гораздо позднее, нежели в мягких и жидких: однако же и самый металл с мрамором, наконец, истлевают. Египетские пирамиды исчезают, и самые Альпийские горы некогда дождем смоются. Совсем бы нельзя было узнать земли, если бы она могла существовать миллион лет.

Бог еще ближе показывает нам превращения в царстве Натуры. Снежины споспешествовали приготовлению нашего хлеба в теперешних классах. Мартовской дождь участвовал в образовании тюльпана и теперь еще участвует в благовонии розы; а так называемая крупа, шедшая в апреле, превратилась отчасти в сок вишен. Теперь эта рука моя, эта нога моя, через десять лет будут они мне так незнакомы, что в других телах стану ими гнушаться, льстить им, есть или топтать их. Только при воскресении мертвых оканчивается это круговращение, и я буду иметь очищенное и нетленное тело.

Если бы мог я целой год присматривать за водяною каплею, вмещающей в себе земляные, воздушные и огненные частицы: то в каждый бы почти месяц нашел ее в переменном виде. В январе нашел бы ее может быть в снеге, в мае в цветах, в сентябре в сливе, а потом в мясе, костях, или волосах. Разумеется, что капля моя разделилась бы в это время на бесчисленные капельки и атомы, и всасывала бы в себя иногда силы, подобно человеческому телу, а иногда снова испускала их из себя паром. Но дайте самому мудрейшему свободное время, увеличительные стекла, терпение; дайте ему все ваше остроумие, власть Царей ваших: при всем том он не поймает капли, ибо Натура непроницаемою завесою закрыла центр работ своих. Не успеем сказать слова, а дождь уже пошел и процедился через землю, листья и кору так, что вошел уже в состав частей твердого тела; зрелище снова украшается, когда является опять солнце. Дождевые капли оставили питательные частицы, которыми они обременены были, а всосали напротив того иные для других растений, и поднимаются паром опять в воздух к произведению новой пользы. Коротко сказать, человеческой разум утомляется, рассматривая чудесные свойства водяной капли.

Но и для чего заниматься разуму моему парами, водяными пузырями и малостями? Для этого дух мой слишком велик, или слишком мал. Мне не надо при них останавливаться, и они ускользают от исследований моих, дабы я возвысил мысли свои к Непременному. Пусть переменяется комната моя, тело мое и Натура: это будет забавою моею, а не главным предметом моих размышлений. – Единосущий! исследование Тебя и заповедей Твоих будет радостнейшею работою моею. Если и земля с переменными своими явлениями стол приятна, то какие же разнообразные радости, Боже мой, ожидают меня там, где каждая планета есть книга и каждое солнце училище! Теперь сон превращает меня в мертвого, но скоро смерть превратит меня в живейшее и совершеннейшее существо.

7-е «Теперь, когда меня грех люто угнетает, томится дух во мне, болезненно страдает; но некогда от зла освобождуся я»)

Теперь, когда меня грех люто угнетает,
Томится дух во мне, болезненно страдает;
Но некогда от зла освобождуся я:
В едином сем живет утеха вся моя.
—
Теперь имею некоторые добрые чувства, и мог бы победить иное посредственное прельщение ко греху; а особливо потому, что и усталость не мало мне в добре помогает. Худая похвала для добродетели моей, что она имеет нужду во внешних подкреплениях! Но при всем том слабые мои добродетели кажутся мне иногда столь сильными, что вознамериваюсь созидать на них небо.

Я, слабый человек, часто имею добрую волю, нередко решусь; но если Бог не уничтожит некоторых препятствий, то я ничего не сделаю. Не много таких людей в мире, которые не прервали бы благоговейных мыслей моих, если бы вошли теперь ко мне в комнату. Состояние, воспитание, темперамент, временные выгоды, кипящие страсти и разные случаи – если это вычту, то что такое будут гигантские добродетели мои? По крайней мере есть все это только отдаленное вспомогательное средство к добродетели, но самой добродетелью никак назваться не может. Столица её надлежит быть в разуме и сердце, и, если рождается она не от любви к Богу и ближнему, то есть найденыш, которого принял я для того, что он положен был ко мне на пороге. Ах! истинные добродетели рождаются по большей части в болезни! в громком смехе рождается один только грех, и мне бы надобно было дойти уже до высокой степени в Христианстве, чтобы исполнять все добродетели по полной воле своей, т. е. без малейшего во всем себе принуждения.

Итак, положим, что я ныне по образу исчисления моего исполнил великую добродетель: что она будет, если я принужден буду отвечать на следующие вопросы: сделал ли бы я это доброе дело, если бы был двадцатью годами моложе или старее? Не есть ли оно единое следствие того, что вселили в меня привычка, мода и благопристойность? Что бы сделал я при жарчайшем или хладнейшем темпераменте, на престоле, или в состоянии нищего? Мог ли бы я исполнить добродетель эту во всяком часе дня, даже и в самой болезни? Не вмешивались ли тут и страсти, т. е. честолюбие, тонкая мстительность, мягкосердечие, хорошее знание собственной мирской пользы? Старался ли бы я сыскать случай к добродетели этой, если бы он сам не открылся мне и если бы, так сказать, я почти не принужден был к делу моему?

– Великий Боже! что есть я? При всем том могу еще быть и слабее. Несчастья, болезни и пороки выходят против меня в поле. Чем буду безопаснее, тем легче победят они меня. Грех же обыкновенно надевает на себя платье нашего цвета и неприметно смешивается с домашними нашими. – Еще об одном спросить мне себя осталось: во сколько и в какие именно грехи думаю еще впасть в течении жизни моей? Если вторично отниму упомянутые клюки добродетелей моих, т. е. состояние, слепые страсти, или временные цели, то по наружности столь твердое тело добродетелей моих вдруг сожмется. Я есть и пребуду в жизни этой младенцем. Великой премудрости и человечество превышающих добродетелей небесный Отец мой теперь от меня и не требует: только леность и злоба делают меня недостойным любви Его и будущего моего определения. Да хотя бы я и поступал иногда хорошо, однако ж сколько еще времени проигрываю и просыпаю! – В этом размышлении взираю на Тебя, Искупитель мой, и нахожу, что Ты для меня необходим, и что любовь моя к Тебе должна возрастать более и более.

8-е («Отче! – небеса и земля называют Тебя Господом; но мы, искупленные, ожидаем у Тебя наследия нашего»)

Отче! – небеса и земля называют Тебя Господом; но мы, искупленные, ожидаем у Тебя наследия нашего. Общий Отче наш! о дабы мы единодушно были чадами Твоими! в рассуждении этого все величие земное ничто есть. Еще можем именовать Тебя Отцом; но в аде трепещут от Тебя, яко от Судии. Иже еси Бог наш! почто чего-либо страшимся? Завтра перестанут существовать человеки, но Ты все таковым же на небеси пребудешь. Да святится имя Твое! да будет нам мир мал, един же Ты велик! Ангелы! покланяйтесь Ему; некогда и мы соединим гласы наши с гласами вашими. Но и здесь да приидет царствие Твое, и да будет нам ежедневно известнее. Каждое время года, каждая тварь и каждый случай, но гораздо еще яснее Библия может научать нас ближайшему Тебя познанию. Более и более возвеличивайся для нас в царстве Натуры и Благодати! Да будет воля Твоя! не только благих чувств, но и дел ожидаешь Ты от нас. Все, даже и самый попранный мною червь исполнял намерение Твое: исполнял ли оное я? Управляй же по благому расположению Твоему, яко на небеси, куда злоязычие не достигает: тако и на земли. Не только на краю могилы, но и теперь воля Твоя буди нашею волею.

Теперь, Отче, ниспадает молитва наша на землю. От величественных свойств Твоих нисходим к нашим и требуем хлеба. Хлеб драгоценен и для Монархов наших; он есть наш насущный питатель, и без него жить никому нельзя. Но от овцы ли, или от шелкового червячка должны мы получать себе одежду, это Тебе известно. И друзьям, благодетелям, наставникам и начальникам нашим даждь столько чтобы они с нами дар свой разделить могли; но мы не будем обожать их за то: ибо Ты только даешь всем нам. Я не могу насытиться и ликовать там, где другие стенают. Итак, даруй нам всем: мы братски разделимся, зная, что излишнее принадлежит бедному. Днесь сохрани нас, Отче! завтра либо совсем не будет нам нужды в земной нище, или мы снова будем Тебя просить о ней. Да и что такое богатейшие столы, если грех и смерть покрывает их! Итак, оставь нам ради Христа долги наши: сердце и разум ревностно стремятся грешить пред Тобою и пред ближним. Оставь нам долги наши, якоже и мы оставляем должникам нашим. Сколь велика милость Твоя! Ты хочешь простить нас, если мы простим ближнего нашего, нас оскорбившего: но может ли он когда-нибудь быть пред нами столь виновен, сколь мы пред Тобою всегда виновны бываем? Но дабы мы перестали умножать грехи грехами, то ниспошли нам подкрепление и не введи нас во искушение. Ах! небо и ад весят добродетели наши, и мы слабы, яко Петр. Помоги же нам; загради нам путь ко греху, и скрой от нас прелести его. Не оставь нас, но избавь нас от лукавого. В этом мире, греху порабощенном, едва ли можно освободиться от всякого зла; но посредством смерти внидем мы из этой слезной юдоли и преселимся – куда? – в блаженную вечность, где нет никакого зла.

Отче! мысли наши снова к небесам возносятся, и дерзают слагать будущую нашу хвалебную песнь: свят еси Ты, яко Твое есть царство. Ты должен ниспослать нам помощь: Ты еси Господь, а мы подданные Твои. Чем менее мы, тем более Ты, Твоя есть благодать и сила. Здесь можешь нам помочь, а там будешь нас – судить. Тебе единому буди поклонение и слава, и честь. Ты, конечно, поможешь нам, Отче наш: стенание и страдание не прославляют Тебя, но прославляет Тебя оказанная помощь. Будь же милостив ко мне во веки веков, а не только в этой минутной жизни нашей. Кто здесь молится и хвалит, тот способен к вечному блаженству. Благослови меня к оному и услыши молитву мою; ибо она с сердцем моим согласна. Признаю, обещаю, надеюсь и запечатлеваю все, вещая с верою Аминь.

9-е («О, Боже! казнь Твоя умеренна всегда; е хочешь погубить Ты грешных никогда»)

О, Боже! казнь Твоя умеренна всегда;
Не хочешь погубить Ты грешных никогда.
К спасенью нашему ссылаешь Ты страданья;
Священный Крест Твой дар и верх благодеянья.
—
Хвалить премудрость Божию тогда, когда Она действует сообразно желаниям и понятиям нашим, есть, некоторым образом, хвалить самих себя; да это же и для самого простого человека не трудно. Но открывать Божественную любовь и премудрость там, где народная толпа, Бога забывшая, поносит и вопит, это есть достигнуть высших классов в училище этой жизни.

Война – только скука, корыстолюбие и любочестие находят в ней красоту: невинность и добродетель со слезами закрывают от нее лицо своё. Может быть обе стороны (что почти во всякой войне бывает) правы и не правы. Война есть усмирение и наказание, Богом посылаемое: но поэтому-то самому и надлежит ей иметь свою пользу, или свое добро. Да и действительно благодеяния Божии в войне очевидны. Если кровь человеческая, дома, леса и товары суть важнейшие вещи, единственно определяющие счастье или несчастье человечества: то война, конечно, ужасна. Но если мы положим на весы и Религию, познания, изобретения и развязки судьбы человеческой: то язычок пойдет на другую сторону. Правда, что все, начинающие бесполезные войны, суть враги рода человеческого, и достойны того, чтобы утопить их в море слез и крови, ими пролитых; правда, что война есть наказание свыше и пагуба многих добродетелей и человеков: однако ж имеет она и добро свое; ибо попускает ее Бог.

Что, если бы никогда войны не было? – Можно поручиться, что люди не были бы столь благоразумны и счастливы, как теперь. Война подобна сильной лихорадке, разделяющей загустения в теле и изгоняющей ядовитые соки. Война приводит в движение народы и напрягает все силы человеческие. Народ, подвергнувшийся нападению неприятеля, научается от неё, становится осторожнее, воздержаннее и храбрее. Крестовые походы за семь или восемь сот лет перед этим просветили разум народов в обхождении одного с другим. Может быть, через несколько времени воспалится в Турции та искра Христианской Религии, которая в недрах её в то время заронена была. Не упоминая уже того, какие геройские добродетели война рождает, к какому великодушию подает она случай. По прошествии многих столетий видят иногда счастливые следствия войны, которая похищает имение и жизнь, но не может похитить вечного блаженства у того, кто боится Бога. Войну можно еще сравнить с Египетским Нилом, сперва в ужасной ярости затопляющим все окрестности, но после производящим плодородие в целой стране.

– Благий Отче! Ты несравненно милостивее, нежели человек думает. Един Ты наказанием благотворить можешь. Прости нас, если мы чрезмерно чувствительны и при всяком милостивом усмирении жалуемся и вопием: насилие! Есть ли такое зло, которого бы Ты, Господи, к добру не обращал? Буде в эту ночь поднимется буря, возгремят громы, и пламенная молния беспрестанно будет пресекать небо; буде болезнь пробудит меня и страдание место сна заступить: то надобно только вспомнить, что Христианину все в добро обращается. Как безопасно и мирно можно заснуть под рукою Твоею!

10-е («Страданья здешние возмогут ли сравняться с блаженством вечности, основанным для нас?»)

Страданья здешние возмогут ли сравняться
С блаженством вечности, основанным для нас?
Единый мучимся и терпим здесь мы час,
Но тамо без конца сим будем наслаждаться.
—
Хотя бы я и в такой был бедности, в таком презрении, в такой болезни, что самый бы жестокой враг мой сжалился надо мною: однако ж един взор в блаженную вечность представит мне землю гнилым челном, и я пожелаю выйти на берег. Кто умеет найти небо, тот здесь не многого искать станет; ибо предвкушение блаженства есть высшее на земле благо.

Я умру – с восхищением промолвлю к этому: я буду блажен, так блажен, что смятение и шум всей земли нимало не будет меня беспокоить. И тогда, всеблагий Боже мой, узрю небеса, дело рук Твоих. Все звезды и миры, которые видимы здесь острейшим оком, суть только предхрамие велелепных обителей Твоих, в которые Ты примешь меня. Тогда не будут уже мысли мои зависеть от времени, пространства и тела: тысяча лет будет тогда, как день один, и не будет ничего столь отдаленного, чего бы я в единое мгновение ока узнать не мог. Освобожденный от алчущего, утомленного и больного тела, просветленными чувствами буду зреть Бога лицом к лицу, и получу такие ощущения, о которых земля не имеет никакого понятия. Вопрос, как и для чего, приводит здесь Академии часто в великое затруднение; но там, подумав только так спросить, увижу вдруг самую вещь. Что здесь было хорошо, то будет там еще лучше. Теснейшее соединение с блаженными духами будет для меня счастливейшим обществом, которого никакие уже злодеи расторгнуть не могут, как то здесь бывает. В самом этом мире чистая совесть может уже дать нам силу сносить жестокость врагов и темниц: там же отверзется предо мною Святая Святых, ни к чему не буду нечисть, все возмогу увидеть и получить.

Увижу всякую судьбу человеков, увижу еще и судьбы гораздо древнейших духов. Путь планет, полюсы солнцев, двигательную силу тел мира, и все, что Бог предлагал некогда на ответ рабу Своему Иову: все это узнаю там, буду удивляться и употреблю на изобретение высших мыслей. Северное сияние, магнет, связь души с телом, попущение зла, и все, чему и самые мудрейшие на земле человеки только верить должны, не могши этого никак основательно исследовать: все это будет там одним из первых уроков моих. Воплощение Иисуса, любовь Бога к грешникам, Святая Троица: и эта глубочайшая бездна премудрости, не будет от меня некогда сокровенна. Сердце мое будет ощущать и желать только того, что самый просвещенный разум одобряет, и что приносит с собою истинное счастье; не буду уже иметь раскаяния, горести, врагов; не буду падать; буду мудр, невинен, благ – коль блажен буду я, Боже мой!

Блажен во веки веков! Блажен без исключения, беспрестанно, вечно! И всем буду наслаждаться ради некоторых немногих разумных действий и мыслей, которые и здесь уже услаждали лета мои? – Но не излишним ли ласкаюсь, и не теряется ли воображение моё в одних мечтах? Нет, я обещаю себе весьма еще мало. Неизречены суть будущие радости мои, неизречены и верны. Бог, Небеса, Откровение, рассудок, естество добродетели и порока, ручаются мне за то. Безумно сомневаться в обетах Божьих. По прошествии нескольких ночей буду уже там.

11-е («Все, что имею я, Тобою получил: Ты дух и душу мне, и тело сотворил»)

Все, что имею я, Тобою получил:
Ты дух и душу мне, и тело сотворил.
—
Положим, что я и много доброго от людей получил; однако ж все это есть самая малость против того, что мне Бог даровал. Самые родители мои, эти величайшие мои благодетели, произвели меня в мир по невольному побуждению, да и не совсем бескорыстны при том были; ибо что делает даром корыстолюбивый человек! За свое воспитание ожидали они славы, радости и подпоры в старости. Все прочие подаватели были еще корыстолюбивее, и по большей части старались нанять меня работать в своих рудокопнях. Не многие ли бы захотели превратить нас в черных своих невольников!

Человеки могут сообщать только то, что им Бог в руки дал. Да и сколь безрассудны бывают они при раздаче своей! Иногда нет у них достаточного проницания: хотев дать сахар, дают яд; хотев увеселить, ввергают в продолжительную горесть. Иногда намерения их бывают так подлы, что мы, если бы узнали их, захотели бы лучше терпеть голод, нежели есть их хлеб. Привязанность их к собственной пользе бывает иногда столь велика, что миру погибнуть бы надлежало, если бы зависели от них дожди и сияние солнечное. Они бы с охотою отдали на откуп воздух, а пение соловья в рост, и конечно бы потребовали громкой хвалебной песни за всякую розу, которой бы они не сорвали. От чего столько рубцов на лице и руках? От чего так рано седые волосы и бессонные ночи? Для кого проливается ручьями пот, реками кровь? За кого получили раны, для кого онемели члены наши? Столько Бог не требует: но в человеческой службе это обыкновенное жалование. Не редко желают они, чтобы мы сделались для выгод их глупцами и скотами.

Вышедши из рук наших родителей, учителей и свыкнувшихся с нами друзей, находимся в чужой земле, в которой нас и туда и сюда толкают и за всякий дружелюбный вид лица хотят с нас взять деньги. Да и до чего же простираются все услуги, которых от людей ожидать могу? Благодетельная рука закроет мне некогда глаза: не достойна ли целования рука эта? Меня положат в гроб и в заключение всех благодеяний зароют в землю: не есть ли услуга эта услуга нежная? – Правда, да только за наличные деньги. И тлеть не дают нам даром; надобно откупить место для гниения. Все на земле стоит обещания, денег, труда, а иногда и чистой совести.

– Творец мой, Коего любовь превосходит самое дерзостнейшее желание мое! Твои требования некорыстолюбивы: Ты требуешь блаженства моего. Ты даешь для того, чтобы давать еще более. Всякие благие и совершенные дары исходят свыше от Тебя, Отца солнцев и миров. Почто я ползаю и плачу перед человеками, а к милости Твоей имею столь мало детской доверенности! Меня бы почли незаконнорожденным сыном, если бы я столь хладен был к родителям своим, сколь хладен я к Тебе. И что же есть нынешняя любовь Твоя против той, с которой Ты в день суда воззовешь ко мне: гряди, благословенный! наследуй царство, которое уготовано тебе от начала мира! – Когда же весь мир для меня будет водяным пузырем; когда весь человеческой род только одною за меня молитвою возможет мне оказать милость; когда быстрый или остановившийся пульс предаст меня в руки Твои: тогда, Господи Иисусе, даруй мне блаженный конец. О дабы я никогда не служил человекам более, нежели Богу! Воздух, которым теперь дышу; сон, которого ожидаю; небо, которым утешаюсь, если мне в эту ночь умереть надобно: кто может мне даровать все это, кроме Бога?

12-е («Хотя греховный путь сначала есть прекрасен, но при конце своем стремнинами ужасен»)

Хотя греховный путь сначала есть прекрасен,
По мягким муравам ведет и по цветам:
Но при конце своем стремнинами ужасен;
Разверты пропасти встречает путник там.
—
Сумасшедший не может связно думать, смешивает понятия не предвидит никаких следствий дел своих и не печется о своем благополучии: раб порока в этом ему подобен. Почему грех есть некоторый род сумасшествия, или пьянства души?

Хотя сначала и бывает грех приятнейшим провождением времени; он ласкает нас подобно молодому тигру и делает забавные прыжки: однако ж со временем растерзает он того, который подле него спит. В молодости своей кажется он умным и приятным, но, пришедши в совершенный возраст, явно показывает свое сумасшествие, так что к смеху его сказать должно: ты бешен! а к самому греху: что творишь? Пороки детей смешны: несносны они в стариках.

Молодой человек не дотрагивается до ларчика своего: какое благоразумие! Со временем лишает он себя всех удовольствий и друзей, чтобы только разбогатеть: какая глупость. Наконец, дрожит он от холода и умирает от голода при полных сундуках: тут явно уже сумасшествие. Гордец, который умирает для того, что от черни (которою почитает он почти всех людей, кроме себя) низко ему принять помощь; мот, который, наконец, со всем своим семейством ходит по миру; сладострастный, которого несут в больницу; завистливый, который гложет сердце свое от того, что другие радуются; игрок, который входит в бедность, в болезни и в презрение; старая кокетка, которая выходит замуж за распутного молодого человека, обирающего её и после сгоняющего со двора; льстец, ожидающий счастья своего не от Бога, а от порочного и болящего человека; так называемый охотник, который любит лучше говорить о собаках, нежели о солнцах и вечности; да и всякий грешник, живущий здесь так, как бы ему никогда не умирать: — не все ли они суть люди безрассудные, которых поступки заставляют всякого разумного человека пожимать плечами? Положим, что вне сферы господствующего порока своего и могли бы они быть благоразумны: однако ж и многие помешенные только по временам и при некоторой возбужденной идее показывают свое безумие; у каждого дурака есть час свой.

Итак, пороку надобно только созреть, достигнуть только некоторой высоты, чтобы показать свое безумие. Крепкие напитки ослабляют разум: такое же следствие имеют и продолжительные злодеяния; ибо разумная воля рано или поздно заражает и разум. Да и может ли грешник утвердить степень, до которой дойдет бурная его страсть? Грех с лаской манит нас к свесу крутой горы; схвативши нашу руку, несколько шагов сводит он нас осторожно; но нечаянно теряем мы равновесие, а он со злобной радостью мчится с нами в бездну.

Только заповеди Твои, Боже мой, умудряют сердце глупых. Да избегу под надзиранием Твоим всякого греха, дабы не потерять разума. Каким множеством глупостей должен уже я укорять себя! Но теперь искренно обещаю стараться приобрести всякие добродетели. Величайшее благоразумие состоит в угождении Богу. Почто многие разумные люди столь безумны теперь перед Богом и без сердечного благодарения за прекрасный летний день ложатся спать! Усердно благодарю Тебя, Отче мой! Ночь и зимние дни должны мне также быть приятны: к сему да приуготовит меня лето.

13-е («Страх Божий и любовь Его возмогут чтить»)

Страх Божий и любовь Его возмогут чтить,
И дар премудрости, жизнь света получить.
—
Половина шара земного не возглашает чести Божией, и за ничто почитается там высокая должность благодарить Бога. Что же делает другая половина людей? Некоторые делают упреки небу, а иные друг друга обожают. Чем более обогащает грешника Провидение, тем он неблагодарнее. Как же удивляться, что бывают болезни, недород, обнищание и тысяча других наказаний? При беспрерывном благополучии все почти люди становится грубы. Сколь мало прославляется Бог за золото и серебро!

Благодарение – есть единая заплата, которую мы Небу сделать можем. Богохваление есть приятнейшая жертва, какая только от земли восходить может. Главный грех, от которого многие умирают вечною смертью, есть неблагодарность. От царского престола до ложа больного, от колыбели до кресел, есть ли одна минута, есть ли какое-нибудь состояние, есть ли какое-нибудь пространство, которое бы не было исполнено благодеяний Божьих? Самый бедный во весь год мог бы ежедневно лишаться некоторой части благосостояния своего, и при всем том все еще быть человеком. Ho грешники делают счеты свои подобно банкротам, складывают недостатки, а имущество свое скрывают, или объявляют чужим.

Благодарение – есть основательнейшая мудрость человека. У меня нет кораблей, пашен; у меня не хороша кожа; люди меня не хвалят: сего требовать могут дети и глупцы; но размысли, какими незаслуженными тобою благами обладаешь, без коих бы ты прожить мог? На это потребно более разума, нежели на подражание модам и на уразумение некоторых обрядов мира. Оскорбить героя, мудрого и другого достойного человека, есть на языке нашем поступить грубо и дерзко; но роптать против небесного Отца, хотя и окружены мы благодеяниями Его, есть на языке большого мира поступать надлежащим образом. Как! благодарящий Бога за бытие и благосостояние свое есть пустосвят? Ожидающий от Неба более, нежели от земли, есть Пиетист? Разве не слышите тысячи голосов, увещающих повсюду к похвале Бога? Слышу увещания эти, исторгаюсь из толпы неблагодарных питомцев и детей, и говорю языком Религии:

– Хвала, неизглаголанная еще теперь для меня хвала, исполняет душу мою. Во Христе Отче! (с этим новым именем открываются мне новые виды в благодеяния Твои) Отче мой! Бог, Искупитель мой! кто есть я, как существую и все еще могу делать выбор между небом и землею, хотя этого права и давно бы уже я лишиться мог! Сколько благодеяний получил я от Тебя в протекших годах жизни моей! Но все эти благодеяния суть, как утренняя заря при возглашении петела (петуха). Утро милости Твоей наступит только после смерти моей, и в вечности взойдет она, как солнце, никогда полудня не достигающее; там, где хвала Твоя будет моею пищей, забавою и упражнением моим. Итак, здесь всего лучше научаться мне благодарить Тебя и этим косноязычным еще благодарением приуготовлять себя к оному совершеннейшему благодарению. Во всю жизнь буду хвалить Бога и славить Его в песнях за то, что здесь живу. Когда же засну, то каждый удар пульса буди хвалебною песнью Тебе, Господи Боже мой!

14-е («Коль чувства человек в себе свои скрывает,  их сладости тогда отчасти лишь вкушает»)

Коль чувства человек в себе свои скрывает,
Их сладости тогда отчасти лишь вкушает.
—
Кто сделал более в жизни, тот более жил. Но это бывает двояким образом. Человек может жить скорее, ускоряя, или умножая действия свои. Излишняя пища, излишнее удовольствие, излишняя работа, или излишнее напряжение мыслей, прежде времени доводит нас до старости. Ибо что, с одной стороны, поспешностью выигрывает, то, с другой стороны, ослаблением проигрывает. Жить слишком медленно, или скоро, есть делать насилие Натуре. На девятом году прочитать уже сто книг, а на сороковом не прочитать еще ни одной порядочно, худо: и то, и другое производит уродов. Время подобно стали: если не употребить ее в дело, она заржавеет; если слишком много станешь ее тереть, то она испортится.

Есть лучшее средство пользоваться временем, а именно, можно жить более. При этом не напрягается чрезмерно ни душа, ниже тело, а проживешь долее. Все искусство состоит в этом: живи с другими и в других. Люди по большей части живут только для себя, т. е. ощущения их ограничиваются на двух аршинах с половиною в длину, да на одном в ширину. Но это есть влезть в скорлупу свою, или вползти в самого себя. Человек! да бы счастливым быть, распространись; иначе жизнь твоя сморщится. Если не имеешь счастья, или позволения видеть кровь свою, текущую в детях, через что удваивается бытие твое: то плачь с печальными и радуйся с радостными; поставляй себя на место того человека, с которым ты обходишься. Таким образом, общество будет тебе приятнее, нежели тогда, когда бы ты одним собою ревностно занимался.

Доставляй простому человеку или порочному яснейшие или лучшие понятия, которые во всю вечность будут, иметь влияние на тебя и на него; доставляй работу праздному. Поступая так, и вне дома возрадуешься делами рук своих, с удовольствием увидишь рассеянные тобою семена распускающиеся и растущие, и почти ежедневно будет у тебя новая жатва. Молитва о тебе, радостное благодарение, спокойные лица, будут встречать тебя: и каково же награждение это!

Мысль, что для меня приятно только то, чем я сам наслаждаюсь, есть мысль постыдная. Глупец! сколь немногим можешь ты сам наслаждаться, и сколь мало знаешь ты истинную сладость! Разломи хлеб твой, раздели пищу и питие свое с нуждающимся: не только оставшееся на часть твою будет тебе приятнее, но и другою половиною насладишься ты в радостных благодарных взорах питомца твоего. Это суть царственные трапезы, когда голодные семейства омочают хлеб наш слезами! мы наслаждаемся ими и на одре болезни, и самым детям и наследникам нашим готовим через то прохладу. Это-то есть перевести хлеб свой через воду и в полноте наслаждаться жизнью. Кто нами живет, в томе живем и мы.

– Живый Боже! довольно ли я по возможности своей подобен Тебе? Не в одной ли этой комнате живу я? Не тогда ли единственно ощущаю благодеяния Твои, когда изливаются оные на главу мою? Кого я насытил, кого спас, кого утешил, кого наставил? Теперь молюсь: но и молитва моя была бы действительнее, если бы теперь многие молились за меня, как за своего благодетеля. Могу ли сказать: Боже! исполни то, чего желают мне бедные мои? А если бы я умер в ночь сию, то многие ли бы завтра о том плакать стали?

15-е («Всех тварей ко Творцу суть взоры устремленны; зрят свет Его они, и Им все оживленны»)

Всех тварей ко Творцу суть взоры устремленны;
Зрят свет Его они, и Им все оживленны.
—
Бог меня ныне милостиво напитал, а скоро и поле покроется для меня снопами. Буди Ему сердечное благодарение. Неутомимый Даятель! теперь, когда я в насыщении спать ложусь, в Америке встают миллионы питомцев великого Отца и на разных языках просят, чтобы наполнены были пустые руки их. Но и вокруг жилища моего есть множество еще питомцев у Тебя, Вседовольный, которые в лесах, на лугах, в земле и над землею, требуют себе во всю ночь пищи. Многие птицы, некоторые роды червей, совы и другие ночью едящие твари, теперь встают. Каждое растение требует пищи, каждое дерево движения. И всех нас одних после других питает и ободряет милостивый Бог. Так кладет мать одного из близнецов своих с сожалением на постелю, а другого с такою же нежностью берет к себе на руки и прижимает к груди.

Все твари имеют свои потребности, и для всех довольно Бога нашего. Но столовые гости, которые стараются только сохранить тело, требуют и получают еще всех менее. Молодым воронам дается пища, жадные орлы находят себе добычу; зерна, мясо, травы, кости, земля, волосы и множество другой пищи стоит на столе: велик в сем небесный Даятель! каждой твари дает собственную её пищу и притом в надлежащее время. Но пища, которой требуют от Него Ангелы и блаженные Духи, приводит меня в изумление, побуждает меня к глубочайшему поклонению Богу.

Уже самая любопытная человеческая душа ненасытима и на земле должна довольствоваться умеренной пищей. Если же подумаю о высших духах, которые в едино мгновение ока видят, понимают и охватывают воображением своим столько, что целые годы могла бы заниматься и насыщаться тем любознательность самого ученейшего из нас: то величие Бога нашего кружит слабую мою голову. Такую землю, какова есть наша в один, может быть, день исследует Архангел, все её многоразличности приводит в одну точку и так все осматривает, как осматриваем мы одну комнату и украшения её. Бесчисленные миллионы бессмертных духов стремятся беспрестанно к новым познаниям, а Бог разверзает милостивую свою руку и всех их насыщает с благоволением. Какие новые творения, какая глубина богатства познания и премудрости Божией! Солнечные миры суть для таких высоких духов легкая задача, и когда они выучены будут (для чего, конечно, многие тысячелетия потребны), тогда угасают. Но другие, от оных отличные миры, становятся опять новым училищем для Ангелов. Престанет ли когда-нибудь творить миры деятельнейший Бог? и не будут ли оные всегда подлинниками? Нет двух песчинок, нет двух травяных стебельков совершенно между собою сходных; каждая тварь единожды существует.

Неизмеримый, непостижимый Бог, всегда тем же пребывающий, но всегда новый в делах Своих! некогда и я с жаждущею душою приступлю ко престолу Твоему, и Ты напоишь ее реками познания и радостей. Но теперь есть еще младенец, люблю лучше играть; нежели учиться, и время свое употребляю по большей части на телесную пищу и сон. Здесь насыщаюсь только хлебными крошками, но некогда – о, как возвеличится душа моя, когда гроб и диаманты будут для нее ничем, и когда она станет рассматривать миллионы миров под ногами Твоими, Вседовольный!

16-е («Одеян славою, гремит Всевышний Сам»)

Волнение морей глас Божий воздымает;
Его велением нисходят бури к нам;
Он твердых гор сердца колеблет, сотрясает;
Одеян славою, гремит Всевышний Сам.
—
В нынешнее время не проходит, может быть, ни одного дня, в которой бы где-нибудь в Европе, даже и в нашей земле, не было грома и дождя. Из сего заключаю то, что польза грома и молний велика, и что они для нас нужны; да и в самом деле нужны они нам для многого.

Самой неученой селянин говорит о размягчении земли и плодоносности по грому и молнии. Всякому известно, что воздух очищается через то от жирных, соляных и серных частиц и для дыхания становится способнее. Дожди, идущие при громе и молнии и изливающие с собою на землю эти плодотворные соли, споспешествуют самым тем растению на полях и в садах. Но польза, производимая этой феноменою в нравственном мире, или выгода, приносимая ею духу человеческому, гораздо еще более.

По Слову Божьему молния и гром сообщают, кажется, самые благоговейнейшие понятия о Творце. Во время великого грома трудно поносить Религию; и кто прежде говорил только о Натуре, или творении, тому невозможно тогда не подумать о самом Творце. Ласкаются знать материалы грома, однако ж действия его приводят в ужас. «Глас Господень над водами; Бог славы возгремел» (Пс. 28, 3). По этому Давидову изречению гром во многом подобен Священному Писанию: это потрясает и творит плодоносными жестокие сердца, а оный землю.

Многих людей повергал ужас грома, подобно Саулу, на землю, и приводил тогда к Богу: неоспоримо, что при продолжительных громах все грехи уменьшаются кроме лицемерства. Сколь поучительна тогда для благочестивого мысль эта: «грех уронил теперь из рук своих свинцовый скипетр, и управляет Бог; по крайней мере при этом Божием велелепии грешники будут несколько честнее».

Но не мог ли бы гром быть безвреден и не убивать никого? Нет! Добродетель бы более от этого потеряла, нежели выиграла. С оным Римским Императором захотели бы Богу подражать в громе, молнию употребили бы на освещение срамных дел своих, да и самое здравие потерпело бы, потому что с легкомысленностью стали бы смотреть на молнию и на дожде разгорячились. Но великаны земли этой Бога забывшие, трепещут тогда еще пред Господом своим и почти опять веруют во Слово Его. Величественно гонит нас Всеблагой Бог в уединение, и самое лучшее и безопаснейшее положение во время грома бывает то, когда мы, будучи удалены от стены, окошка и печи, сидим тихо и спокойно уповаем на Бога.

– Тако и среди ослепляющих молний сиияет благость Твоя, Отче мой! и ревущий гром превращается, наконец, в тихую гармонию. Всякое мнимое зло, Тобою попускаемое, имеет самую благую цель и в миллион раз на весах легче добра. Гром, молния, град, болезнь, ночь и смерть, суть истинные и великие дары, если их детски приму от Тебя. Велик Ты, велик и благ. И если в ночь пробудит меня гром, то с некоторым трепетом признаю, что Ты велик, велик и благ!

17-е («Блистанья солнца зря, народы веселятся и в утрени часы благодарят Творца»)

Блистанья солнца зря, народы веселятся
И в утрени часы благодарят Творца;
Когда в безвестный Юг лучи его стремятся,
Ликуют и тогда и хвалят всех Отца.
—
Бедные жители огненной земли суть самые южнейшие народы из тех, которые нам известны. Но не населил ли и южной полюсь Тот, Который населил север? Положив это только возможным, получим мы новую причину прославлять Бога.

Жители обоих полюсов бывают попеременно покрыты полугодовою ночью и костенеют от стужи. Когда один радостно восклицает, узревши признаки дня, благословляет первые лучи солнца, и когда все живущее в живейшем веселии оставляет свои хижины и каменные расселины, которые между тем для многих сделались гробницами: тогда стенает другой и трепещет, зря наступление долгой страшной ночи.

Теперь выше и выше восходит утренняя заря в глазах жителя южного полюса; теперь является ему слабый луч солнца; наконец, видит все, и упадает на колени. «Источник и хранитель жизни! (взывает этот дикий к солнцу) в наказание наше ты скрывалось; но теперь восстаем мы, как полумертвые. Да не сокроется уже от нас так скоро! Это суть жертвы, и мы не будем уже прогневлять тебя».

Боже мой! этот менее счастливый согражданин чтит Тебя в твари и не познает Тебя. Благо мне познающему Тебя в Слове и Сыне Твоем и радующемуся. Он покланяется солнцу, а я Господу его; Божество его скрывается от него на несколько месяцев, а я всегда в руке живого Бога.

Скоро северной полюс увидит опять первые снежные вьюги; но южный полюс надеется, что ледяные горы его несколько растают. Если оный не запасся на следующую зиму, и если этот во время сияния солнечного не удвоит своего прилежания: то горе будет жителям обоих полюсов! Надобно покрыть хижину, надобно наловить рыбы и зверей: ибо наступает долгая зима. – Но и мне, от коего Солнце благодати легко на веки скрыться может, и мне угрожают также недостатки и крайняя бедность, если этим вечером не стану созидать себе дома. Житель полярной страны имеет еще предо мною то преимущество, что может вычислить наперед время свое; но я легко обсчитаюсь: подумаю, что живу в июле, а вместо того выйдет, что доживаю декабрь. Солнце жизни течет скорее кометы, и бег его исчислить труднее, нежели движение луны.

Не запасаться на вечность есть хотеть вечно жить в нищете. Итак, да решусь со времени сего поступать мудрее. Подобно вам, братья мои, жители обоих полюсов, буду я употреблять в пользу то время, в которое действовать могу, прежде нежели настанут темные зимние дни, о которых сказать будет должно: они мне противны. Вы заползаете под землю в норы ваши, а я в свою могилу. Некогда и я, также вам подобно, при восхождении оного Солнца, перед которым теперь сияющее со благоговением скроется и совсем погаснет, выйду из могилы своей, и первые взоры свои устремлю на Солнце правды, на Судию и Спасителя моего, на Господа и Брата; и тогда буду окружен жителями обоих полюсов, которые будут иметь со мною единого Бога и едино желание; и тогда, Искупитель мой! воззри на меня сквозь трепещущую и яко приближающейся непогоды страшащуюся толпу, воззри на того который совершенно Твоим быть хочет.

18-е («Тобой исполнено все жизни предстоит, и слово уст Твоих тварь каждую живит»)

Тобой исполнено все жизни предстоит,
И слово уст Твоих тварь каждую живит.
—
Жизнь была целью творения, ибо безжизненные вещи не могут ощущать свойств Творца, или прославлять Его, за то. Играющая толпа мошек радуется бытию своему, и есть потому благороднейшая часть творения, нежели мертвые камни и самым искуснейшим образом сложенные пирамиды. Ho oт мошки до разумного слона, и от этого до рассудительного человека, нет никаких промежутков, а все наполнено. Какое живое творение!

Воздух, колышется теперь живыми тварями. Каждая капля воды есть малый обитаемый мир, каждый древесный лист – селение насекомых, каждая песчинка – жилая гора. Самые глубокие расселины земли, которые только нас допускают к себе, составляют еще верхнюю кору нашего шара; но при всем том роды жителей земли этой бесчисленны. Все исполнено семян жизни. Хотя находятся ужасные степи и пустыни во всех четырех частях земли, которые сравнительным образом оживлены только весьма мало: однако же из сего следует единственно то, что этим безжизненным пустыням надобно быть в мире, дабы стольким множеством тварей выдыханный и испорченный воздух там чистился, получал новую упругость, и, подобно текущим в океан рекам, вступал к нам в новое круговращение; или может быть для того, чтобы от оных песчаных и каменистых пустынь отскакивающие лучи солнца тем светлее и теплее до нас доходили; или не для того ли эти места дики и суровы, чтобы будущим своим жителям тем более плодов приносить. В самых многолюдных городах воздухе бывает нездоров, и если в каком-нибудь роде животных жизнь слишком умножится, то недостаток и смерть бывают следствием того. Ополчения саранчи и полевых мышей вредны; но и пчелы, овцы и лошади были бы вредны, если бы было их такое же множество. Итак, везде реки жизни, но нет нигде наводнения.

Везде зрю цели, везде величие Творца. Но если Ангел хранитель мой видит мысли мои, то не улыбнется ли он при понятиях моих? Младенец, думающий, что на столике у него целый мир находится, не так еще обманывает себя в воображении своем, как самый ученейший физик, говоря о делах и целях Создателевых. От плавающих зверьков в росных каплях до кита, кажется ему ужасное расстояние; но расстояние это есть только одна черта в мериле Великого Строителя мира.

Засыпаю – какое падение! Переставая говорить о Боге, начинаю думать о себе, т. е. начинаю думать о малостях. Но я всегда буду звеном в неизмеримой цепи живых тварей: какое преимущество! но и какая должность, надлежащим образом утвердить сан свой! Засыпаю – Но и в самом глубоком сне все живет и движется во мне и вокруг меня. Как течет кровь моя, как бьются пульсы, как извивается внутренность моя! Когда же завтра проснусь, то переплыву уже более ста тысяч миль; ибо столь скоро летит с нами земля. Как же быстро будет некогда двигаться дух мой!

19-е («Источник бытия! Тебя все величают»)

Источник бытия! Тебя все величают;
Натура песнь Тебе хваления поет;
Терновый куст Тебя и сферы восхваляют,
Имея внутрь себя Твой присносущный Свет.
—
Подобно как душа, доколе только позволяет тело, беспрестанно становится способнее и спелее: так возвышается и очищающаяся материя шара нашего до вышней своей степени, которая, вероятно, есть тело человеческое, если еще что-нибудь не благороднейшее. Простая глина была бы слишком груба для делания фарфора: для сего потребна гораздо тончайшая. Колеса карманных часов вышли из рудокопни в грубых огарках, и наши столь искусные глаза были прежде илом или кучей дикой материи.

Представим себе болотную пустыню в Америке; материя может превращаться там только в худые растения и в тела худых диких зверей; худым же называем то, что нас, человеков, менее возбуждает к хвале Бога. По большей части сложится там материя во вредные травы и насекомых. Ядовитые гадины, жабы и ящерицы, возрастут там до ужасного множества. Теперь переселяется туда колония разумных жителей: материя от сего купно более процеживается и тоньше перерабатывается. Вместо образования крапивы и ядовитых трав распускается она в розе и оранже; там прыгают агнцы, где прежде умерщвлял крокодил; где прежде так называемая гремучая змея была ужасом зверей, там орет землю полезный вол. Там течет возвеселяющее вино, где прежде проливал кровь тигр. Коротко сказать, творение возвысилось, стало достойнее мудрого и благого Создателя, и честь Божия возвеличивается мыслящими существами. Тщетно проповедовало доселе этой пустыни ночное блестящее небо величие Божие. Удивительный великий Строитель пребывал этому народу между тварями столь незнатным, сколь незнатен бывает Виртуоз, имеющий слушателями своими одних Гуронов и Готтентотов.

Ежедневно вижу работу эту в Натуре. Везде развивается что-нибудь тончайшее, и всегда остаются огарки, которые опять идут в плавильню. Чем тоньше становится материя, тем в тончайшие и сложнейшие формы льет ее Натура. Пашенная грязь в прошедшей осени, которая теперь в пшеничном стволе составляет уже гораздо знатнейшее звено в цепи тварей. В блистающей голубиной шеи эта земляная глыба достигла, кажется, до вышней степени возможного совершенства своего: но нет! скоро составит она часть добродетельного человека, который тело свое отдает на храм Божий, и это-то есть верх того совершенства, до которого дорабатывалась эта земляная глыба. Выше идти она не может, или ей самой надобно бы было сделаться духовною, а это противосмысленно. Споспешествование чести Божией есть последняя цель материи. А как мы, человеки, на земле этой способнее к тому всех тварей, то в этом смысле сказать можно, что все на земле создано для человека, т. е. чтобы он Бога везде обретал и чувствовал. От этого происходит постепенность тварей, но и прегрешение мое, если я мучу тварь тем, что не употребляю ее к хвале Божией.

Почему собственные мои члены возопиют против меня если их оскверню; ибо они могли быть сосудами чести Божией. Когда же окружающая меня материя беспрестанно стремится возвышаться, то, конечно, стремятся к этому и духи. Итак, бессмертный дух мой! как возвысился ты, т. е. более ли ты служишь к прославлению Бога каждый год и каждый день?

20-е («Сей мимотекший день сколь худо я провел! По ложному пути, не внемля глас Твой, шёл»)

Сей мимотекший день сколь худо я провел!
По ложному пути, не внемля глас Твой, шёл.
—
О, дабы я пылал от стыда и глубоко в сердце ощущал, что есть грешник! Это есть некоторый род Богохуления, когда почитаешь себя свободным от всяких пороков. Святый Боже! Существо совершенное! непостижимый для меня Образец! коль скоро о Тебе помыслю, то постыжусь лучших добродетелей своих. Все мои совершенства тогда сжимаются, как лист, ядовитою росою омоченный. Покаянная вечерняя молитва необходима для меня; без нее засну, как глупец и преступник.

Если ныне и думал я благо, то не доставало только, может быть, соблазна к злым помышлениям. Если изгонял я из сердца своего какое-нибудь злое намерение, то предвидел, может быть, вредные оного следствия. Если я подлинно поступал добродетельно, то сколь туга, сколь несовершенна, сколь наградолюбива была добродетель моя! Доколе будут все действия мои ознаменованы одним самолюбием? Когда буду действовать из любви к добру, из благодарности и ради Тебя, Творец, Господь и Отец мой? Неужели только страх и принуждение будут все править мною? О дабы чувства мои в служении Богу хотя отчасти были столь живы, сколь живы бывают оные в служении самому себе! Только отчасти? – Таковое желание постыдно: но не постыднее ли, если и оно не от сердца происходит! Неужели пот мой, кровь и слезы мои всегда в угодность земле литься должны, которая при всем том ежегодно против меня ожесточается?

Ты же, милостивый Боже! не требуешь таких горестных жертв. Радостную слезу, выроненную при воззрении на дела и пути Твои, примешь Ты милостиво и щедро наградишь. Но глаза сухи, не взирая на то, что со всех сторон окружает меня восхищение и небо – какой же я грешник, столь мало Тобою радуясь! Ангел, который бы к Тебе хладен стал, был бы извержен из неба: хладный Христианин недостоин обитать на прекрасной земле этой. Но куда изгонит меня некогда гнев оскорбленного Бога моего?

Час смертный! неизбежное для меня время! распростирай почасту тысячи ужасов твоих перед моими не померкшими еще глазами; ибо коль скоро померкнуть они, то не увижу ни пристани, ни берега. Когда восклицаю в пьянстве грехов, тогда внушай мне молитвы, которые, заикаясь, буду произносить при смерти моей! Когда стану надуваться подобно павлину, распускающему перья свои на сиянии солнечном, тогда покажи мне картину преклоняющейся главы моей на смертной подушке, которою может быть доска или полевой камень. Час смертный! угрожай мне и стенай страшно в приближении ко мне, когда я улыбаюсь в приближении ко греху. Но чего требую от тебя! ты жестокой мучитель, а у меня есть вернейший Увещатель.

– Господи Исусе! умилосердись надо мною, не оставляй меня в заблуждении, сведи меня с распутий моих, и просвети Словом Твоим детский разум мой, дабы мог я небо предпочесть земле. Исправь сердце мое, дабы двузнаменательные действия свои не называл я добродетелями. Еще могу быть мудрее и благочестивее: этому надлежит исполниться в эту же минуту; ибо через час могу уже заснуть. Сокрой же, сокрой навсегда все грехи мои: впредь намерен Тебе служить ревностнее. Господи Иисусе! я не отступлю от Тебя, доколе не благословишь Ты утомленного странника, который уже скоро заснет.

21-е («Летят пернаты дни; ко гробу приближаюсь; я должен умереть – но смерти удаляюсь!»)

Летят пернаты дни; ко гробу приближаюсь;
Я должен умереть – но смерти удаляюсь!
—
Император Карл пятый отказался в 1555 году от правления, за три года до смерти своей, дабы в некотором роде уединения приуготовиться к смерти. Незадолго до конца своего, будучи совершенно здоров, велел он отправлять погребение свое. Он смотрел на гроб, несомый мимо него и окруженный восковыми свечами и печальными служителями. Эта трагедия была столь трогательна, что ни один из присутствовавших не мог удержаться от слез.

Я сложил с себя нынешнее правление мое, сижу здесь в уединении и дожидаюсь сна, некоторого рода смерти. Теперешняя моя одежда пристойна более ко гробу, нежели к собранию: я буду праздновать погребение мое.

Я умер. – Отеревши смертный пот, возьмут меня за руки и за ноги и положат во гроб. Всего усмирительнее явление это, и тот не может быть гордым, кто иногда приводит оное себе на мысль. Какое смятение между домашними моими! С какою безмолвною скорбью или с каким стенанием устремляют они на меня неподвижные глаза свои, как бы имели причину сожалеть о мне! Бедные оставленные! смотрите более на себя нежели на меня; ибо теперь со всех сторон для вас соблазн ко греху. Наилучшие из вас могут теперь впасть в идолослужение, приписывая мне, бедному грешнику, Божественные свойства. Самые слезы надобно весить на весах золота.

Но, может быть, умру я между чужеземцами, которым умирание мое слишком долго покажется, и которые хладнокровно поспешат со мною к могиле, чтобы оттуда идти на пир! Тем беспристрастнее могут они судить. Да и в самом деле каждой из них сказывает свое заключение. Древним Египтянам отказываемо было торжественное погребение, следственно, по их учению, и всякое будущее блаженство, если кто-нибудь после их смерти приносил на них справедливую жалобу. Удостоился ли бы я могилы если бы зрители вокруг гроба моего могли против меня свидетельствовать? Однако ж благопристойность велит им молчать в мире этом. Но я желал бы, чтобы они пожертвовали мне тогда нежною слезою. Чужеземцы проливают слезы? Для этого потребно разума и добродетели более, нежели для пролития в сражении крови их, или для сделания их рабами своими. И я намерен стремиться к этому истинному умножению благ моих. По крайней мере ни один добрый человек не скажет: хорошо, что он умер! над могилою моею должен еще друг человечества проливать слезы и ощущать стремление к небу.

– А о Тебе и не вспомнил я при празднестве погребения моего, Бог и Искупитель мой! Не вспомнил, хотя все прочие приуготовления суть только малости. – Язвы Твои суть одни только безопасные и великолепные места для вечного успокоения.

В последние часы Ты силу мне подай,
Чрез язвы крестные яви мне путь в мой рай.

22-е («О, Боже! Обнажи Ты лесть мою пред мною, да возмогу я быть знаком с самим собою»)

О, Боже! Обнажи Ты лесть мою пред мною,
Да возмогу я быть знаком с самим собою.
—
Лицемерие везде презирается, но при всем том есть оно почти всеобщий порок. По большей части люди любуются своими пороками, притворяются против себя в телодвижениях своих и бывают рады, что самих себя могут обманывать. Три рода лицемеров, самих себя обманывающих.

При наглых преступлениях говорить себе беспрестанно похвальные речи и всякий мерзостный грех прикрывать ослепительными румянами, есть лицемерство грубое. В таком-то положении находится всякий буйный человеке. Он болтает, шутит и прыгает: можно ли поступать так, будучи величайшим преступником пред Богом? Будет ли радостно восклицать и прыгать осужденный, которому завтра надобно потерять голову? Иное знатное собрание пришло бы в великой ужас, и как бы от привидений все разбежались, если бы сердце всякого обнажилось. Мало таких случаев, в которых бы добродетельнейший человек дерзнул тихонько похвалить себя за действие свое, а грубейший грешник хвалит себя всегда и громко!

Тоньше уже то лицемерие, когда себя хотя и не совсем закрывает от глаз своих, однако ж рассматривает только с одной стороны. Разумеется, что для этого избирается самое выгоднейшее место. Делание и неделание составляют эти две стороны. Что я не делаю злого: хорошо, но делаю ли я противоположное добро? Порок с добродетелью так близко сходятся, что по этой промежуточной черте ни один человек ходить не может. Я не отнимаю ничего у ближнего моего и ничем его не обижаю: это такая межа, на которой нельзя стоять без закруги, не говорю уже, ходить. Если ближнему ничего не даю, не служу ему, не подкрепляю, не радую его: то всеконечно отнял я у него ту помощь, которою на этот конец Бог снабдил меня. Что, если бы мать была так равнодушна против младенца своего, что не оказывала бы ему ни добра, ни зла? О вы, лицемерствующие Христиане, хладно обходящиеся с ближним вашим, так как бы он был не одной с вами крови! в оный день снимется с вас личина, и на судилище представлены вы будете, как братоубийцы! Не только запрещения, но и повеления Христианства происходят от Бога.

Наконец, тончайшим образом себя обманывают, когда собирают сокровища добродетелями своими, которые при точнейшем рассмотрении окажутся ложными монетами. Не одежды добродетели, но сердца требует Религия. Можно сделать десять добродетельных дел, которые всякий таковыми признает, кроме Всеведущего; и основательно испытавши найдешь, что все десять проистекли из сокровенной нечистоты. Честолюбивый полководец не только дает сражения, но часто и милость оказывает неприятельским землям. Он одаряет город, но он и разорил бы его, если бы по расчету его хотя несколько увеличило то славу его. Сколько построено церквей, покрыто алтарей, наделено девиц, одарено бедных, громко пропето духовных песней, сделано смиренных телодвижений и посещаемо было поучительных мест по гордости, корыстолюбию, прелюбодеянию, пьянству, скуке, обману и хитрому коварству! – Кто думает стоять, тот берегись упасть. Лицемерие лечит болезни души нашей только мнимо; но сокровенное зло тем ужаснее вдруг является.

Кто есть я, Боже мой, как исследует мысли мои в первом их образовании! – Ах! страшусь, что и я не совсем свободен от лицемерия. Ты же враг лицемеру. Я совсем погибну, если, имея и здесь довольно врагов, не буду иметь на небесах друга. Прости, умилосердись, исправь меня, научи осторожно жить и тщательно беречься порока и мнимых добродетелей. По крайней мере теперь молитва моя и намерение мое не будут лицемерить: Господи Иисусе! только из любви к Тебе и ближнему моему будут впредь истекать добродетели мои!

23-е («В ночь наступающу спокойствие мне дай;  а от влияний злых, о, Боже! защищай»)

В ночь наступающу спокойствие мне дай;
А от влияний злых, о, Боже! защищай.
—
Без защиты Твоей, Боже мой, предстоит мне ужасная ночь. Я, бедный человек, не могу без Тебя ни спать, ни бдеть, ни жить, ни умереть. Утомиться я могу, особливо при теперешних жарах; но если Ты не укрепишь меня во сне, то я с внутренним трепетом пробуждаюсь, и есть либо бедная тварь, или лучший человек, будучи в то время более отделен от мира и более принадлежа Тебе. Кто на одре своем тщетно ищет сна, тому открываются по большей части златые жилы спасительных размышлений. Ночью растут и зреют плоды земли и – благие мысли лучше, нежели в иное время.

Правда, что пробуждение ночью весьма тягостно и утомительно; однако ж благость Божия и в этом видна. С какой премудростью и любовью заключил Он слух мой, которой хотя и внимает каждому звуку, каждому удару часов, однако ж не близко подводить его к душе моей! Быть во сне совсем глухим, весьма бы для нас опасно было: только Всемудрый мог определить степень слуха нашего во сне. Тихий дождь не прерывает сна нашего, но прерывает его страшный удар грома. В таком состоянии бывают и прочие наши чувства. Рассвет также не будит нас, но яркой свет или огонь проницает наши затворенные веки и предостерегает нас от опасности. И то также чудно, что мы в определенный час просыпаемся и часто точно узнаем, которой тогда час. Какое же у нас для этого мерило? Боже мой! сколь непонятен человек самому себе!

Слишком крепкий сон или слишком тихий есть преступление учреждений Божиих, и по большей части бывает следствием худого воспитания или нашего беспорядка. Беспрерывный сон есть величайший дар Неба, нежели беспрерывный ряд предков. Матери, кормившие прежде детей своих собственною своею грудью, по большей части лишаются дара сего без возблагодарения от мужей и детей своих.

Пробуждение наше бывает не случайно; только грехи, болезни и старость обыкновенно будят нас, или внешний шум. Бог употребляет средство это во благо наше, и открывает у нас во сне слух наш, дабы слышали мы раздающийся глас: Адам! где ты? Это посредственное состояние между жизнью и смертью может употреблено быть с великою для нас пользою. Все вокруг меня молчит и спит, или вижу прошедшие и будущие годы, перед затворенными очами моими вокруг носящиеся. Не есть ли то призыв научаться исчислять время? Если тогда кажется мне час столь долог, то для чего же трачу его днем в зевании?

– Если можно, Отче мой! то даруй мне в нощь эту сон беспрерывный. Сотвори, да покаюсь, прервавши сам бальзамический сон жестокими страстями, жаркой и излишней пищей, или другим безумием. Но если разбудят меня густеющие соки, ожесточенные и трущиеся внутренние части тела, или летний жар, гром и другие причины: то даруй мне терпение и желание заниматься Тобою. Под кроющей рукою Твоею спокойно погружусь теперь в дремоту; а когда проснусь, то да размышляю о Боге, небе и вечности.

24-е («Велик есть человек, но сам себя не знает; теряя сам себя, и Бога он теряет»)

Велик есть человек, но сам себя не знает;
Теряя сам себя, и Бога он теряет.
—
Высокое достоинство человека всего менее уважается самим человеком. Бог сотворил его по образу Своему, даровал ему в Искупители Сына Своего и взирает на него со благоволением. Ангелы радуются его покаянию, и высшие небесные духи занимаются, может быть, человеком чаще, нежели он собою. Не вложил ли Бог в безрассудных животных некоторого уважения и повиновения к нам? Один только человек может усмирить слона; слабая рука отрока может править ржущими конями, и самые хищные звери только величайшим голодом принуждаются нападать на человека, и в таком случае страшатся они малейшего сопротивления, даже голоса и глаз его. Если можно засветить огонь, то он совершенно безопасен.

Только корыстолюбие и любочестие заключили сперва человека в оковы, пролили кровь в неправедных и варварских войнах, попрали ногами ближних, и теперь еще сковывают Арабов и пленных, чтобы продать их в скотские работы. Ценить человека только по одному телу его или по теперешнему его состоянию есть почитать необделанный диамант за простой камень и бросать его. Наследника Монархии, спящего еще в колыбели, не смеем мы по теперешнему беспомощному его состоянию обижать и презирать; ибо дерзость наша с трепетом падет под будущим его величием.

Сан человека всегда выше сана королевского; ибо этого не будет уже тогда, когда оный будет играть славнейшую роль. Короны в прах превращаются, но не превращаются в прах человеческие души. Огонь солнца может угаснуть, но дух мой пребудет во веки веков. В какое благоговейное изумление приведен бы я был самим собою, если бы знал себя теперь и если бы узнал, каков я буду после тысячи миллионов тысячелетий!

Исчислите, что может человеческая душа, сущая вечно в обхождении с Богом, скоро после смерти обогащающаяся такими познаниями, что величайшие наши ученые суть против нее ученики, и это море познаний вечно распространяющая; душа, украшающаяся добродетелями, прекраснейшими и прекраснейшими – исчислите, что и сколько может такой прославленной дух думать и сделать в вечности! – И этому духу, заключенному может быть теперь в каком-нибудь Лазаре, думаете вы удовлетворить хлебною коркою или медною монетою? И этот дух будет всегда нем и не и не призовет на вас мщения? И этот к стольким божественным свойствам определенный дух должен только работать у вас в рудниках? И этот бессмертный человек должен молчать, ползать, алкать, потеть и обагряться кровью для того, что он в минуты жизни этой был беден? Но семизвездие можете вы впрячь в карету свою скорее, нежели заставить человека вечно служить себе. Он должен вечно служить Богу и светить, как солнце и как звезды всегда и вечно: это достоинство его! если он захочет.

– Сын Божий! Царь царей! Друг и Брат мой! только грех посрамляет благородство мое. Кто дерзнет и с самым низшим из искупленных Твоих обойтись худо! Ax! к сожалению, поступал я так и не достоин сна, Тобою мне предлагаемого. Прости и сохрани меня верным добродетели: по прошествии тысячи веков велелепно выражу я ту мысль, которую теперь только темно ощущаю, мысль, что я человек!

25-е («Велик Создатель наш! ночь кротко возглашает: в ней свет Его, любовь бесчисленно блистает»)

Велик Создатель наш! ночь кротко возглашает:
В ней свет Его, любовь бесчисленно блистает.
—
За шесть месяцев перед этим, были ночи вокруг нас пусты и страшны, и каждая тварь скрывалась, боявшись замерзнуть. Теперь летняя ночь спорить о преимуществе с днем, по крайней мере у знатнейших людей, которые весьма нежны в выборе между благодеяниями Божьими.

Жар везде прохлаждается, и для этого и небо, и земля соединяют росу свою. Сколь же премудро все размерено! Ночи теперь уже часом длиннее, нежели за месяц перед этим: но тогда и не столь жарко было. В каникулы не надлежало ночи быть самой короткой, а солнцу быть прямо против головы: иначе мы бы обессилели от жара. Но и для жатвы нужны теперь долгие ночи: Господь все сотворил благо.

Зимние ночи подобны уединенному замку, а летние многолюдному столичному городу: везде жизнь и великолепие. Кажется, будто бы Творец гораздо приблизился к стране нашей, и того-то ради все исполнено Его служителей. Самый терновый куст питает теперь знатные семейства; над землею и под землею, на древесных вершинах и каменных расселинах все гости, которые по прошествии некоторых месяцев отчасти опять оставят нас. Сколь чудесно! Высиживающая детей птица приготовляет теперь пищу, которая за несколько тысяч миль отсюда будет съедена. Хлебная мышь насыпает себе магазин и отгоняет наконец корыстолюбиво и неблагодарно самку свою, которая однако ж находит другую дорогу к этому запасу. Но когда бедный прогоняет хищную мышь, найденный запас достается в добрые руки. Обладатель пашен не мог ни с чем расстаться, но Провидение нашло средство помочь бедному, не допустивши его до кражи.

Сколь кратко теперь молчание в Натуре! Когда все спить или молчит, тогда кричит еще меланхоличная стрекоза, дабы подать повод глубокомысленному к размышлению о искусном произведении сего шума крыльев, или о чудесных намерениях Божиих при столь различных тварях. Для кого кричит всегда одно твердящий сверчок?

Смуглый жнец, кажется, столь же мало спит теперь, как и перепел. Терпение и работа его для всех зевающих Христиан есть колкая укоризна. Не могли ли бы мы и царствия небесного достать силою? Наполненные житницы и пустое сердце суть знак позора. Приятная летняя ночь и бесчувственная душа вводят в преступление. Не все земли имеют прелестные летние ночи: в восточных и гористых странах они столь холодны, что не позволяют прогуливаться.

– О, дабы любовь Твоя и премудрость, ныне настолько явные, прилежно мною были рассматриваемы! Источник всякой благости! насколько блаженным творишь меня! Жаворонки и перепелки, которых голос столь неутомим к славе Твоей, должны ныне уступать гнезда свои на житницы наши, и в этом случае по большей части примечаем мы только то, что жатва могла бы лучше быть. Долготерпеливый! хотя бы все не познавали Тебя, но я буду радоваться славным даром Твоим, и скажу: слишком много даровал Ты, недостоин есть всего милосердия Твоего и всей верности Твоей! – Но из глубины ли сердца скажу сие?

26-е («Глас Божий таинствен: сего не устрашися. Не может разум твой объяти Божество»)

Глас Божий таинствен: сего не устрашися.
Не может разум твой объяти Божество,
Конечное в себе имея существо.
По Слову Божию всечасно жить стремися:
Тогда воскреснет ум, сокрытый внутрь тебя,
Познанье принесет, сколь разум твой есть тесен;
Бог, неприступный Свет, явит в уме Себя,
И в Слове смысл Своем отверзет прост, чудесен.
—
Верую в Бога Триединого, но понятия мои об этом суть темны, и вероятно впаду в заблуждение, коль скоро захочу изъяснить их. Верю, что существуют Ангелы и диаволы, но без сомнения представляю их себе иначе, нежели каковы они в самом деле. Верую, что Иисус Христос был истинный Бог и человек, только соединение обеих натур для меня непонятно. Верю, что Святой дух творит меня новым человеком через Крещение, Слово Божие и Вечери: но спрашивается, как это происходит? Вкушаю тело и кровь Искупителя моего: но и в этом случае покоряю рассудок свой вере. Уверен я, что Бог свят и есть самая благость, но по тому самому и не понимаю попущения столького зла. Верую во святую Христианскую Церковь и общение Святых: но могу ли для этого осуждать всех язычников, жидов и турок? Верю воскресению плоти и жизни вечной, но –

Я есть слепец. Прости мне, непостижимый Боже, если мое исповедание веры недостаточно, или если собственные понятия мои о всех этих членах веры не суть истинны. Слова Твоего довольно для моего блаженства. Покайтесь и веруйте во Евангелие, т. е. и вы, добродетельные, исправляйтесь более и более, и, сделавши все, не переставайте себя почитать бесполезными рабами, и Спасителя ищите. Это да будет и пребудет основательным столпом веры моей.

Отдай мне, сын мой, сердце твое: повелено сделать это, а не таинства испытывать. Жертвы, Богу угодные, суть о всяком грехе скорбящий дух. Ты, Боже мой, не презришь скорбящего и сокрушенного сердца. Остроумие и наука спорить не исправляют сердца; и если оно не питает пламенной любви к Богу и ближнему, то если бы говорили и языками Ангельскими, есть бряцающая медь и звенящий колокол. Заблуждения разума не будут снисходительным Судьей наказаны так строго, как пороки сердца; ибо предписания этого яснее предписаний оного, и оскорбляют других людей. Ложные мысли могу взять с собою в могилу? но неправедные действия сообщаются другим, подобно удару электрической машины, и будут некогда вопить над гробом моим. Детская вера Богу приятнее, нежели ученая система. Мы идем с Библией до тех пор, пока только идти возможно с нею, и останавливаемся, где она нам не светит. Мы ищем и исследуем в Священном Писании, но никого не заставляем силой принимать мнений наших.

«Жертвующий благодарением прославляет меня; и это есть путь к спасению». – О, Иисус! Ты все знаешь, знаешь, что я люблю Тебя. Учения Твои и Божественная Твоя заслуга будут путем моим, по которому всегда шествовать буду. Стану без всяких предубеждений испытывать истину, остерегаясь впасть в заблуждение. Если чисто сердце мое, то и разум мой чист будет; но наоборот сказать этого нельзя. В здешней нижней школе нельзя всему научиться: здесь надобно верить, а там созерцать.

27-е («В местах, где смерти нет, я к Богу возглашу: все благо сотворил! Сам благ Ты бесконечно!»)

В местах, где смерти нет, я к Богу возглашу:
Все благо сотворил! Сам благ Ты бесконечно!
Найду и друга там, которым здесь дышу,
И буду с ним блажен в жилищах Света вечно.
—
Если бы ближний был только сопроводителем нашим на этом сухом пути жизни, то учтивая уклонка, низкие поклоны, провождение времени, да и много уже, если предложение пищи, составляли бы все то, что бы мы для него сделать могли. Тогда самая тесная связь наша была бы только однодневною дружбою, сведенною в почтовой коляске. Но мы вечные сообщники, друзья, братья: итак, холодные учтивости не много значат.

Оскорбленный преследует оскорбителя своего и в самом аде; подкрепленная добродетель благодарить нас за это и в вечности. Все здешние суждения о делах наших краткозрящи, противоречат одно другому и через двадцать четыре часа забываются. И при всем том тамошняя связь наша с ближним столь мало нами уважается! Мы трепещем перед сильным злодеем и не думаем о том, что он скоро будет навсегда отлучен от нас и приведен в трепет блаженством нашим. Но оный честный человек, которого благодарим мы так гордо, ибо все платье его не стоит камзола нашего – этот человек будет нашим товарищем во всех мирах Творцовых. Что же такое будут тогда моды и чиноположения сынов земли? Александр малый и Ир, или Лазарь великий! Королевские короны будут тогда столь же дороги, сколь дороги бывают деньги на пустом острове.

Я знаю более тысячи человеков: ценил ли я их когда-нибудь надлежащим образом? Кого и сколько из них найду и там любви достойными? Худа здешняя дружба, основывающаяся только на обедах, соседстве и гражданских связях! Тот единственно друг сердца моего, кто и по прошествии миллионов лет таковым еще быть может. Кто в вечности не со мною, тот против меня. Может быть брат или сын мой будут там недостойны взора моего, а благочестивый нищий заплатит мне, может быть, бедную милостыню мою вечною в восхищении плавающею дружбою. Что же такое, когда мы говорим о человеке: физиономия его для меня несносна, о человеке, который может быть вечным и любезным моим сотоварищем!

По сему правилу буду отныне рассуждать о людях. Обхождение мое со злочестивыми должно быть с осторожностью ограничено, сколь бы ни тонка была кожа их, сколь бы ни богат был стол их, сколь бы ни сильна была защита их. Но вы, вы, которых некогда найду пред престолом Божиим! вам отдаю всю любовь мою, все мое почтение. А понеже капитал наш отдаем мы в самые вернейшие руки и с самою большею лихвою, когда заблуждающегося приводим к Богу: то светом добродетелей своих буду освещать друзей моих. Если одну только душу спасу от осуждения – какую же несказанную благодарность будет питать ко мне этот блаженный дух во всю вечность вечностей!

– Вечный Друг человеков! Боже и Спаситель мой! каких друзей, от Адама до последнего рода человеческого, приобрела мне кровь Твоя! Постараюсь уподобляться Тебе и собирать для вечности. Там наживу и нынешний день, ибо дела мои пойдут за мною. Скоро закроет мне здесь нежный друг глаза, а еще нежнейший примет меня там.

28-е («Я странник на земле, и гость здесь обитаю; спешу в отечество: его искать желаю»)

Я странник на земле, и гость здесь обитаю;
Спешу в отечество: его искать желаю.
—
Счастье, сила и преимущества человека основываются по большей части на разуме его. Почему сложность здешнего благополучия была бы более, если бы рассудок не слишком тесно ограничен был. С другой стороны, сказать можно: где много знаний, там много и горести. Звери и глупые люди всех менее печалятся; но более ли всех (спрашиваю) и радуются?

Не будем спорить, но почтим мудрую благость Бога нашего, отвешивающего тварям Своим все весами Божественными. Если бы верная дворовая собака имела более душевных сил, то стала бы завидовать постельной собачке, лежащей на мягком тюфяке; при первом случае сорвалась бы она с цепи, бегала бы вокруг, не зная никакого господина, и во всех домах и кухнях была бы за то бита. А если бы, напротив того, не было у зайца столько хитрости, чтобы укрываться от людей, собак, лисиц, хищных птиц и других врагов, посредством логовища, обманывающих и утомляющих врага прыжков, перемешивания следов своих в снегу: то этот род зверей скоро бы у нас перевелся. Не так же ли мудро назначены и пределы разума человеческого? – Конечно.

Если бы они обширнее были; если бы мы могли идти в опытах наших в десять раз далее, нежели теперь: то это послужило бы к несчастью нашему. Мы бы еще более влюбились в самих себя, стали бы и для себя, и для других делать менее, и подвергались бы тем большему наказанию, если бы забыли Бога. Астроном исчисляет обращение созвездия: если бы мог он вычислить и кружащиеся заключения своих милостивцев, или клиентов, то получил бы отвращение от земли. Страшен бы был тот врач, которой бы всех больных спасал от смерти; ибо иногда против одного голоса требуют смерти сто. Если бы задолго прежде узнавали, каков будет год, следственно могли бы вычислять дороговизну и дешевизну: то не хорошо бы нам было. Предузнавши град, разрыв облаков и совершенного неурожая, не принялся бы поселянин в орало и не знал бы, что делать. Напротив того, лихоимец откупил бы все пашни на предстоящую дороговизну; и если бы разумел совершенно истреблять мышей и хлебных червей, то бедный совсем бы изможден был всегдашним недостатком или скотскою работою.

Если бы пределы разума были теснее, то мы бы и от этого несчастливы были. Посмотрим только на дикие народы, которые не умеют ни читать, ни писать: увидим, что подлая злоба, всякие скверности и безбожие там царствуют. О, вы, силящиеся унизить нас до скота и хотящие лучше приписать разум кровяным шарикам нашим, нежели нашему духу! величайшие мужи наши, которые по большей части гипохондрики и имеют кровь дурную, опровергают вас и спасают честь человечества. Я покланяюсь невидимому Господу, имею совесть, простираю взор свой за могилу: до этого не доходит ни борзая собака, ни лошадь, ни слон. Душа наша величественна, и нам бы надлежало иметь весьма мало опытов, весьма бы мало надлежало размышлять нам, если бы мы по уверению захотели низвергнуть ее в один класс с душами зверей. Исчисленное солнечное затмение; писанное в Европе письмо, разумеемое в Азии и Америке, а для всякого другого непонятное; картина, поэма, музыка, правящая склонностями человека – я человек, и благодарю Тебя, Боже мой, что я сотворен столь чудесно! Ослабляя или чрезмерно напрягая разум свой, поступаем противно намерению Твоему: глупость, сумасшествие, суеверие, вольнодумство, суть плоды того. Конечно, не без мудрого также намерения дал Ты каждому человеку более или менее познания. Каждый должен тебя искать и найти с отвесом или кормилом; а когда и как нашел Тебя, доказать делами. Перестав бояться Бога, получаешь не человеческой разум, т.е. слишком великий или слишком малый. Разумен ли я?

29-е («Могу ли силою своею что творить? О, Боже! даруй мне благое возлюбить»)

Могу ли силою своею что творить?
О, Боже! даруй мне благое возлюбить.
—
И пределы силы человеческой достойны нашего внимания. Человек столь силен и столь бессилен, что трудно решить, которое из этих свойств существеннее принадлежит ему. Он есть половина пути от ничего к Божеству.

Натура не повинуется нашим замыслам; она делает нам (если так сказать можно) комплементы, но служить не хочет. Мы не можем теперь принудить ее произвести тюльпана; а хотя в теплицах и можем eё заставить, посредством огня и воды, произвести плоды свои несколькими месяцами ранее, однако ж плоды эти бывают ею только до половины выработаны. Соловей совсем теперь не поет для нас; скорее могли бы мы подкупить врагов наших польстить нам.

Когда собственную свою силу испытываю, то нахожу себя загадкой. Даже половиною членов своих повелевать не могу. Легче мне образовать рубин из самой глубокой рудокопни Бразилийской, нежели нарыв из легкого моего. Скорее простыми глазами могу пересчитать звезды, нежели окружающих меня врагов моих. За сто лет вперед могу предузнать солнечные и лунные затмения, но не могу узнать, каков будет для меня завтрашний день, счастливы или несчастливы будут дети мои – так далеко не простирается разуме человеческий.

Господь есть Бог, и нет иного! Он уступил нам, сотворенным по образу Его, некоторую частицу правления на земле; но главное удержал для Себя, подобно правителю, сажающему из любви малолетнего сына своего подле себя на престоле. Вечная премудрость и благость сообщают нам силы наши. Последняя дала, а первая нас ограничила. Самая безопасность наша и наше благополучие требовали этого. Если бы могли мы реки переводить через горы и давать им другое течение, то слабейший, но при всем том поставленный предметом зависти сосед наш, лишился бы судоходства и пришел в нищету. Если бы рабы могли служить без сна и пищи, то многие господа до смерти бы замучили их. Язычники баснословили о исполинах, хотевших взять приступом небо: эта басня целит на нас. Мы бы с радостью стали одной ногой на солнце, а другой в океан: но стали ли бы мы тогда усердно молиться?

– Благодарю Тебя за то, Всемогущий, что бессилие нудит меня приближаться к Тебе, когда и разум с волею не хотят того. Теперь должно мне Тебя смиренно призывать еще; ибо желаю спать, а этой малости никто мне даровать не может, кроме Тебя. Смертный сон всегда в моей власти; но дабы в надлежащее время заснуть и до утра лежать спокойно, для этого повергаюсь пред престолом Твоим. О, Ты только един могущий даровать жизнь и сонь! (смерть и сновидения, конечно, сам могу даровать себе) прими меня, слабого, в отеческую Твою защиту, и укрепи в различных моих слабостях! Сильнейший человек есть тот, который Бога детски обо всем просит.

30-е («Зрю мерзким сердце я и полным зла мое; и безобразие не вижу все свое»)

При испытании себя, когда бываю,
Зрю мерзким сердце я и полным зла мое;
Но не глубоко я в него свой взор вперяю,
И безобразие не вижу все свое.
—
Ночь наступает. Здесь, в тихом уединении, слышимый только Богом и собою, поставляю себя между Богом и вами, дражайшие мои и купно мерзостнейшие. Правда, что вы мои собственные: но не должен ли я стыдиться вас пред миром? Сколько денег, пота, чести, здравия и совести потрачено мною для воспитания вашего, чтобы после водить вас, всегда разрумяненных и разряженных, во все собрания! Не старался ли я иногда при всей гнусности вашей защищать вас, как бы бытие и все счастье мое от вас зависело? Но скажите мне, неблагодарные, что я воспитал в вас себе? Вы уже лишили меня многих приятелей, многих веселых дней и спокойных ночей. Без вас был бы я здоровее, богаче, лучше, любезнее Богу и человекам; но коварство ваше и ласкательство довели бы меня, если бы я не всегда остерегался, до темницы и эшафота. Все еще не могу разрушить многолетнего заговора вашего: чаятельно не известен мне еще начальник, но теперь должны вы мне объявить его.

Итак, кто глава ваша, вы, любимые грехи мои? Верно, есть между ними такой, которой всех чаще меня обманывает и под видом честного человека и испытанного друга ставить мне сети за сетями. Со всею моею славимой прозорливостью, кажется, что еще не знаю врага этого в лицо, ибо иначе стал бы я остерегаться. Благоразумие научает, что надобно только схватить предводителя, а после того вся эта лишенная бодрости толпа разбежится. Но – самый мудрый, осторожный и праведный Христианин, во всю жизнь должен трудиться, чтобы сделать важное это открытие. Слишком легко ласкаются взять в плен полководца, но берут одного рядового из толпы. Иной думал, что расточительность есть главный враг его, и оставил потому вместе и ее, и мир, пойдя в монастырь: но он охватился, и гордость нашла себе в одежде орденской хорошую, хотя и переменившуюся, пищу. Коварно радуется тогда любимейший грех, что по ложному его доносу другой грех лишен наследства, а он тем богаче воспитывается. Я слишком снисходителен, говорит иной злой господин; всякий почти плут уверяет нас, что у него только один порок, а именно добросердечие; да и самые на торжище молившиеся фарисеи только от Иисус узнали, кто они были.

– Научи же и меня, Искупитель мой, кто есть я в Божественных очах Твоих. Корыстолюбие или расточительность правят мною? Честолюбие или подлость одушевляют меня? Не хочу ли я небо приобрести собственными заслугами своими или получить его без всякого достоинства? От жестокости ли моей страдает ближний или от безрассудного мягкосердия? В приеме или в выдаче денег более погрешаю? Слишком ли много или слишком мало пекусь о теле моем? Строгий ли судия дел ближнего моего есть я или беспечный Левит, оставляющий лежать всякого, им находимого? Слишком ли упрям я в рассуждении моды и благопристойности или слишком обезьянствую? А наконец, суевер ли я или неверующий (ибо как верую, так и поступаю)? Всеведущий Сердцевидец! увещай меня вместо самого меня. Все эти пороки составляют еще только передовое войско; некоторые из них, конечно, домочадцы мои: но которые именно, и кто из них первый? Прежде сна посвящу этому столь для меня необходимому испытанию несколько еще минут. Боже мой! даруй мне для этого дух строгого рассмотрения и бодрость.

31-е («О, Пастырь душ и Царь, возлюбленный Спаситель, прощающий грехи и злобу нашу нам!»)

О, Пастырь душ и Царь, возлюбленный Спаситель,
Прощающий грехи и злобу нашу нам!
Ты, клятвы смертныя и ада Победитель!
Услышь моление мое, Иисусе Сам.
—
Месяцем грешил я дольше, и в долговом списке моем много печальных отделений. Горестный счет при конце месяца! Многие грехи развернулись в этом жарком месяце, которые не могли бы произведены быть мною в декабре. О, если бы первое число этого месяца возвратилось ко мне! Тогда еще многие слова не сказаны были, и тысячи мыслей не приходило в голову, которые теперь отягощают отчет мой пред Богом и ближним. Сколько ядовитой травы посеяли действия мои, которая теперь растет явно и скрытно, подо мною и надо мною, на небе и на земле, и если я беспечен буду, то разродится ее множество. Я давал рукам других людей дело; но и в духовной части их производил добрые или злые впечатления.

Я потерял день, сказал добродетельный Император Тит: Боже! умилосердися надо мною, если потерял я день этот. Дни столь долги и ясны, воздух и земля столь исполнены жизни, что один вестник за другим спешит призывать меня к небесному Царствию. Бальзамические стоги сена; ложу подобные хлебы, кровь услаждающая вишня и сердце укрепляющая земляника; поле, покрытое горохом, которого стручки смиренно наклоняются к ногам моим; вода, приславшая к нам на стол разные роды чад своих, которых она во время зимы тщательно скрывала под камнями и корнями: ах! или перестать считать, или один этот месяц до слез постыдит неблагодарность мою! Не превратились ли эти благодеяния Божьи отчасти в плоть и кровь мою? Голубенок, цыпленок и другие твари хвалили по-своему Творца: сделавшись же теперь частью меня, должны они молчать? Тело мое состоит из тварей, прежде Бога прославлявших, а я обращаю его на служение греху? Итак, для злочестивого самое мясоядение есть грех, и все для него грех.

– Я мерзостен, а Ты праведен: но Ты, Спаситель мой, призываешь меня, а я сердечно покланяюсь Тебе. Хотящий исправиться хорош пред Тобою: почему и я еще не есть отверженный, ибо обещаюсь (буди окончившийся и наступающий месяц свидетелем!), обещаюсь в августе и во всей прочей жизни моей думать и действовать благочестивее, нежели доселе. Этим обновляю союз крещения моего, заключаю с благодарением месяц, а некогда надеюсь блаженно заключить и здешнюю жизнь мою.

The post Беседы с Богом, или размышления в вечерние часы на каждый день года. ч. 3 — ИЮЛЬ appeared first on НИ-КА.

1-е июня («Старец, мудростью обильной в сердцах младых пожар тушит»)
2-е («Сердечные мольбы от чад Своих внимаешь: избави гордости, дай кротость мне, покой»)
3-е («Когда свой блеск, дает мне пышная здесь слава,  не часто ль тьма моя приемлется за свет?»)
4-е («Вещей уведаю союз, к чему, и что, и Бога восхвалю со Ангелы согласно»)
5-е («Что пользы в жизни сей, коль не было б друзей! Коль не было б врагов, что пользы в жизни сей!»)
6-е («Божественный престол не зримый свет скрывает величество Его невместно в небесах»)
7-е («Юдоль плачевная жилище здесь земное; не долго странствуя, везде в нем видим злое»)
8-е («Ни что смерть горькую, ни что не услаждает»)
9-е («Всемогущий Бог! Тобою все сотворено. Когда ж отъемлешь свет, лежит в смерть поглощено»)
10-е («Шаг первый ко греху опаснее всего; не властен более, коль сделаешь его»)
11-е («Колико ты блажен, друг тяжкого Креста!»)
12-е («Законы Божества, грех тяжкий, преступать; но тягостней еще, сей грех нам защищать»)
13-е («Где умирает все, не мни там вечно жить»)
14-е («Безумец! не цени творенье безрассудно!»)
15-е («О, обновленья сил смиренное моленье, проникнув небеса, ко Господу течет и сносит к нам всегда Его благословенье»)
16-е («Для человека путь ко благу не закрыт. Но мира суетой себя он помрачает»)
17-е («Кто может обозреть Господни чудеса?») 2718-е («Когда грехи мои, о Боже! мне простишь, Спаситель в смертный час явится предо мною, и подкрепит меня десницею святою»)
18-е («Когда грехи мои, о Боже! мне простишь, Спаситель в смертный час явится предо мною, и подкрепит меня десницею святою»)
19-е («Во всякий час меня о Боже! Ты хранишь и имя грешника в отверзтых язвах зришь»)
20-е («Щедротою Своей ты нивы исполняешь и словом уст Своих во хлебе нас питаешь»)
21-е («Взирая мудрое времен всех разделенье, теряюсь мыслями в бездонной широте»)
22-е («Я прах есмь, якоже и все отцы мои; несчастный предстою, судимый, обвиненный: могу ль мнить, что воздам довольно пред Тобой»)
23-е («Сколь суетно все дни сей жизни провождаю, не внемля Твоего закона гром и страх!»)
24-е («Бесчисленны грехи, творимые здесь мной, всечасно вопиют, о, Боже, пред Тобой»)
25-е («Почто на жизнь свою ты ропщешь, вопиешь, Бог, дав тебе её, с ней радость дал святую»)
26-е («Дерзнешь ли мнить, что ты Любовию забвен; воспомни, сколь поднес приял Ея щедроты»)
27-е («Я странник на земле, пришелец: живет мой в небесах Отец»)
28-е («Ах! Даждь мне и тогда в отчаянье не впасть, когда смерть будет мне грозить ужасным тленьем»)
29-е («Коль Божия любовь тебя не возбуждает, то доброе творя, не похвалися сим»)
30-е («Когда наступить день, громами ополченный, Спаситель! не оставь меня в погибель пасть»)

1-е («Старец, мудростью обильной в сердцах младых пожар тушит»)

Как дуб столетний сенью мирной
В полдневный час цветы хранит:
Так старец, мудростью обильной
В сердцах младых пожар тушит.
—
Глубокая старость имеет также вожделенные преимущества свои. Это весьма льстит сердцу моему; ибо оно желает и обещает себе самую глубочайшую старость во всей окрестности. Но, разумеется, что речь идет о стариках разумных; безумным же только ад может дать преимущество.

Благой старец находит в четвертой заповеди тонкую себе похвалу, и глубокая старость есть довольно неопровергаемый свидетель умеренной жизни.

При седых волосах страсти бывают укрощаемы, и сердце от добродетели уже не удерживают. Подобно корабельщику, спасшемуся от кораблекрушения и платье свое на камне высушить старающемуся, откуда видит он спутников своих борющихся с волнами и на отломках корабельных плавающих, ощущает старец счастье свое, что он уже не просит милостыни у порогов жадных великанов земли, или не борется уже с волнами счастья. Где дрожат внучата его, там он засыпает. Он столько видел и вытерпел, что не возможно уже ему ежеминутно сжиматься. Пророчества его вернее самых хитрейших планов молодых министров. Где он видит опасность, там опасность. Страсти производят туман, который по большей части только с летами уложить он может. Старики, сидя на креслах своих, видят всех далее. Пульс их слишком медленно бьется для поединков, воздушных замков, маскарадов и церемониальных визитов.

Честь, эта пища ушей, это упоение для разума, отдается наиболее пожилым людям. Кто отказывает им в почтении, того честь у всех народов находится в опасном и беззащитном состоянии. Белая дрожащая глава привлекает к себе благоволение более, нежели самая широкая Кавалерская звезда. И если что-нибудь может насытить человеческое самолюбие, то сие есть уважение, оказываемое везде тому, кто яко очевидный свидетель может изобразить нам прошедший век. Старики и в том подобны детям, что только варвар оскорбляет их.

Особливо, же бывает смерть, сия главная наука, которая столь трудна к изучению для румяных юношей, для развалин прошедшего века, мало-помалу падающих. Умереть миру, есть приблизиться к небу. Не может смерть нечаянностью своею изумить того, к кому взывает Натура: ныне ты умереть должен!

Если бы позволено было с горячностью молить о земных благах, то воззвал бы я: Господи, не отзывай меня отсюда, доколе Натура не придет в помощь к разуму моему, доколе я в старости и полном насыщении жизнью не войду в собрание отцов моих. Но Ты, Всевышний, по непостижимым правилам разделяешь дары Свои. Довольно и того, что открывается мне, если Ты, по милости Своей, продлишь жизнь мою (если и я буду жить добродетельно): приятные проспекты, тем более приятные, чем более и благовременнее откажусь я от младенческого самолюбия и греховных безумий. Как буду я мыслить на восьмидесятом году, есть вопрос важный. Что я буду тогда думать? Чем стану заниматься? Кто будет попечительным другом моим?― Но что будет со мной в вечности? есть еще важнейший вопрос. Чем буду там заниматься? Кто будешь Богом и Заступником моим?

2-е («Сердечные мольбы от чад Своих внимаешь: избави гордости, дай кротость мне, покой»)

Благословенье и великий дар благой,
О, Отче светов! Ты обильно низсылаешь,
Сердечные мольбы от чад Своих внимаешь:
Избави гордости, дай кротость мне, покой.
—
Чтобы разумная тварь могла питать гордость против Творца, это было бы, невероятно, если бы Писание и опыт не утверждали того; Ангелы и человеки возгордились против Бога, и пали. Невзирая на этот увещательный пример, тысячи людей спрашивают: кто есть Господь, да служим Ему? или чем будем мы лучше, если призовем имя Его? Здравые напыщаются гордостью, больные трепещут, бедные собирают хлеб, а знатные стыдятся молитвы. Не много думающих о Боге.

Гордясь и против даров Божиих, человек принимает их хладнокровно. Недовольный здравием, пищей, одеждою, требует он от Провидения и благ для расточения, подобно детям, которые со слезами и воздетыми руками выпрашивают у родителей своих блестящую малость, которую они скоро после того с досады бросают в угол. Боже, что есть одушевленный прах, милостью Твоею дышащий человек? Миры, солнцы, Ангелы и блаженные Духи воспевают Тебе хвалебную песнь вокруг престола Твоего, а человек мыслит сделать Тебя рабом своим! Он повелевает, а Ты исполнять долженствуешь; мановению его должен Ты повиноваться, а он с глупою дерзостью хулит дары Твои. О безумцы мечтательные, ползите в ад с бессмысленностью своею, и не оскорбляйте очи и уши сотварей разумных. Мироздание долженствовало бы научить вас величеству Бога и вашему ничтожеству, но посох нищеты, лихорадка и другие лозы наказания, производят в вас более впечатления; потому это истинный дар, который бы Вам испрашивать должно было.

Гордость против дел и путей Божиих есть верный признак грешников. ― Никакая погода не может возбудить их к благодарению. Когда премудрость и благость Его вещает: да будет сияние солнечное! тогда требуют они дождя, хулят и отчаиваются. Злочестивый хочет другого мира. Он хочет быть богачом и великаном, а другие должны быть рабами. Ему хочется, чтобы некоторые люди и звери совсем не существовали; не редко мешают ему солнце и луна, а иногда бывает и сам себе в тягость, когда уныние его продолжается.

Гордость против Слова Божия и средств ко блаженству, есть верх человеческой дерзости. Если бы всеблагий Бог и иначе учредил порядок спасения нашего, Слово Свое сочинил иначе, Иисуса с мирским могуществом и мудрованием посылал к нам ежегодно: тщетно! гордому грешнику нравится только то, что он сам составил, сколь ни часто превращалось это для него в поругание и бич: Премудрости надобно позволить управлять собою младенцам своим, чье неразумие столь однако же явно, что и двое из них во всех частях согласно не мыслят. Они хотят, сами не зная чего.

Долготерпеливый величественный Боже, с трепетом признаюсь, что и я принадлежал иногда к числу бунтовщиков, и слабо воздавал Тебе должное почтение. Отче, я теряюсь во благости Твоей, доселе меня неблагодарного еще не истребившей. Смерть и пагубу должно бы Тебе было низвергнуть на меня, но с соболезнованием и теперь простираешь Ты ко мне руку Свою. Даже и тогда, когда я со злословием отвращался от престола Твоего, милосердно присматривал Ты за Мною на грешных путях моих. Я слишком мал для всякого милосердия; я столько мал, что не достоин называться чадом Твоим. Но при всем том есть я во Христе чадо Твое.

3-е («Когда свой блеск, дает мне пышная здесь слава,  не часто ль тьма моя приемлется за свет?»)

Когда свой блеск, дает мне пышная здесь слава,
Когда ласкательство мне сладкий гимн поет,
Какие на сие могу иметь я права,
Не часто ль тьма моя приемлется за свет?
—
Если могут звери приносить жалобы свои (а для чего же Творцу не разуметь стенание тварей своих?), то гордость человека против тварей, гордость, с которой человек обращается с ними, хотя он и живет от их плоти, от их одежды и работы, должна заставить их воздыхать. Они бы, ко славе Творца своего гораздо более уважения заслуживали. Но если мы захотим принять и то усыпительное положение, что все звери на воде и на земле нам преданы, и что мы, сколько бы поступки наши в рассуждении их ни были свирепы и злобны, всегда бываем равно невинны; ибо Творец их не имеет к ним уважения: то все еще явятся тогда сочеловеки наши, и будут приносить жалобу на нашу гордость.

С какой простотой обыкновенно ценим мы ближнего! родословные и праздничные одежды, красивое лицо и острая выдумка, бочка золота и цветущее здравие, весьма еще недостаточны к определению истинной цены человека. Это было бы подобно тому, чтобы почитать солнце только за то, что оно оживляет клик лягушачий, или от стекол лучи отбрасывает. Каждая душа человеческая хотя бы была то душа Каинова или Иудина, достойна усерднейшего нашего уважения. Хотя пороки и преступления их и обезобразили ее, они легче могут быть омыты, нежели пятна солнечные. В оный великий день суда в изумление приведут нас спутники наши, там, где душа Монархов имеет предков не более души нищего. Может ли когда-нибудь показаться нам достойным презрения тот человек, которой может наследовать небо? Внешнее почтение должны мы воздавать высокому роду, седым волосам, шелковым платьям и другим земным преимуществам: но внутреннего высокопочитания достойна душа ближнего; тем более достойна она того, чем менее привязана к скотскому и земному.

Каждый народ чтит мертвых, и самый безобразный труп извлекает некоторый род почтения. Чудно! мы имеем почтение к умершим, которого не имели к ним в жизни их, и столь высоко ценим тлеющий прах, что никакого бесчинства над ним сделать себе не позволяем. Скройтесь же, бедные, в хижины свои! в смерти отличат вас от псов, и будут чтить памятник ваш. Тогда почтут вас так же, как и владык земных, т. е. вас будут бояться.

Гордость против ближнего есть один из мерзостных пороков. Она предполагает младенческое самолюбие, основывается на предрассудке и невежестве, и никогда не достигает до своей цели. Кто внутренне почтен быть хочет, тому не надобно доходить до того гордостью; но почтение это должно приобретать добродетелью и достоинствами.

Любви исполненный Боже, не заставила ли уже гордость моя ближних моих воздыхать к Тебе? ― О дабы мог я быть подобным Тебе, Искупитель мой! Ты сам Себя унизил, отказался от славы Твоей, и был за меня рабом. Сколь милостиво Небо! Оно отверзто каждому, отверзто и тому, для кого затворены все преддверия чертогов. Бедных именуешь Ты, Иисусе, братьями Твоими: и так нет для меня посторонних. Ближнего своего буду я почитать ради Тебя; ибо на небесах поставишь Ты его может быть подле меня.

4-е («Вещей уведаю союз, к чему, и что, и Бога восхвалю со Ангелы согласно»)

Во свете некогда познаю я все то,
Что в здешнем мире зрел сквозь слабый блеск не ясно;
Вещей уведаю союз, к чему, и что,
И Бога восхвалю со Ангелы согласно.
—
Когда я умру, и друзья мои будут отирать холодный смертный пот мой, который снова растворят они влагою жарких слез; когда они в молчании будут стоять вокруг трупа моего; когда будут искать мне смертную одежду и гроб; когда могила и тление будут единственной их мыслью: тогда торжествующий дух мой воспарит к происхождению своему, к источнику жизни, к Тебе, Хранитель мой. Тогда блаженство будет мне даровано Милостью; тогда, мрачный шар земной станет вертеться подо мною, а меня облиет  (покроет) небо.

Но когда друзья мои, дабы оправдать стенание свое, будут только помышлять о добродетелях моих, которые тогда покажутся им изящнейшими, нежели каковыми казались прежде: тогда всеведущий Судия будет весить и гору преступлений моих, и я паду.

Ах, Иисусе! ради крови Твоей, ради моей, сколь еще ни слабой, веры, не дай мне пасть в минуту эту. Нет! посредством правды Твоей буду я жить и созерцать Бога.

Добродетель моя, которая здесь как чуждое нежное растение от грубого земного воздуха столь легко увядала, или при великом жаре солнечном сжималась, будет там, в отечестве своем, цвести вечно. Здесь все видел я в некотором отдалении и через стекло крашеное: там буду стоять у источника истины, увижу все, кроме Неизмеримого. Каждое ощущение будет ясным и глубоким познанием. Радость моя в Боге, которая здесь смешивалась со стольким числом слез и воздыханий, будет там естественным побуждением: я не возмогу тогда не хвалить Бога. Благодеяния, которых не зрело око мое; призывающая благодать, которой не слышало смертное ухо мое, Спасителево братолюбие (о, сколь беден язык мой, что я не знаю никакого лучшего имени!); смерть Его вместо меня; отверзшая, для блаженства моего кровью обливающаяся рана; окружающие меня хвалители Божии, из которых каждый есть друг мой (простите, блаженные духи, это двузнаменательное имя; потому что земля не имеете никакого понятия о дружбе вашей!); вечное поклонение, небесная хвала, пламеннейшее благодарение, размышляющее о каждом благодеянии, которое оказано было мне и на дальнейших предках моих, в каждой речи и каждом действии Иисусовом и друзей Его, оказано было и во сне, хотя я и не видел и не знал того; каждое действие Божественного милосердия, каждое мановение Добродетели и Религии — все сие будет там песнею.

О, сколь слабо против того всякое земное поклонение, сколь неверна совесть моя! Могу ли я теперь счесть сто благодеяний Бога моего? Но оных ― более песка на берегах океана. Летняя ночь, исполненная благовония цветов и сладких мелодий, побуждает меня к молитве и благодарению: но сон угнетает глаза, а неудовольствие и малодушие дух. Я стыжусь немотствовать пред престолом совершеннейшего Существа. Ощущаю, что к хвале Божией я еще слаб. Итак, я приступаю издали, низведу взор в землю, и тихое желание вселиться в небо, должно теперь быть моею молитвою. Но взор на небо есть наилучшее вечернее поклонение. И вот, Страж мой, не проходит ли уже ночь?

5-е («Что пользы в жизни сей, коль не было б друзей! Коль не было б врагов, что пользы в жизни сей!»)

Что пользы в жизни сей, коль не было б друзей!
Коль не было б врагов, что пользы в жизни сей!
—
Без искушения и сражения не бывает на земле добродетель (по крайней мере была бы она в меньшей степени); подобно как и никто Героем быть не может, если никогда враг глазам не представлялся. Рассматриваемые с этой точки зрения, многие вещи теряют противность свою, или по крайней мере становятся сноснее.

Часто желаю я, чтобы совсем не иметь врагов, не думая, что с ними потерял бы я многие случаи, многие побуждения к добродетели. Враги полезны! Совершенная тишина опасна для кораблеплавателя, и со всех сторон окружающие друзья усыпили бы меня сладким языком своим. Они суть по большей части эхо мыслей моих, и я научаюсь только знать себя с одной стороны. Но пороки мои, которых они стараются не видеть и от меня скрывать, открывает мне без просьбы враг мой. И друг и враг не беспристрастны: один думает обо мне слишком хорошо, а другой слишком худо; но от последнего узнаю я то, что скрывало от меня самолюбие мое. Протокол их противоречащих слов объясняет темное дело достоинства моего.

Кроме этого враги еще более пользы приносят нам. Они научают нас осторожности; они возбуждают наши страсти, чтобы испытать наше терпение, человеколюбие и великодушие; они огорчают для нас землю (сильное побуждение к исканию неба); без них не достигли бы мы до верха Христианских добродетелей, до любви ко врагам. Итак, рассматривая в целом, выйдет каждый человек, который имеет врагов и гонителей, добродетельнее, нежели каковым быть может сильный и богатый, который знает только одних друзей и льстецов. Иной в недрах семейства своего, праздным спокойствием наслаждающийся и почитающий себя за истинного Христианина, в ужас бы пришел от невозделанного сердца своего, если бы жить должно было ему между завистниками и всегда ему противоречащими людьми.

Но я буду остерегаться, чтобы произвольно не делать себе врагов; ибо буря могла бы сделаться слишком сильна и сокрушить меня. Паче буду молиться: Господи, не введи меня во искушение; ибо я могу в оном погибнуть. Но если без вины моей определено мне иметь врагов, то приму их, как горькое врачество. Их поношения, коварства и обманы приблизят меня к небу. В мире и аде должны быть у меня, как последователя Иисусова, враги: только не на небесах.

Отче, если Ты будешь другом моим, то равнодушно могу жить я, хотя бы некоторые и наморщивали против меня лбы свои и зубами скрежетали. Но сколь высока та добродетель, чтобы не возбуждать себе врагов, a сущих уже благословлять! Даруй мне, дружелюбный Иисусе, терпение Твое и Твою кротость; без этого кровь моя будет кипеть слишком быстро. Истреби во мне подлый пороке мщения. Мщение Тебе принадлежит, и я присваиваю себе права Божественные, когда сам за себя мстить хочу. Благослови меня, друзей моих, равно как и моих врагов. Ты знаешь их лучше меня. О, какая будет слава, если возмогу я представить Тебе кротостью побежденного врага, яко победный знак Религии Твоей! Посредством силы Твоей хотел бы я теперь обнять самого старого врага моего с молением. Но его нет уже в мире! Итак, да обниму новейшего врага моего! Как бьется сердце мое! Примиритель человеков, помоги утишить шум в возмутительном духе моем! Обрати врагов моих, и да будут они, равно как и друзья мои, в сию ночь под покровом Твоим. 

6-е («Божественный престол не зримый свет скрывает величество Его невместно в небесах»)

Божественный престол не зримый свет скрывает
Величество Его невместно в небесах;
Невидимо ни кем в себе Сам пребывает,
Но открывается в безмерных чудесах.
—
Что означают кометы? Ответ: То, что мы должны рассматривать небо. Сколь прежде мучило это людей! Но, слава Богу, прошли те времена, в которые почитали кометы только за воздушные знаки, или за провозвестников несчастья. Ныне знают уже, и знание это утверждено на великой вероятности, что они есть темные тела, частью больше земли нашей, которые имеют правильное движение. Хотя мы простыми глазами и редко видим кометы на небе, однако они почти ежегодно чрез зрительные трубы бывают открываемы. Короткий или длинный хвост их бывает на противоположной солнцу стороне. Но бывают и такие, которые окружены вокруг яко бы шерстью.

Сколь ни быстр полет их на небе, и сколь потому ни скоро исчезают они из глаз наших: однако по большей части требуют они весьма долгого времени, прежде нежели снова приближаются к нашей солнечной системе. Астрономы исчислили и нашли уже путь шестидесяти пяти комет, а именно что некоторые являются нам снова по прошествии семидесяти и более лет, а самая большая из известных доселе только через 575. Пусть размыслят теперь, в какое небольшое число месяцев перелетают они известное нам звездное небо! A как движение их бывает в продолговатой округлости, и как некоторые близко вокруг солнца нашего движутся, и снова вступают тогда на другой стороне в путь ужасно длинный: то, вероятно, что они при конце течения своего вторично около солнца вертятся. Но в какой страшной отдаленности должно быть это последнее солнце от нашего! И вероятно ли, чтобы этот промежуток был пуст и без тел? Но может быть и это есть только еще малая черта неба, которое Бог мирами усеял. По сему заключить должно, что кометы являлись для гораздо важнейшего дела, нежели для предвещания намерения к объявлению войны бешенного Министра, язвы, или даже и придворного траура. Какое гордое бессмыслие было сие!

Что если бы я в блаженной вечности на крылах этих быстрых звезд перелетал неизмеримое пространство неба, и вместе при каждом махе этих крыл узревал тысячу еще неизвестных миров, подобно как я теперь перехожу через тысячу стеблей травных! Если бы возвышенный и острозрящий дух мой, на этом полете Ангельском, в каждом, граде Божием узрел новые чудеса! Если бы все небо, узреваемое здесь оком вооруженным, было только одним из малейших моих путешествий и уроков! Сопутствуемый наставляющими Ангелами, переношусь я подобно лучу солнечному от одного престола, от одной славы Божией к другой! Вечно испытываю, и вечно открываю новую любовь и премудрость Творца моего, Который творит беспрестанно новые миры и новые небеса для любопытного духа моего! Вокруг меня звучат гармонии песнохваления и поклонения! Вокруг меня? Ах, теперь еще храпят и грешат вокруг меня дъявольствующие человеки! О земля, какая ты темница! Теперь должен я раскаиваться в грехах, просить о заступлении, заснуть бессмысленно! Но благо мне! Скоро смерть разрешит оковы, и тогда, Всевышний, буду я жить совершенно для Тебя только!

7-е («Юдоль плачевная жилище здесь земное; не долго странствуя, везде в нем видим злое»)

Юдоль плачевная жилище здесь земное;
Не долго странствуя, везде в нем видим злое.
—
Завтра поутру будет мире новый; ибо я не всех тех найду, которых оставил в сей вечер. Тридцать тысяч оставляют в сию ночь место действия, между которыми некоторые по возрасту и разуму своему были способны и достойны должайшей жизни. Новорожденные же, вступившие напротив того в мир, по крайней мере в числе тридцати тысяч, могут только проливать слезы. Прежде еще заключения вечернего благоговейного размышления моего, несколько сот умирающих престанет всхлипывать, и несколько сот маленьких крикунов поздравит мир.

Будьте мне благословенны, новые сочеловеки мои! Но вы вопите, и те, которые дают вам место, также при смерти стенают! Это есть худое предстательство (заступничество, ходатайство) для земли! Только в том различие, что при оном стенании окружающие проливают слезы, а при вашем вопле все смеется; смеется тем более, чем громогласнее вопиете вы. Бедные маленькие пришельцы! сколь бы охотно хотел и я свободною усмешкою поздравить вас! Но позвольте только, чтобы я слезу свою пролил в слезы ваши. Родители и приставники ваши рады по собственнолюбию; ибо знайте, что почти все люди смеются, плачут, льстят, крадут, подают милостыню, и подвергаются смертной опасности по собственной корысти.

Внимайте краткому изображению того места, на которое вступили вы! Не уважайте сию начатую жизнь. Четвертая часть из вас в два года снова умереть долженствует, половина же не достигнет и до двадцати лет. По самой большей мере шестьдесят раз будете вы праздновать нынешний день рождения вашего, и по том пожелаете гроба. Не обманывайте себя. В первые лета услуживают вам так, как бы миру были вы весьма дороги; но скоро спустят вас с рук на землю, и совсем не будут о вас заботиться. Родители и лучшие друзья ваши мало-помалу отлучатся от вас, или будут стары, бедны и строптивы. Множество уже трудов ожидает вас; возрастите только, и вы должны будете служить телом и душою. Живут и родятся еще гонители, которые будут стоить вам более слез, нежели теперешнее ваше вступление в Орден человеческий. Сперва научитесь вы знать голод, жажду и телесные скорби. Ах, возлюбленные маленькие друзья мои! благо бы вам было, если бы вы никогда не научились знать, что такое суть кипящие страсти, обманы и угрызения совести! Сон и вопль составляют теперешнее звание ваше: подумайте же, что вас почитают теперь за счастливейших человеков! Если бы изобразил я вам все вероятные болезни, опасности, несчастные случаи и огорчения: то вы бы на руках родительниц ваших еще сильнее вопить стали. Но о самом злейшем не говорю я вам; ибо от вас зависит избегнуть того и блаженными сделаться. Это-то есть единственное достоинство жизни вашей. Без добродетели лучше бы было не родиться. Некоторым из вас, которые скоро через святое Крещение получат великое преимущество, будет облегчен путь к небу, но и тем более от них требовано будет. Сын Божий всем вам приложил высокое достоинство.

Но вы засыпаете при морали моей подобно как мы, взрослые уже, засыпаем при увещаниях Божиих. Я бываю вам подобен, а когда сплю, тогда совершенно с вами одинаков. Небесный Отче, сколь бы благо было, если бы я столь же невинно заснуть мог! Ах, прими меня снова в чадо Твое!

8-е («Ни что смерть горькую, ни что не услаждает»)

Ни что смерть горькую, ни что не услаждает,
Лишь сердце, истину любящее всегда,
Которое в себе глас совести внимает,
Не бременя ее презреньем никогда.
—
Сколь ни страшна смерть, однако находятся такие смельчаки, которые ее почитают за ничто и продают жизнь свою за дешевую цену. Не так легкомысленно умирали Иисус и другие друзья Божии. Если рассмотришь, как может быть у людей такое ложное мужество в смерти, то найдешь следующие причины.

Некоторая нечувствительность тела, которое не примечает провозвестников смерти; тяжело текущая кровь, которая радостью не может быть приведена в волнение, ниже скорбию в большее загустение. Пьянство и глупость души заступает у совершенно диких народов место геройства. Звери, дети, сумасшедшие и варвары не знают страха смертного; ибо они не знают и самой смерти. Также и обыкновение может много споспешествовать ожесточению. Находятся страны, в которых почти ежедневно являются самоубийства и кровопролитные зрелища, и в которых мальчики уже твердят речи, которые хотят они говорить некогда на месте казни. Воспитание и образ жизни переменяют некоторым образом человеческую натуру. С материнским молоком влиянные правила и ежедневная смертная опасность не позволяет рассматривать смерть с истинной точки зрения. Особливо же честолюбие есть такой порок, который у некоторых из рабов своих удерживает свои силы и в часы последние. Даже ищет для себя пищу и в самой смерти. Но если бы знал честолюбец такой, что смерть его объявят бесчестною, или и не приметят: то бы и он, подобно другим, со стенанием приближался ко гробу. За статую, в честь воздвигаемую, повергается он в открытые челюсти. Вообще все разгоряченные страсти приводят душу с некоторой стороны в помешательство. Самое нежнейшее сладострастие ввергает иногда невольников своих в опасности и смерть. Да и кто может исчислить все ослепления безумцев, которые часто только мужественными кажутся, а в самом деле суть точные трусы!

Помыслим еще об одном, и при том самом опаснейшем пьянстве. Ключом к мужественной смерти иного богоотступника бывают неверие или ложные понятия о Боге и душе человеческой, холодность к небу, сомнение о будущем, презрение Божественного Слова, невежество в рассуждении Веры, грубые нравы, обхождение с злочестивыми и глуподерзостное упование на милость Божию. Не может он весьма страшиться смерти; ибо не признает ее платою грехов. Если бы он точно знал, что предстоит ему Судия беспристрастный, вечность и ад: то он затрепетал бы, яко гонимая серна и не почел бы за малость сердечной молитвы при смерти.

Нет, не в пьянственном шуме пойду я во сретение смерти, после сей жизни опыта решит она все истинное бытие мое. Сам Искупитель мой проливал пот от тоски смертной, и желал, да идет мимо страшный час сей.

Он взирал не только на смерть, но и на следствия оной. Он говорил о Рае, молился, жаждал, ощущал утешение, что все свершилось, и детски предал дух Свой в руки Отца. Да будет и мой конец таков, а не смелейший, Иисусе Христе! Если же умру я и в эту ночь, то прими душу мою в милость. Аминь.

9-е («Всемогущий Бог! Тобою все сотворено. Когда ж отъемлешь свет, лежит в смерть поглощено»)

Всемогущий Бог! Тобою все сотворено
Что в море, на земле и в небесах живет:
Все пищею себе имеет сладкий свет;
Когда ж отъемлешь свет, лежит в смерть поглощено.
—
Коль благо и премудро уготована Им чудесная трапеза для всех тварей! Множество питомцев, и каждый требует собственную свою пищу; каждый хочет насытиться с удовольствием. И так надобно, чтоб ни в чем не было недостатка; но надобно также и не допустить до излишества, дабы остающаяся пища не произвела гадости и гнилости. Самые трупы должны для некоторых быть пищею.

Пища весьма различна, а вода есть всеобщее питье зверей. Лошади не могут варить никакого мяса, львы и собаки никакой травы. Сколь различно образованы языки, которые находят вкус в мясе, рыбе и травах, и те, которые обретают его в злаке, соломе, дереве, перьях, волосах, полыни, яде, раковинах и камнях! Какое обоняние, зрение, зубы, хобот, нос, когти, желудок и внутренность потребны для того, чтоб такую различную пищу найти, изжевать и сварить! Не довольно того, что большей части зверей определены в пищу травы, которые везде растут сами собою, так что едва можно их выполоть и истребить: но этот великий запас звери и разделяют по себе с точностью. Нашли, что быки едят 276 трав, а 218 проходят мимо; овцы питаются 387, козы 449 травами; некоторые не употребляют 141, а эти 126 трав. Лошадь ест 262 травы, а 212 ей противны. Свинья выбирает себе 72 рaстения, а 171 для нее отвратительны.

Образ употребления пищи столь же чудесен. Искание корма приводит зверей в здоровое движение, и есть забава для чувственной души их. Некоторые должны употреблять при том много искусства. Птицы, которые не могут плавать, должны питаться рыбами, на прим. морские вороны, морские ласточки, морские орлы, ледяные птички и рыболовы. Последние эти должны еще и для врага своего, белоголового орла, вытаскивать из воды рыбу. Ибо когда те самые с пригорков на берегу увидят множество ходящих рыб, носятся над ними по поверхности воды, и проворно достают добычу: тогда этот пускается на них и летает над ними дотоле, доколе от усталости не выбросят они рыбу, которую он схватывает, прежде нежели допустит ee до воды. Еще другой пример: зверь без крыльев, ног и рук, ловит птиц, и хотя шея его и в три раза уже величины добычи, однако он ее глотает и варит. Философы! почитаете ли вы это за возможное? Однако зверь такой существует. Есть некоторый род змей, которые как бы мертвые лежат на земле, или висят на деревьях, пока одним прыжком поймают птицу, или рыбу, и до того ее сосут, как уже можно будет ей пройти через их горло.

Что следует из всего оного? Либо Творец хотел только забавляться, или разумным тварям должно размышлять и научаться величеству и всесовершенству Бога своего. Но грешник взирает только на собственную свою трапезу, дабы возможно было ему роптать и Всевышнего находить малым! Иисус отсылал маловеров к чудесному прокормлению птиц, хотя они и не сбирают ничего в запасные магазины. И я, я не буду внимателен, не буду совершенно уповать на Бога? Если я страшусь умереть с голода, то вся Натура вопиет против меня. О трапезе и душе моей будет такое же благое попечение, как и о моем ложе, которого я также недостоин.

10-е («Шаг первый ко греху опаснее всего; не властен более, коль сделаешь его»)

Шаг первый ко греху опаснее всего;
Не властен более, коль сделаешь его.
—
Когда же познает человек, что рабство одного греха разрушает всю свободу! Бедный глупец! наилучшим образом извиненная страсть улыбается пред глазами твоими, и кажется будто стоит перед тобою одна, но за нею прячутся сестры ее, и вместе с нею входят в сердце. Посмотри же, что сделает из тебя этот совокупленный род!

Избери порок, какой хочешь; он есть цепь грехов. Он стоит денег или оскорбления ближнего: довольное уже основание к несчастию твоему! Обижая десять человек, находишь себе сто верных врагов. Но деньги (к счастью весьма немногие имеют их во изобилии) сцепляют один грех с другим. Скоро любимый грех твой потребует от тебя денег, и тогда мы легко погибнуть можем; ибо требования его до того простираться будут, что ты наконец честным образом и удовлетворить оным не возможешь. И так будешь дерзостным льстецом, обманщиком, подлым нищим, и после двадцати побежденных искушений при благосклоннейшем случае, и вором. Не думай, чтобы ты при этом уже остановился; вдруг вижу я тебя с крутой горы поспешно стремящегося. Обман твой открывают: ты думаешь сохранять честь свою, и во лжи клянешься. Тебя ловят на воровстве; ты хочешь спасти себя, и становишься убийцею. Не казнили ни одного такого преступника, которой бы неприметно не упал глубже, нежели он упасть хотел.

Знает благочестивый, куда ведет его добродетель, а именно: при конце в небо. Порочный есть мертвое тело, которым играют волны, почему знать, куда они занесут его! О, если бы какой-нибудь надгробный камень, вместо хвастовства своего предложил нам родословную роспись пороков: «Здесь покоится несчастная супруга, которая ярость и отчаяние собрала на главу жестокого и расточительного супруга своего». Но выше сего долженствовало быть написано: «По самолюбию внимала она ласкательствам лжецов с глазами сладострастными и соделалась преступницею; супруг ее узнал это, и мстил». Не далеко от того места видна маленькая гробница двух младенцев, великую надежду о себе подававших. Ах, если бы гласила тут эпитафия: «Прежде, нежели я узрел свет, умертвила меня охота к пышным нарядам гордой матери моей; меня же несколькими годами позже умертвил внутренний огонь, который доставила мне в наследство распутная жизнь отца моего!»

Так гласят гробницы, или так бы они гласить долженствовали; почти каждое немощное лицо, каждый нестройный голос имеет отношение к беспрерывной истории пороков, которые, подобно катаемому снежному шару, все более становятся. Внимай, и рассматривай, обманчивое сердце, если размышлять не хочешь! Из темниц, смирительных домов, галерей и больниц произносит порок навстречу тебе ужасные клятвы, воет, скрежещет и задыхается; за десять же лет порок этот был, может быть, еще только приятным маленьким преступлением.

―Ах, прилежно буду я бдеть над сердцем моим; с жаром будут его осаждать страсти, но я не хочу слышать ни о какой сдаче. Боже, если бы я был не винен пред Тобою! Но за несколько уже лет позволял я себе заповеданную радость, и этот корень произвел уже обширную родословную роспись, постыждающую меня роспись. Загладь ее кровью Своею, истреби, уничтожь ее Иисусе! Теперешнее ощущение Мое должно быть завтра добродетельным действием, шагом к новому, и таким образом в непрерывной черте основанием к миллиону добродетелей.

11-е («Колико ты блажен, друг тяжкого Креста!»)

Колико ты блажен, друг тяжкого Креста!
За гробом не слепцы хвалить и хулить будут;
Не входит мрак и тьма в небесные места,
Сквозь стекла там страстей глядеть уже забудут.
—
Нет ничего невернее, как чиноположение, которое люди делают между собою. За деньги, ласкательства и рабствование, можно у них взойти весьма высоко: но за то непочтительная мина, отказанная услуга, и снова весьма глубоко низвергают. Чиновное расписание чувственного человека гласит так:

 «Вверху стою я сам. Все люди, которых знаю я, имеют столь много пороков, что не могут спорить со мною о месте этом. Второе место показываю тем, которые имеют счастье быть моими друзьями и родственниками. В отделение это должно вместить и постельную собачку; ибо в третьих пойдут уже те, которые для меня работают. Четвертое место принадлежит сильным, которые могут мне что-нибудь дать, или у меня отнять. Пятого чина должны

быть те, которые могут меня увеселять и обольщать. К ним прикладываются опытные старики, начальство и учителя, если они не будут говорить мне неприятное; ибо иначе вытолкну я их назад. В шестое пространство бросаю я ― они все никуда не годятся! Однако надобно быть порядку. И так шелковые платья получают честь сию; если они обложены золотом, то тем лучше, и достоинство их уже решено. Прекрасное лицо, знатное рождение, и каждый, подобно дьяволу вредить могущий, должны быть предпочтены черни; чернью же называю все то, что ходит в худом платье. Дабы быть совершенно справедливым, предлагаю я каждому за наличный платеж, деньгами ли то, ласкательствами, завещанием, или ручною работаю, высокий чин. Только выключаются два первые места которые мною и ближними моими так заняты, что никакому человеку. ―

Умолкни глупый человек, и внимай Божественному чиноположению. Знатность лица перед Ним ничего. Только боящийся Его и делающий правду угоден Ему. Мерило, по которому все учреждаешь ты, безрассудно и обличает корыстную твою чувственность. Различие состояний, есть мудрое учреждение Божие, не для неба, но для земли. Даже и здесь бывает оно в своей силе, только до спальни немощного одра или до гроба. Это есть украшение, продолжающееся только через одно действие в прелюдии. Но в вечности чин определяет только душа. Добродетели, а не металлические сокровища, страх Божий, а не пергаментные преимущества; человеколюбие, не то, которое в скорости исчисляет, в какую высокую цену оно себя привести может; хвала Божия, праведная жизнь и блаженный конец: о! это есть богатства (Государь ли, или беднейшая вдова принесет их), против которых все здешние преимущества, на весах Судии, на воздух взлетают. Лучше единожды поклониться Богу, нежели тысячекратно от корыстных людей быть поклоняемым!

Здешний мой чин не значит ничего; для себя определяю я его весьма высоко, а другие весьма глубоко меня унижают. Истинный чин мой только Ты даровать мне можешь, святый и беспристрастный Боже! Если Ты хвалишь меня, то пусть мир ругает одежду мою, мои морщины и другие мнимые пороки. Скоро положу я жезл свой к скипетру Миропобедителя, сложу израненную и сморщившуюся кожу, и буду жить верою моею. Так теперь складываю с себя все мои преимущества, и желаю себе сна младенца, или поденщика. День и ночь, время и вечность делают весьма различное чиноположение.

12-е («Законы Божества, грех тяжкий, преступать; но тягостней еще, сей грех нам защищать»)

Законы Божества, грех тяжкий, преступать;
Но тягостней еще, сей грех нам защищать.
—
Это есть уже наследственный и естественный порок, который я хотя давно, но тщетно свергнуть c себя старался. Я должен уже следовать несчастному влечению моему. Обольщение велико, и злобный мир почти всякого принуждает к тому. Нужда и несчастные обстоятельства, в которых я нахожусь, должны меня извинить пред Богом и человеками. Другие впадали в грех мой, если это есть грех, еще чаще, не будучи и в половину столь к тому принуждаемы, как я. Но кто же страдает между тем от маленькой слабости моей? Иногда такой человек, который это заслуживает, но некоторые бедные и правдивые получают, от того себе и услаждение. Они друзья Божии. И так Провидение, употребляет меня орудием к наказанию и награждению некоторых людей. Но дабы сделать все, чего только Небо потребовать может, со всевозможною скоростью намерен я загладить теперешнее преступление мое. Если бы я был злочестив, то никогда бы мне и мысль такая не пришла в голову. Но у меня есть еще совесть, и если судьба перестанет только искушать меня, то я столь же буду свят, как и другие».

Не часто ли, сердце мое, питало ты в себе подобные мысли, когда было ты правитель грехов? Не правда ли, что это защищение находишь ты весьма сильным, когда оно возглашено бывает в пользу любимого греха твоего? Но знай, что оное употребляет и ― вор, который в сию ночь к нам вломиться хочет.

Если один грех извинен быть может, то они и все извинены быть могут. Разве не называешь ты оное мерзостною защитительною речью, когда пособница распутства почитает себя в государстве необходимою, и думает ближнему своему служить с опасностью и бескорыстнее многих других людей? Обманчивое сердце, твои защищения столь же мерзостны! Убийца, который в жару страсти (ибо хладнокровно убивает только дьявол) колет обидчика своего, и на место которого можешь ты поставить себя только с трепетом; безрассудный, который клятвенно отвергает Христианскую Религию, потому что он ее не знает и получает за то плату: будь уверен, что их столь же легко, если еще и не легче, извинить можно, как и тебя, когда ты без молитвы и благоговейного размышления ложишься на одре. Со времен Адама и Евы от частого употребления столь уже измождено все то, что можно сказать к украшению греха, и высокие Божия свойства и Его Слово все увертки так опровергают и уничтожают, что разумному грешнику ничего более не остается, как на себя жаловаться, и приять Иисуса в Правителя своего. Если и возможно только, чтобы грехи пред всесвятейшим Богом, нетерпящим однако же кощунства, могли быть извинены: то конечно Иисус Христос извинит их. Но где Он молчит, там говорит ад.

Долготерпеливый Боже, я не намерен укрываться в лес, но слышу теперь при прохлаждении дня носящийся глас Твой: Адам, где ты? Какая польза, если сказать могу, что я обольщен! Разве я других не обольщал также? И не идолопоклонство ли было то, когда я следовал не Твоему Закону, а иному? Кто защищает пороки, тот имеет охоту к частому впадению в них. Кто искренно жалуется на себя, тот вероятно и исправится. Да исчезнут все хитрости и листья смоковичного дерева! Ты, Всесвятейший, праведен; я же грешник, и чем более грешник, тем менее выдаю себя за такового. Какое бессмыслие! пред человеками стыжусь я преступлений своих, а с Тобою, горящим любовью ко прощению признанных грехов, хочу вступать в тяжбу и дело свое вести против заповедей Твоих. Боже, буди милостив ко мне, грешнику бедному; Я раскаиваюсь во грехах моих и искренно намерен исправиться.

13-е («Где умирает все, не мни там вечно жить»)

Где умирает все, не мни там вечно жить,
Никто не даст тебе того что не имеет;
Без пищи и земля никак не может быть:
Берет она сама, в ее что недре тлеет.
—
Место, где я теперь нахожусь, есть чаятельно могила. Ибо где бы мог я поставить ногу, не постав ее на труп, или прах его? Может быть языческие предки на этом месте принесли в жертву идолу своему человека. Может быть, за две тысячи лет перед этим, во время ночного пирования убил здесь Немец друга своего. В этом углу мог умереть дерзостный, которого осужденная душа с трепетом вспоминает о этом месте смерти. А там, в оном углу, может быть испустил дух свой истинный почитатель Бога, который теперь питает за меня пламенное в себе желание; о, дабы не было посрамлено грехом то жилище, из которого Ангелы Божии понесли душу мою на небо!

И так земля есть кладбище, и смерть совсем не должна мне быть мыслью новою; ибо каждый цвет во благовонии своем посылает ко мне на встречу мысль эту. Не только место погребения и скелет изображают мне смерть: кажется, что вся земля должна состоять из гниения и тления. Этот пригорок именуете вы виноградным садом, но с такою же справедливостью можете наименовать его и могилою. Кажется, что не совсем еще распустившийся розовый бутончик показывает мне плоть предков, из которой, с примесью других вещей, тот составлен. Сколь безрассудно отвращение наше и наш ужас! Ныне с трепетом уклоняемся мы от трупа, а после нескольких лет увеселяет он нас в цветах, хлебе, вине. Мы живем от тления и наконец за трапезу свою платим нашим телом.

Когда дети в играх своих выбирают Короля, то это не смешнее того, когда собираются старики и только жизнью забавляются. Они дети, а мы смертные. Королевствование их кончится печально, когда родители начнут их бранить за изодранные при этом случае платья. Когда же расходятся пятидесятилетние дети без того, чтобы биение сердца, кружение головы и дурнота того, или другого, за глупую и дерзостную его надежду на жизнь, жестоко не укоряли? Но предлинный ряд людей в разноцветных своих одеждах сидит за столом, и частью умирающие уже лица освежает вином и шутками. На блюдах пред ними лежит смерть, и все находящееся пред ними близко к погибели своей; сами они таять должны, что после нескольких сот дней одного из них уже не будет: но все ощущение их есть ничто иное, как жизнь. Смерть была бы для них страшною мыслью. Для чего же? Разве страшно в каждый вечер снимать с себя платье, или ежедневно питаться трупом? А при хорошем знакомстве со смертью, или Религией, умирание наше есть только перемена платья. Мы снимаем с себя измаранный плащ, и надеваем на себя великолепное платье. Последний вздох есть знак вступления в вечность.

Боже мой, у Тебя только жизнь: на земле суть только терние и смерть. Прости мне, что я столь несильно желаю оного ближайшего с Тобою соединения. Если бы мой страх смертный был и такою недоверчивостью к обетам Твоим, то просвети разум мой, чтобы я узрел там благодать, где плоть и кровь вопиет на насилие. Довольно уже времени странствую я по кладбищу этому. В иных местах нахожу златую эпитафию, искусно изваянную статую, раскрашенный покров, полынь, плющ, шумящую липу… это довольно изящно для грешника; но Ты, Иисусе, обещал мне Рай, которым здесь я не наслаждаюсь. Но и буду сообразоваться Тебе, дабы быть удобным к тамошней истинной жизни. Даруй мне для этого благословение Твое.

14-е («Безумец! не цени творенье безрассудно!»)

Безумец! не цени творенье безрассудно!
Сколь часто мысль твоя продерзостно смела;
Считая ни за что Божественны дела,
Высоким Ангелам сцепленье коих чудно.
—
Если бы паук делал нитки чистого золота, жаба производила жемчуг, а вереск гладил морщины: то человек не спросил бы, для чего существуют твари сии. Но не весьма ли бесстыдно поступаем мы, будучи такие корыстные рассматриватели дел Божиих? Прекрасно источенная гусеница разве гнуснее шелкового червя? Почему виноват комар, что у него есть жало и оса, что не врождено в нее искусства к собиранию меда? Способность их в архитектуре столь же велика, как и пчелиная. Пусть только возьмут терпение, аптека и мануфактуры ищут теперь много такого, что за несколько столетий попирали еще ногами.

Конечно, полезные твари должны нам быть приятнее вредных. Но в рассуждении последних должны мы поступать только защитительным образом, а не так, как фурии, и нападать на них без нужды. Все еще есть на них печать Творца их, и Испытатель Натуры нередко открывает в них удивления достойные свойства, которых не находит он в любимых наших зверях. Но в некоторых случаях мы и отступаем от упрямства своего. Тюльпан не имеет ни запаха, ни пользы; но мы уважаем его, и тем более уважаем, чем он становится слабее, или пестрее. Ибо то, что называем мы красотою его, есть несовершенство. Что у человека седые волосы, то у него желтые, белые, или черные полосы. Итак, тюльпан имеет цену свою в глазах наших, но в разуме и размышлении нашем и каждая бы тварь оное иметь долженствовала.

С такою же корыстью разбираем мы и человеков, и не редко через то бываем смешны. Доселе был человек в глазах наших негодяем: но он делает нам подарок по вкусу нашему, деньгами ли то, услугою, ласкательством, или обещанием, и этот человек превращается вдруг в Ангела, иного старика никто из проходящих не удостаивает внимания, но его толкают и марают грязью; но если бы поддельные завитые волосы покрывали седую голову его, а атласное платье (через обман ли бы достал он его, или заем) тело его: тогда бы каждый кланяющийся в молчании вручал себя в милость его. Наш кошелек, или глаза и уши должны быть наполнены, дабы нам что-нибудь уважить. Редко в таких случаях требуют совета у разума.

Но Ты наполняешь руки мои и мое сердце, всеблагий Хранитель! И так Тебя бы должен был я, корыстный, обретать паче всего любви достойным. Но недовольство, упрямство и невнимательность, к сожалению, весьма часто скрывают Тебя от меня. Нимало способствует к тому и безответное неуважение некоторых дел Твоих. Что я с презрением ногами попираю, или на что взираю только с отвращением и насмешкою: то некоторым образом меня от Тебя отвращает; так иные Христиане злоупотребляют Песни Песней Соломоновых и другие книги Св. Писания которые собственно писаны для всех народов и времен, к насмешкам. Всегда смотрим мы только на себя и свой век, и при сей краткозримости теряют уставы Божии, следственно и наше благодарения жаждущее благоговение, многие прелести свои. Поклонения достойный! от семи созвездий до тернового куста не существует для Тебя ничего непристойного. Рассмотрение мое натуры должно одушевляться не тем, что мне полезно: но тем что для Тебя славно.

15-е («О, обновленья сил смиренное моленье, проникнув небеса, ко Господу течет и сносит к нам всегда Его благословенье»)

О, обновленья сил смиренное моленье,
Проникнув небеса, ко Господу течет
И сносит к нам всегда Его благословенье,
Являющее в нас духов сокрытый свет.
—
Итак, да дойдет до слуха Твоего искренняя моя молитва о новых силах к добродетели. Боже мой, охотно внемлющий! Тело мое от жара, или трудов чувствует теперь тягость, но душа моя чувствует оную еще более. Я утомлен бываю, подобно выздоравливающему больному, когда надобно исполнять некоторые должности. Если Ты не подкрепляешь, то руки мои опускаются. Какая ныне была та добродетель, при которой я победил самого себя?

Некоторые добродетельные действия стоят денег, иные труда. Но люди хотят всегда жертвовать только одним из этого, и добродетели их бывают потому не совершенны. Либо охотно подают милостыню, с тем только, чтобы другие и раздавали ее, или много занимаются бедными, а не дают им никогда ни полушки. Один делает покров на жертвенник, а церковь посещает только в яснейшую погоду; другой не пропускает ни одной службы Божией, а лучше дает множество денег расточительному сыну своему, нежели пожертвует талером на починку валящейся церкви, или на прокормление страждущих от голода школьных учителей. Но добродетель имеет еще более подводных камней, о которые разбивается не осторожный. Худо разумеемая честь многих Христиан во дни наши делает хладными. Богу хотят служить, но только не публично; хотят принимать Святое Причащение, но только не вместе с чернью; Иисуса хотят признавать источником спасения, но только чтобы какому-нибудь знатному сие известно не учинилось. Иной подвизающийся Христианин боится и любит здравие свое паче всего. Все ненастные, или пасмурные воскресные дни не в ущербе. Барометру не надобно стоять над некоторым, или под некоторым градусом, если идти к Божией службе. Не можно быть гостеприимным; ибо ни к кому сам в гости не ходишь, и часы сна уже единожды навсегда определены. Ничего не берут, ничего и не дают. Столь же трудно и Бога хвалить за восходящее солнце; ибо для сего должно вставать рано. А другой хромающий Христианин ограничивает Религию свою только понятными предметами. Итак, нет для него ничего тягостнее причащения святых Таин.

Боже мой, в сих и подобных сему мыслях нахожу я всегда и себя. Это есть доказательство, что я еще весьма великую нужду имею в помощи Твоей, следственно и в молитве. От теперешней моей добродетели до возможной для меня находится еще множество степеней. Но далеко ли поступлю я, если не буду испрашивать помощи благого Духа Твоего!

Итак, преблагий Боже мой, да будет Тебе угодна молитва сердца моего! Подкрепи меня, когда в трудных добродетелях буду я претыкаться. Напомни мне, что чем большее будет награждение, тем труднее была для меня победа. Наказывай меня, когда вздумаю делать выбор в заповедях Твоих; и научи меня мыслить, что тот не может быть другом Твоим который хочет быть им только отчасти.

Помоги мне, Боже мой!
Ты знаешь Господи всю слабость сил моих.
Надежду на Тебя, о Боже! возлагаю
Дар Духа Твоего благого ожидаю,
Да процветет моя душа в дворах святых.

16-е («Для человека путь ко благу не закрыт. Но мира суетой себя он помрачает»)

Для человека путь ко благу не закрыт.
Но мира суетой себя он помрачает;
Когда ж на Бога кто душевным оком зрит,
Тот горесть каждую весельем услаждает.
—
Различие человеческих судеб не столь мало как, то по первому взгляду кажется. Мы либо стоим столь далеко, или столь поспешно проходим мимо, что о картине не можем сделать справедливого заключения. Может быть все человеки равно счастливы и не счастливы, если мы следующее рассмотрим.

Ни о ком не должно заключать по себе. Что для меня жестоко, то не должно быть жестоко и для каждого; так и наоборот. Голодный поселянин видит Княжеский стол, и воображает, что каждый из сидящих за ним обедает с аппетитом и сладостью. Но он заблуждается, подобно неженнику, который думает, что каждый человек при поцарапанной коже и нескольких каплях крови столько же ощущает боли и тоски, как он. Воспитание и привычка отнимают у некоторых нервов всю чувствительность. К Орденской ленте также привыкают, как и к костылю. Кто от детства ходит босой, тот бывает подвержен простуде менее того, который всегда ходил в шубе. Оному палочные удары не более чувствительны, как сему косой взгляд.

На счастье и несчастье надобно смотреть не с одной только стороны; ибо другая сторона изъясняет первую. Например: высокое звание должно давать более отчета, иметь более льстецов и завистников; но редко верного друга. Юноши имеют недостаток в деньгах и основательном размышлении, а старики в радости и удовольствии. Благополучие рождает дерзостное ожесточение, а злополучие подлую нечувствительность. Одно другому выходит подобно. Гордый Министр читает пасквиль на себя, а безугомонного нищего травят собаками; тот получает ленту, а этот калач: оба они ощущают равно много и равно мало, и почитают то следствием своего рода жизни.

Возьмем в рассуждение целое. Пусть от колыбели до гроба сложим все радостные и печальные часы и мы увидим, что между ученым и невеждою, господином и слугою, здоровым и больным невеликая выйдет разница. Но приложивши еще к тому судьбу детей и внучат, тяжело будет определить перевес; эту судьбу родители охотно бы почли за собственную свою. Богатый, здравый, приятный и почитаемый ростовщик имеет негодных детей и милостыню собирающих, или по дорогам грабящих внучат; бедный же, больной и презираемый сосед его цветет после пятидесяти лет в детях своих: которое семейство счастливее?

Если же приложу я к сему угрызение совести, удовольствие в Бога, силу Религии, а особливо свойство неба и ада: то склонен увериться, что все находится в равновесии. Подушки из лебяжьего пуха и гнилая солома, индейские птичьи гнезда и отрубистый хлеб равно приятно угостить могут старых знакомцев. Только совесть, только милость или немилость Божия определяет судьбу нашу. Подобно как Святое Причащение равно принимает всех приходящих, так и вообще Религия Иисусова восставляет первоначальное Равенство человеков. Она унижает высокого и возвышает низкого. Имея в виду небо, забывают различный моды в платье земли, и вкушают и видят только, сколь благ Господь. Милостивейший Боже, сколь бы благо было есть ли бы я никогда не роптал судьбу свою! Если я теперь спокойно заснуть могу, то чего не достает мне, да если бы я и того не мог, то все бы еще счастливее был, имея возможность заниматься Тобою на ложе моем. Мир слаб для подания помощи, или причинения вреда Христианину.

17-е («Кто может обозреть Господни чудеса?»)

Кто может обозреть Господни чудеса?
Пылинка каждая хвалу Его вещает,
Зерцало мудрости стебль зелия являет,
Твердь отдаленных звезд, планетны небеса,
И жизненосный огнь и области воздушны,
И море и луга, долины и холмы,
Хвалебные Его суть песни и псалмы;
Повсюду персть Его мы видим присносущный.
—
Это оставленный друзьями своими цветущий сад, потрясаемый ветром и сущий теперь жилищем для насекомых! Но я посещу его еще теперь благими мыслями своими, с размышлением приближусь к тому месту, где цветник находится, и буду хвалить Бога на этом алтаре Его.

Тысячекратно отливающие краски, различные в родах своих, но равно изящные; тихое переливание каждой краски в другую, неподражаемые полосочки, точечки и оттенки; сладчайшее благоухание, которое и малейший цветок распускал вокруг себя: все сие ощущаю я. Но ощущаю ли и ту великую мысль, что Творец стольких красот создал все сие не для Себя, и что Ему не было нужды во мне, ради которого Он создал их? Углублялся ли я в эту бездну благости, или на скромные цветы взирал с меньшей чувствительностью, с меньшим благоволением, нежели на гордо блестящее вещество шелкового червя, покрывавшее знатного раба пороков?

Какое чиноположение и в царстве цветов! От высокой лилии до смиренной фиалки все прекрасно! Человек! Исполни предел свой, ограничь себя без зависти и презрения на назначенном тебе месте подвигов, и ты почтишь пути Провидения, и ты обретешь почитатилей в роде своем! Цветник находится теперь в мрачности и уединении, подобно укрывающемуся добродетельному мужу, которого Совершенство будет познано, только в великий день суда. Но скоро уже роса зари утренней разрешит или розовых пучечков, и покажет красоту их, так родители и учителя развивали младое сердце мое. Заблаговременно укрепляли они оное против жара страстей и против неприятностей полудня жизни моей. Но какие насекомые окружают цветы и умы младые, на счет которых стараются они питаться и веселить себя! Сколь ни неприметен теперь цветник, однако атмосфере сообщает он бальзамические пары. Так смертная ночь покрывает праведного, но добродетель его еще благоухание распространяет. Когда холм могилы моей будет некогда осеняем липами, или тихое блистание луны будет освещать его; тогда зрелище это да будет столь же почтенно и научительно для благочестивого, сколько теперь достоин для меня почтения, сколь научителен для меня цветник осиротевший!

Бесконечно благий Боже, благодарю Тебя, что Ты даровал мне чувства к ощущению красоты творения Твоего, и такое сердце, которое удобно ощущает ее со благодарением! Сотвори, да всегда с такою невинностью и чистотой, с какой цветы ожидают зари утренней, возвышаю к Тебе главу мою, доколе не приблизиться разрешение мое. Да вкушу я к славе Твоей радости, к которым Ты создал меня. Но без сомнения все цветники слишком скоро увядают для духа моего и весьма для него недостаточны: ибо я стремлюсь к небу, а это небо, Спаситель мой, приобрел Ты мне. Страдание Твое началось в вертограде, а святая мысль моя при цветнике. Я не смел бы радоваться, и оранжерея была бы для меня тернием, если бы рукописание, против меня бывшее, Ты не разодрал Словом своим и не освободил бы меня. Ты был погребен в вертограде, а могилы благочестивых есть наилучшие цветники. Я буду так жить, чтобы никогда тихая, но хвалящая слеза могла оросить могилу мою.

18-е («Когда грехи мои, о Боже! мне простишь, Спаситель в смертный час явится предо мною, и подкрепит меня десницею святою»)

Когда грехи мои, о Боже! мне простишь,
И избранных в собор меня своих включишь,
Спаситель в смертный час явится предо мною,
И подкрепит меня десницею святою.
—
Может ли и самая высокая Философия, хотя она является чистейшею всех тех религий, которые только людьми выдуманы, доставить нам успокоение, победу в страдании и смерти, к чему учение Иисусово сообщает нам средство и силу? Бешен тот, кто скажет: я хочу умереть, если не прибавить к тому: и быть у Христа.

Христианин в смерти герой, а не Христианин трус: это опытное положение редко подвергается исключению. Ты хочешь умереть как Философ? Бедный человек! тогда смерть твоя будет страшлива, или сомнительна. Следующие мысли постигнут тебя, как вихрь. «Каков собственно тот мрачный путь, в который я теперь вступить должен? Жизнь моя хотя не приводит меня в раскаяние, но лучшею бы, гораздо бы лучшею она быть могла! Страшная неизвестность в рассуждении будущего и жестокая болезнь не позволяют мне умереть так бодро, как я думал. Многое, по истине многое, потребно для этого! но теперь не можно делать заключений; а острые мысли убегают. Что же Христианам, что же добрым людям этим доставляет такую дерзость? Разве для них в смерти нет тех сомнений, которые мне встречаются? Они говорят, что подражают Христу: но кому умереть столь покойно, как Он умер! Поступки Его в смерти превышали человечество. Умереть подобно Ему желал бы я теперь; ибо Он был без сомнения муж благоразумный и добродетельный. О дабы не должно было почитать Его только Сыном Божиим! ― Но Он долженствовал быть более человека, и как человек не мог бы он мне ничем помочь как здесь, так и в наступающей вечности. Мне не надлежало бы быть столь упрямым; Христианином был бы я спокойнее. Ибо всё еще возможно, да как мне теперь кажется, то и не совсем невероятно, всеблагому Существу даровать бедным, страждущим грешникам, а особливо в смерти помощника и заступника. Этим же мог быть только один Иисус Христос. Но что будет тогда? Сколь я бесчеловечен! для чего не старался я приобретать Его милости? Что будет, если я неблагодарный увижу язвы, из которых Он кровь за меня проливал? О горы! падите на меня, покройте меня, холмы!»

Сравни сей заикающийся язык с уверительною молитвою умирающих Христиан, и одно из сильнейших доказательств за истину Религии откроется тебе. «Господи! ныне отпускаеши служителя Твоего в мире, ибо очи мои зрели Спасителя Твоего. Я ничего не терплю такого, что бы недостойно было дел моих, и Невинный гораздо более претерпел за меня. Скорби мои велики, но Спаситель мой помогает мне сносить оные. Если я только молюсь и твердо Его придерживаюсь, то нет мне нужды ни до чего. Если бы изнемогали у меня купно и тело и душа, то Иисус все еще есть утешение сердца моего и часть моя. Не проливайте слез, друзья мои! Я скоро приду к Богу. Не печальтесь обо мне; ибо я хочу умереть и быть у Христа. Мрачный час… Но где, смерть жало твое? где, ад, победа твоя? О Боже, да будет Тебе благодарение в вечности, подобно как уже и теперь на смертном одре моем, что Ты даровал мне победу через Иисуса Христа, Господа моего! ― Так, Примиритель мой, хочу я некогда умереть в честь Твою! Кто же так умирает, тот умирает благо».

19-е («Во всякий час меня о Боже! Ты хранишь и имя грешника в отверзтых язвах зришь»)

Во всякий час меня о Боже! Ты хранишь
И имя грешника в отверзтых язвах зришь.
—
Боже! сколь же приметно человек мал становится, если нет у него помощи! Не надобно страшиться привидений, ниже иметь беспокойную совесть, чтобы ощущать некоторый ужас в ночное время. Большая часть людей в мрачном уединении лишается бодрости своей и страшится, не зная чего. Они видят и слышат в ночное время все более, и по собственному жилищу своему ходят, яко чужеземцы.

Внимающая тишина и бледное мерцание полуночи вгоняют в нас некоторой ужас. На что мы днем не смотрим, то нас тогда занимает. Менее рассеянная сила воображения возвышает и обезображивает все, и часто должно нам призывать рассудок, чтобы он сделал ей выговор. Прерывается струна, коробится и трещит доска, какой-нибудь зверь зашумит над нами, или подле нас, мы сжимаемся, и вдруг потом стыдимся своей боязливости. Малейший шум возбуждает в нас подозрение чего-нибудь худого и воров. Крик совы, детскому голосу подобное мяуканье кошки, храпение близко спящего человека, и сто иных малостей бывают в полночь важны и причиняют некоторый ужас. А как слух тогда все увеличивает, то и зрение также нас обманывает; деревья превращает оно в людей, из карликов делает исполинов, а лунное сияние рисует возрастающие привидения в саванах. У многих людей причины бывают различны, но действие одинаково; самым благочестивым Философам и героям было бы не приятно, если бы должно было им одним провести ночь в церкви, или на кладбище.

Самое чудное в этом ночном ужасе есть бодрость, которую сообщает самое малочисленное человеческое общество. Даже и присутствие младенца умеряет боязливость и самый трусливый, приводимый все в страх мнимым всемогуществом привидений, дерзает идти в самый отдаленный угол дома, если будет провождать его такой же боязливый и бессильный человек. Ах! в ночь смертную и самый мужественнейший должен иметь проводника: но все ужасаются и убегают, если Ты, Иисусе, не подашь обильную помощь и утешительную свою руку!

Вообще ночной ужас научает меня тому, что человек рожден к обществу и есть такой младенец, который не долго может пробыть без помощи. Так мрачная ночь проповедует учение, которое бодрый и шумный день совсем опровергнуть хочет. Богоотрицатель ночью верит частью Богу, а вольнодумец, если он не скоро заснуть может, бывает так мал, или так велик, что почти мог бы молиться. Но если общество бессильного товарища, или слуги, может укрепить бодрость боязливого: то сколь же безопасным должно быть в Твоем общении, Вездеприсущий и Всемогущий! Хотя сильный рассудок и побеждает у некоторых впечатления робость вселяющего воспитания и умоисступительной мечты, однако детская молитва гораздо более произвести может.

Уверь же меня всеблагий Боже, о Твоем всеуправляющем надзирании. Без Тебя страшны ночь, могилы и уединение. Итак, сохрани меня от ужасов и неверствующей греховной боязливости. Воспоминай мне, что Христианин должен жить без отчаяния и трепета; если же и придет на него некоторый страх, то надобно ему сердечно молиться. Весьма противны натуре моей ночь, могилы и уединение: следственно сотворил Ты меня не для них, но для жизни и неба. Почто же мне впадать хотя в минутный страх? Теперь иду на ложе, а скоро пойду и на небо.

20-е («Щедротою Своей ты нивы исполняешь и словом уст Своих во хлебе нас питаешь»)

Щедротою Своей ты нивы исполняешь
И словом уст Своих во хлебе нас питаешь.
—
Благий Боже, совершенный Благодетель для каждой твари! какая провозвестница славы Твоей есть ныне земля? Она исполнена благословения Твоего, подобно как ночное небо исполнено Твоей чести. Зеленый хлеб и каждый ствол провозвестником является, и каждый оного колос призывает человека к возданию хвалы Богу. За сто еще дней было поле столь же бедно, как добродетель моя: но теперь является оно делом Твоим.

Сколь научительна теперь прогулка в полях! Лес спеющего хлеба, коего вершинами, подобно как волнами или облаками, ветры играют, побуждает нас удивляться Провидению. У подошвы леса этого живут бесчисленные твари. Младые жаворонки и быстрые перепелки находят внизу пищу свою, вверху поспевает нам пища. В колеблющихся колосах зрю я будущую жизнь свою. Облака поливают, солнце варит, а ветры прохлаждают: посредством этого приготовляет мне Бог пищу и радость. Строение стволов и колосов доказывает, что оные приготовляет Он собственно для меня. Если бы они были выше, то питательный сок не мог бы так хорошо проникнуть в них, и земля бы слишком высосалась; а если бы ниже, то птицы и другие звери доставали бы их, и жатва бы наша была гораздо беднее. Если бы стволы были слабее, то каждый бы ветерок нагибал их; а если бы тверже, то полевые мыши и насекомые всползали бы на них, или во множестве садились бы на них птицы и выклевывали спеющие зерна. Итак, хотя стволы гибки, но обшиты несколькими узлами, подобно как твердыми обручами; колосы же защищены жалами. Будущая эта трапеза человека превосходнее всякой трапезы зверей. – Не надлежало ли бы поэтому и благодарению его быть громогласнее всех певцов воздушных?

Подумать также надобно и о том, что человеком занимался Творец более, нежели всеми прочими Тварями шара земного. Почему эти и имеют только определенные места для жилищ своих, в которых также особливо ограничивает их и род их пищи. Хотя главная пища человека хлеб, и не растет сам собою, ибо человек должен в поте лица своего снедать хлеб свой: однако с некоторой прилежностью растет он во всех странах. Он может против натуры других растений сносить холод и жар в высокой степени, и приносит потому богатейшие плоды, нежели какая-либо иная плодовитейшая трава.

– Да будет Тебе хвала, да будет Тебе поклонение, прещедрый Даятель и Хранитель! Даруй нам ранний и поздний дождь, сияние солнечное, громы и бурю. Ты знаешь, сколь все это нужно для благословенной жатвы. Премудро размеряешь Ты росу и лучи солнечные, и каждое зерно, скрывающееся теперь еще в недрах колоса, определил уже Ты кому-нибудь из питомцев Своих. Как- будто бы не довольно того, что нас насыщаешь, увеселяешь Ты еще нас и хлебным цветом, и под хлебом нашим для восстановления нашего здравия производишь лебеду и колокольчики, васильки и дикий мак. Всеблагий Боже! щедрость Твоя превосходит всякое ожидание и понятие. Bсe это сотворил Ты для сохранения тела нашего: могу ли я еще сомневаться в истине того, что из любви предал Ты на смерть единородного Сына Твоего за душу мою?

О Боже! Ты во всех делах твоих велик.
Поет твою хвалу несметный тварей лик.

21-е («Взирая мудрое времен всех разделенье, теряюсь мыслями в бездонной широте»)

Взирая мудрое времен всех разделенье,
Теряюсь мыслями в бездонной широте;
Слаб разум обтекать их план и назначение:
Он падает, взойдя лишь к звездной высоте.
—
Ныне должайший день в году; и чем далее к северу, тем он дольше. Земли в жарких чертах земли не требовали для плодородия столь продолжительного сияния солнечного; им более принесло пользы прохлаждение ночей. Творец даровал всему наилучшее. И так оным даровал Он беспрестанное равноденствие и равноночие. Если бы человеки могли переменить строение мира (что конечно сделали бы они, если бы Бог даровал им могущество для этого): то большая бы машина скоро остановилась, и тварь бы погибла. Премудрый воззрел на все творение Свое, и признал благость оного. Бывали такие безумцы, которые говаривали, что все есть слепой случай, и что мир не достоин пребывания.

Ныне радуемся мы должайшему дню, а противоположники наши жалуются на долготу ночи. Но в рассуждении сияния солнечного не надобно нам друг другу завидовать: ибо, если все народы земли изочтут год, то выйдет, что в солнечном сиянии принимали все равное участие. Каждая страна освещается 4383 часа или половину года. Это есть увещающее учение для тебя, сердце мое, чтобы ты в мрачные дни с завистью не косилось на других и не вопияло бы на насилие и несправедливость.

Натура уже большей частью совершила для нас работу свою на этот год. Она начинает успокаиваться подобно сороколетнему человеку. Приметно становится она важнее. Вместо юношественного светло-земного цвета избирает она (научитесь от нее старики суетные!) с кротостью цвет темный в одежду свою. Соловей молчит, прогулки становятся от жара тягостны, работающий поселянин косою своею лишает некоторые луга цветов и берет уже серп для жатвы зимнего ячменя. Это есть образ человеческой жизни, в лете которой также неестественно терять время на пустое и не хотеть работать.

– Боже мой! солнце Твое освещает теперь почти все действия мои. О, дабы я не производил никаких дел мрачности! Отселе будут дни, хотя и неприметно, уменьшаться. О, дабы я размыслил, что дни жизни моей беспрестанно неприметно уменьшаются, и что путь мой к судилищу Твоему с каждым вечером сокращается! Ты, благословением обильный Боже, обливаешь нас теперь благодеяниями: но все это есть только малость в сравнений с той полнотой благодати Твоей, которую Ты нам во Христе предлагаешь. Он есть солнце правды, и никогда не заходит. Каждое мрачное и хладное сердце может быть им освещено и оживлено к добродетели. Ах, Спаситель мой! без Тебя я мертв, и со всех сторон окружает меня мрачность и зима. Да не уменьшится милость Твоя ко мне, грешнику, и да не устанешь милосердовать и грехи прощать. Снова раскаиваюсь в хладности моей к Тебе и лености моей во благе. О, дабы благодарность моя была пламеннее, поскольку дни мои уменьшаются, и в смерти о Тебе не помышляют! Поздно в долгой ночи гроба начинать благодарить Тебя.

22-е («Я прах есмь, якоже и все отцы мои; несчастный предстою, судимый, обвиненный: могу ль мнить, что воздам довольно пред Тобой»)

Я прах есмь, якоже и все отцы мои;
Несчастный предстою, судимый, обвиненный:
Могу ль мнить, что воздам довольно пред Тобой,
Когда с терпеньем суд снесу определенный!
—
По какому праву могу я ожидать в трудном и греховном мире только дней радостных? Без сомнения получу я из них несколько в часть свою, и получу тем более, чем с меньшею жадностью буду стремиться к ним. Да и что доставит мне несправедливые жалобы и жадные желания? Не богопорицательно ли будет думать, что Бог увеселяется мучением моим? Если бы возможно было это по благости Его (рассматривая её в целом), то Он конечно бы истребил всякую скорбь мою, определивши меня к радостям вечным.

Дети проливают слезы и проливают оные почти всегда о пустом и по упрямству. Что бы было, если бы они никогда не плакали? Отвечается, что им трудно бы тогда было удержать здравие. Если вопль их только не чрезмерен, то служит он им к движению и сильному потрясению внутренних частей тела. Мы, взрослые, также своим образом слезы проливаем, по крайней мере наморщиваем лоб, если сердце и глаза слишком жестоки и сухи для излития слез. Но чего хочется нам? Ярью (зеленой краской) выкрашенной сахарной куклы, ослепляющей пустоты. Есть и страдание мое и есть страдание величайшее, то оно есть либо следствие грехов моих, или постигло меня и без вины моей: в первом случае мне не на кого жаловаться, а во втором – тем лучше для меня. Один Иисус страдал безвинно, и не роптал. «Ныне будеши со мною в раю». Это есть средство успокоения и утешения, если бы и ад лежал на мне. Поносно для Христианина стенать беспрестанно.

Ангелы, с могущественным щитом подле страждущего человека стоящие и защищающие его от всякого несчастья, доколе он вас от себя не отторгает! Друзья человеков, познающие намерение Всеблагого при каждом ударе судьбы! сколь великою должна казаться вам любовь Божия, когда зрите вы ежедневно долготерпение Его в рассуждении возмутительных чад земли! Вы знаете, что каждый крест есть для человека врачевство, за усмирение наше вы Бога прославляете: но мы изрыгаем хуления и ропщем. Вы знаете, что мы скоро должны быть на небесах сообщниками вашими, и купно видите, сколь не небесно поступаем мы в рассуждении Всевышнего. О! если бы вы не столь в благе утверждены были, то вы бы долженствовали быть врагами человеков! Часто стремимся мы к яду и вопием на насилие, если вы с любовью отнимаете у нас яд этот. Часто шатаемся мы на краю бездны, а вы с милосердым усилием отвлекаете нас от оной; горько жалуемся мы тогда на повреждение и согбение членов наших. Хранящие Ангелы! какое служение отправляете вы у нас, человеков младенчествующих?

Любви исполненный Боже, и может быть наиболее любви исполненный тогда, когда я жалуюсь на строгость Твою! Какое благо и милосердие сопровождали всю жизнь мою! На престоле небесном зрю я такое сердце, которое исполнено ко мне ощущений Отеческих. Божественный Брат мой с отверстыми для меня ранами сидит одесную Отца. Все небо дружелюбно взирает на меня, когда я молюсь или добродетелен бываю. Я имею позволение, повеление имею вечное блаженство именовать наследием моим. Скоро уже протекут теперешние мои слезами окропляемые лета детства. Если с проливающими слезы очами уверительно воззрю я только к Всемогущему, то Он осушит слезы мои. Хотя бы и мать позабыла чадо свое, однако Ты, Отче небесный, меня не позабудешь. Горы движутся, упадают холмы, а благодать Твоя не может от меня уклониться; ибо Ты еси Господь, мой Избавитель.

23-е («Сколь суетно все дни сей жизни провождаю, не внемля Твоего закона гром и страх!»)

Сколь суетно все дни сей жизни провождаю,
Не внемля Твоего закона гром и страх!
Сколь часто в ложном я спокойствии бываю
И отрицаюся Тебя в моих устах!
В тягчайшие грехи вседневно погруженный,
Не сердце внутрь меня, но камень я ношу;
Глас совести в себе не слышу умерщвленный;
Являю буйный смех, неистовством дышу.
—
Сколь бы порочный человек ни был способен в мирских игрушках своих: но если будем мы рассматривать его точнее, то неспособность грешников в важнейших делах весьма явна. Они подобны такому малолетнему, которой в брани и игре весьма быстр, a в школе самой тупой.

Какие ораторы бывают обыкновенно сластолюбцы, льстецы, обманщики! Но сколь они немы, сколь неспособны, когда им должно говорить с Богом! Для них нет ничего высокого и тяжелого; они всё делать могут, только не молиться. Сколько глупцов в блестящих беседах говорят несколько часов о ведомостях, лошадях и новых модах с текущим красноречием! но о блаженной вере, о заслуге Христовой, о Божественном возделывании душ наших знают и говорят они менее своих служителей. Романы глотают они глазами, а при Слове Божественном засыпают. Co благоговением не могут они прочитать ни одного покаянного Псалма. Они такие безрассудные рабы страстей своих, что лучше подлым образом услуживают постельной собачке, нежели подкрепляют и подают руку помощи бедному или болящему своему собрату. Они стараются говорить по-французски, а не по-Христиански. Они твердят иностранные стихи, а едва еще знают Отче наш.

Одна только для нас, человеков, находится истинная способность, а эта способность есть искусство умирать. Все прочее от управления государствами до работ поселянина суть вещи посторонние. Какая польза человеку, что он будет владеть целым миром, если душе своей вред причинит? Что такое есть тонкий образ жизни? Он весьма груб, если противиться подать руку смерти. Собрать и расточить денежные кучи легче, нежели уверовать во Иисуса. Для оного потребны только здравые члены, несколько остроты и много счастья (что вcё есть более милостыня Провидения, нежели блага приобретенные): но к живой вере во Искупителя, и вообще к истинному благочестию потребен истинный разум, размышление, а особливо возделанное и, следовательно, превосходнейшее сердце. Кто обладал большим разумом, Иосиф ли, или жена Пентефриева? Дабы быть искупленным, но погибнуть, потребно более неразумия и глупости, нежели заключенному, который бы не мог найти отворенных для него дверей темничных. Сколь безрассудно незнание того, где будем мы после пятидесяти или ста лет! Я знаю, в Кого я верую, знаю и уверен; я знаю, что живет Спаситель мой: — так говорят благочестивые. Я не знаю, надобно ли мне быть стражем вожделений моих: — так немотствуют отвратительные грешники, следуя Каину.

– Господи! Ты исследуешь меня и меня знаешь; Ты разумеешь мысли мои и мою, к сожалению, виновную неспособность издалече. Мог ли бы я теперь еще час приятно заниматься Тобою? Сколь же бываю я неспособен, когда не могу предлагать Тебе ни нужды своей, ниже приносить Тебе благодарения! Итак, покажи мне пути Твои и научи меня стезям Твоим. Поведи меня в истине Твоей и научай меня; ибо Ты еси Бог помогающий. Ежедневно Тебя ожидаю я. Сохрани меня милостиво и в ночь эту не по заслуге моей, но по Твоему бесконечному милосердию. Аминь.

24-е («Бесчисленны грехи, творимые здесь мной, всечасно вопиют, о, Боже, пред Тобой»)

Бесчисленны грехи, творимые здесь мной,
Всечасно вопиют, о, Боже, пред Тобой;
Они и от меня стоят не сокровенны:
От них я день и ночь стеню, обремененный.
—
Совесть в бессонную ночь бывает столь же чувствительна, как обнаруженная нерва. Часто призывает она старый порок и представляет мне его в глаза. Подобно огненному червячку, который только в темноте светит, грехи наши бывают являемы мрачностью в яснейшем свете. Какие же, Боже мой, суть то явления?

Глупости юношества предшествуют, а пороки совершенного возраста последуют уже. И умерщвленная в игре птица в числе их. Молоденькие птички, терпевшие долго в гнезде голод, требуют от рук моих своих питателей. – Но сцены беспрестанно важнее становятся. Старец, который просил у меня милостыню, но которому я оказал неистовым образом, и которого умертвил недостаток; честный человек, которого я умел ввергнуть в бедность; добродетель, для обольщения которой имел я довольно несчастной способности: — о, какое страшное воинство! я трепещу, взирая на них. Большею частью скорбь уже пожрала их, но из гробов своих они еще и теперь простирают к Судье безнервные руки свои и молят либо о моем наказании, или – исправлении.

Разве такая бессонная ночь не есть предвкушение ада? Приблизьтесь же ко мне вы, друзья и совиновники мои! Рассейте ужасные тени, душу мою трепета исполняющие! – Но вы все оставили меня! Сон держит вас крепко в объятиях своих, а меня мучит между тем пробудившаяся совесть. Пробудившаяся совесть! ибо чему быть иному? – Что было бы, если бы она пробудилась бы уже после смерти? Если бы она в оной долгой ночи, в которой лишусь я столь теперь утешительной для меня надежды на возвращение солнца, будет также говорить, как теперь? Там, где нет уже раскаяния, нет уже исправления, нет уже и Спасителя?

Нет уже Спасителя? О! итак, я здесь воспользуюсь заслугою Твоею, благословенный Искупитель, и не буду медлить дотоле, когда узы смерти свяжут меня! Дух благодати! Возвратись в сердце моё и излей раскаяние в душу мою! Повели совести говорить здесь, дабы она там молчала, и дабы опять не уснул я в бесстрашии! Подкрепи вознамерение мое и произведи исполнение, и могила не будет мне темницей! Тако уже и здесь буду я достоин того, чтоб пред Тобою стоять в молитве; пред Тобою, весьма часто оскорбляемый Боже, но всегда Отцом нашим во Христе пребывающий!

Вот, Отче мой, лежу я пред Тобою в крови моей! Такую участь грех определил мне. Да не пройдешь мимо! Не пройди также и в ночь эту (в которую суеверие производит некоторые смешные действия) мимо одра моего, о Страж Израилев! воззри на меня, но воззри только чрез заслугу Единородного Сына Твоего! Если окроплен я кровью Его, то убийственный Ангел не ступить на порог мой.

О, страшный Судия,
Господь мой, Искупитель!
Во смертной скорби я:
Ах! помоги, Спаситель!

25-е («Почто на жизнь свою ты ропщешь, вопиешь, Бог, дав тебе её, с ней радость дал святую»)

Почто на жизнь свою ты ропщешь, вопиешь,
Бог, дав тебе её, с ней радость дал святую;
На каждом шаге ты веселье обретешь,
Коль волю укротишь развратную и злую.
—
Преимущества каждого возраста, подобно, как и каждого месяца, имеют собственную свою цену. Уже из уст младенцев, еще млеком питающихся, уготовал Себе Бог хвалу, и каждый возраст должен признать: Господи! великое сотворил Ты на мне!

Первые лета свои провел я во сне и под великим надзиранием. Хотя нежное тело мое и грозило всегда болезнью и смертью, но был ли бы я несчастлив, если бы в пеленах умер? Я жил тогда в счастливой невинности, душа моя не посрамила еще себя никаким преступлением. Так протекли некоторые годы; я стал более человеком: ибо начал молиться, и молился без жадности и без рабского страха. Впрочем, беззаботные игры составляли весь мой труд. Это есть такой возраст, в которой грызущая совесть и скорби исполненное сердце часто снова возвратиться желает! Лета юношества столь же прелестны, как и персиковое дерево в цвете своем. Красота, здравие, память и сила воображения, достигают тогда до совершенства своего. Мягкое сердце, деятельность и человеколюбие, делают этот возраст любезным. Ах! он бы и завиден был, если бы разгоряченные страсти не приготовляли позднего раскаяния. Мужеский возраст разделяется на преимущества юношеские и старческие. Он соединяет приятное с полезным, и большей частью наслаждается тем удовольствием, чтобы родителей и детей иметь в живых, яко два равно сильные побуждения к добродетели и радости. На сороковом, на пятидесятом году скорость наша уменьшается, внешнее благосостояние наше достигает до высшей степени; игры и танцы оставляем мы юношеству, и утешаемся честью. Но всего преимущественнее то, что мы всегда более и более находим приятности в тихом удивлении Богу, и полезную книгу предпочитаем прелестнейшему роману. Наконец, глубокая старость хотя и имеет многие беспокойства, однако беспокойства сии касаются большею частью только до тела, и бывают, как то в первый вечер месяца сего рассматривал я, весьма богато заплачены.

Если бывают исключения из правил этих, то по большой части производимы бывают оные собственною виною нашею. Грех развращает всякий порядок Божий, обливает желчию невинные радости и жаждет заповеданных ядовитых плодов. Довольно того, что мы под руководством добродетели во всяком бы возрасте могли быть счастливы. Неудовольствие и корыстолюбие заставляют нас желать быть моложе или старее, благоразумие же всегда извлекает что-нибудь из преимуществ каждого возраста в характер свой. Юноша да не мыслит слишком юно, старец слишком старо!

– Боже! благодеяния Твои преследуют меня в каждом возрасте, яко тень преследует тело мое. Итак, надобно ли мне досадовать на то, что Ты по благости Своей к каждому возрасту приобщил некоторые скорби, подобные увещающим надзирателям? Без них слишком бы мы напыщались и были бы для мира, а паче еще для неба непригодны. Да будет Тебе, всеблагий Боже, благодарение за всякое благо, познанное мною от младенчества моего. Усерднейшее благодарение да будет и за то, чего не познал я, но что только в вечности узрю. Но наслаждаюсь ли я в самом деле преимуществом настоящего возраста моего? Так ли я счастлив и доволен, как бы я теперь мог быть по Твоему любви исполненному определению? Ах! если я имею причину упрекать себя, то вещай громко, совесть моя! Ты же, Иисусе! соделай меня чадом Твоим, и исцели все преступления мои.

26-е («Дерзнешь ли мнить, что ты Любовию забвен; воспомни, сколь поднес приял Ея щедроты»)

Дерзнешь ли мнить, что ты Любовию забвен;
Воспомни, сколь поднес приял Ея щедроты;
Всяк более своих трудов обогащен;
Не измождай себя в бездействий он заботы.
—
Самоубийство (зверям не известно оно) есть мерзостнейший и безумнейший грех. Оно требует неестественного действия, и не платит за оное ничем, ниже (даже ни) плотскою забавою или похвальными кликами безумцев. Самоубийца есть трус, бегущий от страданий. Он есть явный бунтовщик в царствии Божьем, Коего правления не хочет он признавать уже, но хочет от оного себя отторгнуть, чего бы ему то ни стоило. Наилучшее защищение для такого дерзостного будет то, если скажут, что он болен или бешен. Отнимать у себя жизнь есть хулить порядок Божий и узел страданий хотеть развязать лучше Его. Но разрезать есть еще совсем не то, что развязать. Человек же может разрезать и расторгнуть, всё, кроме своей зависимости от Бога.

Может ли самоубийца молиться с разумом и сказать с Симеоном: Господи! ныне отпущаеши раба Твоего с миром? Он столько недоволен небесным промыслом, что лучше хочет в ад преселиться. Но знай, что страшный Бог, Коего ты избегнуть хочешь и там находится: какое же воззрение, какой тогда суд будет! Веревка, вода, ядро и яд суть столь ужасны, суть такое же смертоносное лечение, как для замерзнувших членов жар огненный.

Жизни жаждущий! не презри увещания, увещания, чтобы не быть самоубийцею. Без сомнения вложил Бог, любящий жизнь нашу, почти непобедимое отвращение в грудь нашу от сего деяния, и порок сей имеет корень свой только, собственно, в жестоком, исполненном язв от грызущей совести и не весьма уже юном сердце. Но какие еще несчастья, болезни и искушения могут предстоять тебе! не упоминая уже ни одним словом о пороках, из которых каждый имеет надежду на самоубийство. Бешеный, устремлявший ныне против себя вооруженную руку свою, за несколько лет еще столько любил себя, что лечился при малейшей простуде. Что же теперь? О, Боже! яви глазам каждого, в отчаяние впасть хотящего, милость Твою и Твой гнев, небо и ад; стыд друзей его или лукавые насмешки его врагов да исторгнуть из ослабевшей руки его проклятый кинжал, страшный пистолет, злосчастную петлю!

Но, ах! и сей порок имеет личину свою. Петлею и пистолетом может он только угодить героям романов и диаволу. Но в наружно добродетельной личине находит он, к сожалению, весьма много любимцев. Пьяница хочет восстановить здравие свое, печальный питать в себе справедливую скорбь, а чувствительный называет яд досады должностью и добродетельною ревностью. – Самоубийство имеет рабов у себя, подобно всякому пороку. Сокращать жизнь свою есть поднимать руки на самого себя. Умирает ли хотя половина человеков естественною смертью?

– Господи судьбы моей и дней моих! научи меня довольствоваться всеблагими путями Твоими. Я есмь странник и гражданин Твой, яко и все отцы мои. Жизнь моя в руке Твоей, в руке Твоей и счастье, и несчастье мое. При наказаниях Твоих буду я плакать, ибо Ты позволяешь это. Но всегда буду Тебя придерживаться, ибо Ты держишь меня десницею Своею, ведешь меня по совету Твоему, и, наконец, в честь облечешь меня.

27-е («Я странник на земле, пришелец: живет мой в небесах Отец»)

Я странник на земле, пришелец:
Живет мой в небесах Отец.
—
День от дня усматриваю более и более, что я здесь чужестранец, и в этом мире не имею дома. Все, что находится вокруг и подле меня, и что я называю собственностью моей, скоро будет собственностью другого.

Столько уже потерял я ближних друзей своих, и на всех сторонах теряю столько, что кажется, будто бы все дано мне на то, чтобы потерять. Что у меня осталось еще от всего того, что составляло в юности радость мою? даже и теперешнее тело мое не есть совсем мое; но оно беспрестанно испаряется. Я есмь странник, могущий брать с собою доброе каждой гостиницы, но не долженствующий ни на что полагаться. Если найду доброго товарища, хорошо; — только не надобно к нему весьма прилепляться; ибо каждый из нас идет особливым своим путем. В самом деле не должно бы было вступать на земле в телесную дружбу; она либо сама собою разрушается, или при разлуке раздираешь сердце. Сколь же важен вопрос: разлучит ли нас небо и ад? Здесь хотя мы и начнем нежно любить друг друга, но

Там буду дружбою неложной услаждаться.
Проникну таинства священные ея;
Там буду здешним я союзом утешаться;
Познает цену там Его душа моя.

Я скоро паду и умру: — Так может сказать и цветущее дитя; ибо в этом мире все может только исчислено быть по часам и ночным становищам. Через восемь дней погребение мое может быть уже нечто старое. Теперь есть еще у меня ложе, а завтра может быть гроб. Как же меня тогда чуждаться будут! сколь неприятен будет труп мой даже и самым родственникам и друзьям моим! Спешат избавиться от тягостного гостя, хотя точно и не знают, действительно ли он умер. Со всею дешевизною или и с хвастовством отправляют его к гниению; наследники разделяются и полученное называют справедливо приобретенным благом, не думая, что и их наследники, может быть, по пятам идут за ними. И земля недолго удерживает тело мое, но должна отдать от него по нескольку всем стихиям и испарять так, что через краткое время такая же будет у меня могила в воздухе, как и на земле. – Се есть история странствующего тела моего! Но разве и душа моя ничего собственного не имеет? разве и она не достигает ни до какого дома?

Нет! не будет и у нее ни отечества, ни собственности, если она не будет обладать кровью и правдою Твоею, о, Иисусе! Добродетели мои или паче заслуга Твоя есть единственное богатство, честь и жизнь. Все прочее есть бесполезная ноша или увядающие цветы полевые, кои скоро лишатся запаха и краски. Хотя их и можно взять с собою, но надобно, чтобы срывались они без горького труда; иначе будут они удерживать и утомлять нас. Время, которое мне осталось еще прожить в плоти моей, проживу я в вере Сына Божия, который Сам Себя предал за меня. – Молящийся и кровь Свою проливающий за меня, Друг мой! имея Тебя, нет мне нужды ни до неба, ни до земли; нет нужды до каменистых тропинок, беспокойных спутников и бедных гостиниц!

28-е («Ах! Даждь мне и тогда в отчаянье не впасть, когда смерть будет мне грозить ужасным тленьем»)

Ах! Даждь мне и тогда в отчаянье не впасть,
Когда смерть будет мне грозить ужасным тленьем;
В сем важном действии в Твою вручаюсь власть
С надеждою, что оно мне будет обновленьем.
—
Когда приблизится страшный час смерти, в который Ты, Господи, отделишь меня от живых и разлучишь столь старых друзей, каковы суть тело и душа; когда Ты будешь испытывать веру мою и мои добродетели, и я буду бороться со страхом и надеждою: тогда, ах! даруй мне тогда мир Твой, Иисусе! утиши волнение в жилах моих и умаляющие Тебя сомнения о милосердии Божием! Сотвори, да не буду я на весах слишком легок, но приложи заслугу Свою к легким и летучим добродетелям моим! Услыши моление мое о блаженном конце; спаси меня, или я погибну.

Конечно, услышишь Ты и прерывающиеся вздохи мои и утешишь меня Ходатайскою любовью Своею. Ибо хотя тело и душа моя изнемогать будут, однако Ты, Боже мой, будешь всегда утешением сердца моего и частью моею. В вере узрю я небо отверстое, и Тебя одесную Отца. Грехи мои будут угнетать меня, но Ты воспримешь меня. Настанут страшные минуты, в которые мучительная скорбь тела возбудить против меня совесть, и милость Божию и мою веру захочет сделать подозрительною. Но я всегда Тебя придерживаться буду, и не отступлю от Тебя, доколе Ты не благословишь меня. Пусть плоть и кровь умерщвлены будут, но сам я не умру, а буду жить верою моею.

Ах, сотвори, да благовременно созидаю дом свой, часто умираю в мыслях, дабы я и во дни здравия тесно мог соединиться с Тобою, Спаситель мой. Коль худо, если я только в последнем борении обращу к Тебе взор мой! коль неблагодарно, если я только в нужде назову Тебя Господом Богом моим, Тебя, Коему бы вся жизнь моя долженствовала быть произвольною благодарственною жертвою! Коль мучительна будешь смерть, если совесть только тогда пробудится, когда небо и ад сражаться будут! Ах, сохрани меня, дражайший Искупитель мой, от такой буйной холодности к Тебе и заповедям Твоим! да беспрестанно провождает меня мысль, что благочестиво жить должно, дабы умереть блаженно!

Внемли же мне, триединственный Боже, и даруй мне некогда конец блаженный! Благость и любовь Твоя, Отче мой, да победит в сердце моем страх последней минуты! Воззови ко мне, Иисусе, со креста Твоего: грехи твои прощены тебе; ныне будеши со Мною в раю! Уверь меня, Дух Божий, когда сомнение и смертная тоска обнимут меня, что я есмь наследник неба, и молися во мне: Авва Отче! подкрепи и утеши меня в страшные и долгие минуты воззрением и предвкушением блаженства. Утеши и тех, кои тогда будут стенать вокруг одра моего, и награди им то благодатью Твоею, чего они во мне лишились. Если я могу дерзнуть помолиться за плоть и кровь мою, то даруй мне конец тихий. Всегда, когда ко сну отходить буду, стану вспоминать о смерти и молиться:

Да будет кровь Христа Иисуса мне венец,
И съединит во мне начало и конец.

29-е («Коль Божия любовь тебя не возбуждает, то доброе творя, не похвалися сим»)

Коль Божия любовь тебя не возбуждает,
То доброе творя, не похвалися сим;
Когда не сам тебя Господь одушевляет,
Все дело рук твоих огнем пожрет Своим.
И сластолюбие, и гордость напрягает
К творенью похвалы мирской достойных дел;
Но сребролюбие их корень заражает:
Не мни, что им служа, во благе ты успел.
—
Земля есть юдоль плачевная, а добродетель мучение. Эти частые укоризны, верно, бывают передаваемы из рода в род. На учреждение и волю Божию любят жаловаться, дабы скрытным образом говорить самим себе похвальную речь, показывая, что достойны гораздо лучшей судьбы, и дабы украсить леность свою в добродетели.

Человек поступает либо для принесения себе удовольствия, деньгами ли то, честью благополучием, или чем бы то ни было, или он старается принести удовольствие Богу. В первом случае не известны ему высокие побудительные причины Христиан, и жалобам его конца нет; ибо он не перестает желать и никогда не насыщается. Во втором случае получает он утешение; ибо добрую волю принимает Бог за дело, подкрепляет и награждает, и воззрение небесное превышает всякую скорбь земную. Кто живет только для самого себя, тот находит людей несносными, и каждую должность почитает за поденщическую работу. Но кто побудительные свои причины от Бога производит, для того не тяжело никакое дело. Один из Греческих Императоров (Мауриций) был свержен с престола подданным своим. Прежде нежели ему самому (в 602 году) была отрублена голова, долженствовал он видеть умерщвление пяти детей своих. Приставница хотела спасти пятое дитя и вместо оного представила мучителям свое: но Императоре показал обмен сам. Все зрители проливали слезы и стенали; только несчастный отец взирал на убийц равнодушно. При каждом ударе взывал он: Прав еси, Господи, и правы суды Твои! Это было ключом к геройству его. Яко Император и отец, долженствовал он отчаиваться; но яко Христианин, хвалил он Бога.

Как же томится подлой грешник, которой повинуется только человекам и в них себе! Благочестивому не так горько бывает служение его; ибо в Мирском Господине своем служить он Богу, и знаешь, что Он правосуден и награждает каждый искренний вздох. Сколь мал человеке, работающий только для себя и детей своих, коих он, может быть, завтра и из глаз потеряет! Сколь велик тот, который в действиях и страданиях своих имеет побудительною причиною вечное блаженство! Безумцы и убийцы отчаиваются: праведный, ведающий цену души своей и благодать Божию во Христе, принимает землю за то, что есть она. Он почитает ее единственно местом опытов. Он молится, улыбается, проливает слезы, дает милостыню, живет и умирает ради Бога, или из повиновения и любви к заповедям Его.

Научи меня, Боже мой, при всем том, что я делаю или не делаю, взирать более на Тебя, нежели на себя! тогда мир покажется мне лучшим; самое страдание умножит сходство мое со Иисусом и возвысит небесную надежду мою. Для чего я теперь молюсь? Действительно ли побуждает меня к тому желание угодить Богу и детски оказать Ему любовь, благодарение и надежду? Иначе не достоин я прекрасной летней ночи.

30-е («Когда наступить день, громами ополченный, Спаситель! не оставь меня в погибель пасть»)

Когда наступить день, громами ополченный,
Спаситель! не оставь меня в погибель пасть;
Чтоб кровию Твоей святою искупленный,
Возмог я получить Тобой десную часть!
—
Конец месяца и конец времени суть две тесно сопряженные мысли. Оный заключаю я ныне, а сие заключу, может быть, завтра. Хотя бы конец мира и весьма еще далек был, однако все имеет он более на меня влияния, нежели завтрашний день. Я могу умереть ныне, но при конце дней все еще я жить буду.

Когда солнце и луна, звезды и диаманты лишатся сияния своего; когда землю обнимет пламя; когда ничто блистать не будет, кроме милости и гнева Божия; когда все благородство составлять будет кровь Иисусова; когда все погибнет, кроме прежней добродетели: – тогда, Боже живых, созовешь Ты рассеянный прах мой, или преобразишь меня по всемогуществу Твоему. Ты взываешь, и каждый из мертвых повинуется, даже и тот, которой Тебе никогда в жизни не повиновался. Вместо того, что я теперь хочу возлечь на одр, и через сон, некоторым образом, умереть, с бодростью восстану я тогда к жизни, и буду поставлен пред судилище. Какой обширный круг знакомых и незнакомых, которые все суть братья мои! Где же те, о которых бы я, подобно Иисусу, сказать мог: Отче! се те, которых Ты дал мне! се бедные, которых дал Ты мне для пропитания; юные, которых поручил Ты мне для образования; простые, которых отдал Ты мне для научения; слабые, которых вручил Ты мне для подкрепления? — Горе мне, горе мне, если тогда хотя один глас возвестит против меня, а Иисус молчать будет! Вещай, совесть моя! вещай, что мы ответствовать будем?

Опять совершена уже половина года; в ужас бы пришел я, если бы узнал, что другую половину совершу уже не так здраво и благополучно. Но на что еще я уповать могу, получивши уже весьма многое? Боже! кто Ты, и кто я? Если бы я и одним взором мог увидеть Твое величие и любовь Твою, и пылающие или бледные лица воскреснувших в день страшного суда.

…Меня сон объемлет. Сколь ленив, сколь малодушен я! от величественнейших представлений с зеванием упадаю на ложе свое, хотя и определен к вечному бдению и хвалению. Помоги мне, Спаситель мой! ободри меня ко хвале Твоей! соделай, да будет всегда суд Твой пред глазами у меня и да стремлюсь я беспрестанно более ко благодати! Мой еси Ты, о Иисусе! повиновение Твое есть мое повиновение, живу ли я или умираю; движется ли земля по пути своему или в огнь низвергается; ко сну ли отхожу я или воскресаю: мой еси Ты Иисусе, во веки веков. Аминь.

The post Беседы с Богом, или размышления в вечерние часы на каждый день года. ч. 2 — ИЮНЬ appeared first on НИ-КА.

1-е мая (О, Боже! Ты Своей щедротою венчаешь, благословляя дни текущие, весь год!)
2-е («Могу ль тиранством я терзать и умертвлять Всесильным созданны различные творенья?»)
3-е («Наказания Твои, о Судия! Являют, что правосуден Ты, премилосерд и свят»)
4-е («Ах! даруй чувство мне сынов Твоих любезных, да возлюблю Тебя, Господь мой, Бог отец!»)
5-е («О, Боже! будь со мной, да сердце укрощенно, когда я силою Твоей добро творю»)
6-е («Проснися сердце! ощущай любовь и промысл Всеблагого, Весенней радости вкушай без сладострастия плотского»)
7-е («Господь наш и Творец все купно твари зрит, питает, греет их, премудростью живит»)
8-е («Блеск, слабый дух во мне мгновенно озаряя, напрасно борется, оно во слепоте течет греха путем»)
9-е («Велики суть дела Господни и священны; кто познавает их, те радостью горят»)
10-е («Рассудок дерзостный слепцами нас зовет, но в вольнодумстве сам всечасно заблуждает»)
11-е («О, человек! во всех делах своих старайся живей воображать неизбежиму смерть!»)
12-е («О, Боже, коль сие могущество чудесно, которое моей Ты воле даровал!»)
13-е («Когда и на земле мы радости вкушаем, то сколь обильнейших на небе уповаем!»)
14-е («Коль снидет ночь сия во мрачный гроб со мною в обширный мир духов надежно я гряду, повсюду сладкий луч Божественный найду»)
15-е («Не мне единому этой мир определен: и червь свой час в нем жить от Бога сотворен»)
16-е («Не изобилия в сем мире я желаю, на Господа всегда сердечно уповаю»)
17-е («Что может мне хвала мирская даровать, когда теряю я Господню благодать?»)
18-е («В ужасном трепете я вечер провождал и утром бы уста Твой промысл восхваляли»)
19-е («Тебя единого, о, Боже! прославляю. Кто тако совершен и всепремудр, как Ты!»)
20-е («Триединый Бог! пошли мне наставленье в познании Тебя и самого себя, чтоб волю покоря, Твое я был творенье»)
21-е («Надеждой полное Ты сердце мне подай, чтоб долг к Тебе оно познало свой священный»)
22-е («Что есть мирская жизнь?― Печаль, круговращенье. Ее начало — вопль, конец — болезнь, смущенье»)
23-е («Для Богом полных душ суть славны небеса. Там зрят они свое жилище»)
24-е («Веселье на земле дарует Благодать; Она же из любви велит нам здесь страдать»)
25-е («Сыны земли! воскликните хваление Несущему с небес веселье и покой!»)
26-е («Когда Господь Тебя благих земли лишает, то Он творит сие по милости к тебе»)
27-е («Что Бог тебе послал, ты тем и наслаждайся; но не ропщи, когда недостает чего»)
28-е («Вручи свою судьбу и все свои хотенья Правителю земли, морей и всех небес»)
29-е («Душе истинный! Прииди, Просветитель! Се приношу Тебе в дар сердце я мое»)
30-е («Коль можно, Отче мой, то даруй мне сие, чтоб мог я кажду ночь сном сладким наслаждаться»)
31-е («Ты не годами жизнь, но мыслями счисляй, и сана Ангельска деяньем достигай»)

1-е мая (О, Боже! Ты Своей щедротою венчаешь, благословляя дни текущие, весь год!)

О, Боже! Ты Своей щедротою венчаешь,
Благословляя дни текущие, весь год!
Ты жизни силою в цветах благоухаешь,
И устрояеши невидимо их плод.
—
Господи! ни одна тварь теперь не ищет Тебя тщетно; ощутить и обрести тебя может и самый неостроумный человек: ибо хотя Ты никогда и ни от кого из них удален не бываешь, но теперь живем и движемся мы в Тебе видимее, нежели в иное время. Зима ограничивает общество наше только на немногих людях, и тогда видим и слышим мы немного к хвале Твоей. Но «прекрасный месяц», которой мы ныне начали, всякому ясно изображает благость Твою.

Рассматривай меня! восклицают все соревнующие цветы; зри, о, человек, красотою этою одел нас Бог для тебя. ― Тщетно! ветреный человек проходит мимо. Но разноцветные риторы эти, подобно как бы они его удерживать хотели, объемлют его вдруг бальзамическим своим запахом. Сладостный запах их преследует его, и молит: о, человек, почувствуй благость Бога твоего! ― Тщетно! нечувствительный спешит удалиться. Но преблагий Бог все еще его преследует. Древа осыпают его там цветом своим, подобно как снежинками, и покачиванием своим грозят совсем засыпать его, если он не захочет хвалить Бога. Зри, неблагодарный, шумят они: мы понесем тягостное бремя плодов для тебя, если ты поклонишься только Творцу нашему. Поклонись Творцу нашему! повторяет тысячекратно пение птиц с ветвей. ― Тщетно! глухой человек продолжает заниматься ловлею чувств своих и хочет, чтобы ему самому покланялись. Но, наконец, в часы вечерние бросается он на мягкий дерн и слышит песни соловья. Но разумеешь ли ты и его, грешник? Нежными тонами жалуется он на хладнокровие твое к Богу; а потом, с жаром возвышая песнь свою, сказывает тебе, как бы ты Творца твоего величать должен. 

Ни один месяц в году не представляет нам столько неопровергаемых доказательств любви Божией к нам, как теперешний. Тысячею оттенков украшенные цветы, которых краски неподражаемы; вся атмосфера, исполненная благовония; прекрасная новая зелень, которою одеты лес и земля; прыгание и смесь радостных гласов зверей на полях и лугах; особливо громогласная гармония птиц, взывающих: ах, человек! пади с нами, и поклонись благости Отца нашего: не есть ли все сие благость? Подумай, что мы бы могли жить и без этого. Полыни, крапивы и некоторых других целебных трав довольно бы было и без цветов; древесный цвет мог бы быть без всякого запаха; вместо весьма сносной для глаз наших зеленой краски, могла быть ослепляющая краснота, или отвратительная серость быть краскою стеблей и листов; птицы могли бы быть немы, подобно, как и действительно некоторые из них немы для примера нам; соловьи могли бы кричать подобно павлину, жаворонки петь подобно сове, а перепелка выть подобно филину. Да и на что бы плоды?

И так все сие сотворено к удовольствию моему? Мне не только должно жить, но и жить радостно мне, бунтовщику и неблагодарному? Ах, Боже мой! я стыжусь нечувствительности, и купно радуюсь, что я еще стыдиться могу. Будь велико, сердце мое, и буди мало пред Богом твоим! Все живущее побуждает тебя в месяце сем паче всего бояться Бога, любить Его и на Него уповать. Почувствуй счастье свое в сие прекрасное годовое время, и от малого относи заключения свои и на великое. Если и земля так прекрасна, то что же будет небо? Оная бы конечно не была столь прелестна, если бы Бог не хотел тебе даровать это.

2-е («Могу ль тиранством я терзать и умертвлять Всесильным созданны различные творенья?»)

Могу ль тиранством я терзать и умертвлять
Всесильным созданны различные творенья?
Ах! нельзя в страданьи их искать увеселенья
И похищати то, чего нельзя отдать?
—
В это годовое время жизнь миллионов тварей зависит от ног моих или от моего произволения. Все исполнено тварей, из которых каждая призвана и назначена Богом к некоторой цели в году этом. Невозможно, чтобы все равно было, как бы я ни поступал против них. В оный день явятся и «неожидаемые доносители», ибо скольким, впрочем, и честным Христианам, не кажутся должности наши в рассуждении зверей пустою святостью!

Никакой неограниченной власти не имеем мы над зверями; ибо и они суть творение Всевышнего. Но мы имеем позволение ими управлять, употреблять их в пищу и прочие потребности, споспешествовать чрез них нашему благосостоянию и удовольствию, и умерщвлять и истреблять их, если опасны они для здравия и содержания нашего. Если поступим далее, то согрешим. Царство животных должно научать нас ближе познавать Творца, бояться и прославлять Его; почему каждый зверь, яко вестник Божий, заслуживаете некоторое уважение.

И так мне не должно топтать каждого зверька, приближающегося к ногам моим: кровь и жизненный сок их были также Богом развешены. Сколь не извинительно то легкомыслие, чтоб для провождения времени растаптывать насекомых и подобно язве для малых тварей вступать в сад! В молчании и меланхолии порхает там птичка: бедная мать! гнездо ее нашли и растоптали ее яйца. Тут вертится червячок, которой только еще за несколько недель ощутил бытие свое: человеческая нога колесовала его, не сделавши ему и той милости, чтобы уже его совсем жизни лишить! Здесь лежат оборванные крылья бабочки, которую отдали ребенку для игры или разорвания, подобно как тигр отдает агнца исчадию своему. О, человеки, если бы у зверей был разум, то бы они бегать вас стали, как своего дьявола, и уединенно бы должны были выходить по садам своим, подобно как тиран ходит по длинным переходам пустых чертогов своих. Если какая-нибудь бабочка должна умереть ради рода своего, водяная гусеница ради воображаемой своей опасности, и воробей ради воровства своего: то умерщвляйте по крайней мере с милосердием, и научайте детей своих соболезнованию, где издыхает измученная тварь. Стенание тварей слышит Бог. Заблудшего зверя направить на путь Его, или пустить в стихии его, гораздо лучше самой тонкой похвалы себе. Турки покупают для того птиц, чтобы пустить их на волю; Баниане (некоторые язычники в Индии) не умерщвляют ничего и пекутся об удовлетворении потребностям таких насекомых которые мучат человеков; лишнее ли делают они? Если лишнее, то и мы так же.

Но при всей осторожности, умертвим мы в лето множество зверьков, целые ополчения, хотя мы того не знаем, покрываются ногою нашею и могут быть раздавлены. Бедные маленькие сотвари наши! о дабы вы не были погребены под подошвою моею, яко под горою, когда и все возможное бытие ваше составляет только несколько дней! Я буду остерегаться, чтобы теперешние празднества Натуры не посрамить смертоубийством; но паче буду стараться рассматривать ваше хозяйство, удивляться вашим работам, войнам (ибо и вы деретесь на грешной земле!), хитростям, воспитанию вашему и вашим забавам. Нет! Тебе, Творцу и Родителю, буду удивляться; Ты живешь во всех делах Твоих. Почти все твари вокруг меня спят уже. Я, превосходнейший из них намерен отличить себя разумом; намерен сердечно благодарить Тебя, что ныне был Ты столько милостив ко всем нам.

3-е («Наказания Твои, о Судия! Являют, что правосуден Ты, премилосерд и свят»)

Наказания Твои, о Судия! Являют,
Что правосуден Ты, премилосерд и свят;
И казни милости Твои изображают:
Благотворят они, спасают не губят.
—
Ты хочешь, Ты должен наказывать грехи отцов до третьего и четвертого колена. Ежедневно вижу я сие и еще бы более видеть мог, если бы примечательнее был на «наказание потомков злочестивых».

Злодеяния предков наших беспрестанно еще пред глазами нашими. Отцы погрешают, дети страдают. Многие нищие с стенанием складывают лихву, ябедничество, мотовство и леность на своих родителей, или прародителей. Бледные и желтые лица, наследовавшие чахотку, подагру, или испорченные чувства, суть плачевное изображение тех беспутств, в которых утопали за тридцать, за пятьдесят лет. Дряхлые жалуются на неосторожный присмотр в юности, и многие презираемые семейства опятнаны срамными делами какого-нибудь из своих предков. Область, терпящая множество сладострастных домов, имеет нужду во множестве больниц. Все это суть страшные развалины забавных и блестящих грехов, которые уже может быть в прошедшем веке воздымали гордую главу свою. Сколь же безопасно по большей части ходим мы между оными! подобно как бы наши защищаемые и ласкательные грехи не должны оставить таких же мерзостных следов.

Как государство нелегко может загладить вред свой, если несколько времени управлял оным тиран или дитя: так точно и некоторые семейства. Бедность, презрение и ядовитая кровь могут только истребиться множеством беспрерывных добродетелей. Один безумец может запятнать род свой столько, что десять мудрых не возмогут оный паки очистить.

Что мы скажем о сем? Не правосудно ли поступает Бог? Может ли Он естественные следствия порока истребить без чуда? Каким средством должно Ему принудить современников, чтобы они не презирали порочного лихоимца и не рассказывали детям своим претерпенного ими от того вреда? Разве должен Он сотворить чахотному исчадию сварливой матери, или пьяницы, новое легкое? Свирепый отец побоями своими сделал сына уродом: как же исцелить его? Нет, Всемудрый не нарушит порядка Натуры. Либо потомки также заслуживают сии наказания, или они сохранены будут безвредными чрез спокойное, благочестивое сердце, чрез большее отвращение от грехов и чрез утешение небесное. К этому прибавить надобно и то, что наказания суть плотина, удерживающая беспрестанно более и более вокруг себя обрывающую реку пороков.

Может быть, и я был бы здоров, богат, ученее и счастливее, если бы прародители мои до третьего и четвертого колена жили добродетельнее.

Я есть памятник жития их, которой вернее эпитафий их и двуязычного слуха. Но я не буду роптать, не буду судить; ибо все сие и гораздо еще большее заслужил я собственными грехами своими. Страх Божий да провождает житие мое: ибо я грешу не только для себя, но и на счет потомков моих. Невинные сии наследуют от действий моих либо благословение, или клятву. И так я беспрестанно буду стараться о том, чтобы не соглашаться впасть ни в какой грех. Укрепи меня к сему, святый и правосудный, но также и милостивый и награждающий Боже, благодетельствующий до тысячного колена, награждающий каждую сегодняшнюю благую мысль мою еще и по прошествии миллионов лет!

4-е («Ах! даруй чувство мне сынов Твоих любезных, да возлюблю Тебя, Господь мой, Бог отец!»)

Ах! даруй чувство мне сынов Твоих любезных,
Да возлюблю Тебя, Господь мой, Бог отец!
И во служениях для ближнего полезных
Отдам ему все то, что Ты мне дал, Творец.
—
Я должен отыскать «чистейший источник добродетелей», иначе суть они для плоти и крови бремя тягостное.

Для чего же брать мне на себя иго их? Не для благоволения ли мира? Но цена оного не верна, и грешники имеют своих хвалителей. Не из страха ли наказания? Но тогда стал бы я жить яко раб боязливый. Не из повиновения ли к родителям и учителям? Пусть бы так, если бы они могли меня и подкреплять; после же смерти их все был бы я собственным своим правителем. Разве я буду благочестив по привычке? Ах! сие не возможно; ибо к некоторым добродетелям я совсем не привыкну. И так не из земной ли корысти? Посмотрим.

Живши добродетельно, могу я дожить до глубокой старости: но страсти мои говорят мне что краткая и радостная жизнь лучше меланхоличной старости. Я богат буду: хорошо, если бы ежедневно обманщики и льстецы не собирали великого имущества, а добродетельные не нуждались. Добродетель сохраняет от наказаний гражданских: но и самые величайшие преступники умеют избегать их. Честь: но большая толпа покланяется только пороку. Счастье наследников моих: но страсти мои суть любезные мои дети. Покойная совесть: но спящая для этой жизни столь же выгодна. Пороки, возвышая пороками, заглушишь жалобы внутреннего судии. Внутренняя красота добродетели: но в сем — то и сомневаюсь я, доколе пребываю порочен.

Сказать надобно и то, что все сии побудительные причины к добродетели имеют надлежащую свою цену, а особливо последние. Только действие их весьма слабо; в несчастии суть они гнилые подпоры, а в сражении сокрушенный щит. Если бы у Иосифа не было никакой сильнейшей побудительной причины, то он не оставил бы хламиды своей. Как мне сделать такое великое зло и быть грешником против Бога! единое это победило прелести много обещающего порока.

Кого не сделают добродетельным любовь, благодарность к Богу и надежда: тот пребывает наемником и легко устремится паки к пороку. Временные выгоды переменяются подобно воздуху: но любовь к Богу и благодарность с каждым дыханием получают новую пищу, и рождают произвольное повиновение к закону Божию. В союзе с надеждою жизни вечной, побеждают они все выдумываемые возражения и страдания. Все иные источники суть мутны и мелки, этот же пребудет чист, если бы мы еще и гораздо более слез проливать в него долженствовали: это еще возвышает его. Оные правители добродетели во время искушения взывают с насмешкою, подобно Иововой жене: еще ли ты твердо придерживаешься благочестия своего? Любовь к Богу научает воспевать хвалебные песни на кострах огненных. Оные бы всеконечно извинили и цареубийство; но Христианская добродетель предлагает силу сносить бедность, скорби и рабство.

И так наиболее буду я благочестив для того, что Ты, Боже мой, таков еси, и что я был бы чудовищем, если бы забыл бесчисленные Твои благодеяния, а особливо любовь Твою ко мне во Христе, и не захотел бы с благодарением Тебе повиноваться. Спокойная совесть в смерти и твердое упование на вечные радости облегчают мне каждый крест. По-детски молюсь: услыши меня, о, Иисусе! и соделай меня столько твердым, чтобы небо предпочесть земле.

5-е («О, Боже! будь со мной, да сердце укрощенно, когда я силою Твоей добро творю»)

О, Боже! будь со мной, да сердце укрощенно,
Когда я силою Твоей добро творю,
Не ищет сладости, быв гордостью прельщенно
Но имам Тебе приносить, всех Царю,
Деяний в нем Твоих себе не присвояет,
Проникнет собственный туман и слепоту,
Всю злобу дел своих, невежество, тщету,
Источник благости! Тебя да познавает.
—
Хотя бы я был самый святейший века сего; хотя бы я сделал все то, что последователь Иисусов сделать может: однако бы теперь признался я, с благоговением долженствовал бы признаться: Господи! «самый благочестивейший, есть раб бесполезный»! И если Ты захочешь судиться со мною, то на тысячу слов не в состоянии буду я сказать и одного слова.

Сколь же велико число добродетелей моих? могу ли на каждый час бытия моего счесть хотя одну? Но что есть минутная добродетель в рассуждении долгого часового течения жизни? Лучше бы уже было, если бы все время был я в сонном бездействии: но я пробуждался, был деятелен и сеял волчцы. Каждый пропущенный случай к хвале Бога, каждый пренебреженный случай к приведению в деятельность любви ко ближнему, есть вопиющий на небо грех: могу ли же я при сем вопле слушать ласкательства малочисленных добродетелей моих? Каждый час, в который я сидел спокойно и занимался только преимуществами своими, проступками ближнего моего, или украшениями тела моего, есть час, похищенный у Бога, и тогда был я недостоин бытия. И так я был достоин ада? Без сомнения, и достоин его был часто тогда, когда думал играть наилучшую роль.

Но я на все соглашусь с самолюбием своим. Пусть добродетели мои будут неисчислимы. Явитесь же, правители всех дел моих! требуйте мне неба. ― Ах! наилучшие действия мои увядают от солнца Божественного Слова, подобно свалившемуся со древа листу. Прекрасный цвет их обезображивается и желтеет, чем долее рассматриваю их при солнце сем. В оный день поступал я праведно: но разве волю и совершение даровал мне Бог только на один день? Разве прочие хуже проведенные дни не будут будущими судиями моими? Я помог бедному: но позади его стоял еще такой же бедный, а подле еще десять других, на которых я и не воззрел. Талер раздаю я на милостыни, но десять талеров безответно расточаю; а может быть двадцать не постыдился бы и себе присвоить, хотя и не по совершенному праву, т. e. отчасти украсть. Только один вопрос надобно предложить добродетелям моим: (Бог же никогда предложит его!) для чего исполнял я их? По Божию ли повелению, или по своему? Небесные ли, или земные выгоды хотел я приобрести чрез то? Были ли они следствием любви и повиновения к Богу, или были расположением и хитростью страстей моих, которые добродетели почитали полезною для себя личиною? Ах! человеколюбие мое было по большей части там изливаемо, где я надеялся за оное получить тройную плату.

Посредник между Всевышним и мною, грешником срамным! сокрой меня со всеми добродетелями и грехами моими в кровавые Твои язвы! Не мне, Господи, не мне, но Божественной заслуге Твоей да будет честь и поклонение! Унижающийся пред Тобою возвысится. о дабы я всегда смирял гордость свою и не присваивал бы себе того, что есть Божие! Теперешнее вечернее благоговейное размышление мое есть постольку добродетель, поскольку соединено оно со стыдливым раскаянием моим в моих грехах. Если и вздохи мои проникнут в небо, то тогда только, Ходатай мой, должен Ты уважить их. Сотвори сие, о, Иисусе, и омой нечистоту лучших дел моих.

6-е («Проснися сердце! ощущай любовь и промысл Всеблагого, Весенней радости вкушай без сладострастия плотского»)

Проснися сердце! ощущай
Любовь и промысл Всеблагого.
Весенней радости вкушай
Без сладострастия плотского.
—
Весенние грехи тем опаснее, чем безвиннее кажутся побуждения и случаи к оным. Что Март для здравия тела, то май для души.

Теперь царствуют такие глупости, которые весьма близко подходят к грехам, и которые приобрели такое право гражданства, что едва на них косо посмотреть можно. Весеннее лечение для больных весьма драгоценно, а для здоровых весьма бессмысленно. Многие люди наслаждаются цветущим здравием. Небо ожидает за то от них усердного благодарения, но они пускают кровь, пьют горькие врачества, воду драгоценных колодезей, и мучат себя диетой больных. Они подобны корыстолюбивым, которые ничем и никогда не довольны: даже и впредь не должен у них болеть ни один палец. Они хотят кровь усладить, разжидить и исправить, хотя и не знают никакого ее беспорядка. Но без сомнения только мастерская рука может удержать ход искусной машины, с места на место что-нибудь в ней передвинуть, и притом ничего не испортить. Многие глупцы от того бывают больны, что они не хотят признать здравия своего к хвале Божией.

Праздность, весьма великая чувственность и роскошествующее удовольствие, суть еще отличительнейшие грехи весны. Без сомнения смеющаяся Природа вызывает нас из душных жилищ наших: но могла ли она получить повеление к обольщению нас и призыву ко скользким веселиям? Загородный дом и сад лишаются прелестей своих, если расточается в них та милостыня, которая назначена была бедным. С чистою совестью можем, мы только веселиться до некоторой степени; преступающее пределы сии называется излишним роскошествованием. Кто до самого позднейшего вечера внимает соловью, тот легко простудиться может и от долгого неспания сделал себе вред.

Но главный порок этого годового времени есть неблагодарность против Бога. Безмолвствовать при всеобщем шуме восклицаний творения, есть важное преступление и упорная нечувствительность. Дышать только единою благостью Божией, везде видеть и ощущать всевышнее могущество и премудрость, согреваться при сиянии солнечном, и при всем том пребывать хладным и неразмышляющим, и не радоваться Богу своему, есть самая высшая неблагодарность и грех. Поступая так, поступаешь подобно сове, сидящей в развалинах и просыпающей день. Весна великолепно угощает нас, но конечно на счет наш. Кто не платит благодарением, тот впредь должен будет заплатить угрызениями совести. Грешат ли в какой-нибудь месяц более, нежели в тот который требует от нас большого благодарения?

Любви исполненный Боже! сохрани меня верным Тебе при всех весенних искушениях. Не себя, но величество Твое да ищу и обрету в делах Твоих. Какая польза злодею, что по аллеям и цветникам ведут его на место казни? Какая же и мне польза шествовать теперь под концертами птиц, под благовонием садов, если при всем том шествую я к аду! Без любви Искупителя моего все пустыня и темница. Сними же с меня, Спаситель мой, проклятие, дабы я не производил волчцов и терния! изгони из ума моего хлад и мрачность: тогда будет весна и в душе моей. Теперь с молитвою засну, а завтра паки вкушу и увижу, сколь дружелюбен есть Господь.

7-е («Господь наш и Творец все купно твари зрит, питает, греет их, премудростью живит»)

Господь наш и Творец все купно твари зрит,
Питает, греет их, премудростью живит.
—
Если не захочу я верить обещаниям откровения Твоего, то Ты, Боже мой, столько предлагаешь доказательств в Натуре, что неверие мое всегда постыжено бывает. «Размеренное сохранение каждого рода зверей» доказывает всеобщее провидение Твое.

Никакой род зверей совсем не вымирает, хотя бы человеки, стихии и многие другие звери были явными врагами его. Все роды, прошедшие мимо Адама и получившие имена себе, еще и теперь существуют. Разве есть сие слепая нечаянность? Наиточнейший размер и высочайшая премудрость потребны для того, чтобы ни один род зверей не осилил соревнователей своих, или естественных противников. Помыслим только, сколь мало мы, человеки, в сем успеть можем; мы, могущие умертвить, или сохранить несколько зверей, но не целые роды. Когда луга уже покрыты бывают полевыми мышами, тогда можем мы только воздыхать, или молиться. Кто паки истребит сии плодовитые ополчения? А если они только в пять лет не истреблены будут, то люди помрут с голода. Равно не может человек истребить и саранчи, гусеницы и других вредных животных; самые же те средства, которые употребляем мы к отвращению зла сего, по большей части бывают вредны нашим пашням и деревам. Только Бог истребить их может без всяких вредных следствий и непонятными средствами.

Если бы три года все те твари пребывали живы, которые в месяце сем выползают, или получают жизнь; или каждый бы род вдвое разрождался: то после сих трех годов были бы мы весьма несчастны. Дабы было сохранено благосостояние наше, потребно умереть гораздо большему числу вредных зверей, нежели полезных. Премудрый о всем сем прилежно попекся. Некоторые хищные звери не весьма умножаются, и разум их гораздо не равен их силе; чему в пример можно поставить львов и тигров. Некоторые сами друг друга истребляют, чего совсем не делают полезные звери, на прим., пауки и крысы; или дети их служат в пищу другим зверям, как-то молодые крокодилы не только во множестве пожираемы бывают рыбами, но и самыми старыми крокодилами. Некоторые всю зиму спать должны; другие весьма медленно переваривают добычу свою на прим. змеи и крокодилы, которые зверей совсем глотают; или особливо последние, в случае нужды питаются деревом и большими камнями. Некоторые могут терпеть голод, как — то змеи, медведи и волки; другие столько ленивы, непроворны, или боязливы, что не могут причинить всевозможного вреда. Не есть ли все сие промысел Божий, пекущийся о нас и полезных нам тварях? При всем же том мы еще понимаем самую малейшую часть. Волки и лисицы в десять раз плодовитее овец: но где плод оных? Соловьи суть по природе нежны, не весьма плодовиты, бесхитростны, имеют много врагов, но при всем том нет в них недостатка в странах теплых. Воробьи напротив того грубы, плодовиты, хитры и толь непривлекательны, что никто их ловить не хочет; равно как и ласточки, вороны, совы и прочие. Должно бы было думать, что через десять лет воздух будет исполнен птиц сих; но теперь число их не более и не менее того числа, которое было за тысячу лет перед сим.

Итак предаюся в руки Твои, всемудрый Боже! Неужели не знаешь Ты числа потребностей моих, сохраняя теперь множество птиц в гнездах их? Я есть подобие Твое, Твой искупленный; известны Тебе все власы на главе моей, все мои дыхания во время сна и не всякое число их равно для Тебя. Нет ни одного слова на языке моем, которого бы совершенно не знал Ты, Господи мой.

8-е («Блеск, слабый дух во мне мгновенно озаряя, напрасно борется, оно во слепоте течет греха путем»)

Блеск, слабый дух во мне мгновенно озаряя,
Стремящийся возжечь любовь ко благу в нем
Напрасно борется, тьму в сердце проницая:
Оно во слепоте течет греха путем.
—
Теперешнее мое утомление и отвращение от работы весьма живо изображает то состояние духа моего, в котором он по большей части бывает. Хотя «дремлющая совесть», слава Богу! еще и не умерла, да и не совсем спит; ибо иначе не почла бы она за должность благо мыслить, и дневные мои упражнения заключить беседою с Богом: однако я признаться должен, что она часто дремлет, или говорит невнятно. Бедный преданный грешник! кто искупит тебя от твоих многоразличных угнетений! Кажется, будто бы страсти мои закупили мою совесть чтобы она во удовольствие им молчала, или по крайней мере только бы шептала.

Бывают такие грехи, при услышании которых, я прихожу в сердце, и такие, при которых я улыбаюсь. Разбойники и убийцы в глазах моих достойны смерти; ибо я знаю, что они могут мне вредить, а не могут принести никакой пользы. Но для чего же ощущаю я такое омерзение точно к их пороками? Разве совсем не должны войти в рассмотрение худое их воспитание, бедность и волнующийся темперамент? Если бы они были на моем месте, то верно бы не стали разбивать и делать убийства. Ho ты, дремлющая совесть моя, будешь некогда иметь дело с таким Судиею, Который судит не по испорченному самолюбию и страстям, так как ты судишь. Разбой, которой оный злочестивец предпринимает в ночь сию, может быть и в половину столько не достоин наказания, сколько достоин наказания буду я, если лягу спать без пламенного благодарения. Может быть взоры мои грешнее и для ближнего страшнее, нежели его удары. Когда оный уязвляет человека, то может быть согрешает он менее, нежели согрешу я тогда, когда замучу лошадь, или муху. Способность к Христианству, воспитание и познания мои дают мне в сем преимущество пред тысячей; но для сего-то более от меня и потребовано будет, и мне никогда дремать не позволено. Сколь любим мы сокрываться за тонкость внешних нравов наших, подобно как бы они были чистые добродетели! Но грехи бала и корчмы равны между собою. На оном одна мина открывает такое сладострастие, как в этой дерзостная рука. На придворном языке можно быть столь же грубым и неистовым, как и на языке сельском. Но на том соблазнительное слово еще гораздо соблазнительнее, нежели на сем. То же бывает и в рассуждении грехов. Виновность их возрастает с познаниями нашими. Чем более во мне доброго, тем менее должно мне соглашаться на какой-нибудь грех, что бы ни говорили мода, обыкновение и страсти. Кто много о себе думает, тот признает, что многим должен Небу. Гордый всегда находится в опасности быть судимым по вексельному праву.

И так да возбудит меня Дух Божий, когда вознамерится задремать совесть моя. Каждый грех есть яд; следственно каждый и опасен, какое бы ни имел он имя. Без нежной совести пребуду я при всяком роде жизни и при всей тонкости нравов весьма груб. Неблагодарность против Бога и Благодетеля моего грубее самого худого воспитания в обросших мохом хижинах; а неспособность к молитве смешнее неспособности пьяного к разговору. ― Я должен совсем принадлежать Тебе, Иисусе мой, или я не буду достоин Тебя. Прости мне доселе мною защищаемые, или просмотренные грехи: от завтрашнего дня чаще буду воспоминать я совести моей о ее должности. Сон ее гораздо опаснее бессонницы многих ночей.

9-е («Велики суть дела Господни и священны; кто познавает их, те радостью горят»)

Велики суть дела Господни и священны;
Кто познавает их, те радостью горят,
Отторжены сует, в них духом погруженны,
Отца в природе всей так как в зерцале зрят.
—
Малые пружины Натуры (природы), малая сила, или самые только простые средства к произведению наивеличайших действий, суть отличительный признак дел Божиих. Часто пружины сии бывают толь тонки и сокрыты, что мы, когда развиются зародыши, примечаем только действия оных. Луны двигающиеся вокруг, планет своих; сии с лунами своими вертятся около общего солнца. Каждое из сих тел небесных имеет собственный свой путь, собственную свою быстроту. Не должно ли быть расположение сей машины весьма искусно и сложно? Не должно ли каждое колесо заходить за другое колесо? Сколь часто должно заводить сферы?

Кто держит здание вселенной равновесно?
В чем плавает сей мир и движется чудесно?»
Суетные вопросы! ― Ты рек, Боже, и бысть. Средства Твои просты до удивления безмерного.
Во отдаленности, для разума невместной,
Кто солнце и луну и звезды основал?
Кто повеление светить земле им дал?
Чья длань их облекла этой славою чудесной?

Что Ты каждое тело мира сильным понуждением привел в движение, сие это неоспоримо; но как возможно, чтобы сие впечатление все еще продолжалось? Но посредством самых простых законов оно продолжается посредством тягости и веса тел мира. На чем утверждена земля? Кто прервал течение волн морских неподражаемою божественною плотиною, и песок устроил им в замок и дверь? Ах! везде обретаю непостижимого Творца моего! Все мои побуждения суть малые беспокойства, которые влекут меня к некоторым, частью великим и обширным действиям. Предложим один пример. Дабы род человеческий не разрушился, должно было при воспитании детей не щадить ни труда, ни иждивения. Сколь велико было намерение сие, и сколь просто средство к произведению оного в действо! Воображение, что сие есть чадо мое, производит все сие действие. Пусть обменяют у самого скупого отца, у самой нерачительной госпожи исчадие их; пусть вместо его подложат самое худое исчадие нищего: но воображение, что сие есть чадо мое, научит мать бдеть, а отца раздавать деньги. Но уверь напротив того некоторым образом родителей, что чадо их, доселе ими любимое, есть подмененное: увидишь, что нежность их к оному приметно будет уменьшаться. Мысль, что я — отец, я — мать, делает самое отвратительное чадо приятным; делает то, что оное не променяют ни на какое другое.

Теперь я утомлен и обессилен, но употреблением немногих средстве я как бы снова оживу. Натура призывает меня ко сну. Сколь мудро, что он не зависит от нашего произволения! Многие бы дотоле бдеть стали, пока бы мертвыми упали на землю; но глаза наши сами собою закрываются. Утомление делает суетным стремление наше ко бдению, и хранит, чтобы себя слишком не обременили. Сколь безмерно благ Ты, Отче мой! Ты ведешь меня на невидимых помочах столь безопасно, что я себе весьма мало вреда причинить могу; и во бдении и во сне есть я чадо под рукою Твоею. Изреки только едино слово, и я вечно жить буду. Но Ты с охотою изрек бы оное, если бы я не столь лениво молился.

10-е («Рассудок дерзостный слепцами нас зовет, но в вольнодумстве сам всечасно заблуждает»)

Рассудок дерзостный слепцами нас зовет,
Но в вольнодумстве сам всечасно заблуждает;
Воистину он слеп, в себе не примечает
Всех освещающий в этот мир входящих свет.
—
Наши неверующие велегласно вопиют против невероятности некоторых истин Религии, и охотно бы хотели они уверить нас, что дух их столь тверд, что не может поверить ничему недоказанному, или только и невероятному; но по самой справедливости сказать можно, что и простейший Христианин не принимает ничего толь слепо, как «легковерное неверие».

Что вероятнее: будет ли святый и правосудный Бог наказывать грехи, или нет? В первом случае достоин он поклонения, а во втором жалобе и упреков. Милостивый Бог, пекущийся о пище и самого презреннейшего зверя; Бог, сотворивший для тела человека столько удовольствий и услаждений: вероятно ли, чтобы этот Бог не сотворил, или не учредил ничего для духов благороднейших тварей Своих на земле, в наставление, во укрощение совести их, и во утверждение зыблющейся их надежды? Гораздо вероятнее, что есть Божественное Откровение, нежели чтобы вера Готтентотов, или естественная Религия (если может быть оная без предшедшего Откровения) долженствовала быть высшею степенью нашего духовного блаженства. Наиболее всего Распятый есть соблазн для Иудеев, и для мудрых безумие: но для чего же? Не правда ли, чтобы Он не был для оных соблазном, если бы завоевал Он Европу и Азию, и каждому бы Иудеянину подарил владение? А сии бы без сомнения стали удивляться Ему (почти так же, как самим себе), если бы Он в глубокомысленных заключениях, или с блестящею остротою начертал правила политики, показал прелести природы, ласкал человеческому самолюбию, и народ оставил в ничтожестве своем. Но благо вам, бедные! вам проповедано Евангелие; Богу угодно было посредством (по-видимому) простой проповеди соделать блаженными верующих в оную. Не множество мудрых по плоти, не множество сильных, не множество знатных (ибо они всегда составляют самую малейшую и необузданнейшую часть): но простых и презираемых миром взял Иисус во Ученики Свои. Положи противное, и все воплощение Христово будет невероятно.

Нет! Христианин гораздо менее легковерен, нежели неверствующий, деистом ли, вольнодумцем ли, натуралистом ли называет он себя, или скрывается под невинным именем Философа; он всегда пребывает легковером. Он верит уничтожению душ наших в смерти, а все естественные побуждения наши вопиют против сего; рассудок и свойства Божии опровергают сиe. Или по крайней мере ожидает он от Бога суда слепого, и думает, что Бог позабудет все коварства человеческие, а судить будет только некоторые минуты, особливо последние в жизни. По его мнению для Бога все равно, как бы мы против Него и тварей Его ни поступали. Сколь невероятно все сие! столь же невероятно, как и тa надежда злочестивого, что он при распутствах своих доживет до глубокой старости, при важных пороках будет иметь спокойную совесть, а при жестокосердии и обманах истинных друзей.

Как бы я ни рассматривали свою Религию, но она никак не умаляет Тебя, Всевышний! Тем менее прилагает она Тебе еще пороки и несовершенства как то неверие делает. Если бы какая-нибудь иная была в мире Религия, которая бы Тебя представляла мне святейшим, правосуднейшим и милостивейшим, нежели учение Иисусово: то ныне же принял бы я ее, я должен бы принять ее. Но я не могу стыдиться веры моей. Кто может вспомнить о грехах своих, вспомнить о всесвяшейшем Судии, и притом заснуть спокойно, сиe могу я, Господи Иисусе, если, исполняясь раскаяния, воззову к Тебе на кресте: мой еси Ты!

11-е («О, человек! во всех делах своих старайся живей воображать неизбежиму смерть!»)

О, человек! во всех делах своих старайся
Живей воображать неизбежиму смерть!
Вострепещи, и в сей картине, поучайся
Мечтанья суеты в себе разрушить смерть,
Смерть будет для тебя утехою в напасти
Смерть в счастии тебе гордиться воспретит
Смерть укротит в тебе свирепость наглой страсти;
В ней мудрый Ангела прекрасного лишь зрит.
—
Уже по разным местам садов вижу я некоторые цветы увядающие. Скоро уже прелестная аврикула, подобно стареющимся красотам, будет презрена и забыта; умирающая белизна нарцисса уподобляется рубищу усопших, и пламенная головка тюльпана томно преклоняется к земле. Не есть ли сие «воспоминание о смерти»? Если я не был равнодушен тогда, когда сии невинные исчадия Натуры вывивались из пучечков своих, подобно как из пеленок: то для чего же мне теперь столь хладнокровно проходить мимо смертного одра их? Нет! образ смерти не должен быть мне ни чужд, ни страшен. Се есть тень, переносящая к ясному весеннему вечеру. И не гораздо ли легче и приятнее помышлять о смерти при увядающих цветочках нарцисса, нежели в чахотке, или тогда, когда уже врачи головами шатают? При порошках и каплях бывают мысли по большей части слишком земны и томны.

Но мы с большим удовольствием помышляем о наивеличайших дурачествах, нежели о важном шаге из пределов мира. Нежная госпожа лучше бы полезла с дикими козами на высокие горы, нежели бы решилась в мыслях возвыситься ко сцене смертной, так как будто бы мы что-нибудь выигрывали, отвращаясь от мыслей сих; в самом же деле думая так, думаем мы, что тем лучше для нас будет, чем позднее узнаем мы, что горит жилище наше. Чем чаще обходимся мы со смертью, тем более научаемся мы познавать красоты ее. Если Анатомик может дойти до того, чтоб пропускать оперы, и находить большее удовольствие в разделении частей трупа: то Христианин должен поступить в сем еще гораздо далее, должен из смерти своей сделать для себя мысленное празднество. Тоска и трепет не суть свойства великих людей.

Большая часть преступлений наших происходит от того, что мы в счастье бываем дерзостны, в несчастии трусливы, а в искушениях слабы. Помышляй о смерти, и ты избежишь сетей сих. Самый свирепый перестает наносить удары, если он узревает под собою образ смерти. Тяжело уязвленные долженствовали бы прийти в отчаяние, если бы смерть не утешала их; в присутствии трупа угасает нечистый огонь очей. И так воспоминание о смерти есть врачество от грехов. Посему легко угадать, для чего легкомысленное сердце просьбами, или угрозами отводит нас от помышлений о смерти. Оно потеряло бы владычество свое над разумом человека, который любит лучше чувствовать, нежели размышлять. Говори в веселом обществе о новых малостях, о сокровенных пороках отсутствующих, или о ложных преимуществах присутствующих: со всех сторон улыбкой похваляют твой приятный образ жизни. Но еси и осмелишься ты говорить о смерти их, яко о важнейшем их приключении и величайшем преимуществе, если умеют они умереть: то в ужас приходят от безумия твоего, и убегают беседы твоей, так же, как  одра болезненного и размышлений о смерти.

Смерть благодетельная! с сим вечером подходишь ты ко мне шагом ближе, хотя отстояние твое от меня и не могу я в сумраке распознать безошибочно. Может быть, что ты уже обымешь меня, если распрострешь длани свои. Да будет так! я уже довольно цвел в мире: ты не можешь меня отвести от неба, хотя и взрываешь предо мною землю. Сердечно молюсь я: Иисусе слышит меня, и я засыпаю блаженно.

12-е («О, Боже, коль сие могущество чудесно, которое моей Ты воле даровал!»)

О, Боже, коль сие могущество чудесно,
Которое моей Ты воле даровал!
Ax, если б я любви Твоей не забывал,
И жертвовал Тебе этой волей повсеместно!
—
Когда я читать намерен, тогда рука моя схватывает книгу, а глаза отправляют желаемы услуги. Сколько мускулов и нервов приходят от того в движение, хотя я этого и не понимаю, или ни чем иным тому не споспешествую, кроме желания своего! Так желает Бог, и исполняется.

Влияние души нашей на тело — есть для меня таинство. Воля моя, но произведение оной не только от меня зависит; ибо я не знаю никогда и того, что для этого потребно бывает. Я повелеваю говорить языку моему, но как ему начать; сколь сильно и к которой стороне должна двигаться каждая из маленьких мускулов его; каким образом горло, губы и зубы должны споспешествовать всякому звуку: всe сие для меня непонятно, но все сие произвожу я в действо. Ах! се суть следы совершеннейшей премудрости, меня образовавшей! Если бы мне не можно было ни работать, ни есть, ни варить, ни спать до того времени, в которое узнал бы я правила всего того, узнал и точно произвел их в действо: то большую бы часть времени был я неподвижною машиною. Множества правил не мог бы я понять, но позабыл бы, или несправедливо бы употребил. От этого труда благий Творец избавил меня. Я подобен младенцу, приводящему в движение искусную машину, и удивляющемуся действиям ее.

Удивляющемуся? ― Как мне наименовать то! Я безрассуднее младенца; и я зрю в себе чудеса Божественные, но зрю без любопытства, без благодарности без малейшего удивления; подобно как бы тому так и быть должно было, чтобы тысяча машин по велению моему приходили в движение, дабы повиноваться деспотической воле моей. Так поступаем мы против Тебя, всеблагий и всемудрый Боже, но на искусного обманщика взираем с изумлением. Хотя бы дал Ты нам крылья зари утренней и способности всякого рода зверей, однако бы мы не уважили cиe, привыкши уже не уважать все то, чем обладаем. Что Ты даровал нам, то почитаем мы малостями, или старым долгом.

Не долженствовало ли бы сие чудесное влияние духа нашего в совершенно отличную от него материю нашего тела, по крайней мере столь усмирить человека, чтобы он малым разумом своим не думал измерять Бога? Ты говоришь, что в Религии, не должно быть никаким таинствам, не взирая на то, что почти все в мире, что мы сами для себя таинство? Удались, бедный безумец, с насмешками своими, происходящими от непостижимости некоторых учений веры! всего непостижимее неблагодарность твоя против небесного Отца твоего.

Господи! благодарю Тебя за чудесное свое здание. Архангелы еще стараются постигнуть чудесную связь души моей с телом ее, и кружатся от глубины Божественной премудрости. Итак мне ничего не остается, кроме поклонения. Свободная воля моя ничем не может быть обуздана. Я могу избирать жизнь и смерть, небо и ад; члены свои могу употребить я к прославлению, или хулению Бога; теперь могу я молиться и проклинать, спать и учинить смертоубийство.

О, сколь опасно могущество сие для меня бессмысленного! Сколь несчастлив я, если волю мою не подвергаю законам Твоим, Боже мой! ибо придет такое время в которое исчезнет, могущество сие; в которое не возмогу уже я сказать: хочу. Даже и в глубокой старости моей едва ли более возмогу я управлять телом моим, а в аде уже никто не возможет сложить руки и поклоняться. Теперь могу, теперь хочу еще с радостью помышлять о Боге.

13-е («Когда и на земле мы радости вкушаем, то сколь обильнейших на небе уповаем!»)

Когда и на земле мы радости вкушаем,
То сколь обильнейших на небе уповаем!
—
Восхитительна музыка, раздающаяся теперь со всех ветвей и кусточков: но она есть только писк в сравнении с гармоническою и мелодическою музыкою человеков. Виртуоза из всех пернатых певцов, соловей, издает только приятные безобразные звуки, в которых, столь же мало определенного тона, как в барабанах, водопадах, колоколах или ударах молота. Только человек мыслит при музыке своей, и по обдуманным правилам и отношениям размеряет тоны свои. Глас его, особливо если искусство и Натура соревнуют при том, благозвонием и нежностью превосходит пение всех птиц. На духовых орудиях возвышает он сердце; а когда он поспешно перебирает струны, сердце от сладости растопляется. Музыка дубрав в таком же отношении находится к концерту человеческому, в каком находится дубовый лес к Царскому саду. В обоих есть приятность; только последний возбуждает более мыслей; размышление же составляет для человека самое достойное, и приятное упражнение.

Музыка свидетельствует о двух важных истинах: о способности человеческой и о великой благости Божией. Никакая наука, никакое упражнение не приводит душу в такое движение, и столь сильно в самое краткое время не напрягает ее, как первый бас в большем концерте. Скорость движения пальцев наших показалась бы нам невероятною, если бы не являли ее нам искусные музыканты. Им только известна наука разделять секунду на шестьдесят четыре равные частицы. Музыка, живопись и стихотворство, сии сродственные науки с такою точностью подражают Натуре, что подражание по большей части нам нравится лучше самого образца.

В сем случае весьма достойна примечания благость Божия, хотевшая всевозможным образом усладить для нас жизнь нашу. Знание музыки не есть естественное следствие человечества нашего, но особливый дар Провидения. Много есть еще людей, впрочем, достойных, которые не имеют в музыке вкуса, ниже способности к ней. И так имеющий благо сие должен со благодарением признать счастье свое, чувствительность нервов своих не ослаблять распутною жизнью, и небесным даром, никогда не жертвовать сластолюбию.

Часто думали найти в Натуре некоторую, хотя малую, сходственность с таинством Святой Троицы. Музыка представляет может быть самый еще надежнейший образ сего, если позволено искать чувственного объяснения Таинствам. Каждая сильно тронутая струна, после обыкновенного своего тона издает еще два тона, которые, все три вместе взятые, составляют аккорд. Чем тверже струна и чем, тише в окружности, тем приметнее сие удивления достойное эхо.

Прости, Всевышний, если желание научиться заводит меня на пути ложные. Но Ты сам освятил музыку, и соделал ее частью Левитского богослужения. Раб Твой, Давид, почти чудеса творил арфою своею, и самые радости вечной жизни отчасти изобразил Ты во Слове Своем музыкою. Если я доселе не довольно уважал этой облегчающий скорби дар Твой, или если злоупотреблял его к воспалению необузданных страстей: то прости мне и сии непознанные грехи. Пойте же, неутомимые соловьи, в хвалу Творца нашего. Утреннее пение мое будет сопровождать ваше, если Бог здравым сохранит меня в ночь сию. Между тем, вы не одни поете. Все Ангелы и сферы в совершенной гармонии воспевают Трисвятаго Бога.

14-е («Коль снидет ночь сия во мрачный гроб со мною в обширный мир духов надежно я гряду, повсюду сладкий луч Божественный найду»)

Коль снидет ночь сия во мрачный гроб со мною
В обширный мир духов надежно я гряду,
Повсюду сладкий луч Божественный найду,
День новый тамо зреть я очеса раскрою!
—
Между тысячами, которые в ночь сию будут отсюда отозваны Господом, конечно, находятся и здравые, которых завтра с изумлением найдут мертвых на ложах их. Что, если и для меня «ночь сия будет последнею»? Что сие невероятно, в том ты право, легкомысленное сердце мое. Но при всем том не можно совсем отвергнуть возможности; сие же много уже в таком важном случае, в котором дело идет о жизни и смерти, о небе и аде. На кого может тот жаловаться, который, при всей вероятности продолжения дней своих, вдруг умирает, ни мало к тому не приготовясь?

Если бы и мог я защитить себя от убийц, огня и воды, и одним словом, от всех опасностей жизни, вне меня находящихся: то все еще не знаю я столько состояния кровяных сосудов моих и вообще своего тела, чтобы быть уверенным о жизни моей до завтра. Ни один врач не может поручиться Государю своему за кровоизлияние, или Cattarhus fuffocartuus (катар удушающий). Смерть беспрестанно делает подкопы в теле нашем; редко стараемся мы увидеть, сколь далеко успела она в работе своей. Часто бывает сие и не возможно или уже поздно, и мина взрывается вдруг. Часто кратковременная головная болезнь, малая дурнота бывает знаком смерти нашей. Тогда слишком много полагаемся мы на них, яко на старинных знакомых, и не знаем, что смерть скрывается за ними.

Довольно того, что сия ночь может быть последнею, дабы предпринять такие меры, чтобы последнею могла она быть без вреда мне. И так я должен рассчитаться с миром, дабы он требования свои с неистовостью не объявил на меня за пределами смерти. Я должен заплатить долги и друзьям и врагам своим, дабы сии не осыпали злословием гроб мой, или не порадовались бы моей смерти; а оные бы с искренностью могли окропить его слезами. Завещание мое должно быть заключено, и душа моя должна поступить при оном честно. Каждый праведник, услышавший о смерти моей, да возможет сказать: да будет конец мой, яко конец его!

Великий Боже! сколь малы еще у меня приготовления, дабы в сию ночь мне умереть можно было! Ах! сколь велико щадящее милосердие Твое, сохраняющее меня от одной ночи до другой! В изумление пришел бы я, если бы теперь с поспешностью должно было мне вступить в долгое путешествие: но каково путешествие к вечности! Сколько еще счетов надобно пересмотреть прежде, скольким удовлетворить заимодавцам и обиженным! Но наиболее всего должен я удовлетворить Тебе, Боже мой, Коего благость и долготерпение тысячекратно делали меня дерзостным. Мне умереть в ночь сию? При мысли этой со всех сторон устремляются на меня угрызения совести, сомнения и ужасы. Сколь беден я! Камни грозят задавить меня, а реки с шумом мчатся, дабы меня поглотить. Мне умереть? Судия! где сокроюсь я от Духа Твоего, и куда убегу от лица Твоего? К чему прибегнуть мне, неблагодарному грешнику, к чему прибегнуть в смертной нужде? О, Иисусе!
К Тебе моляся вопию:
Не возгнушайся грешным мною,
Да душу не сразит мою
Ужасный грех мой пред Тобою.
О, строгий Бог и Судия!
Воззри ко мне в любезном Сыне,
Тебя разгневал дерзко я,
И погрязаю зол в пучине.

15-е («Не мне единому этой мир определен: и червь свой час в нем жить от Бога сотворен»)

Не мне единому этой мир определен:
И червь свой час в нем жить от Бога сотворен.
—
Если «предрассуждение, что все для нас создано», провождает нас и в делах Натуры: то всеминутно находим мы таких тварей, которые возбуждают нас к хулению и неудовольствию. На что терние, волчье молоко, жаба, паук, медведь?

Мечтательный человек! ― для тебя бы может быть твари сии могли быть и не созданы, хотя они посредственно тебе и необходимы. Но для чего поставляешь ты себя в средоточие творения, и требуешь, чтобы только для тебя все было там создано? Весьма много сотворено тебе в пользу и удовольствие, но не все же. Творец созидал ради свойств Своих, а не только ради твоей выгоды. Он хочет быть восхвален в делах Своих не только от тебя, но и от других тварей высшего, или нижайшего рода, нежели ты. Но сколь безумно поставляешь ты себя на место Творца, и только себя ищешь в Натуре! Что бы было, если бы сказал лев: я царь зверей; для меня существуют и человеки, дабы выкармливать мне зверей, или самим служить в пищу мою?

Гордость твоя, о, человек, несносна. Все, говорит Бог у Иова, сущее под небесами, мое есть. Разве, думаешь ты, что левиафан (крокодил) положил с тобою завет быть вечно рабом твоим? Возлагая на него руку свою, помышляй, что есть такое сражение, которого ты выдержать не можешь. И так да исчезнет гордая мысль, что Бог не мог ничего сотворить такого, что было бы не для человека. Конечно, бы иное не существовало тогда, и творение вообще было бы весьма пусто. Но Божии мысли не суть наши мысли. По благости Своей не мог Он отказать в бытии ни одной твари, какая только, без повреждения совершенства целого, существовать могла. Тигр, нетопырь, волчец, могли быть в мире: следственно в разуме Творца требовали они бытия своего. Разве им для того должно было пребыть в ничтожестве, что человек от бытия их не имеет никакой пользы, а иногда оно ему и маленький вред делает? Разве он еще без этого не довольно осыпан богатством? разве он не может остерегаться от вреда? Не придают ли опасность и потеря силы и благоразумия? Если бы еще какая-нибудь тварь могла быть помещена в цепь тварей, то конечно бы всеблагий Бог ей даровал бытие.

Все для человека создано? Но он не видит и тысячной части звезд; не может их видеть, и сие весьма мало, или и совсем никаких мыслей не возбуждает в нем. Сколь оскорбительна для величества Божия мысль, что оные удивительно великие тела только для того находятся на тверди, чтобы украшать тамошний черный воздух, или иногда ниспосылать на землю свет слабый! Если бы увеличить луну и из года в год повелеть блистать золотому червячку, то в сем случае польза бы для нас была одинакова.

Нет! только Тебя ради существую я со всеми своими сотварями. Но я от всех творений могу получить выгоду, если буду в оных удивляться Твоей благости, премудрости и могуществу. Да и какое необозримое поле к удивлению, хотя глубина моря и земля подо мною исполнены тварей, которые не казались еще никакому человеческому оку! Тебя находить учат меня все твари в ближнем ли, или дальнем союзе со мною находящиеся. Вероятно, что хищные звери более людей возбудили к молитве, нежели кроткие и ласковые. Боже мой! не себя, но Тебя буду я везде искать и обретать. Даруй мне к этому всегда более и более склонности и разума.

16-е («Не изобилия в сем мире я желаю, на Господа всегда сердечно уповаю»)

Не изобилия в сем мире я желаю,
И не хочу его сокровищей жадать;
На Господа всегда сердечно уповаю:
Он сам благоволит, что нужно мне подать.
—
Ослепление человеков в рассуждении богатства превосходит всякое понятие. Они знают, они могли бы знать, сколь оное страшно. Писание и рассудок вещают им то, но они продолжают покланяться этому бессильному идолу. Всеконечно «опасное богатство» имеет свою великую цену, но только не ту, которую большая часть людей прилагает оному. Иногда можно оным сделать других счастливыми, но себя никогда, если уже прежде не были мы счастливы. Но для первого редко ищут и вырабатывают богатство. Посредством оного хотят сделать самих себя счастливыми, а сие не возможно.

Сие не возможно; ибо счастье наше основывается на спокойствии, которое мамонам не только не сообщается, но еще и похищаемо бывает. Золото и серебро не могут переменить души нашей; к этому потребны не земные, но духовные сокровища. Оные приносят с собою рассеяние, заботы, огорчение и отягчение: следственно не возможно им споспешествовать спокойствию душевному; без чего как же нам быть и счастливым? Тысячелетние опыты должны бы были умудрить нас. Разве человеческая натура не все та же? Возьми в пример деревню, в которой двадцать семейств живут в бедности, но в зависти достойном удовольствии; дай каждому из оных великое богатство, и посещай людей сих погодно и поденно. Увидишь, что румяность оставляет лица их, невинная усмешка превращается в жестокую важность. Сельские пляски их под древами прогоняет корыстолюбие, своемыслие и излишняя чувствительность. При всем же том они бы еще лучше других употребили богатство; ибо чем более у кого желаний и мирознания, тем для того опаснее богатство.

Самый главный недостаток богатства есть тот, что оно затрудняет нам путь к небу. Желающие быть богачами, впадают в искушение; делающиеся богачами, по большей части погибают в богатстве своем. Почти все богатые суть либо скупцы, или моты. Ах! человек весьма чувствен, и скоро утомляется на пути странствования своего: отягченный еще многими сокровищами, тем медленнее продолжает он путешествие свое. Пусть паки говорит опыт. Если богатый, который не думал молиться делается бедным; бедный, который напротив того молился прилежно, делается богатым: то всегда почти выходит наоборот, т. е. тот будет молиться, а этот молчать. Великое имущество привлекает искусных льстецов, которые конечно не к добродетели увещают. Богатство пролагает путь к восхитительным грехам; но скоро портится от них сердце, подобно как желудок от богатых столов. Смирение, братолюбие, кротость, терпение и другие такие добродетели гораздо лучше возрастают на сухой земле, нежели на сочной. Какая же польза человеку, будь он и целым миром обладать будет, если станет страдать душа его?

И так если богатство столь затрудняет вход в царствие Божие, то никогда не буду я стремиться к оному. Но если Тебе, Боже мой, угодно будет, подвергнуть меня опыту сему, то сохрани сердце мое во страхе Своем. Если возможно, то не давай мне ни бедности, ни богатства. Сотвори, да во всех обстоятельствах приемлю определенную часть со благодарением. Теперь Сердечно молю Тебя о дарах, благороднейших: молю о здравии, спокойной совести и мирном сне. Не откажи мне в сем Боже мой! по крайней мере обогати меня в болезни и бессонных ночах благодатью Твоею, и усиль меня в силе Твоей.

17-е («Что может мне хвала мирская даровать, когда теряю я Господню благодать?»)

Что может мне хвала мирская даровать,
Когда теряю я Господню благодать?
—
Ничтожное благоволение мира не может судить нас. Также и сердце наше не надежно. Религия только одна разгоняет пары, за которыми скрывается слабость и самолюбие человеков. Хотя бы мир и самолюбие мое говорили, что я хорош и выше роли лицемера: но при всем том более ли я обыкновенного человека? Если же я не более сего, то я весьма мал; ибо мне должно быть Христианином.

Бедный возводит на меня взор свой; немотствуя и стыдясь, требует моей помощи: я трогаюсь, и он получает ее во мгновение ока. Добродетель! взывает мир, благодарящий бедный, и самолюбие мое. Еще не весьма великая, говорит Религия и совесть моя; ибо сколько мягкий темперамент мой имел участия в действии сем, которое по себе есть действие доброе? Сколько участвовало в оном мое самолюбие, легкомыслие, расточительность, привычка? Если вычту все сие, то какое достоинство оставит мне добродетель сия? Пришел ли мне в мысль Бог, когда бедный слезу выронил? Благодарил ли я Его в ту минуту за доброе сердце свое, которое не глухо пребывает к стенанию страждущего? Радовался ли я преимуществу своему, будучи орудием щедрой руки Божией? Ощущал ли я ту блаженную мысль, что Иисус взирает на меня со благоволением, Иисус, объявивший бедных братьями Своими? Сказал ли я со смирением сам себе: этот оставленный равен с тобою, а может быть еще и лучше тебя? Поставлял ли я себя на место его, и спрашивал ли себя: если бы подвергнул Бог и тебя опыту сему, то снес ли бы ты оный с охотою? Если этого не было, то доброе действие мое не составило для меня ничего, хотя мир и похвалил оное; самолюбие мое обращалось ко мне с усмешкою, сердце мое ласкалось ощущением моим, и бедный, коему помог я, проливал радостны слезы, на меня взирая. Но когда бы мир, сей кумир обыкновенного человека, этот судия, которого страшатся часто более самого Бога, не приметил великодушия моего; когда бы я таким образом лишился сладкой награды его: имел ли бы я тогда столько еще сердца, чтобы быть великодушным, благодетельным, взирать только на Бога, и Его-то ради любить бедного? Тогда бы только действие мое и источник оного был без охуждения.

Много Добродетели! восклицает часто мир, а особливо тогда, когда ему сие доставляете выгоду: но Религия испытывает причины поступка моего, и пред всевидящим Судиею не могут устоять те пустоши, которыми могу я ослеплять краткозрящих зрителей земли. Вечное Провидение! Ты поставило меня на такой театр, на котором легко заслужить благоволение зрителей; на котором могу являться часто в ложном свете, но при всем том и блестеть! Только Ты еси единый, просвещенный Судия добродетелей моих! Да имею я всегда пред глазами ту важную мысль, что сердце мое, самолюбие, гордость моя и благоволение мира, меня обмануть могут! да буду недоверчив к собственной своей добродетели, а справедлив к посторонней! да взираю всегда на Тебя; ибо без этого никогда не могу я поступать совершенно чисто и невинно. Соглашаясь с Тобою и заповедями Твоими, Господи! могу я обойтись без благоволения восклицающих грешников. Удивление их провождает нас только до некоторого места, где они нас Тебе предают, и, может быть, с насмешками оттуда удаляются. Сколь далеко стоят они от могилы нашей, и не превращаются ли тогда похвалы их в поругание! Да удалится сия пища ушей: только Твоего благоволения желаю я, Боже мой! Если теперешнее богослужение мое есть действие моей любви и повиновения моего к велениям Твоим, то не откажешь Ты мне в благоволении Твоем, и услышишь моление мое о тихой нощи и защите ближних моих.

18-е («В ужасном трепете я вечер провождал и утром бы уста Твой промысл восхваляли»)

Когда б все ужасы опасности познал,
В ночных, что мраках мне столь сильно угрожали,
В ужасном трепете я вечер провождал
И утром бы уста Твой промысл восхваляли.
—
Опасности ночи столь различны, что должно будет назвать то легкомыслием и дерзостью, если не уважить их. Во бдении мы краткозрящи и немного имеем власти над собою: но во сне лишаемся мы употребления чувств наших, и сами от себя не зависим. В мире беспрестанно носятся опасности над, головою нашею: что нас закроет, и как мы уклонимся от них, когда мы совершенно забываем самих себя? Теперь буду я размышлять о некоторых из тех опасностей, которые особливо свойственны ночи, и возбужу себя к молитве. Стихии тем легче могут вредить мне, чем крепче я сплю. Против огня и воды я безоружен, и нечаянное обнажение может меня простудить смертельно. Свет и сила воздуха могут причинить великий вред глазам моим и другим членам; ибо первые излияния их не бывают мною ощущаемы. Насекомые и звери, а особливо в летние ночи, окружают нас и не страшатся сонных, но слабым и бездейственным сопротивлением нашим еще более побуждаются к деланию нам вреда. Червь, приближающийся к ушам моим, есть враг страшнейший. Если глаза и рот затворены не плотно, то опасность во сне еще более. Злые люди опасны днем, но ночью еще гораздо опаснее. Пьяные, сладострастные, воры и убийцы пресмыкаются во мрачности, и если я не возьму надлежащих мер, то предаю себя им. Ночь никому не бывает другом; дела же тьмы наиболее получают от нее помощь, и часто они доводимы ею бывают до того, до чего производившие их и довести их намерены не были. Вор, хотевший только украсть, делается убийцею, дабы не быть преданным; да и каждый грешник, ходящий по злым путям, получает ночью более дерзости и при малейшем случае делается чудовищем. Более еще опасаться должно того, чтобы тело мое, при умножающемся круговращении крови в продолжении сна не произвело болезни.

Зародыш к смерти моей может в ночь сию совершенно во мне развернуться, и я проснуться могу с болезненным чувством и мрачными мыслями. Наконец может душа моя, когда я от бессонницы буду ворочаться на ложе моем, приняться за безумие, заняться богопротивными мыслями или впуститься в такие планы, которые исполнены грехов и впредь будут для меня сетями. Но если я засну, то может быть занимать ее станут мерзостные мечты; может быть одобрит она такие пороки которые завтра в краску приведут меня; или родит такую мысль, об уничтожении которой проснувшись должен буду молить Бога, должен буду угнетать ee.

Все же сие есть только недостаточное начертание всех опасностей, которым я теперь подвергнуться хочу, ибо кто возможет исчислить все несчастные приключения? Человек, отваживающийся пуститься в пространное море на гнилом челне, не дерзостнее был бы меня, если бы захотел я без Божественного заступления отдаться сну. Господи! помоги мне, или я погибну. Буди защитою и покровом моим, или все опасности ночи без всякого препятствия окружат меня. Coтвори, да осторожно заключу я жилище и сердце мое, дабы никакое зло не приблизилось ко мне. Но если Ты, не взирая на предосторожность мою и мое моление, ниспошлешь на меня какой-нибудь удар, то знаю я , что это будет только отеческим наказанием для моего же блага, и что в помощи Твоей и в Твоем утешении недостатка мне не будет.

19-е («Тебя единого, о, Боже! прославляю. Кто тако совершен и всепремудр, как Ты!»)

Тебя единого, о, Боже! прославляю.
Кто тако совершен и всепремудр, как Ты!
Соделай, да во всех делах Твоих познаю
Премудрости Твоей обильны красоты.
 —
Разумный рассматриватель дел Божиих в сем годовом времени достигает до жатвы своей; самый злочестивый не может удержаться, чтобы не назвать оных изящными. Но для надлежащего об оных рассуждения не довольно одних глаз, уст и ушей. Без разума и глубокомысленного размышления пребудет все еще посредственно. Странник, в темную ночь блудящий по длинным аллеям, между статуй, гротов и фонтанов, ведает ли что-нибудь о всех красотах сих? Он желает пыльной большой дороги, а в цветах и терновых кустах только запутывается. Без дневного света и самый Царский сад лишается великолепия своего.

Человек! необходимый свет сей есть благочестие. Без оного все великолепие весны будет беспорядком. Самый разумный из злочестивцев подобен заблудившемуся ночному страннику; он немного видит изящного, да и то хладнокровно. С роптанием шатается он вокруг там, где знаток с восхищением пребывает днем в тишине на одном месте и рассматривает. Соразмерность и тонкие красоты предполагают вкус и упражнение в сравнениях. Совершенства открываем мы только тогда, когда усматриваем внутреннее свойство вещи и действия ее. Одним словом, Натура без связи с Богом мертва. Я вижу цветами усеянный живой луг; но он час от часу становится для меня прекраснее, чем точнее узнаю его. Простой человек называет одежду его травою; разумнейший отличает десять родов травы и цветов; Ботаник видит еще в десять раз более, и знает имя и свойство каждого стебля. Не прекраснее ли для него луг сей, нежели для того, который только заботится о том, чтобы трава не замочила башмаков его. Таким образом неразумный слышит в лесу только один шум; но ловец, или другой знаток, различает пение каждой птицы, и по переменным голосам делает себе понятие о целях, или потребностях сих маленьких певцов.

Отчего произошло это? К чему это служит? Из чего состоит это? Каким образом чрез это исполняет Бог намерение свое? Се суть вопросы, дающие нам ключ к истинной изящности Натуры, следственно и к хвале Божией. Если бы могли мы знать течение жизни одной только ласточки, или перепелки; если бы узнали, сколь часто избегала она смертных опасностей, с каким трудом доставала иногда себе пищу; что узнала она на дальнем своем путешествии через океан, в неизвестных нам странах; сколь часто переходила она из ужасов в радость, из радости в болезнь: то не правда ли, чтобы повесть сия достойнее была чтения, нежели противные истории убийств венчанных тиранов? Премудрость, всемогущество и благость Божия без сомнения осветили бы очи наши, если бы мы не столь поверхностно рассматривали дела Его.

Тебя хочу я зреть ежедневно в делах Твоих, единый достойный зрения Боже! Хотя большая часть пребывает от меня сокровенна, но и мерцающий свет может привести меня в изумление от величества Твоего. Господи! каким образом дела Твои толь велики и многочисленны! Все оные премудро устроены Тобою и земля исполнена благ Твоих! Сколь велик и я, могущий некогда зреть Тебя лицом к лицу!

20-е («Триединый Бог! пошли мне наставленье в познании Тебя и самого себя, чтоб волю покоря, Твое я был творенье»)

Триединый Бог! пошли мне наставленье
В познании Тебя
И самого себя,
Чтоб волю покоря, Твое я был творенье.
—
Я недостоин разума, если наиболее всего не напрягаю его к познанию Бога и Иисуса. Что есть Религия без размышления? Священное Писание повелевает все испытывать и избирать лучшее, дабы умели мы показать основание нашей веры и надежды, в нас сущей. Если бы не нужны были никакие испытания, то все бы Религии были равно изящны, и Богопочитание было бы произвольно. Какой опасности подвергает «слепая вера», или такая Религия, которую принимают только яко наследство от родителей своих, при нападении врагов! Неужели возможет Иудейский младенец, или остроумствующий вольнодумец, сделать мне подозрительным Спасителя моего, следственно и все мое спокойствие и всю мою надежду? Да и сколь суха и неусладительна будет для меня та вещь, в рассуждении которой я ни о чем мыслить не могу!

Я Христианин, но для чего, и как? Не для того ли только, что родители и учители мои были Христианами? Не в то ли единственно верую я, во что веруют другие, церковь составляющие, никогда об оном не размышлявшие? Положим, что рассудок не может открыть таинств Религии, но все еще ему знать должно, для чего я верю оным. Если нет у меня ни времени, ни способности узнать все тонкости Теологических учебных книг, то по крайней мере должно мне приобрести возможность защищать веру свою против подобного себе.

Во всем встретятся сначала трудности. Но как все еще существуют простые Христиане, имеющие изящное и основательное познание в рассуждении нашей Религии, то все отговорки мои уничтожаются, умалчивая уже, что Св. Дух вводит нас во все истинны, если мы только захотим молиться и исследовать Писание. Возражение, что не уже ли осуждены будут все Христиане, которые на удачу принимают Религию родителей своих, никогда не исследывая истины ее, никак не уничтожает обязанности нашей любить Бога всею душою, всем духом и всеми силами, следственно и с размышлением и разумом. Да и не будет ли в блаженстве степеней? Не будут ли учители, или размышляющие Христиане, сиять яко блистание небесное, а наставившие многих на правду, следственно и ведающие, в Кого они веруют, яко звезды всегда и вечно?

Господи Иисусе! учение Твое есть Божественная премудрость: сколь сожалительно будет, если я буду исповедывать оную без рассмотрения! Ты от мрака призвал меня ко свету; темность ветхого завета исчезла. Я должен, яко Христианин просвещенный воздавать Тебе честь и противиться Твоим противникам. Сколько бесполезных малостей могу я преподавать со остроумием! Любовь Твоя ко мне достойна глубокого размышления и хвалы обдуманной. И так отверзай очи мои более и более, дабы узрел я чудеса в законе Твоем. Да вечерние благоговейные размышления мои заключаю так, чтобы со справедливостью сказать мог:

Из праха возношусь к Тебе, мой Бог, Спаситель!
Подъявши бремена ужасных зол моих,
Чрез крест Божественный быв клятвы разрешитель
Ты часть назначил мне на небесах святых.

21-е («Надеждой полное Ты сердце мне подай, чтоб долг к Тебе оно познало свой священный»)

Надеждой полное Ты сердце мне подай,
Чтоб долг к Тебе оно познало свой священный
Ты царство в нем свое, Спаситель расширяй.
Дабы из смерти в жизнь прешел я, возрожденный.
—
Любви достойный небесный Отче! — Ах! если бы мог я еще теперь по справедливости сказать: я, любезное Твое на земле чадо, хочу теперь на несколько минут заниматься еще Тобою! Сколь нежно сердце Твое ко мне! Если бы на земле был еще образ пламеннейшей любви, нежели образ любви родителей и детей, или жениха и невесты: то конечно бы горячность Твою ко мне означил Ты оным. Отче! ― Отче, не имеющий в Себе никакой погрешности земных родителей! Брат! Друг! Жених душ наших! все нежные имена сии требуют моего благоговения; требуют, чтобы была во мне «детская любовь к Богу» и упование.

И так надежно могу я повергнуть заботы мои в лоно Твое; безопасно Возвратиться c блудным сыном, и с совершенным уверением ожидать от Тебя помощи и наследия. Если погрешаю я, то в крови своей лежу пред Тобою, и Ты ощущаешь ко мне сожаление. Если каюсь, то небеса радуются тому. Если претыкаюся, то Ангелы посылаются ко услугам моим. Если умираю, яко чадо Твое, то блаженные духи вводят меня, Иисус вводит меня в наследственное царствие мое, уготованное мне от начала мира. Отче! ― ах! все еще весьма мало думаю я при понятии сем! Самый наилучший отец, когда-либо на земле существовавший, был тиран в сравнении с Тобою.

Но в каком же отношении нахожуся я? Чужеземец ли я, или чадо? Ты дал мне Отеческие повеления, но я либо не внимаю им, или с недоверчивостью только испытываю их полезность и цену, и всегда исполняю оные, яко раб. Если бы я был чадом, то по Твоему повелению взялся бы слабыми руками за самое тягостное бремя будучи уверен, что Ты без благих намерений ничего повелеть не можешь. Во всех бы случаях стал я жаловаться не на заповеди Твои, но на мою слабость, и отчасти с радостью, от части со слезами ожидать Отеческой помощи Твоей. Весьма бы чувствителен был я в рассуждении чести Твоей, и Никому бы из поносящих Тебя не стал отвечать благоприятною усмешкою хотя бы он мог заплатить мне и завидными милостивыми взорами и лобзаниями, или грозить мне подобно той рабе пред которою отрекся Петр.

Отче! услыши детское немотствование мое, и простри ко мне помогающую руку Твою. Без рабского страха и упрямства дерзаю я теперь возвысить себя в сан чада Твоего. И так я есть чадо Царя царей всех? Но высокое рождение свое посрамил я подлою злобою. Сатана и мир называют меня чадом своим: как же могу быть чадом Божиим! Отче! не взирая на всех доносящих на меня, Ты еси Отче мой! пред Тобою единым согрешил я, и конечно недостоин есть называться чадом Твоим. Сколь ни легко согрешал я, но простить Тебе еще легче, если обращуся к Тебе с раскаянием. Вручи Мне, сын мой, сердце Твое: в сем ли состоит все требование Твое? Ах! се оно, вечный Отче мой! твори оное более и более невинным и Тебе покорным. Я искуплен кровию единородного Сына Твоего; ад не похитит у меня детства моего. Когда Ты меня и наказываешь, когда умертвишь и тело мое, и тогда с уверением называю себя чадом Твоим. Отче! в руки Твои предаю дух мой. На лугах и в рощах показываешь Ты теперь много побудительных причин поверить, что Ты истинный Отец наш, а мы истинные чада Твои. Отче! в руки Твои предаю дух мой.

22-е («Что есть мирская жизнь?― Печаль, круговращенье. Ее начало — вопль, конец — болезнь, смущенье»)

Что есть мирская жизнь?― Печаль, круговращенье.
Ее начало — вопль, конец — болезнь, смущенье.
—
Уже снова должно мне пред Тобою, Боже мой, жаловаться, что я согрешил; что и в этот день весьма мало жил я ко славе Твоей. Ах! предвижу, что и каждый вечер должен буду молиться: Господи! не вниди в суд со мною! — О! когда достигну до того, чтобы зреть без стыда лицо Бога, моего!

«Отвратительное единообразие сей жизни» худо гармонирует с деятельною и вперед стремящеюся душою. Се есть томительное круготечение, подобное почтовой коляске, беспрестанно ездящей и никогда далеко не уезжающей. Приятность весны, смеющиеся сады, поля и луга изящны; но восхитили бы оные меня, если бы не столь уже часто представлялись взору моему. И так паки я там, где был за год до сего. Если бы явился новый род соловьев, то не с особливою бы приятностью стал я слушать старых. От этого по частью происходит, что пожилые люди не столько уже ощущают приятности мира, как юноши, которые еще не довольно нагляделись и наслышались. Даже и самые грехи лишаются с прелестью новости своей большей части своего восхищения, и становятся одним не весьма приятным повторением. Богатые, видящие и наслаждающиеся в один день более, нежели бедные в целый год, слишком быстро живут для мира сего, и неудовольствием и скукою гонимы бывают из зимних чертогов своих в сельские дома, с ловли в оперу, и от Министерских визитов к болтанию со служителями. Соломон весьма живо изобразил суетность и беспрестанное единство под солнцем. Почему благочестивые и разумные люди умирают на тридесятом году в старости и насыщении жизнью.

И так не возможно, чтобы я для земли сотворен был. Душа моя жаждет большего, нежели что ей сия быстрая жизнь доставить может. Здесь же она еще в детстве. Четыре времена года, всегда столь между собою сходные, как близнецы, не довольствуют дух, ощущающий в себе побуждение во веки веков восходить от одного познания и одной радости к другому познанию и другой радости. Может ли быть моим определением то, чтобы в старости делаться паки младенцем!? Я размышляю о Боге, занимаюсь Им, с ним беседую; но когда намерен поступить в сем далее и достигнуть верха, объемлет меня сон, и я паки ниспадаю. Хотя жизнь сия и имеет многие различные сцены, но они доказывают только то, что я еще создан к различнейшим, и что Бог неистощим ко удовлетворению пламенным вожделениям моим.

Страх Господень есть начало будущей премудрости, Одна Религия довольствует некоторым образом душу; ибо в предмете у ней Бог. Только она делает приятным безсочный воздух земли. Беседа с Богом в часы вечерние ободряет меня, и освежает ежедневность и машинальность отхождения моего ко сну. И так возвысь себя, бессмертный дух мой, к Тому, Который единственно может насытить тебя! Проникни сень ночи, скрывающую теперь от тебя великолепие весны; проникни туда, где бесчисленные миры беспрестанно будут представлять тебе новые совершенства Творца своего! Здесь хожу я среди таких цветов, которые тысячекратно являлись оку моему: но там шествовать буду всегда среди новых звезд и новых миров. Некогда совсем излиюсь я в жизнь, совсем излиюсь в хвалу; теперь еще вздохи вмешиваются, и я утомляюсь.

23-е («Для Богом полных душ суть славны небеса. Там зрят они свое жилище»)

Для Богом полных душ суть славны небеса.
Там зрят они свое жилище, совершенство
И мира горнего счисляют чудеса. ―
О, Боже! даруй мне сих светлых душ блаженство.
—
Многие звери приводят меня искусством в прокормлении себя, защищении, перехитрении друг друга, в удивление и размышление. Не достойны ли души их того, чтобы всеблагий Бог сохранил оные следственно и не уничтожил? Дерзостно бы было произнести в сем решительный приговор; но по рассудку, вероятно, что Бог сохранит их. Да и самое Св. Писание, кажется, утверждает сие, говоря, что тварь освободится от удручительной работы своей, возлагаемой на нее человеком. И так сколь с одной стороны думают люди слишком легкомысленно, почитая зверей за одну только для себя игрушку: столь напротив того другие поступают весьма не извинительно поставляя души неразумных тварей в одно отделение с духом нашим, и намереваясь извлечь из этого опасные следствия для добродетели и Религии. «Преимущество нашего духа пред душами» зверей очевидно велико.

Все звери имеют тесные пределы, в которых они пребывают и остаются; человек же напротив того проницает разумом своим беспрестанно далее. Они созидают гнезда и норы свои также, как и во времена Адамовы: но мы поменяли леса и каменные расселины на дома и каменные чертоги. Мы чувствительны, делаем открытия, облегчаем себе работу и утончаем потребности неги нашей. Творец вверил нам разум, посредством которого обладаем мы воздухом, морем и землею. В сем намерении даровал Он нам проницание и силы, в которых отказал зверям. Что-нибудь только приведя себе на мысль, уверишься, что один человек умеет исчислять и обходиться с огнем. Самые способнейшие обезьяны в Индии не научаются от человеков производить, или сохранять огонь. Они издали смотрят, как дикие у огня греются; они также зябнут, и когда оные уходят от огня, с поспешностью окружают его; но не умея подкладывать новых дров, с печалью отходят прочь, когда огонь погасает. Неразумным душам не мог вверить Бог толь страшной стихии; они бы подобно детям нашим, употребили ее только ко вреду своему. Но самое главное разделение между человеком и зверем полагает религия. Оный, хотя бы был и людоед, или грубый дикой, имеет понятие о невидимом Господе, Творце и Хранителе, Которого бы он охотно хотел сделать другом себе, сколь ни глупые бы употребил он к этому средства. Напротив того зверь ощущает и поступает только чувственно. Способнейшая собака слушает и ласкает только видимого господина своего, печется только о теле своем, и ни мало не делает ничего для того, чтобы еще и после смерти быть счастливою. Все способности зверей доказывают только величество Творца их; сами они не думают об оных. Они подобны младенцу, который по велению нашему заводит часы с флейтами: музыка начинается, а сам он не знает, от чего.

Хвали же, душа моя, Господа, столько благ тебе даровавшего! Будущая судьба твоя должна быть возвышеннее судьбы зверей. Сколь далеко отстоят еще они от тебя! Но приими же на себя и здесь уже высокую обязанность, взывать ко Господу разумнее младых воронов. Попечение о теле — есть попечение зверское; попечение о душе есть попечение человеческое. Итак, душа моя, восхвали Господа; возрадуйся Богу Спасителю моему, дух мой!

24-е («Веселье на земле дарует Благодать; Она же из любви велит нам здесь страдать»)

Веселье на земле дарует Благодать;
Она же из любви велит нам здесь страдать.
Когда не сам скорбей бываю я виною
То подкрепленным быть надеюся Тобою.
—
Так, Бог мой! Ты равно благ, когда улыбающийся Май влечет нас на чистый воздух; благ, когда и сырой Ноябрь заключает нас в жилищах наших. Теперешний месяц конечно много льстить нам, но дает мало и довольствует только благими обещаниями. В избыточестве осыпает он нас цветами и услаждает пением: но можем ли мы жить тем? Жаркий Июль и дождливый Ноябрь столь же для нас необходимы, как Май.

Не затруднительно отношение этого и на «полезность страданий». По первому взгляду лучше бы было, если бы жизнь наша состояла из единых радостей. Восьмидесятилетнее здравие, богатое имущество, именитые дети, сильные друзья, ученость и честь, составили бы такой Май месяц, в котором бы я хотел провести жизнь мою. Но какое безумие!

Коль невозделанну мы ниву оставляем,
То суетно плодов от оной уповаем:
Так равно для того блаженной жатвы нет,
Кто в радостях одних роскошен здесь живет.

При продолжительной весенней судьбе будет терпеть голод душа наша. Бури должны прогнать гнилость и испытать силу корней. Никогда не было в мире таких великих мужей, которые бы не страдали. Герои не должны страшиться никаких непогод, а Христианин ни креста, ни мучений. Желание всегда смеяться и ликовать признак мягкого, младенческого сердца. Я родился к смерти, следственно и к страданиям; к этому должен я всегда готовиться. Здесь еще не тот мир, где может быть вечная весна. Грубое тело не может еще жить от гармоний и оранжевого цвета; оно требует хлеба, для которого потребны и зима и лето. Кратко сказать, такой мир, каков есть наш, требует бурь и страданий.

Отче, любящий меня более, нежели я когда-либо Тебя любить могу! Отче, оказывающий и самым червячкам столько благ сколько можно оказать им оных без забвения преимуществ тварей благороднейших! почто стенать мне? Судьба моя безопасна в руках Твоих. Я уверен, что Ты сохранил бы меня от хлада Декабря месяца, бедности, страданий и болезни, если бы сие споспешествовало благу моему. Почто же жаловаться мне? Большую часть непогод сам воздвигаю. Ибо если ропщу я в этой больнице мира на болезни и смертные случаи; если не хочу здесь лишаться никаких мирских благ моих, долженствуя некогда оставить все оные совокупно; если хочу в ежедневном сражении со грехами и грешниками всегда оставаться неуязвленным: то я желаю вещей невозможных. Жалобы мои несправедливее жалоб претыкающегося и упадающего младенца; если он умен, то с молчанием встанет, утешится тем, что голова его скоро не будет иметь нужды в прикрышке, от убоя оную хранящей.

И так, Отче мой, буду я буду младенцем Твоим, с утешением восстающим под рукою Твоею, когда зло низвергать меня будет. Время падения и страдания не долго продолжается; ходить же должны мы научиться с некоторою опасностью. Количество слез, которое Ты еще пролить определил мне, стократно умножится излишнею чувствительностью и нетерпением. Может быть наступил уже Февраль жизни моей; мрачные и хладные месяцы почти уже прошли. Скоро начнется вечная весна моя, против которой и прелестнейший Май весьма зимен.

25-е («Сыны земли! воскликните хваление Несущему с небес веселье и покой!»).

Сыны земли! воскликните хваление
Несущему с небес веселье и покой!
Воспойте громкое Ему благодаренье!
К Нему сердечный слух вы обратите свой.
—
Так, Искупитель мой! я теряюсь в собственном величестве своем, помышляя, на какую высоту возвысил Ты меня. Существование человеческое требует усерднейшего благодарения; но «благодарение за искупление чрез Иисуса» возвышает человека выше самого себя. Я мог бы родиться и от Иудейских, или языческих родителей. Боже! я трепещу от радости, что Ты даровал мне определение Христианина. Когда Ты от вечности в разуме Твоем предзрел души всех человеков и весил судьбу их: тогда и я был пред лицом Твоим; и из великого множества вызвал Ты меня, и рек: будь некогда Христианином!

Неочищенные нравы, суеверие, и, если бы я был весьма остроумен, робкая неизвестность, были бы наследием моим, если бы родился я в другой Религии. Воспитанием моим, познаниями, образом мыслей и внешним благосостоянием обязан я Христианству; перворождению, которое, если грехи далеко не увлекут меня и я не буду весьма жаден ко благам земным, должно быть для меня драгоценнее высшего рождения, или богатейшей золотой рудокопни. Я не привязан ни к Иерусалиму, ни к Мекке, ни к Риму, ни к холмам, ни к рощам, ни к долинам, ниже не каким-нибудь иным местам. Иисус отверз мне вход во Святая Святых: везде могу я сердце свое приносить в жертву. Вездеприсущий Сын Божий на каждом месте предлагает мне драгоценное отпущение грехов моих. Он приобрел: мне надобно только удержать, и небо будет мое.

Сколь охотно разделяет грешник честь Божию, и лучше хочет платить, нежели от Творца своего дар принимать! Человек терпит голод, избирает пищу, бегает до утомления, со вредом себе стоит на коленах, сечет спину свою, и лучше отважится на все, нежели воздаст единому Иисусу Христу честь искупления. Орать землю легче, нежели молиться; легче строить приделы к алтарю, посещать больных и заключенных, и восходить на самые крутые горы, нежели смириться и с истиною сказать: Господи! недостоин есть, чтобы Ты вошел под кровь мой! Иисусе, Иисусе, Сыне Давидов! умилосердися надо мною. Самолюбие наше весьма любит созерцать себя в воображаемом величестве, и жертвует здравием, трудами и деньгами, дабы доставить себе все еще большее зеркало. Но жертва, Богу угодная, есть смиренный дух; смиренное и сокрушенное сердце не презришь Ты, Боже мой.

Только Тебе, Иисусе, принадлежит всякая слава и всякое достоинство. Без Тебя не могу я ничего сделать. С своей стороны должен я только печалиться и о самых малейших грехах моих и искренно иметь намерение исправиться; прочее есть все Твое дело. Ты приготовил трапезу, мне только придти надобно; Ты сделал, мне только надобно быть способным к наслаждению плодами деяния и страдания Твоего. И так, в рассуждении всякой собственной правды обнаженный, хочу я воздать Тебе честь, чтобы Ты един мог заплатить за грехи мои и приобрести мне небо. Любовь Твоя, превышающая и без того всякое понятие наше, представляется мне еще трогательнейшею, еще поклонения, достойнейшею, когда помышляю, что она изливается на меня ни за что и без всякого содействия моего. Кроме сердца моего ничего Ты более не требуешь (хотя отдал бы я вместо оного лучше кровь и деньги): се оно! да будет оное отсель собственностью Твоею; под рукою Твоею буду жить с детскою покорностью. Да будет Тебе благодарение, Спаситель мой, за Твое искупление. Последнее слово в жизни моей должно изъявить благодарность мою к Тебе.

26-е («Когда Господь Тебя благих земли лишает, то Он творит сие по милости к тебе»)

Когда Господь Тебя благих земли лишает,
То Он творит сие по милости к тебе;
Предайся в власть Его, не мысли о себе,
И верь, что цель Отца любовь одна бывает.
—
Каждое из наших пяти чувств у некоторых зверей гораздо острее и совершеннее. Будем ли мы им в том завидовать? Оные были им нужны ради слабости и глупости их; но мы получили такой разум, который награждает всякий недостаток чувств наших. Хищные звери долженствовали иметь тихой слух и острые глаза, дабы могли они избегать от смертных опасностей и находить себе пищу. Кошкам, и совам надобно было видеть во тьме; ибо они должны истреблять насекомых, которые пресмыкаются в ночное время. От чувствительности паука зависит его ловля, и осязательные рожки насекомых занимают вдруг место нескольких чувство.

Благость Божия видна в «недостаточных чувствах наших»; ибо они так точно размерены, что нам бы худо было, если бы они острее, или тупее были. Острейшие глаза столько бы нам везде червей открыли, что отвратительны бы сделались для нас цветы, плоды, пища и питие. Если бы моль показалась нам такою же какою кажется теперь нам овца, то для нас открылся бы новый мир. Нас столько бы заняли развлекательные наблюдения, что мы позабыли бы и главную цель свою. Но если бы глаза наши были тупее теперешнего, то во многих случаях было бы сие для нас несчастием и великолепие звездного неба мы бы не знали. Острейший слух не доставил бы нам спокойствия, и беспрестанный шум в воздухе опьянил бы нас и привел в смятение. Но глухой слух лишил бы нас того восхищения, в которое приводит нас музыка; и дабы разуметь друг друга, должны бы мы были на счет легкого нашего кричать весьма громко. Кратко сказать, Господь все во благо устроил с нашими чувствами, можем мы и здесь и там быть счастливы: еще ли вам что-нибудь надобно?

Но мысль (тайная хула на Бога!), что лучше бы было, если бы у нас острейшие были чувства, все еще входит в голову нашу. Нет! худо бы вышло, если бы исполнилось такое желание наше. Когда бы глаза наши были столь остры, как взор орлиный, то не могли бы мы тогда полировать стекла; очки, увеличительные и отдаленность открывающие стекла не бы ли бы найдены; стекла, с помощью которых видим мы еще далее и острее, нежели орел и рысь. Если бы мы и каждую целебную траву верно чрез обоняние узнавали, то не знали бы мы еще внутренности тела нашего, различия трав, и не имели бы тысячи других полезных знаний; пала бы Анатомия, Химия, Медицина, Хирургия. Сколь мало бы познавали мы Бога в делах Его, если бы недостаточные наши чувства не напрягли разума к помышлению о вспомогательных средствах! Но едва были найдены они, открылися уже нам новые проспекты, и мы неприметно провождены были к величайшему познанию Бога. Мы искали удовлетворения чувствам нашим, обрели Бога.

Так, я нахожу Тебя, Всемудрый, там, где слепой глупец Тебя не видит. Кажущееся недостатком, есть счастье мое, если рассмотрю я точнее. Где оставил Ты промежуток, там положил Ты и средства, дабы твари Твои были деятельны и промежуток этой исполнили. Теперь я спать хочу. Если бы спали люди еще вдвое более, или менее, то сие всегда было бы опасно для здравия, благостояния и добродетели. Сколь же безумен человек, хулящий Бога и всеминутно на недостатки жалующийся, не взирая на то, что от него самого зависит быть богатым и довольным. Господи! если я жалуюсь то есть, еще несовершенный человек. Чем более познаю Тебя, тем громогласнее становится хваление мое. Сколь же громогласно будет оно в вечности!

27-е («Что Бог тебе послал, ты тем и наслаждайся; но не ропщи, когда недостает чего»)

Что Бог тебе послал, ты тем и наслаждайся;
Но не ропщи, когда недостает чего.
Познать, что равны здесь все жребии, старайся,
От мудрые руки измерены Его;
Не так, как человек безумствуя желает,
Но как для нас Господь за благо избирает.
—
Сколь ни прекрасен месяц сей, однако он не совершен. Мы желаем теперь вкусных овощей и богатых садовых плодов; утро и вечер бывают еще часто холодны. Но если впустимся мы только в желания, то уже не скоро престанем. Глупец желал бы теперь кататься на санях, а другой мыться в бане.

Се есть образ жизни нашей! «Несовершенное счастье человеков» рождает желания за желаниями. В каждом возрасте и состоянии чего-нибудь недостает нам, так что вожделенное наше счастье никогда не бывает совершенно. Где много мудрости, там много и огорчений; ибо ученый подобно скупому ненасытим. Великое богатство рождает заботы и рассеяние; горькая бедность производит печаль и презрение; достоинства умножают зависть. Поселянин имеет свои печали, Государи также свои имеют. Каждое состояние можно сравнить с каким-нибудь в году месяце. Для бедных всегда Февраль, а для богатых Июль или Август.

Также и каждый возраст наш подобен какому-нибудь годовому времени. Детство наше подобно первым в году месяцам: младенец много спит; разум его мрачен, действия его бесплодны и хладны. Около десятого года жизни нашей доживаем мы до Марта: уже взоры солнца ясны, но во всем еще недостаток. Непостоянный Апрель есть картина первых лет юношества. Таким образом сравнение сие можно продолжить до глубокой старости, этого Декабря жизни нашей, которой весьма подобен первым летам детства.

Каждый месяц и каждый возраст имеют собственное свое добро и зло. Родители завидуют прыгающему и беспечному чаду своему, а чадо сие желает себе родительских денег, их власти и свободы не ходить в школу. В юношеском возрасте желания сии некоторым образом исполняются, но вместо их рождаются новые жаркие вожделения; да и требуется уже нечто большее, нежели пестрые игрушки. Кто же захочет похулить Божественное учреждение сие! На земле, иго грехов носящей, все совершенно быть может только частью. Если бы дети имели в руках у себя богатство родительское, то они бы оное расточили и погубили бы свое сердце и здравие. Если бы старики, при своей великой опытности, имели силу и беглую кровь юности своей, то они менее бы помышляли о смерти; ни один молодой работник не мог бы устоять против них, и порок восшел бы на новую высоту.

Всемудрый! научи меня довольствию. Сколь ни мало бы было временное счастье мое, но недостаток этот есть милостивое Твое побуждение, да стремлюся я к вечному и совершенному блаженству. Ты еси Бог всех времен года, каждого возраста и всякой судьбы. Везде видна премудрость и благость Твоя. В солнечном сиянии согреваешь и восхищаешь Ты меня милостью Твоею, а в холодную ночь также согреваешь меня во сне, во бдении и сне живу я любовью Твоею. В творении зрел Ты, что все благо есть: так я вокруг осматриваюсь, и зрю, что все благо есть.

28-е («Вручи свою судьбу и все свои хотенья Правителю земли, морей и всех небес»)

Вручи свою судьбу и все свои хотенья
Правителю земли, морей и всех небес;
Когда зависишь ты от Божия правленья,
То радость соберешь из самых горьких слез.
—
Находятся такие глупцы, которые точный порядок в делах Божиих почитают за нечто машинальное. Они мнят, что суть уже частью творцы; ибо могут предсказать бег солнечный, всегдашнее положение луны и созвездий. Но не все в Натуре столь единообразно, что бы вы по пальцам наперед расчислить могли!

«Время» пребывает доказательством человеческой слепоты и премудрости Провидения. Если бы мы тысячу лет рассматривали погоду, то хотя многому бы научились, однако ни один год не был бы другому совершенно подобен.

Но какая премудрость потребна к тому, чтобы ветер, дождь, бурю, иней, снег, молнию и сияние солнца так разделить и повелеть одному следовать за другим так, чтобы ни одна полоса шара земного не была забыта! Ибо в такой искусной машине, какова есть Натура, каждый недостаток родил бы десять других, и остановленное колесо начало бы останавливать и множество других. Также и не каждая страна, не каждый город может сносить одинаковую погоду с соседними странами. Черви, полевые мыши, тридневные и четверодневные лихорадки не бывают везде вдруг. И так не довольно того, что четыре части года могут свершать круготечение свое механически, и что теперь в нижней Америке Ноябрь: Божественное Провидение измеряет, исчисляет и извешивает погоду каждой страны по ее потребности. Дождь и ветры имеют в жарких странах и на море совсем другие законы, нежели под полюсами и в горах. Если бы были мы довольно точны и прилежны то нашли бы, что каждому месту надобен календарь свой. Мы говорим о различии погоды; но сие можно отнести и к снегу, ветрам и сиянию солнечному. Песчаная страна требует совсем иного неба, нежели болотная, или гористая. Страны, лежащие при Океане, получают освежение от морского воздуха, который бы за сто миль от берега, глубже в землю, быль весьма вреден.

Итак, всегдашний хулитель погоды! явися теперь, размерь и исчисли потребность каждого месяца! сделай точнейшее исчисление, что во сто лет, дабы человеков наказывать, награждать и купно сохранять, одно за другим следовать должно? Чему быть надобно, дабы холодная и горячая земля, дабы горы и примыкающиеся к ним долины пожали пищу, одежду, здравие и удовольствие? Ах, краткозрящий человек! откинь лжи исполненный столетний календарь свой, и поклонися Богу. Пути Его и времена непостижимы; самый хитрый опыт может только чаять. Известность была бы вредна в сем случае; леность и прижимки в хлебе были бы следствием сего.

Ничто не ослабит упования моего на Бога. Судьбе моей дарует Он столько бури и сияния солнечного сколько нужно для истинного блага моего. Я буду свят, и насаждать к вечности: Он дарует благословенный плод. В царствии Благодати могу я сам управлять погодою. Прилежная молитва разделяет облака, и солнце правды воссияет на меня. Даже и во мрачности будет Оно освещать путь мой.

29-е («Душе истинный! Прииди, Просветитель! Се приношу Тебе в дар сердце я мое»)

Душе истинный! Прииди, Просветитель!
Се приношу Тебе в дар сердце я мое;
Прииди, воздыхай в сем сердце, Утешитель!
Возобнови во мне свой образ, бытие.
—
Коль часто тщетными делал я «действия Святаго Духа» грехами моими! При чтении Слова Божия, при Святом Причащении, при молитве и размышлении сильно стучался Он в сердце мое, увещевал, наказывал, привлекал, утешал меня. Мысли, одна другую обвиняющие; радостные взоры в вечность; искренние вознамерения жить праведно и по-Христиански; нечаянные случаи и побуждения к добру: все cиe, святый Боже, было устроено Тобою во спасение мое. Могу ли я отрицать сие? Не было ли сердце мое угнетаемо? Не был ли сокрушен дух мой, и не исполнялся ли он стремления?

Но я скользил, претыкался, падал! Ты близок был к подъятию меня; я восставал, опершися о руку Твою, хотел идти один, исторгался из Рук Твоих, и упадал паки. Вся жизнь моя состояла в падании и восставании. Для чего же я, бедная слабая Тварь, не крепче придерживаюсь Тебя? Для чего упрямством своим я сам себя привожу во изнеможение, хочу стремиться только по таким путям, по которым Ты, Вождь мой, не можешь провождать меня. Если бы я поступал по Слову Твоему, то неповинно бы шествовал по пути своему, и в этот вечерний час сердце мое могло бы исполняться хваления и радости. Но теперь со стыдом стою я пред Тобою, яко чадо, падением себя уязвившее, и в сию минуту долженствующее слушать выговоры Родителя своего. Благо было бы, если бы я еще в первый раз с таким стыдом представал Тебе: но до чего доведет меня, наконец, необузданность моя? Коль часто должно будет мне еще взывать: Господи! помоги мне паки, или я погибну! Разве я навсегда хочу остаться претыкающимся младенцем и никогда не достигнуть до мужеского возраста в Христианстве? Разве никогда…

Нет! не буду отчаиваться. Еще возделываешь Ты меня, Дух Святый! Теперешняя скорбь моя от внутренней пагубы происходящая, есть скорбь святая, есть дело Твое. Ах! продолжай благодатные действия Свои, и соделай, да никогда не буду бесчувствен в грехах моих! Слезы о преступлениях моих подобны тихому дождю Майскому: они напояют томящееся жаждою сердце, и добродетели сообщают пищу и силу к растению. Божественная скорбь производит раскаяние во блаженство, раскаяние, которое никого не заставит каяться. этому служу я теперь примером. Размышление мое началось скорбью и укоризнами, а кончится хвалою Твоею, Дух Святый. Да и можно ли мне молчать тогда, когда жители блата и соловьи, когда самые маленькие твари жужжанием своим во всю ночь воспевают Тебе хвалебную песнь!

Начинатель и Совершитель веры моей! молю Тебя, да все еще не оставишь меня, вероломного! Я радоваться буду, что разум мой более и более будешь Ты просвещать, волю мою освящать, и добродетелям моим, равно как и вере моей, сообщать высшую степень и новую силу. Если в сем расположении мыслей пребуду я постоянен, и если соединю с оным усердное употребление Слова Божия, молитву и причащение Святых Таинств: то не устрашуся ни смерти, ни ада. Отче! я все еще чадо Твое: Сын Твой искупил меня, и радостный дух Твой сохраняет меня Тебе.

30-е («Коль можно, Отче мой, то даруй мне сие, чтоб мог я кажду ночь сном сладким наслаждаться»)

Коль можно, Отче мой, то даруй мне сие,
Чтоб мог я кажду ночь сном сладким наслаждаться;
Да зрит отверзтый дух в Тебе всех бытие,
И от забот мирских престанет волноваться.
—
Бессонные ночи нас обессиливают, и прежде времени делают стариками. И так мы преступаем четвертую заповедь, если без крайней нужды ночь проводим во бдении. О, дабы я и в этой части не мог укорять себя! о дабы я никогда ночь не превращал в день, и не противился изящному порядку Натуры! В юности бываем мы расточительны, и не думаем, чего требует старость. После бессонной ночи лице наше показывает нас старее десятью годами, и половину следующего дня мы теряем. Но ускорять приближение старости своей, есть род смертоубийства. И так буду я (Отче! прости прошедшие преступления!) отселе стараться, чтобы не быть тираном против самого себя.

Но при всем том множество еще беспокойных ночей дожидается меня. Сколько их предвещают мне непременные дела звания моего, грызущие заботы, скоропостижные опасности глубокая старость (которую столько привлечь к себе стараются), мои и друзей моих болезни! Если можно, Отче, то да идет мимо меня горькая чаша сия: но да исполнится Твоя, а не моя воля. Если и сам Искупитель мой последнюю ночь жизни Своей должен был без сна провести, то я необходимо принужден к этому приготовить себя. Я должен быть в состоянии бдеть и молиться, дабы не впасть во искушение. Сколь небрежливы многие люди в рассуждении приготовления сего! Никак не чудно, если каждая бессонная ночь кажется им годом. Кто днем жалуется на скуку и уединение, тот еще не выучил Христианской науки, ежечасно заниматься Богом.

Если каждое зло имеет свою пользу, то и бессонные ночи также, по крайней мере добродетельный подражает тогда Богу в том, что злое обращает к доброму. И так если определено мне ночное бдение, приму я оное яко горькое врачевство от Провидения, и буду твердо уверен, что то послужит ко благу моему. Дух же больных и пожилых людей в бессонные ночи по большей части бывает основательно возделываем Духом Святым. Они считают каждое биение часов, внимают каждому взыванию стражей, и чрез то научаются исчислять время, которое грешники толь буйно расточают. Все мирские радости и рассеяния отделены от них таким образом, что они бывают почти принуждены к молитве; тo есть, Бог влечет их к себе узами любви; Он отвращает препятствия, и предлагает им руку Свою. Многие старики были бы легкомысленнее, если бы важные представления ночи не носились пред душою их. Почти все бессонные ночи проповедуют на тексте: Созидай себе дом!!

Не спящий и никогда не дремлющий, Боже мой! бди надо мною, когда я верно свершивши работу, засыпаю. Не лишай меня великого благодеяния, ночного спокойствия, дабы я тем деятельнее проводил дни ко славе Твоей. Но если определишь Ты мне и ночное бдение, (сам же не буду я творцом оного) то да будет только покойна душа моя. Буди тогда успокоением моим на одре мучительном, и проясни страшные долгие ночи обетом неба. В обхождении с Тобою превращаются бурные зимние ночи в яснейшую ночь Майскую. Господи Иисусе! изреки мне утешение в ночь смертную!

31-е («Ты не годами жизнь, но мыслями счисляй, и сана Ангельска деяньем достигай»)

Ты не годами жизнь, но мыслями счисляй,
И сана Ангельска деяньем достигай.
—
Сколько месяцев вмещаешь уже в себе «истинный возраст мой»? ― Ho о какой части себя говорю я? Служитель моей души, тело мое, знает основательно возраст свой. Затасканная обвертка его, которая становится беспрестанно желтее, и на которой каждый месяц замечает посещение свое, ведет такое точное счисление, какое едва ли Хронологи нынешние вести могут. Но я желаю знать, коль старо истинное существо мое, та часть моя, которая никакому тлению не подвержена. Знать время этой части, было бы достойно наиживейшего любопытства моего.

Жизнь должно бы только было приписывать духам: растения развиваются, а звери только ощущают. Жизнь предполагает разум, не блестящий при дворах и в собраниях весельчаков разум, но разум истинный, который Ангелами не именуем буйством. Если сочту я все часы так называемой жизни моей, то сон, детские помочи, ядение, работа, звание, игра, упоение вином, или страстями, важные младенчествования, моды и комплименты составят столько времени, что я боюсь, дабы при исчислении сем не сделаться однолетним младенцем. Ничто не лжет более седых волос; они часто говорят о семидесяти летах тогда, когда разум вещает только о днях. Тело спешит к спелости, подобно минутному указателю: но душа весьма неприметно двигается. Оный не редко показывает двенадцать, когда сия едва еще единица есть. Одним словом, я не живу, но только мечтаю, если думаю и поступаю не как думать и поступать могу в вечности. Небо не сообщается тому, кто не выдержал строгого испытания, которое конечно не будет подобно испытанию здешних краткозрящих надзирателей и нашей пристрастной совести. Минутная молитва нищего делает там старее, нежели десятилетние интриги Министровы; удивляющееся рассмотрение дел Божиих там важнее, нежели все твердо выученные науки привлекают к себе глаза и уши пустых голов.

Вечный Боже! я еще малолетен, я есть еще немотствующее дитя. И этот месяц сделал меня старее только немногими часами. Не сам ли я виною такого малолетства своего? Ближайшее Тебя познание, большее почитание Тебя, есть только пред Тобою возрастание в летах, мудрости и благодати. Без сомнения не создан я только для стола и ложа, для поклонения господам мирским, для злословящих и любострастных обществ, или для ежедневных ведомостей мира: но я должен быть почитателем Твоим, Боже мой, в вечности. О, дабы в будущем месяце я хотя неделею старее сделался! Прелестный Май! я мог бы тобою лучше воспользоваться и может быть уже снова не увижу тебя!

The post Беседы с Богом, или размышления в вечерние часы на каждый день года. ч. 2 — МАЙ appeared first on НИ-КА.

(Озвучено Никой)

1-е апреля («Как в ниве плевелы различны прорастают, предубежденья так себя в нас расширяют»)
2-е («Ты должен сердце все ко благу посвятить: иначе будеши его притворно чтить»)
3-е («Вверь Богу своему себя и всё хотенье»)
4-е («Когда к Божественной трапезе приближаюсь, благоговением, любовию горю»)
5-е («Внутрь любострастия яд (я) вредный ощущаю; к Тебе, Спаситель мой, средь пламени взываю»)
6-е («Он в поруганье здесь, осмеян, презираем, но тамо окружен блистаньем Божества»)
7-е («Проходят на земле, но в небесах живут, внимая мира шум, свой дух им не мятут»)
8-е («Где грех течет из вредных слов, там воздух язвою расстроен»)
9-е («Творец! за жизнь мою Тебя благодарю, и, чувствуя любовь, Тобою внутрь горю»)
10-е («О, Боже! Ты звездой спасительною буди, и братьев сохрани моих средь волн в ночи»)
11-е («От резвых юных лет до старости седой Премилосердый Бог всегда хранитель мой»)
12-е («О, Боже! сердце утверди в его хотеньи постоянно; заблудший ум мой возведи в небес селение желанно»)
13-е («Когда уединен от шума мира я, о, Боже! ум Тебе и сердце поручаю»)
14-е («На небе некогда средь Ангельского хора узрю чудесно я себя подобным им»)
15-е («Я прах и тление, во прах преобращуся: но к славе Господом из праха возбуждуся»)
16-е («Нам удовольствия в вещах земных здесь нет»)
17-е («Могущество Его, о, солнце! прославляй»)
18-е («Господь во гневе суд народу возгласит. Реками крови гнев потушит сей опасный»)
19-е («Теряет свой покой, мученье обретает, и губит сам себя, кто Бога оставляет»)
20-е («Тебя я буду почитать, доколь живу, доколи дыхаю»)
21-е («Мой Боже! – даруй мне со ближними моими спокойство, мир, любовь и дружбу сохранять»)
22-е («Среди скорбей моих я Господу воззвал: вопль сердца горького достиг к Нему мгновенно»)
23-е («Кто друга не обрел, тот жизни не вкушает»)
24-е («Творенье спит теперь. Грех лютый лишь не дремлет»)
25-е («За милости к Творцу усердьем пламенея, паду я ниц»)
26-е («Господь есть Бог, нам нет иных Богов!»)
27-е («Народы, кои мир сей всюду населяют, на тя, о, Господи! надежду возлагают»)
28-е («Для имя Твоего мне, Боже мой, прости, и бремя сняв с меня, грех тяжкий отпусти»)
29-е («Иегова Святейший Бог! Ты грешникам вины прощаешь»)
30-е («Во время страшного часа твоей кончины… Оставишь чести все, богатства, что собрал»)

1-е («Как в ниве плевелы различны прорастают, предубежденья так себя в нас расширяют»)

Как в ниве плевелы различны прорастают,
Предубежденья так себя в нас расширяют.
—
Первый день месяца этого представляет мне человеческий род в усмирительном виде; ибо он напоминаете мне, что устаревшие предрассуждения столь же неисцелимы, как и устаревшая болезнь рака. Обман первого числа Апреля есть такая игрушка, которою забавлялись уже за тысячу лет перед этим. От еврейских обыкновений выводят наши подарки на Рождество и новый год. Поздравление при чихании старее всех еще существующих обыкновений предков наших. Разве благоразумнейшие люди не перестанут забавляться застарелыми игрушками?

Иной глупец хотел ныне на иждивение других показаться благоразумным, но остался все же глупцом. Но сколь тот досадует и стыдится, которого осмеивают за его добросердечие, столь бы досадовать и стыдиться должно было нам, когда нас обманывают страсти, подобно как обманывают первым числом Апреля. Они возбуждают любопытство наше, с притворною важностью сообщают нам великое предложение: мы стремимся, возвращаемся назад с пустыми руками, и сами смеемся, вместо того чтобы такие шутки наконец нам наскучить должны. Младенец, которой ныне хотел уверить в совершенной невозможности, хотя и показал безрассудность свою, однако, при всем том может быть любви достоин. Но кто стремится к богатству и знатным чинам, думая найти тут спокойствие, тот есть глупец высшей степени, и достоин посмеяния; ибо видит перед собою множество примеров, и все еще допускает себя ежедневно обманывать первым числом Апреля. Сколь глупыми показывают себя сладострастный и к злословию привязанный! Оный стремится к сладостям, и ищет их в больнице; а сей изображает других людей порочными, дабы себя заставить почитать добродетельным, хотя всякий старается избежать знакомства его, подобно как гнезда змеиного.

Сколь ни невинна забава первого числа Апреля, когда она острит разум детей, но при всем том нередко превращается она в шалости и умышленные грехи. Если бы узнали все клятвы, ложные божбы, драки и злобу, которые уже во сколько веков из шуток этих родились в мире: то не стали бы почитать их за безвредные малости. Самое это представляет образ и прочих глупостей наших. Они входят в нас так, как провождение времени, невинная забава и безвредная малость, но иногда превращаются в плачевные явления. Что безвиннее моды, по первому взгляду? Но не будь рабом ее, если не хочешь, чтобы она обманула тебя первым числом Апреля. Желание последовать какой-нибудь новейшей моде, бывало причиною воровства и бесчинства. Рассудок должен управлять всеми действиями, или мы будем делать многие глупости.

―Вечный Боже! да свергну я с себя под руководством Твоим все предрассуждения, простому ли народу только или и знаменитейшей части людей свойственные. У меня есть важнейшее дело, нежели таковы шалости. Начатый месяц, принес мне с собою возобновление Твоей милости и верности в таком количестве, что всего богатства их я и пересмотреть не могу. Сколько восхитительных явлений обещают мне еще сады, поля и рощи! Уже все ко славе Твоей оживляется; но оживляются ли и человеки? Во всех жилах зверей и растений разливается теперь новая жизнь и сила: агнцы прыгают, птицы поют, цветы испускают благовоние и почки развиваются; но что делают разумом одаренные владыки шара земного? Они обманывают друг друга первым числом Апреля, или, лучше сказать, обманывают самих себя. Они ищут там счастья, где гнездится бедность. Премудрый Боже! соделай меня благоразумнее. Довольно того, что я и во сне мечтаю; во бдении бы уже мечтать было не должно. О, дабы месяц этот заключил я благоразумнее и благочестивее, нежели как ныне начал его!

2-е («Ты должен сердце все ко благу посвятить: иначе будеши его притворно чтить»)

Ты должен сердце все ко благу посвятить:
Иначе будеши его притворно чтить.
—
Добродетели столь почтенны, что почти каждый человек желает называться именем их. Итак, каждый порочный в некотором смысле есть лицемер, которой хочет казаться добродетельным, по крайней мере иногда. Наивеличайший злодей говорит и делает перед судиями своими такие телодвижения, как будто бы он был сам себе противоположен. По крайней мере, в смерти желал бы каждый быть святым.

Злоупотребляемые имена добродетелей суть ложная монета, которую принимает каждый, если может сбыть ее с рук. Грешник дотоле ищет, доколе не найдет какую-нибудь добродетель, которая несколько уподобляется темной краске порока его. Каждому пороку прямо противоположен другой. В средине их находится добродетель. Будучи удаленною от скупости и мотовства, обоим этим порокам есть противоположная добродетель, а именно справедливое управление собственностью своею, которую называют различными именами, смотря по тому, с которой стороны ее рассматривают. Если рассматривают ее со стороны скупости, то называют бережливостью; а если с противоположной точки, то щедростью. Сопричастные обоим порокам, этим весьма бы солгали если бы они имена эти изменили и себе придали. Но при всем том скупой называет себя бережливым, а мот — щедрым; ибо эти стороны добродетели к ним ближе другой. Таким образом, гордец выдает себя не за смиренного, что бы слишком невероятно было, но за любящего честь. Напротив, подлец избирает оное имя; ибо ему бы не поверили, когда бы он стал говорить о своей любви к чести. Итак, с обоих сторон смотрят на посредствующую добродетель, но нимало к ней не приближаются, довольствуясь только тем, чтобы называться именем ее, и по всей возможности порок свой прикрывать краской ее одежды, которая с их стороны оттеняется. Они подобны актерам, одевающимся в царское одеяние, которого покрой наилучше согласуется с ролею их.

Что бы было, если бы и я себя обманывал, и добродетели мои были бы только театральною одеждою? Одно слово «род жизни» столь же переменчиво, как апрельская погода. Были такие времена (о дабы уже оная никогда не наставали!) в которые убийство на поединках, обманы в игре, бесстыдное нахальство и дерзостные насмешки над религией, принадлежали жизни, следственно и к добродетели приятного члена беседы. Это называли именами весьма ложными. Такая жизнь называлась жизнью веселою, остроумною, приятною и свободною.

Сохрани меня, святейший Иисусе мой, от такого рода жизни, личиною добродетели прикрывающегося, и влекущего за собою известнейшую смерть. Хотя бы и все люди не веровали в Тебя и посрамляли заповеди Твои, однако я веровать в Тебя буду. Но не есть ли я дерзостный Петр? С какою холодностью и любопытством греюсь я всегда у огня мира, забывая добродетели и обеты свои! Доколе будет еще продолжаться это, дотоле буду я присваивать себе только имя, а не существо благочестия. Подобно как Ты, Божественный Друг мой, во всех обстоятельствах был постоянным моим другом, так и я во всякое время должен быть Твоим. Теперешнее взывание мое к Тебе да не будет только взыванием к Тебе по имени, но да будет действительным усердным взыванием. Если будет это так, то Ты, Боже мой, услышишь меня охотно, и исполнишь все прошения мои.

3-е («Вверь Богу своему себя и всё хотенье»)

Вверь Богу своему себя и всё хотенье:
Зря действия Его, ты удивишься сам,
Когда премудрое с тобой определенье
Свершит, явив тебе, сколико благ Он к нам.
—
Весьма редко бываем мы тем, чем хотели видеть нас ближние наши, или что мы или другие нам пророчествовали. Кто на десятом году возраста нашего сказать может, где мы проведем большую часть жизни нашей, и в каком роде жизни, с какими людьми в связи проведем мы ее? Но, не взирая на это, мы с ближними нашими задолго еще размышляем об этом. Юноша вступает в род жизни, переменяет его на другой, а может быть и на третий, которые все были против чаяния. Девица оставляет отца, мать и отчизну, и судьбу свою тесно соединяет с неизвестным человеком, и следственно находит счастье или несчастье свое там, где их она никогда искать не думала. Все это есть счастливая развязка судьбы нашей, которая только тогда бывает несчастною, когда мы делаемся мятежниками, и бунтуем против Провидения.

Возражение, что мы бы чаяли совсем иного и лучшего, дотоле пребудет ничтожным, доколе Всеведущий пребудет благим, а человек глупцом. Умирающий обагряется кровью на месте сражения, вместо того, чтобы он долженствовал и хотел работать оралом отца своего. По принуждению служил он кровью отечеству своему, и каждый, видя жестокою судьбу сего молодого человека, пожимает плечами. Но Провидение справедливо, и не тщетно даровало Оно ему прямой стан. Может статься был бы он вольнодумцем деревни своей, посрамителем чести нескольких хижин, и предводителем бунтовщиков. Или если для всего оного был он слишком глуп, немощен и труслив: то может быть соделался бы он сепаратистом, пособником распутства, или денежным меновщиком между поселянами, любо стяжанием своим присвоил бы себе столько земли и имущества, чтобы перекупал все у соседей своих, и чрез то бы наконец разорил несколько семейств. Узел был уже к тому завязан, но развязалось все счастливо. Он получает хороший рост, и умираешь на одре чести; при смерти его благословляют, а не осыпают множеством проклятий. Здесь разумеем мы весьма немного, но в вечности каждый должен будет сказать:
Премудрость для меня здесь жребий избирала:
Мне лучший промыслом Ее достался сей.
Когда все бремена развеся назначала,
Мне равно с силою дала Она моей.
Почто же горестью столь часто я терзаюсь,
Когда мой крест неся, ко благу приближаюсь?
Здесь, где я теперь размышляю, есть наилучшее место, где бы я ныне размышлять мог. Сколь бы это ни казалось мне еще теперь невероятно, но чем благочестивее буду, тем будет то для меня яснее. Но без благочестия все в мире пребудет для меня игрою случая, все будет под проклятием, за что бы я ни взялся.― Благий Попечитель мой! в честь Твою буду я верить, что во всех иных обстоятельствах был бы я несчастлив. Какое утешение! Сон мой столь благ, сколь только возможно, и судьба моя была бы хуже, если бы была иная.

4-е («Когда к Божественной трапезе приближаюсь, благоговением, любовию горю»)

Когда к Божественной трапезе приближаюсь,
Благоговением, любовию горю:
Но только от нее, о, Боже! удаляюсь,
Впадаю в мрачный хлад, и снова грех творю;
Но Ты везде всегда присутствуешь, Всесильный!
Вселенная Твой храм, Творец всего и Царь!
Растенье каждое и камень Твой алтарь!
О, Боже, славою во тварях изобильный!
Почто я столь далек бываю от Тебя?
Стесняю Божество, не зная сам себя.
—-
Никакое собрание человеков не может быть столь почтенно, и не может подойти к состоянию невинности ближе, как собрание причастников. Они сходятся и стоят вместе без зависти, без злословия и своекорыстных намерений, подобно как они некогда в великий день суда будут стоять пред Богом. Знатный забивает свое звание, ученый свою мудрость, бедный свою нужду. Ни один из них не более другого: каждый есть грешник. Только в этом случае имеет раб ту честь и то утешение, чтобы через достоинство святого причащения почувствовать собственную свою цену, и вместе с господином своим быть за знатнейшею трапезою. Тут и бедный, по благому Иисусову намерению, с благодарением узнает великий дар Божий, и ободряется телом и душою. Если бы все причастники содержали дух свой в таком счастливом расположении, хранили бы такую братскую простоту, такое почтительное один к другому снисхождение, такую тишину духа, возносящегося тогда выше всех малостей и жестоких страстей: скажите, Христиане, не были ли бы вы тогда чудом для всех народов? Никогда человек не бывает более человеком, и менее зверем, как в этом священном месте.

Рассуждение о смерти Иисусовой, раскаяние во всех грехах, возвышение духа к такому действию, которое выше всего земного, и которое есть некоторое предвкушение оной жизни; стыд, смирение, искрение и чистые вознамерения, надежда Богом производимая кроткие ощущения, по получении прощения во грехах ― какое иное место сообщает различному смешению людей счастье это? Если бы сказать, что я недостоин сопричаститься этому счастью, то это, если сказать другими словами, значит, что я желаю только зверских удовольствий и не имею еще охоты соделаться Ангелом. Но по естественному порядку спросить должно, буду ли я, или когда именно буду иметь столько мужества, чтобы соделаться истинным человеком? Есть ли я сам не захочу, то небо и земля не могут исправить меня. А если не захочу я ныне, то завтра еще более умножится нечистота сердца моего. Нарост, которой мне счистить должно, беспрестанно прибавляется. Наконец столь возрастёт он, что мало по малу будет лишать меня способности к избранию вспомогательных средств. Как могу с трепещущими коленами и иссохшими руками приняться за работу сию? ―Ах, Искупитель мой! сотвори, да ищу Тебя, ибо Тебя еще обрести можно; вечер жизни моей стремительно наступает.

Кто под разными предлогами отходит от Св. Причащения, тот отвергает от себя драгоценнейшее врачевство. Если пятьдесят раз причастишься, то, по крайней мере, сто дней проживешь по Христиански, по крайней мере, по человечески. Без сомнения не будет сие малостью в рассуждении дня судного. Десятый, двадцатый раз мог бы тебя, легкомысленный, без ожидания твоего так тронуть, чтобы ты истинным Христианином соделался. Но и каждый раз, если ты не в совершенное легкомыслие претворишься, принесет тебе некоторую пользу. Не будет ли уже и то добродетелью, что ты публичным исповеданием веры станешь назидать ближнего своего? Какое доказательство святости таинства сего, что и самым упорным безбожникам стыд и боязнь возбраняют наслаждаться оным!

―Коль часто уже, Иисусе, обязывался я усердно соединиться воедино тело с Тобою и любимцами и любимцами Твоими! Да не мыслю и не поступаю никогда хуже того, как обыкновенно в день причащения поступаю и мыслю! И в самой смерти да будет мне любви исполненный завет Твой крепостью, прощением грехов и жизнью!

 5-е («Внутрь любострастия яд (я) вредный ощущаю; к Тебе, Спаситель мой средь пламени взываю»)

Внутрь любострастия яд (я) вредный ощущаю;
К Тебе, Спаситель мой средь пламени взываю:
Созижди сердце вновь и облистай его
И лютого врага изми Ты из него,
—
Если какой-нибудь порок людей бесчестил и делал несчастными, без сомнения, было это любострастие. Где оно брало преимущество, там было оно некоторым предвестителем совершенного падения народа. Пороку этому делают слишком много чести, когда почитают его непреоборимым. Довольно находится таких людей, которые от него произвольно или принужденно воздерживаются. Первые Христине, да и самые языческие прародители наши, были нас здоровее, имели также искушения, но не были защитниками любострастия. Ужасные следствия любострастия наиболее еще доказывают то, что оно для натуры нашей есть сладкий яд. Душа приходить в рассеяние, разум слабеет, сердце делается зверочувственным, сила воображения мечтает, кровь волнуется, и почти все прочие страсти вместе разгорягорячаются. Любострастный подобен бешеному, в горячке вырывающемуся из рук приставников своих и смертно простужающемуся. Никогда не может он быть способен к произведению великих мирских дел, умалчивая уже о благочестии. Бедность и срам, черви и моль — суть плата его, ибо его изможденное тело,… Но пусть отвратительною этою частью займутся врачи и больницы.

Ближний никаким пороком не бывает более оскорбляем, как этим. Пусть отдадут родителям на выбор, окрадены ли они быть хотят, или преступлением своей дочери обесчещены. Сожгите лучше хижины наши, — скажут они, но не будьте родителями снедающего пламени в сердце чада нашего. Мерзостный человек! личиною любви приманиваешь ты к себе добычу свою, подобно льстивому тигру. Трепещи от неправды своей! Разве честные люди должны для того во всю свою жизнь проливать слезы или с печали впадать в отчаяние, чтобы тебе несколько часов было весело? Тигры и крокодилы умерщвляют жертвы свои; но ты грызешь их зубами своими только так, чтобы они умирали медленно, и из пещеры своей устремляешь пламенные твои глаза на то, как они борются со смертью. Не защищай себя; признайся с Давидом, что ты есть человек смерти. Признайся прежде, нежели обольститель и обольщенная во сретение тебя из ада возгремят гласом своим, что ты есть вечно человек смерти.

Ни один грех здесь так явно не наказывается, как этот. Рабов своих делает он прокаженными и дряхлыми, а иногда доводит и до самой срамной публичной смерти., Никто не может назначить себе пределов во грехе этом, и сказать, какое будет его наказание. Посрамленная Дина (единственная дочь Иакова) заставила отца своего проливать слезы, братий грешить, и родственникам похитителя чести своей стоила жизни. Играй лучше со змеей, нежели с Делилою (предавшей Самсона). Не смотри только на прелести ее, но смотри в ней и на бледную трепещущую убийцу детей, теперь умирающую и бросающую на тебя взор померкающих очей своих, который потрясает все твои кости. Несчастия сего отвратить ты не можешь. Беги! в этом только состоит спасение.

Прости меня, Иисусе! от сего времени намерен я быть Тебе храмом святыни, дабы в день судный не постыдило меня никакое лице. Взор на крест Твой да низложит все похотливые вожделения мои. Любострастные взоры называешь Ты прелюбодеянием. Целомудренный и святый Сын Божий! укрепи меня в сражении с грехом; ужасы Твои да обнимут в мрачности каждого любострастного! Сохрани меня и в ночь сию от нечистых мыслей и сновидений.

6-е («Он в поруганье здесь, осмеян, презираем, но тамо окружен блистаньем Божества»)

Он в поруганье здесь, осмеян, презираем,
Но тамо окружен блистаньем Божества;
В надежде здесь живет внутрь веры существа,
Но тамо царствует, обширно созерцаем.
—
Кто о большей части людей имеет лучшие мысли, нежели о самом себе; кто добродетели свои находит легкими, а грехи тяжелыми; кто терпит поншение, не платя также поношением; будучи посрамляем, не посрамляет посрамителей своих; лучше вред терпит, нежели вред делает; не принимает никаких благодеяний без стыдливой благодарности, и при всех этих добродетелях, без благодати и Искупителя, не обещает себе неба: — тот есть Христианине в унижении своем.

Почти все иные люди почитают себя весьма разумными, и думают, что они остроумны, когда другие удивляются замыслам их. Христианин жалуется на недостаток познаний своих, почитает себя всегда учеником, стыдится, когда хотят его хвалить, ожидает спелости разума только в оной жизни. Все науки суть ему ничто перед мыслью, что Иисус Христос пришел в мир для спасения грешников (Фил. 3, 7. 8).

Благочестивый находит в сердце своем столько безумия, сколько грешник находить в своем добродетелей. У злочестивого такое богатство в извинениях, что он и срамнейшие пороки извинять дерзает, при услышании которых добродетельный уже стыдится. Я слишком добр, — говорит в пословицу порочный: я слишком зол, — обыкновенно твердит благочестивый. Оный за все берется скоро, но для сего каждая перемена трудна, и он размышляет часто и о таких действиях, которые бы оный произвел во сне или в смехе.

Даже и самые внешние обстоятельства Христианина совсем не кажутся зависти достойными. Смирение, кротость и умеренность не позволяют ему быть пышным, хотя бы и было у него столько имущества. Левая рука его не знает, что дает правая. По новой моде разряженная особа менее привлекает к себе глаза его, нежели худо одетый дряхлый человек; оперного дома никогда он столь высоко не почитаешь, как церкви, или больницы. Никакая обида не бывает так безопасна, как обида Христианину причиняемая. Почему никого более не обманывают, не поносят и при всяком случае не стараются низвергнуть, как его, подобно как человека в странном платье дети и празднолюбцы гоняют по улицам, и при малейшем случае делают смешным. Хотя благочестивый и мог бы еще брать участие во многих забавах мира, но их так располагают, или в случаях сих ведут себя таким образом, что он, дабы не соблазниться, остается лучше в своем уединении. Там должен он быть как чужестранец, которого поступки и язык кажутся смешными.

Сыне Божий, ради меня унизившийся и поругание от мира приявший! соделай, да буду Тебе подобен, и да не ищу никакого величества, которое бы умалило меня в глазах Неба! Любострастная радость мира, от которой отказываюсь из любви к Тебе, не достойна души моей, кровью Твоею искупленной. Тебя, сидящего одесную Отца, не могли почтить трапезы и благосклонности знатных; ибо истинная честь только у Бога находится. У Тебя не было и такого места, где бы Ты мог преклонит главу Свою; а когда Ты омывался кровию и умирал, тогда проходившие мимо Тебя люди, без всякой причины, шатали головами и насмехались. Ах! если поношение, бедность и мучение были Твоим и лучших друзей Твоих жребием, то чего же могу я требовать, как долга! Я пребываю здесь странником Твоим. Покойная совесть есть мягчайшее ложе.

7-е («Проходят на земле, но в небесах живут, внимая мира шум, свой дух им не мятут»)

Проходят на земле, но в небесах живут,
И защищают мир, хотя они бессильны;
Внимая мира шум, свой дух им не мятут;
По просьбам зрят небес даянья изобильны.
—
Вот Христианин в высочестве своем. Душа его, при всем наружном унижении, вызвышеннее всех обыкновенных душ человеческих, коих все  счастье, вся возвышенность и падение зависят только от земного воздуха, подобно барометру. Если мы истинно благочестивы, то живем на небесах, хотя пята наша и осязает землю, и нередко бывает ядовито уязвляема.

Мысли, занимавшие в день Христианина, столь важны, что ни один порочный без трепета не мог бы прочесть их. Что он думал ныне, то будет думать еще и после миллионов лет, и притом еще гораздо изящнее. Но твои мысли, грешник, суть блистательные воздушные явления, более страшные, нежели полезные; острота твоя подобна блистанию падающей звезды: светлый луч, заступаемый мгновенно мрачностью, и следа по себе не оставляющий.

Сердце благочестивых столь же благородно, сколь и нежно. Благочестивому можно безопасно вверять таинства свои; что он скажет, то конечно исполнит. Случаи, в которых и самый знатнейший грешник должен стыдиться своих слов и действий, не редки: добродетельный Христианин не подвержен сему усмирению, кроме тех часов, когда он говорит с Богом. Сие частое обхождение с Богом утончает беспрестанно образ мыслей его. Подобно, как прежде, лице Моисеево в четыре десятидневном обхождении с Богом просияло, так и ланиты молящегося праведника столь почтенны, что и самые легкомысленные в присутствии его не позволяют себе произносить ни какой клятвы.

Зная, что он все получает от руки небесного Отца своего, и почитая все творения и стихии только за средства Всевышнего, не ползает он с подлостью по порогам знатных, и почтение свое к ближнему не размеряет по платью его. Он все тот же; он всегда более завоевателя, никогда не превознося великости своей. Дух его обитает более на небесах, нежели на земле, и часто не замечает он грома земных богов.
Хотя миры все сокрушатся,
И с громом в хаос возвратятся,
Без страха Христианин зрит:
Его сам Бог всегда хранит.
Величайшие Монархи мучатся тем, чтобы сохранить равновесие в Европе; но благочестивые сохраняют весь мир. Молящаяся больница делает в целом более, нежели хитрейший Кабинет. О, если бы оная не молилась за сей, и не отвращала некоторые суды наказания Божия! что была бы тогда вся гордость, вся политика и Царская минутная власть? Лазарь в жизни своей имел не только жалостливых псов своими сопровождателями, но и Ангелов; и богатый человек, которого окружали только льстецы и подлые остробряцатели, после смерти стал бы почти обожать его, дабы получить от него помощь.

Не допусти меня, Иисусе мой, быть столь подлым, чтобы я позабыл Тебя и стал бы обожать людей! Истинное честолюбие состоит только в том, чтобы искать дружбы Твоей. Когда же я буду Твоим, и при усмирении вожделений моих сильнейшим владыкою над собою: тогда не будет для меня ничего великого, что не велико для Тебя; ни что не будешь для меня достойно пожелания, что Ты запрещаешь; тогда я буду выше самого себя, начну уже и здесь жить так, как буду жить в вечности.

8-е («Где грех течет из вредных слов, там воздух язвою расстроен»)

Ходя в вертепах лютых львов,
Не может странник быть спокоен:
Где грех течет из вредных слов,
Там воздух язвою расстроен.
—
Дабы вести спокойную и счастливую жизнь, не довольно того, чтобы самому жить тихо и добродетельно. Опасная связь се злочестивыми не позволяет еще на земле быть небу. Мы можем уберегаться от пожара в доме своем; но если сосед небрежлив и неосторожен, то мы не безопасны от огня. Без сомнения лучше нам вред терпеть, нежели вред причинять; но мы бы хотели избежать и первого.

Непогода, производимая ядовитыми испарениями чуждых беззаконий, легко и нас вместе с другими постигнуть может. Чудесное Лотово спасение нам не обещано. Язва, война, голод, притеченные на себя беззаконным народом, без особого чуда не могут пройти мимо хижины добродетельного. Итак, можно сказать, что молитвы благочестивых столь же для государства выгодны, сколь вредны оному на небо вопиющие пороки злочестивых. Долгое время одно с другим сражается, подобно как прежде молитва Авраамова сражалась со злобою Содома. Но, наконец, реки злодеяний прорывать плотину, и тогда беззаконие и невинность находятся в равной опасности утонуть.

Итак, не все равно для меня, мщение ли, или милосердие Божие сосед мой привлекает на страну нашу. Если многие в сон погружаются, и если отцы, учителя и искренние друзья не могут уже возбуждать от сна: то всеблагий Бог либо Сам бы в бездейственной дремоте быть должен, и порок бы путем своим стремился к аду, или гремящим гласом должно Ему пробудить спящих, т. е. Ему должно послать мучения, которые, подобно потопу, покрывают и чертоги, и хижины, и от которых только немногие в ковчеге избавляются. Каждый из ближних моих, благоговейно молящийся, есть мой благодетель; ибо он удерживает наказания Всевышнего. Каждый сластолюбец, каждый обманщик и дерзкий вольнодумец, призывает оные, и есть опаснейший враг внешнего моего благосостояния. Хотя и не может он похитить у меня спокойствия совести и благодати Божией, но может споспешествовать мне лишиться имущества и здравия, радости и весёлых дней. Итак, не опасен ли тот человек, который это произвести в состоянии? Злодей! ты ликуешь, упоен, будучи совершением своего преступления: но я и лучшие друзья мои, или мои потомки, должны будут за то проливать слезы и обагряться кровию! Пусть ад смеется с тобою, но я трепещу и молюсь. О, дабы владыки земные познали лучше выгоды свои! Никогда бы не потерпели они порока подле престолов своих, но отвращались бы подлых ласкательств оного. Ни один из порочных не может быть истинным патриотом. Если идола его вынесет в другую землю, то он оставит и Государя, и отечество, и будет покланяться там, куда его манит идол.

Изменником бывает всегда либо неверствующий, или суевер. Если престол поддерживают Христиане, то он основан на меди и мраморе. — Христианам не надобно увещания, дабы быть им ради временной выгоды верными и добродетельными.

Итак, мне должно не весьма коротко обходиться с злочестивыми, по возможности своей удерживать стремительную реку пороков, и часто молиться: ―Господи! да праведного не поразишь Ты вместе с злочестивым! да молитва одного благочестивого заглушит отвратительный вопль тысячи преступлений! Боже мой! я буду беречься от всякого греха, дабы ближнего моего отчизну свою не сделать вместе со мною несчастливыми. Если бы в ночь сию должно было случиться какому-нибудь несчастию в месте жилища моего, то, по крайней мере, хочу я быть в оном невинен. Но пошли вместо Своего правосудия милость Свою, и да будет и сия ночь доказательством того, что долготерпение Твое неизмеримо.

9-е («Творец! за жизнь мою Тебя благодарю, и, чувствуя любовь, Тобою внутрь горю»)

Творец! за жизнь мою Тебя благодарю,
И чувствуя любовь, Тобою внутрь горю.
—
Кто воссуществовал, тот не престает уже существовать. Итак, вечно есть я член во всеобщей цепи существ, я, могший и не родиться. ―О, Творец и Хранитель мой! Бог мой от чрева матери моей! сколь мало благодарю Тебя за то, чего бы мне ни один Монарх, ни один Архангел даровать не мог! Бытие мое получил я только от Того, от Кого получило бытие свое солнце. Благодарение за бытие мое есть одна из первейших должностей моих. Ни один Херувим не занимал Божественного разума прежде меня. Господи! очи Твои видели меня, когда я еще не сотворён был, и в книге Твоей написаны были все дни, которые быть должны, из которых еще ни одного не было.

Весьма бы унизительна была мысль сия, что бытие мое есть только слепой случай, или зависело от воли родителей моих. Царские роды вымирают, а поденщики детьми благословляются. Таким образом, в одном месте украшает Бог землю зеленым хлебом и спелыми колосами, а в другом месте, посредством града, превращает поле в гумно. Есть Бог, размерено и бытие мое; назначена была и секунда начала моего, и вся цепь существ расположена так, чтобы меня удобно включить было можно. Но разве мир не мог существовать без меня? разве не возможно было, чтобы я был ничем? Сколь бы бесстыдно было, если бы я захотел ответствовать отрицательно! Семя тела моего могло быть употреблено на другие творения, как то было с ним прежде рождения моего и будет после смерти. А что касается до души моей, то какой бы какой бы промежуток могла она сделать в неизмеримом царстве духов? Все, что я сказать могу (а сие меня удивляться заставляет) есть то, что Всемудрый за благо нашёл создать меня. А когда я уже существую, то пусть сговариваются ад, тираны и стихии: они могут умертвить тело, но я существовать буду, ибо благость Божия хранит меня. По прошествии ста лет (это есть мгновение для души моей!) ни одна пылинка тела моего не будет видима, и земные преимущества мои исчезнут подобно моей гробнице: но я буду существовать ибо благость Божия хранит меня. Все предки мои были тысячекратно спасаемы от смерти, и место жилища моего было сохранено для меня, могущего по намерению Божию лучше других занять оное. Какое ко мне внимание!
И арфа и псалтырь моя
Тебя, о, Боже, прославляют,
Они, дела Твои поя,
Мой слух сердечный услаждают.
Каждый сон доказывает мне, что бы я мог и не существовать; ибо спящий едва ли существует. Итак, и теперь еще буду я радоваться бытию моему, и усердно хвалить Отца моего что Он из царства возможности воззвал меня к существу, и притом самому благороднейшему, каким только мог я быть на земле. Этого довольно для меня, дабы впредь чаять лучшего. Существовать, и с благодарением ощущать существование свое, есть то против чего чин мой, платье мое, или тело, которое оно прикрывает, только одна игрушка. Я способен к вечным радостям; они только составляют истинное достоинство, в котором Ты, Спаситель мой, не откажи мне.

10-е («О, Боже! Ты звездой спасительною буди, и братьев сохрани моих средь волн в ночи»)

О, Боже! Ты звездой спасительною буди,
и братьев сохрани моих средь волн в ночи,
Среди ужасных бурь в их нуждах не забуди;
Дозволь в пристанище безбедно притеци.
—
Предаваясь теперь безопасно успокоению, воспоминаю о тех братьях моих, которые находятся на море, и которые может быть в темную и бурную ночь борются со страхом и волнами. А как весьма вероятно, что между грузом их находятся также врачевства и пряные коренья для меня и друзей моих, то непростительно бы было, если бы не захотел я взять ни малейшего участия в судьбе их. ―Вручаю вас, мореплаватели, благому вождению Господа земли и моря. Господи! защити их от ярости волн; услыши молитву их, с палубы исходящую, подобно как Ты внимаешь тем молитвам, которые произносимы бывают пред алтарями нашими и в наших храмах. Если Ты возвратишь их в отверстые объятия их ближних, то в них я благословен буду.

Сколько надобно человеку, когда ежегодно такое множество кораблей море переплывают! И сколь неизглаголанно благ Господь, даровавший каждой стране мира особливые преимущества и такие плоды земли, которые не могут у нее легко похищены быть другою провинцией, или пересажены в сию! Этим произвел Бог в действо то намерение, которое хотел Он произвести и запрещением браков между родными, а именно, чтобы человеки имели между собою более связи, и сообщали бы друг другу свои познания и дары. Семья, которая бы сочетавалась браком только между собою, или страна, которая бы ни с какою другою не имела сообщения, скоро бы сделалась слишком самолюбива, жестока и проста. Находятся такие деревья, которые не принесут плодов, если веяние ветра не принесет к ним иссохших семян с цветущих деревьев одного с ними рода. Во всей бы Америке не молился еще теперь ни один Христианин, если бы кораблеплавание не распространило там имени Иисусова.

Но столько ли потребно нам, сколько нам доставляет множество кораблей, ежегодно океан покрывающих? Не могли ли бы мы без зависти и при умеренности обойтись без всех товаров Индии: это составляет другой вопрос. Но какая нужда? Утвердительно ли или отрицательно будем мы ответствовать на вопрос этот сей, торг уже начат, и никто не захочет перервать его. Любовь к иностранному и драгоценному положила начало, а привычка превратила уже то в потребность. Еще достойно примечания то, что человек смел до дерзости и трудолюбив до обморока, если цель того есть достижение благ земных. Мореплаватель оставляет естественную свою стихию, дерзает пускаться в пространство моря, презирает морской воздух, бури, разбойников и других морских страшилищ. Он разлучается с женою, детьми и почти всеми удовольствиям человеческими, подвергается опасности близ полюсов замерзнуть, или под линией растопиться от жара. Какое же терпит он мучение! Вокруг себя ничего не видит, кроме воды, но язык его от жажды к небу прилипает. Стакан пресной воды, не уважаемый на твердой земле ни одним нищим, есть для него услаждение и врачевство.

Великий Боже! для чего и сотой части сего для Тебя не делаем? За богатством гонимся мы водою и сухим путем, а Тебя теряем из вида. Но вдруг поднимается буря, и мы, подобно матросам, в нужде начинаем молиться. Нет! без опасности и страха смерти пойду я теперь с молитвою на ложе мое. Сколь счастлив я, что могу сделать это! Бури, подводные камни и кораблекрушение побуждают теперь некоторых плавателей к молитве: но должны побуждать к сему любовь и благодарение. Ах, Боже мой! чем заслужил я то, что могу спать столь кротко и безопасно!

11-е («От резвых юных лет до старости седой Премилосердый Бог всегда хранитель мой»)

От резвых юных лет до старости седой
Спокойствие со мной, утеха содруженны.
Премилосердый Бог всегда хранитель мой,
Ходуль младенчества и жезл благословенны.
—
Один из приятнейших предметов весенних есть детская игра юности нашей. Быть задержанным этими маленькими весельчаками приятнее, нежели ходить между цветниками. Весьма бы должно быть грубым, чтобы с гневом их оттолкнуть от себя, и несколько минут не хотеть быть зрителем их. Они играют; но родители их также играют, да и гораздо еще скучнее, сколь ни важно в комнатах своих считают они деньги, сколь ни важно сочиняют они планы для страстей своих.

Первая мысль, которая приходит мне в голову при этом шумливом маленьком собрании, бывает почтение путей Божиих. Ни одно побуждение не вложено в человека от нечаянности; каждое само по себе невинно, и споспешествует благу нашему. Детям надобно кричать и бегать, дабы быть им здоровыми и долголетними; для пожилых были бы игры эти слишком жестоки, и смертельно бы разгорячали кровь их. Мальчик, который не хочет вставать со стула, болен телом; старик, который не хочет оставить места танцевания, болен душою, и оба поступают неестественно.

В играх детских нахожу я порядок и чудесную перемену. Каждое время года и каждый возраст имеет свой особливый род игры. Мальчик, который уже играет в мячики, стыдится кубаря. Какое же различие находится между играми обоего пола! Едва начинает развиваться рассудок, мальчик уже дрожит от радости, когда сажают его на лошадь; но девушка боится и плачет. Если у нее отнимут шитье и куклы, а дадут ей ружье брата ее, бич и барабан: то и брат, и сестра будут безутешны. Не достойно ли примечания сие учреждение Божие?

Без сомнения; детьми покрытые теперь улицы наши могут назидать меня. Могу ли я также видеть и живейший образ юных лет моих, оных лет, в которые мяч мог истреблять все заботы или веселые товарищи и меня всегда делали веселым? Сколь покойны маленькие человечки сии, и сколь не велико имущество их! в резвых их играх еще слишком много кажется им на них платья,  а родителям их все мало. Они восхищаются, упоенные радостью; не имеют денег; не знают, что завтра будут есть и пить, и какое будет у них платье: но все свое попечение возлагают на отца своего, которого они, не взирая на свое рассеяние, более всего любят. О, вы, герои в доверенности! сколь постыждаете вы нас, не доверяющих небесному Отцу своему более того, что глазами видим! ―Но я должен сделать и плачевное примечание. Вы являете картину нашего воспитания. Когда вижу я, что вы друг на друга коварно нападаете, деретесь до крови, и друг друга до вреда осмеиваете; когда слышу, что вы произносите клятвы, и всуе употребляете имя Иисусово: тогда сердце мое слезы проливает о вас; тогда престаете быть цветником моим: такая буря отгоняет меня от вас. Еще другая мысль мне в голову приходит. Где буду я тогда, когда вы некогда будете ленивы и строптивы, подобно родителям своим, когда вы будете хулить детские ваши игры?

Небесный Отче! Ты не отвергнешь меня от Себя, меня, чада Твоего. От детских помочей до посоха в старости твердо я Тебя придерживаюсь. Молю Тебя детски, ради Иисуса молю Тебя, да обрящу у Тебя некогда наследие мое. И хотя бы я и вдвое еще старее был, однако все буду детски радоваться о Тебе. Почто мне роптать и бояться? Не призывает ли меня Иисус, небо, весна и самая веселящаяся юность к радости и благодарению?

12-е («О, Боже! сердце утверди в его хотеньи постоянно; заблудший ум мой возведи в небес селение желанно»)

О, Боже! сердце утверди
В его хотеньи постоянно;
Заблудший ум мой возведи
В небес селение желанно.
—
О, Ты, вечно непременяющийся! услыши, Боже мой, воздыхания мои, которые исторгает из меня мое малодушие! Еще скорее стремления весенних облаков; еще чаще, нежели в месяце этом вьюга, дождь, буря, град и ясное сияние солнца взаимно переменяются, переменяет сердце мое свои вознамерения. Ах! благочестие мое есть по большей части апрельская погода!

Подобно тростнику, от ветров сотрясенну,
Колеблется душа заблуждшая моя.
И часто, бурями страстей злых возмущенну,
Как былие крушит ужасный вихр ея.

В один час поклоняюсь Небу, а в другой земле. Принесет ли же мне пользу первое, если умру в последнем? Были такие времена, в которые думал я умереть блаженно; после приходили и такие, в которые я, подобно Адаму, хотел бы спрятаться в густейший лес, внимавши издалече гласу Твоему в совести моей. Сколько раз вознамеривался я удерживать стремление некоторых грехов! но мне поставляемы были некоторые сети, и я снова запутывался. О, дабы я имел хотя то утешение, чтобы сети эти по большей части не сам поставлял себе!

Нет, я не могу роптать на Тебя, всеблагий Отче мой! пути Твои верны, и заповеди Твои незыблемы. Но теперь желаю оплакать мое непостоянство, мое рассеяние, стремление мое ко временным выгодам и удовольствиям. Поможет ли мне то, что я иные вечера заключал благоговейно, вручал себя милости Твоей и обещался исправиться; или то, что я в утренней молитве думал и говорил, как Христианин, если днем забывал я обет свой, и многократным легкомыслием все прежние благоговейные упражнения превращал в кощунство! Сколь же далеко успел я, малодушный? Я оставлял Небо и хватался за землю: но эта с насмешкой вырывалась из рук моих, оставляла меня с пустыми руками, таким образом, со всех сторон бывал я оставлен. Мир ругался мною, а на Тебя, Отче мой, не мог я, вероломный, жаловаться. Без сомнения и внешние мои обстоятельства были бы лучше, если бы я никогда не просил милостыни у мира, но с детской бы простотой вручал Тебе потребности мои. Тысячекратно переменяемые вознамерения мои заставляли меня, наконец, ошибаться. Теперь мог бы я благодарить, как Ангел, но вместо того должен жаловаться, как грешник. Когда же пройдет ветренность моя, когда прервутся жалобы мои?

– Господи! не суди меня по безумию моему; милость Твоя ко мне да будет постояннее благочестия моего. Этот вечер заключаю так, как Тебе угодно: но если посмотрю на грядущие дни жизни моей, то слышу уже шум волн их, которые меня, без помощи Твоей, будут носить, как соломинку. Куда же принесут наконец? – Христос, Агнец Божий, носящий грехи мира! умилосердись надо мною, и даруй мне мир Свой! сохрани сердце мое во страхе Твоем! Если волны страстей снова захотят меня унести от Тебя, то воззови гласом нежным, или угрожающим: Адам! где ты? Да засну теперь с тем утешением, что буду совсем Тебе принадлежать! Завтра дам Тебе и себе отчет действовала ли на меня сегодняшняя молитва моя, и отчет этот часто впредь давать буду.

13-е («Когда уединен от шума мира я, о, Боже! ум Тебе и сердце поручаю»)

Когда уединен от шума мира я,
О, Боже! ум Тебе и сердце поручаю,
Хвалебной песнью Твой промысл величаю,
И наполняется весельем грудь моя:
Тогда внутрь сердца Ты, Всеведущий, взираешь,
Внимаешь пению, мой огнь воспламеняешь!
—
Уединение есть довольно верный оселок (точильный камень) характера нашего. У Китайцев есть пословица, что никто не должен себя почитать целомудренным, если не был таковым произвольно в безопаснейшем уединении; или миролюбивым, если он врага своего, от всякой помощи удаленного, сон перерывает; и, наконец, что кто не хочет быть вором, тот должен, когда другие люди его и не видят, попирать ногами злато ближнего своего. – Если язычники требуют уже таких добродетелей, то уединенный Христианин должен быть Ангелом; Христианин, который ведает, что его окружают такие собеседники, о которых язычники не имеют понятия.

Немного находится таких людей, для которых уединение, а особливо ночное, вредно; люди же такие суть дерзостные грешники и меланхоличные Христиане. Оные углубляются тогда в злобу, а эти в отчаяние. Первые занимают все мысли свои еще теми грехами, которые впредь сделать намерены; а эти слишком огорчаются сделанными, хотя Бог и давно уже, по молитве их, простил им оные. Прилежная работа и разумная беседа есть для них обоих врачевство. Первые иногда и прибегают к средству этому; но последние проливают слезы, когда у них к слезам отнимают случай. Кажется, что они ищут Бога, но ищут мучения.

Но для большей части людей уединение есть нужное укрепление. Человек, который не отдыхает и не успокаивается, ослабевает или делается сердит. Он не ощущает всей цены человечества своего, и не может, при множестве рассеяний, думать много о себе самом. Ибо что ни говори, но мысли наши имеют в уединении другой оборот и другую силу, нежели в обществе. В уединении вольнодумец менее остроумен; но когда настает еще мрачная ночь, то он уже отчасти имеет охоту верить Библии. Ухо наше слышит тогда шорох и боязливое шептание угнетаемой доселе совести. И тысячи обращающихся грешников не выйдет и пяти таких, которые бы решились на то в большем обществе. Темница, уединенные путешествия, болезнь и ночь, сильнее всех убедительнейших просьб. Попробуй, о, человек, несколько часов в уединении прогуливаться среди гробов: ты будешь мыслить благоразумнее и благороднее, нежели мыслил ты в самых громких и блистательных обществах.

Итак, не без благого намерения Твоего, Боже мой, и теперь приблизился я к оному ночному уединению, которое уже влило в меня столько благословенных мыслей. Император, Карл пятый, сложил с себя корону, и желал промежутка между жизнью и смертью. И я буду дневные дела свои приводить к концу несколько ранее, дабы выходил у меня между бдением и сном спасительный промежуток, в этот важный для меня срок буду я жить совершенно для Религии. Человек, который, утомясь дневной работой, в великом стремлении ко сну раздевается, и без чувств бросается на постель, подобен тому, который бывает ежедневно пьян, и никогда не хочет протрезвиться. – Да будет теперь все тихо вокруг меня. Я услышу тихие укоризны совести моей, начну молиться: Ангелы вокруг меня будут радоваться, Бог посетит стремящееся к Нему сердце мое. Господи! приди ко мне; ибо я в уединении; вещай, и я внимать буду; благослови меня, и я усну спокойно.

14-е («На небе некогда средь Ангельского хора узрю чудесно я себя подобным им»)

На небе некогда средь Ангельского хора
Узрю чудесно я себя подобным им,
Во свет одеянным, блаженным и святым;
Благочестивых там включен в число собора,
Познаю опытом блаженство человек,
Не нарушаемо всех вечностей во век.
—
То, что мы называем здесь обществом, не заслуживает высокого имени этого. Здесь только слуги, провожающие нас через передние комнаты: мы не должны с ними слишком дружиться. Но когда отверзутся врата вечности, тогда найдутся собеседники наши на небесах, которые одни достойны того, чтобы мы забыли оставленных нами на земле, хотя бы были то и собственные дети наши.

Чудесные собеседники! я их никогда не видел, а знаю. Только в обхождении с ними могу быть счастлив, а хладных земных друзей все еще покинуть мне не хочется. Кроме имени вышнего друга моего и Искупителя, приходит мне в мысль около пятидесяти праведников из Библии, и со сто знакомцев моих и земных друзей, о которых в вечности с жадностью буду я спрашивать. У Бога ли обрету я отца своего, мать свою, своих сестер? Я хочу узнать дедов своих. Кто были предки мои? кто были их предки? Я должен узнать всех их до самого Адама. Их должно быть, считая отцов и матерей, более четырех сот. Где эти дражайшие, эти ближайшие человеки, Богом мне дарованные? где пень, где ветви, которых я был листом?

– Трогательное явление! (одно из тех, которые, конечно, предстоят мне, и о которых я никогда не помышляю!) некоторых не могу я коротко узнать, ибо они в аде. И какие неожидаемые предки! большая часть из них состояла из Иудеев, или язычников, делающих меня свойственником других народов, которых имена едва ли слышал я. Приступите же ближе ко мне, почтенные предки мои! возьмите меня в небесное общество ваше! Ах! как бы сердце мое возвысилось к Богу, если бы между вами и собою не примечал я никаких промежутков! Сколь бы благородно было поколение наше, если бы никто из вас не воззвал ко мне: «чадо! здесь нет несчастного сына моего, здесь нет одной из матерей наших! не ищи их; Бог судил их, и имя Его да будет вечно восхвалено!»

Еще буду я продолжать представление это, но только наоборот. Когда я буду блажен и получу такую способность хвалить Бога, какую имею теперь забыть Его: тогда увижу следующих мне моих, или друзей моих потомков. В цепи этой не будет иногда доставать злосчастного звена, которое уже нигде не явится глазам моим, кроме как перед судилищем Божьим. Если бы блаженные духи могли предаваться скорби, или честь Божию не любили бы несравненно более своей плоти и крови: то весьма бы ужасное было зрелище видеть прежнее любимое свое чадо или внука своего перед Судьей трепещущего, и после того на веки в ад отсылаемого. Но там престают мрачные ощущения и слепая любовь.

– О, Ты, вечный Отец мой, хотя все прочие отцы, кроме Адама, и суть сыны человеческие! Ты, еси вечный Брат мой, хотя бы и все телесные сестры навсегда от меня отлучены были! Ангелы! Патриархи! наилучшие из человеков земных! Апостолы! ученики и последователи Иисусовы! предки мои, бывшие здесь седыми прародителями моими, но там будущие братья и сотоварищи мои! вы все составляете для меня общество, к которому я себя приготовить намерен. Прострите только руки ваши: пройдет несколько минут, (но у вас уже тысячелетия суть, яко день един!) и я у вас буду. Ибо не весьма уже много раз осталось мне ко сну отходить.

15-е («Я прах и тление, во прах преобращуся: но к славе Господом из праха возбуждуся»)

Я прах и тление, во прах преобращуся:
Но к славе Господом из праха возбуждуся.
—
Иисус воскрес, следственно, и воскресение из мертвых истинно. Блистательная легкая мятелка (бабочка), которая в прошедшем году была еще темным тяжелым червем; развевающиеся колосы, вышедшие из сгнившего зерна; ежедневная пища моя и многие иные доказательства являются в натуре для подтверждения и объяснения обещаний Св. Писания, относящихся к будущему моему превращению во гробе.

Весьма бы малые имел я понятия о свойствах Божьих, если бы захотел искать сомнений, которые, наконец, ничего не доказывают, кроме того, что я есть человек краткозрящий. Хотя бы прах тела моего рассеян был по югу и северу; хотя бы бережливая натура его еще в тысячу иных тел обратила: но Бог всегда распознает прах мой, и из великой часто переменявшейся меры телесных частей, легко может Всемудрый, при воскресении моем, даровать мне тончайшее тело, о котором я сказать, возмогу: оно было мое. Известно, что пища наша ежедневно прилагает новые частицы, а старые и негодные таким образом отнимаются от тела, что мы через десять лет тело получаем совсем новое. Рука, которую я теперь привожу в движение, без сомнения так переменилась, что состоит уже совсем из другой материи, нежели из какой за десять лет состояла она. Она беспрестанно испускает пары (надобно только приложить к ней зеркало, чтобы сие увидеть), а исшедшее, доколе буду я здоров и не слишком стар, всегда снова награждается, хотя рука и остается все та же.

И так многое, что прежде принадлежало к телу моему, и что я весьма нежно любил, составляет уже теперь части другого тела, и может быть такого, которое для меня отвратительно. В рассуждении души моей бывает совсем иное. Она мне собственнее, и потому достойна любви моей и моего попечения гораздо более, нежели странствующее тело мое. Итак, о чем же сомневаться? Я уже в жизни этой ношу в себе доказательства воскресения моего. Всегда другое тело, но всегда мое; всегда некоторые части умирают, но всегда, некоторым образом, и воскресают, обновляются и дополняются. Итак, то, что мы называем в могиле тлением, совсем не есть новое, но есть только ускоренное разрешение тела и медленное составление нового, совершающегося только в день страшного суда.

Но хотя бы Ты, Боже мой, и не явил мне столь ясных доказательств, однако я верю необманчивому Слову Твоему. А хотя бы Ты, Спаситель мой, и не воскресил ни одного человека, ни одной бы гробницы не оживил вокруг Иерусалима: однако Твое бы воскресение было для меня доказательством достаточным.

Из гроба и восстану: Воскрес Спаситель мой.

Итак, я буду готовиться ко преданию тела моего тлению. Если только дух мой исцелен Тобою, то некогда будет он стоять и на холме гниения моего, и радоваться просветленному телу моему. Теперь я усну, т.е. некоторым образом умру; завтра поутру (если Бог сохранит меня) опять от сна восстану, т.е. воскресну.

16-е («Нам удовольствия в вещах земных здесь нет»)

Всегда ли в счастии, которое желаем,
Всегда ль утеха в нем не ложная живет?
Ах, нет! наружностью себя мы обольщаем:
Нам удовольствия в вещах земных здесь нет.
—
Большая часть людей для того бедна, что хочет быть бедною. Для содержания нашего немногое надобно; итак, наука быть богатым состоит в угнетении чрезмерных вожделений. Чем более желаний, тем более нужды и недостатка. Одни дети играют песком, а другие фарфором: которые из них здоровее, следственно, и довольные? Ненасытимость не удовольствуется и Моголовыми сокровищами. Желания беспрестанно восходят выше, и каждое удовольствованное желание есть возвышенная степень, открывающая новые виды, следственно, возбуждающая и новые вожделения. Кто не доволен, получая в год сто талеров, тот бы не удовольствовался и тысячью; ибо это число познакомило бы его со множеством новых вожделений; и что было ему еще драгоценно, то уже делается для него отвратительным. Если получит он миллион, то будет совершенно болен и сердит. В корчмах проводят время веселее, нежели в ассамблеях.

Сколь велика благость Божия, сколь сильное побуждение к добродетели, что благополучие не в теле нашем, но в нашей душе престолствует! Дух бы наш был унижен, если бы спокойствие его зависело от металлов, от произведения шелковых червячков, или от камней. Если бы радость зависела от слитков золота, то самая большая часть человеческого рода долженствовала бы томительную жизнь свою проводить в печали. Но стоящие за каретою по большей части веселее сидящих в ней; а всех веселее живут те, которые и совсем карет не видят. При небогатом доходе, но без долгов, можно обойтись без всякой пышности, и кровь сохранить в чистоте и здравии. Поселянам не приходит на мысль представлять жизнь городских жителей; а когда бы они и сделали сие, то им было бы то противно, и они бы сделали это только в шутку. Но для пышных городских жителей нет лучшей забавы, как по сложении принуждения подражать сельской жизни, и мраморные свои храмины менять на рощи и мягкий дерн. Вздохи принадлежат только тому, кому за оные платят: кому Провидение даровало немного благ счастья, от того требует оно и менее вздохов.

Безумное сердце! Довольствуйся тем, если у тебя есть пища и одежда. Ненасытимый пребудет ненасытим во всех состояниях. В рубище своем с роптанием рассматривает он блистательное общество на Альтане, и не знает, что некто из собратий его в неудовольствии, среди принужденных своих усмешек (тягостный труд, неизвестный простому человеку!) с завистью низводит на него взор свой. Но этот недовольный в шитом кафтане еще беднее; зависть его везде находит пищу. Он завидует румяным щекам поденщика, и дорогим коням богатого. Но всеблагой Бог даровал всем довольно. На весовую чашу бедных положил он здравие, несколько простоты и довольствия, и она сравнялась с той, на которой лежат поколенные росписи и поместья.

― Сотвори, всесовершенный Боже! да каждый день буду я пользоваться определенною своею частью с радостью и благодарением. Слишком великая бедность и слишком великое богатство поглощают сон. Если только я доволен Тобою, то я более богатого. Так, Отче мой! я доволен, и теперь с благодарением и спокойствием засну во объятиях Твоих.

17-е («Могущество Его, о, солнце! прославляй»)

Могущество Его, о, солнце! прославляй;
Безмолвная луна лучом своим сребристым
Величие Творца повсюду возглашай;
Светила тьмы ночной Его хвалите блеском чистым.
—
Если хотя бы несколько размыслишь, то ночное небо приведет в изумление. Хотя простое око мое и видит только от семи до восьми сот звезд ясно, но посредством зрительной трубы усматривает ужасное множество, подобное множеству летающих снежинок в великую вьюгу. Я зрю их и упадаю; взираю теперь на некоторые чудеса в телах мира, и покланяюсь.

Кажется, что созвездия смешаны между собой беспорядочно; но Божественный Архитектор соблюл наиточнейший порядок. Каждая планета имеет определенный свой путь течения. Если бы хотя одна устранилась от пути своего, то часть творения, если и не целое, привела бы в падение. Но отстояние одной от другой так расположено, что никакого не может выйти из того вреда. Если бы земля наша сколько-нибудь была ближе к солнцу, то жар погубил бы нас так, как бы в дальнейшем отстоянии холод. А если бы земля была от луны далее, то сколь бы темен был для нас свет ее! сколь бы слаб был прилив и отлив! Ветры и дожди были бы совсем иные, следственно были бы хуже теперешних. Недостаток и болезни родились бы из того. Кратко сказать, при глубокомысленном размышлении о звездном небе научается низкий человек думать о себе высоко, а гордый низко. Каждому наследному Принцу тогда бы уже только надлежало стараться узнать области свои, когда бы уже он получил довольное понятие о царствах Божиих.

Боже мой! сколь чудесны и высоки есть дела творения Твоего! Северное сияние Твое освещает полюс, когда целые шесть месяцев не освещает его оживляющий луч солнца. Утренняя заря Твоя есть приготовление ока ко снесению блистательного света, а вечерняя Твоя заря полезна для скорой, и нашим чувствительным глазам весьма вредной перемены света на тьму. Она полагает пределы ослеплению. О, дабы каждая полагала пределы и духовному ослеплению моему! О, дабы каждое заходящее солнце возбуждало во мне мысль, что может быть вижу я его в последний раз! О, дабы каждая звезда возвещала мне возможность погаснуть свету очей моих в смерти прежде, нежели свет её затмится сиянием солнца!

Наконец, будет ночь и последняя. Итак, от сего времени каждая должна быть мне провозвестником ночи смертной. Никогда не буду я искать ночного успокоения, не представя себе живо смерти. О, дабы я без стыда мог и теперь дать отчет в сегодняшних делах моих! Но сколько свидетелей опять возстает против меня, дабы объявить меня недостойным милости Божией!.. обиженные ближние, пренебреженные бедные, пустая душа моя…

– Но только пред Тобою, Господь солнцев и миров! только пред Тобою согрешил я; но и никто другой, кроме Тебя, не может простить меня, Господи Иисусе!

Горчайших смерти стрел и ада Победитель,
Спаситель мой! не дай погибнуть мне в тот час,
В который Судии гремящий казнью глас,
Виновну кровь мою потребует зла мститель;
Когда на суд грехи предстанут все со мной,
Един Ты будеши тогда заступник мой!

18-е («Господь во гневе суд народу возгласит. Реками крови гнев потушит сей опасный»)

Господь во гневе суд народу возгласит,
И дерзостный Герой исторгнет меч ужасный,
На прагах алтарей сталь люту изострит,
Реками крови гнев потушит сей опасный.
—
Весна приносит не только цветы и пение, но редко проходит несколько лет, чтобы она в какой-нибудь стране, гневом Божиим посещенной, не приносила с собою и войны. Следует открытие похода: хлеб в поле потаптывают, цветущие сады остаются не посещаемы, рыбные садки и пруды запускаются, поющие птицы заглушаются шумом, и воин разбивает палатку свою над гнездом скорбящего жаворонка. В таких случаях прекрасная натура (природа) лишается прелестей своих, безоружный трепещет, и у каждого человека бьется сердце от страха и ожидания грядущего продолжительного лета.

Нет ничего трогательнее, как смотреть на выступающее в поле войско. Одетые в новое платье, блистающие оружием и на лицах своих радость показывающие, выступают необозримые ряды, подобно как бы они приглашены были к празднику, но в самом деле приглашены они к кровопролитию смерти. Хотя бы компания и не слишком была кровопролитна, но меч, а особливо лазарет, истребляет четвертую часть войска.

Какое унижение для человеческого рода есть война! Добродетельный печалится; только злодей восклицает от радости, надеясь на грабеж. Самой худой человек, которой в иное время не смел ступить и на порог знатных домов, может получать в продолжении компании власть мучить самого доброго человека и губить целые семейства. Даже и честный солдат становится беднее; редко обогащает его война. И сколь усмирительно для мыслящего существа вступать в труднейшие походы, не зная, куда! Сколь мучительно приводить в исполнение несправедливость и ошибки полководцев, и за то платить кровью! Мысль, что я хочу умерщвлять, или сам быть умерщвленным есть мысль ужасная; но еще сноснейшая той мысли, что могу потерять честь мою, моих друзей и здоровые мои члены, и потерять все сие без малейшей, может быть, награды.

Наказывающие суды Твои, правосудный Боже, явны в каждой войне. Полевая музыка, разноцветная одежда полков, победные праздники и все прочие пышности воинские не укрывают оных. Может ли тогда шутить друг человечества, когда братий своих видит слезами омывающихся, или плавающих в крови? когда он видит коней, раненных, или магазины в храмах Господних? – И при всем том многие еще могут столь скоро забывать язвы войны?.. Человек, желающий войны, обличает свою простоту, или своекорыстие легкомысленное, или злое сердце.

– Долготерпеливый Боже! да будет между нами менее грехов, дабы мы наслаждались миром! да заступит милость Твоя место правосудия! направи сердце Владык и советников их к миру! приведи все страны земли в такое положение, чтобы никому войны начинать было не можно; да курится на жертвенниках всех стран фимиам тишины и спокойствия. – Отче! Ты должен умилосердиться; ибо у нас нет никакой другой помощи! Когда мы молимся, тогда из рук Своих выпускаешь Ты лозу наказания. Со своей стороны хочу я теперь усердно молиться (в войне молятся и самые злочестивые).

От ужасов меня внезапных сохрани,
О Боже! отврати нечаянны удары!
Не даждь мне зреть войны ужасные пожары,
И язвы удали тлетворные огни! –

19-е («Теряет свой покой, мученье обретает, и губит сам себя, кто Бога оставляет»)

Теряет свой покой, мученье обретает,
И губит сам себя, кто Бога оставляет –
Все наши должности ведут к блаженству нас;
Где царствует порок, там огнь любви погас.
—
Определенье мое, или почто Бог создал меня человеком, конечно, не может быть малостью. Я стыдился бы себя, если бы был делом случая, какой-нибудь отбросок, или уподоблялся бы ничего не значащему маранью ребенка, не смеющему и того, чтобы поднять оное с пола. Нет! дух мой слишком горд для этого. Он знает высокое происхождение свое: и мысль, что высшая Премудрость воззвала меня к жизни, что только един Бог учреждал сцены судьбы моей, и что Царь царей послал меня, как послал Своего (Сына), дабы помогать Ему в исполнении некоторых Его намерений, увещает меня не вдаваться в пороки, яко часть скотскую, и возбуждает меня к добродетели, сообразной определению моему.

Я мог бы не существовать, а Бог все бы пребыл в полной славе Своей. Начало мое могло бы употреблено быть для других тварей; может быть для камня бы, против которого теперь я почти бог. Я мог бы, подобно большей части цвета деревьев и растений, быть сорван, не принеся никакой твари пользы. Но я соделался (какой высокий сан!) человеком и по прошествии многих тысяч дней жизни моей существую еще теперь. Множество биллионов живых тварей ежедневно было растоптано, поглощено, погублено: тысяча миллионов людей со времени бытия моего оставила землю; в сей час умирает несколько тысяч братий моих. – Боже! премудрый Боже! почто я здесь? Разве план Твой не может быть произведен в действо, если не буду я орудием его? Хотя не будет меня, хотя я престану существовать, но Ты и творение Твое пребудет в той же силе. Место мое скоро займется; мне только надобно оставить его; другие уже на него наметили. Редко умирает такой человек, которого бы смерть не была для некоторых благодеянием. Итак, всего бы полезнее было для меня умереть; и для чего бы не умереть, если я умру блаженно?

Но, нет! Я жить должен: так Тебе угодно, Всевышний. Здесь еще требуешь Ты от меня дел, прежде отшествия моего к оному успокоению. Сообразоваться Тебе есть вечное мое звание: все другое есть дело постороннее. Или иначе сказать, мне должно узнать и сделать много доброго, дабы быть счастливым. О, дабы каждая капля крови во мне ощутила то высокое звание, что мне должно беспрестанно становиться Тебе подобнее!

Юную сестру видел я во гробе, лишился родственников в колыбели, княжеские чада погребены были, а я еще живу. Если бы должно было мне объявить причину этого, то разум бы мой закружился, и сердце мое биением своим стало бы укорять меня. Либо мог я лучше оных ранних плодов исполнить намерения Божьи, (но пусть решит это совесть моя!) или мне должно здесь получить возможное благо мое. Страшная мысль, если блага своего только я в этой жизни искать должен, в которой столь немногие люди насыщаются и делаются богаты! Но могу ли я там требовать божественнейших благ, если здесь не буду прилежен? Здешняя честь и благо всеконечно могут быть приобретены и во сне, но добродетель и небо не суть лотерейные жребии, а требуют размышления и трудов.

Я должен говорить по-человечески. – Сколько думал и сделал ныне Ты, Отче милостивый, благого и человеколюбивого! Ах! мысли Твои не всегда были моими мыслями! Ты сделал множество тварей счастливыми и веселыми. Сколь мало был я Тебе в этом подобен! Если бы я только ничего злого не думал, ничего порочного не говорил, и ничего не сделал небожественного: то бы неподобие было уже не слишком велико, и отчасти поступил бы уже я сообразно определению моему. Здешняя слабость заставляет меня теперь идти ко сну: ибо только един Ты, Страж Израилев, пребываешь здесь во бдении. Но прежде еще буду питать в себе божественные мысли, чувствовать омерзение ко грехам и заниматься благими намерениями, которые завтра произведу отчасти в действие.

20-е («Тебя я буду почитать, доколь живу, доколи дыхаю»)

Тебя я буду почитать,
Доколь живу, доколь дыхаю,
Хвалу Твою везде вещать,
Где духом, я моим бываю.
—
Сколь прелестна натура (природа)! сколь сильны призывания Божьи! Но какие неблагодарные гости! О большей части из них сказать должно, что они того недостойны. Разве великого Домоправителя будут чтить только одни дряхлые на оградах собранные нищие! Не редко видимы бывают такие люди, которые одарены знатностью, богатством, остроумием, красотой и всем тем, чем Бог может только одарить смертных: не должно ли подумать, что по крайней мере эти люди издадут глас благодарения, и признательные взоры будут иногда возводить на небо? – Но, ах! они все еще недовольны: а чем обладают, то отдают на счет случая, достоинства, или и самой должности Неба. Они и не упоминают о Боге. Если против воли своей услышат они имя Его, то делают насмешливые ужимки. Псы и кони кажутся им предметом важнейшим, нежели будущая судьба их душ. Презрительная, ничтожная тварь привлекает к себе взоры их, и подает им повод к долгим разговорам. Отворяя рот, они уже согрешают, или согрешить готовятся. И эти люди будут и хотят существовать вечно? Для чего же? Для того чтобы подобно пучине поглощать благодеяния Божественные, и чтобы для других благодарных тварей быть обременительными и опасными?

Таким образом злочестивые в этой жизни берут часть свою. Мозг земли, драгоценности рудокопных заводов, наилучшие дары натуры по большей части только для них. Пьющие воду прославляют Бога более, нежели пьющие вино. Не занимающиеся работой и добрыми мыслями поглощают сердечные укрепления, а трудящиеся изнемогают. Возделывай в поте лица твоего загоны тучной пшеницы, бедный сельский народ: мякина будет твоя; подчищай виноград, уксус будет твой; падите, рудокопатели, по свершении молитвы, в опасную яму: полушки будут ваши. И куда же идут эти изящные плоды земли? – Да и покланяются ли Тебе за них, Тебе, благому оных Дарователю? подарят ли хотя дружелюбным взором того, который обрабатывал оные в великом поте? Жаворонки воспевали с тобою, честный друг Божества, когда ты сеял, или вязал в пучки ветви: но если бы захотел ты посмотреть, как употребляют плоды трудов твоих, то лающие псы и дерзостные слуги тебя бы прогнали. – Итак, не будет суда после смерти?

– Но я укрощу неудовольствие свое, ибо суды Твои, Боже мой, правы. Ho строго буду я надзирать над легкомыслием моим, дабы никогда не быть неблагодарным питомцем Твоим. Ежедневно хочу я вкушать и видеть, сколь Ты милостив; но наиболее всего буду ощущать милость Твою в дарах Твоих для бессмертной души моей. Кто знает, что Иисус умер за грешников и Ему не покланяется, тот есть чудовище неблагодарности. Ах! я ощущаю, что создан ко благодарению. Не всегда могу я наслаждаться, но хвалить могу во веки веков. Отче! я, чадо Твое, буду благодарить неисчетную благость Твою, доколе очи мои не закроются теперь сном, а некогда и смертью. Но там, где я всегда бдеть буду, где буду осязать любовь Твою, которая здесь представлялась мне только в гадании, там буду я вечно воспевать Тебе хвалебную песнь.

21-е («Мой Боже! – даруй мне со ближними моими спокойство, мир, любовь и дружбу сохранять»)

Мой Боже! – даруй мне со ближними моими
Спокойство, мир, любовь и дружбу сохранять,
Стараяся всегда во обхожденьи с ними,
Чего себе хочу, того и им желать,
Дабы жестокостью, непостоянством воли
Не приключал сердцам мучения и боли.
—
Врачи дают некоторой морали новый вес, и объясняют шестую заповедь; ибо они открыли непознанные смертоубийства в таких случаях, в которых не ведущий шутит. Если тот есть ядоопоитель, которой дает принять приводящий в чахотку порошок, то и того должно назвать ядоопоителем, которой причиняет ужасы, скорбь и досады. Все эти вещи умерщвляют медленно, но по большей части верно. Можно ли сказать, чтобы какое-нибудь тело могло противиться этому яду? Не может ли досада умертвить в сотый раз?

Душевное спокойствие и удовольствие суть средства к сохранению жизни, или, как говорят, к продолжению. Если бы мне можно было врачевство это, не преступивши вышних должностей, даровать ближнему моему: то грешно бы было отнять у него врачевство это, т.е. удержать у себя. Отереть слезы есть потушить пожар: и сколь должно мне быть бесчеловечным, дабы бездейственно пройти мимо! Развеселить человека есть большая милостыня, нежели раздать десять из ста, и сделать покров для алтаря на восьмидесятую часть имущества своего. С печальными проливать слезы, дабы разделять скорбь их; заблудившихся наставлять на путь истинный, и ободрять унывающих: это есть жить шестой заповеди, яко прилично благоразумному Христианину. Чего бы я теперь желал лучше: обедать ли тысячу раз за княжеским столом, или спасти жизнь десяти ближних, или, по крайней мере, продлить оную? Каждый убийца и негодяй сказать может: умри! Но дабы сказать бедному и смущенному: живи! для этого потребен разум и доброе сердце.

Не умертвил ли уже я кого-нибудь? – Чудный вопрос, но еще потому чуднейший, что прежде никогда мне на мысль не приходил! В шалость выхватывал я иногда из-под людей стулья; становился тихонько за дверь, чтобы испугать: я затрепетал бы, если бы узнал, какое действие производили шалости сии в теле испугавшегося! Я сердил, или печалил иных людей без нужды; я предлагал лекарства, (иногда и домашнему своему) не зная болезни, средства и больного надлежащим образом. Иди еще далее, о, совесть проповедывающая! – Родителям – своим благодетелям и лучшим друзьям – причинял я иногда досаду – мучительные заботы.

– Милосердый Боже! я тонкий убийца. Может быть тогда, когда я в веселящемся обществе говорил о достоинствах своих, жаловался на меня пред Тобою кто-нибудь из умерших, что я ускорил смерть его. За дверью гроба каждый знает злодеяние свое и своих злодеев. Там каждый будет некогда указывать на ту рану, которую причинил я душе и телу его. Ax, Господи Иисусе, прибежище мое! Я погиб, если тогда не возмогу укрыться за Тебя. Чем я более и достойнее, тем легче могут убивать косые взгляды и гремящие слова мои. Кто идет от меня с отягченным сердцем, которое бы я облегчить мог, тот у меня болезнь получил, или умножил. Мне бы должно было со слезами идти на ложе, если бы Ты, Спаситель мой, неохотно осушал слезы кающихся грешников. Если я когда-нибудь учинил непознанное убийство мыслями, словами или ненавистными делами, то умилосердись надо мною, Сыне Божий, и даруй мне еще, ибо я исправиться хочу, мир Твой.

22-е («Среди скорбей моих я Господу воззвал: вопль сердца горького достиг к Нему мгновенно»)

Среди скорбей моих я Господу воззвал:
Вопль сердца горького достиг к Нему мгновенно,
От смертных уз спасти мой Бог меня предстал,
Подъял главу мою, утешил совершенно. –
Благодарения возвыся сладкий глас,
Теки в нем, движимо, согретое любовью,
О сердце! славь Отца и Господа всяк час!
Наполнись духом все, не плотию и кровью!
—
Где существует тот разумный Христианин, которой бы уже в нужде не молился, и не испытал бы Божественной помощи? От пронзительного вопля, извлеченного из нас первым вдыханием густого земного воздуха, до воздыханий сего месяца, текут часто в прерываемом, но длинном порядке молитвы наши при нужде, которые мы может быть забыли, но Бог не забыл. Если бы и по самому грубому грешнику теперь выпалено было ядром, о, трудно бы ему было удержаться тайно не пожелать: ах, Боже! спаси меня! А если бы ему было время, то бы он договорил еще: я исправлюсь!

Эти молитвы при нужде лишаются, по ежедневному плачевному опыту, почти всей своей цены. Сияние в ясную погоду обещает богатейшую жатву, нежели сияние в бурю и проливной дождь. Но между тем и эти воздыхания при нужде, так сказать, остаются все еще в своей силе. Они не суть забывчивая малость, какою почитает их легкомыслие, но они скорыми шагами подводят ближе к небу, или аду. Кто девяносто девять раз молился в опасности, а по спасении не благодарил, тот чаятельно в сотый раз и при смерти также поступит. Почти все умирающие молятся; но Всеведущий судит их по их сердцу. Сколько больных получило здравие! но по выздоровлении своем сделались они сатирой на молитвы свои, при нужде ими произнесенные. Разве Бог то не предвидел? А если бы в этих ложных обетах они умерли, то какую бы награду получить долженствовали? Личные обстоятельства в похоронных речах по большей части подобны надменному титулу Турецкого Султана, который дали ему льстецы по бессмыслию своему. Покойник уснул с молящимися устами, но пошел, может быть, в жертву ада.

Если бы теперь точно узнал я, сколь часто и усердно, с каким сердечным жаром, каким пересохшим языком взывал я к Богу о милосердии; сколько в нужде делал я обетов, и сколь хладна была следующая благодарность: то со стыдом бы (хотя бы я и святым был) должно было мне признаться, что я не исполнил и половины обещаний своих. Нужда, помощь и хвала, совсем не имели между собой никакого сношения. В болезнях, в опасности жизни, при угрожающей смерти ближних моих, среди ужасных молний, при обнаженных мечах врагов, при потере дороги, и при мучительном угрызении совести, обещал я столько, что есть теперь ничто иное, как – злочестивец.

– Являй, Боже мой, вины мои чаще моим глазам. Они усмиряют меня, и я устыдился бы, если бы узнали враги мои, сколь робок был я в нужде. Но Тебе известно это; каждый ускоренный удар пульса отсчитываешь Ты, и каждый вздох отвешиваешь на счет мой. Теперь говорю я с Тобою с каким чувством? Для чего не столь сердечно, не столь благоговейно, не столь искренно, как бы я тогда говорить стал, когда бы обнаженные мечи устремились против меня, или бы пламя показалось из трубы дома сего? Телесное или душевное утомление есть причиною хладной молитвы моей? Боже, единственный Помощник мой! умилосердись надо мною. Услышь меня: я хочу исправиться! сохрани меня от всякого зла! услышь меня теперь и в час смертный! Аминь.

23-е («Кто друга не обрел, тот жизни не вкушает»)

Кто друга не обрел, тот жизни не вкушает;
Утехи все ее не сладки для него.
Кто горести ему страданья облегчает? –
Кто радостен, как он, при счастии его? –
Когда колеблется, где требует совета? –
Когда преткнется, кто придет его поднять? –
Во мраке разума не обретая света,
Коль друга в сердце нет, в тьме должен заблуждать.
—
Не хорошо быть человеку одному и без друга. Только некоторые отменники довольствуются самими собою; но что бы вышло из человеческого рода, если бы каждый человек заключил себя, и всех бы людей вне себя стал почитать обманщиками!

Чадо небес! остаток рая, предвкушение блаженства! О, дружба! – всеми называемая, не многими ощущаемая; но обыкновенно всего менее ощущаемая теми, у которых ты чаще других на языке бываешь! – Дружба! услади мне дни мои! Но, ах! ты любишь только ланиты розовые и неохотно обращаешься к пришедшим в совершенный возраст, и мечтающим! В юности бывают лица и сердца наши сходны: но гармония сия расстраивается с летами. Соучащиеся друзья суть наилучшие; ибо они избираемы бывают слепо, или, лучше сказать, их принимают от руки Божьей, с ними дружась.

Становясь старее, все уже кажется нам не совершенно хорошо, и избираемые друзья должны бывают вытерпеть строгий допрос. Равного ли вы со мною состояния и имущества, равных ли со мною лет? Вместе ли со мною стремитесь вы к такому-то счастью? Умеете ли вы удивляться и самым глупостям моим, и выгоду мою предпочитать своей? Не обидели ли вы когда-нибудь меня, или ближних моих, умышленно, или нечаянно? Какую можете доставить мне честь, какое удовольствие, какую безопасность? (ибо через дружбу вашу мне необходимо что-нибудь приобрести должно) кому можете меня представить в милость, кого в угодность мою гнать? Предлагайте, а наиболее предлагающему, вручу я сердце свое, но только по одобрению всех будущих моих страстей.

Для чего друзья столь редки? – Для того, что мы хотим их заставить играть роль слуг наших. Будем снова детьми, которые без всех таких допросов, подобных допросам инквизиций, никогда не имеют недостатка в друзьях. Будем пещися о выгоде нового друга; не будем всегда спрашивать, что получаю я через него? Но да спросим, что он получает от меня? Особливо будем оберегаться потерять дружбу человека низкого состояния, оберегаться тем более, чем мы старее. На пятидесятом году бываем мы так ленивы к исканию нового друга, и столь мало имеем привлекательности, дабы другие нас искали, что по большей части сидим в углу, и на целый мир зеваем. Но истинный друг может нам более помочь в болезни, нежели врачевства и укрепления сердца; в часы мрачные более может пособить нам, нежели сундук с золотом; к добродетели может побудить нас сильнее, нежели сто трогательных проповедей.

– Наилучший Друг и Брат мой! величественнейший Образец дружбы! еще и в самой глубочайшей старости моей стоишь Ты передо мною, и предлагаешь мне сердце Твое, Твои язвы! Что делать мне?
Внутрь сердца моего благодарю Тебя,
О, несравненный друг! мой истинный Спаситель!
Ты смертию Своей от смерти спас меня,
И клятвы, и греха, и ада Победитель! –
Ах! даруй мне ходить столь твердо, как Ты шел,
Дабы чрез то Тебя и в гробе я обрел! –

24-е («Творенье спит теперь. Грех лютый лишь не дремлет»)

Творенье спит теперь. Грех лютый лишь не дремлет;
Свободно ходит он; подслушивая, внемлет. –
Во области ночной колико дерзок стал!
Мстит, губит и багрит ужасный свой кинжал!
—
Сколь бы радостно теперь я заснуть мог, если бы имел то утешение, что заповеди Бога моего уже не бывают преступаемы, что добродетели не бывают уже гонимы! Но, ах! честный человек теперь ложится, но злодей вступает в ночные грехи, в сей проклятый путь свой. Если исключу путешествующих стражей и некоторых других, которые ночь должны проводить без сна; то ни один добрый человек без крайней нужды не может ходить после полуночи. Изящнейшее творение спит; только движутся совы, полевые мыши, куницы и другие хищные звери. Добродетельные прилежно днем работали, и, утомясь, теперь покоятся; только самая худая часть рода человеческого вокруг таскается, дабы насытить свое корыстолюбие, сладострастие, или другие подлые страсти.

Итак, для грехов нет остановки? Разве после полуночи только одни звезды над нами будут хвалить Бога, а вокруг и подле нас никто этого делать не будет, кроме какого-нибудь больного и несчастного, который более стенает, нежели хвалит? Пороки, которые подобно филину стыдятся света дневного, становятся громогласны и дерзостны, коль скоро нет у них иного зрителя и примечателя, кроме подобного себе. В эту минуту бывает смертоубийство, или железо острится для оного. Сто невинных в эту ночь будет соблазнено, и тысяча домов ограблена. Все же сие есть только четвертая часть того, что злодей в эту ночь произвести хотел бы: ибо Ты, Господи, полагаешь им преграды в пути их, и отвращаешь зло, сколь только возможно. Если бы Ты не устрашал некоторых воров и убийц, если бы Ты не делал суетными все намерения сладострастных; если бы не удерживал Ты дерзость самих себя забывающих нахалов: то завтра многие бы семейства должны были проливать слезы.

Кроме грубых ночных грехов существуют еще и тонкие, которые, подобно медленному яду, тем вернее действуют. Честолюбивый князь, или министр упражняется, может быть, в ночь сию в составлении такого плана, которой сто тысяч человек кровью и слезами должно производить в действо; или в малом занимается теперь корыстолюбивый, ябедник и обманщик, такими намерениями, которые целят на падение некоторых семейств. День не со всем позволяет ставить такие тенета. Но ночью мысли порочных бывают мрачнее, и чело их не краснеет, ибо они не видят никого, кроме самих себя.

Тебя бы могли они узреть, вездепресущий и святой Боже, но – не видят. Но ты и в самую мрачную ночь с Божественным сокрушением видишь тенета бесчеловечных. Они трепещут от желания достигнуть до злой цели своей, а сердце Твое исполнено любви к ним. Милосердно сохраняешь ты их дыхание и силы, и спасаешь их от многих очевидных опасностей для того только, чтобы не умерли они в срамных делах.

– Се покланяюсь Тебе. О, дабы я и ближние мои никогда не были в той шайке, которая в ночное время ищет добычу, и не признает никакого Бога и никакого закона, кроме плоти и крови! Потрясися, сердце мое! моли усердно о прощении ночных грехов Твоих! молись дотоле, доколе Иисус не истребит их, дабы не явились они в оный великий день суда. Не вспомни, Боже мой, о грехах юности моей и моих делах тьмы; но твори меня беспрестанно благочестивее, и сохрани меня и в эту ночь от когтей и сетей злочестивых человеков.

25-е («За милости к Творцу усердьем пламенея, паду я ниц»)

Могу я слышать все и зреть, и ощущать,
И мысли быстрые чрез слово сообщать.
Колико веселюсь, дары сии имея!
За милости к Творцу усердьем пламенея,
Паду я ниц, в слезах к Нему возопию:
О, Боже! дивен Ты, устроя жизнь мою! –
—
Возможность говорить есть одно из величайших, вместе и непознаннейших благодеяний Божиих. Что бы был рассудок, если бы не могли мы друг другу сообщать действия Его! Чем разумнее и самые звери, тем более приметен в них некоторый род языка, или возможность разуметь себя взаимно. Весьма вероятно, что первые человеки произносили бы только безобразные тоны, и долго бы не имели никакого языка, если бы Бог единожды навсегда не вложил в них способности этой. Какие неизвестные нам намерения произвел Бог в действо, со времени созидания Вавилонской башни, через различные языки народов! Сколь бы скучно было великому миру без различия сего!

Я могу говорить, и возможность эта есть дело Творца всеблагого. Это было действие суеверных человеков, чтобы молчание почитать за достоинство, и поставлять оное в правило орденов, долженствовавших быть святыми. Такие постановления теперь уже не уважаемы, и не известно, будут ли оные еще несколько веков существовать. Самому бы себе нанес я бесчестие, если бы дерзостно хотел быть немым. Но также и тогда наношу я великое себе бесчестие, когда без всякого разума болтаю, болтаю более, нежели сколько полезно. Если каждое Божественное благодеяние дается на отчет, то ужасно много должно будет мне ответствовать за слова свои. Человек говорит почти столько слов, сколько раз дышит; каждое же из слов этих либо добро, или худо. Часто одно только слово может отнять друзей, счастье и жизнь; оно может восставить несчастного, но может быть также причиной и миллионов слез. Одно «да» или «нет» определяет не редко судьбу человеческую. Почему искусству — не говорить ни много, ни мало — весьма бы основательно должно было научаться, хотя и более всего не уважают оное. Едва ли один из тысячи держится середины; всего же плачевнее то, что самые болтливые грешники тогда безмолвствуют, когда бы им должно было громко говорить и посредством слов воздавать благодарение Богу.

Не нужен для того язык, чтобы только себя питать, одевать и увеселять чувственно; да Всевышний и не для этого даровал мне его. Только распространение чести Творца было достойно чудесного дара сего. Без любви к Богу и ближнему не можно быть достойным дара слова. Если бы говорил я и языками Ангельскими, но не имел бы любви, то был бы я звенящею медью, или звучным бряцанием. Самый острый разговор есть пустой звук, если не приносит он пользы, и самые благочестивые слова без благочестивого сердца объявляет Св. Писание пустобряцанием.

– Всеблагой Отче! почто говорю я о Тебе столь мало! между миллионами слов, мною в жизнь мою произнесенных, или по крайней мере бывших в голове у меня, весьма немногие были посвящены Тебе. Но при всем том каждое слово было семенем, которое родит мне благословение, или клятву. Я, подобно Давиду, положу, чтобы не грешить языком своим и его обуздывать. Благодарю Тебя, Всемогущий (в которой же раз в жизни своей благодарю Тебя за то?), благодарю за возможность говорить. Я буду употреблять ее к тому, к чему Ты мне поручил ее. Да будут уста мои ежедневно исполнены хвалы и прославления Твоего! И на одре моем должно говорить еще с Тобою сердце мое.

 26-е («Господь есть Бог, нам нет иных Богов!»)

Господь есть Бог, нам нет иных Богов! –
Песнь громкую Ему с весельем принесите!
Можно ль благости Его исчислить тьмами слов?
Внутрь сердца похвалу Отцу веков гласите! –
Кто в Богах, Господи, Тебе подобен есть?
Кто равную Тебе приять достоин честь? –
—
Поведайте, небеса, честь Божию и ты, о, твердь! возгласи дело рук его! Да каждый день возгласит то другому дню, и каждая ночь возвестит то другой ночи! Народы миров всех, зрите честь Его! Постыдиться должны все, служащие кумирам и прославляющие идолов! Поклонитесь Ему, все боги! Господи! нет подобного Тебе, и нет иного Бога, кроме Тебя! Ты Бог мой, велик, а человек мал. Для самого глубокомысленного философа Архангел есть бесконечное море совершенств: но Твои совершенства еще более для Серафима бесконечны. Где та пустота на тверди, или та забвению преданная расселина на шаре земном, на которой не напечатлел бы Ты следов Своих!
Тебя и тишина, и буря возвещает!
Тебя песок морской величит и поет!
Малейший червь земной в слух тварей вопиет,
Ко прославлению Тебя их возбуждает!
И кедры твердые гласят, и низкий мох:
Велик Создатель наш: – велик и дивен Бог!
Человеки молчат вокруг меня, но тем громогласнее раздается пение небесных воинств. Хотя бы теперь и все люди спали, или только хулы изрыгали, однако самая бы малейшая звезда, яко провозвестница, возгласила по всему пространству творения: Господь есть Бог, и нет иного Бога! все твари суть прах под ногою Его!

Ты есть вечный, неизмеримый, всесовершенный. Что же есть, напротив того, человек, коего дни суть яко капля пред Тобою, который есть ничто, если Ты отнимешь от него руку Свою! Но, нет! я более всех солнцев, и выше всякого понятия моего. Когда звезды погаснут, тысячелетние камни распадутся; когда великолепные чертоги, короны и пышные статуи всеобщим пламенем пожраны будут: тогда я еще существовать буду, и предстану престолу Всевышнего. Совершенный Боже! Ты можешь быть ни более, ни менее: но человек велик только постольку, поскольку он Тебя познать может. Если не имеет он познания этого, то, не взирая на все воображаемое величие, есть он карлик, солнечная пылинка, которая только Тобою может быть возвеличена. Бедный глупец! ты гордишься, если можешь издерживать много денег, и вместо шерсти носить шелк! ты напыщаешься великостью своею, если взор твой приводит людей в трепет, хотя честью этой пользуются вместе с тобою и львы, и медведи! Охотно бы хотел ты управлять солнцем, двигать луну, воспарить до небесного воздуха, и средоточие земли взять, или отдать на откуп: но тебе указано жить на своей глыбе земной, доколе Всемогущий мановением Своим не отзовет тебя от нее.

– Господи! (человеки недостойны имени этого!) Боже! источник жизни всякого совершенства! во прахе покланяюсь Тебе. Чудесная перемена! возвышая человека, унижаюсь; возвышая Тебя, возносится сердце мое, и через унижение себя пред Тобою делаюсь так велик, что не забочусь ни о небе, ни о земле. Какая мысль! я есмь дуновение, и должен вечно жить пред Тобою.

27-е («Народы, кои мир сей всюду населяют, на тя, о, Господи! надежду возлагают»)

Народы, кои мир сей всюду населяют,
На тя, о, Господи! надежду возлагают.
В обширности морей, в пустынях и горах
Ты упование для них во всех местах.
—
Мысль эта печальна, что солнце освещает теперь такие страны, в которых об имени Искупителя моего мало, или и совсем не упоминается. Когда многолюдная Европа окончает Богослужение свое, тогда начинается богослужение глупых варваров; тогда немногие благодарные песни раздаются за величайший дар Божий, за единородного Сына Его, Им нам дарованного. Возможно ли, чтобы почитатели Иисусовы обитали на столь малой части шара земного! разве радость, в Искупителе дарованная, не долженствовала быть частью всех народов?

Но загадка разрешается; я зрю действующую руку Божию и поклоняюсь. Распространение Христианской религии, а с нею купно и мудрости, и благополучия, год от года увеличивается на шаре земном. Это есть беспрестанно говорящее доказательство божественности ее! Если бы уже за тысячу лет все народы сделались Христианами, то охладела бы ревность многих Христиан к Религии нашей; мы бы мало знали сожаления достойный образ язычества, и враги Иисусовы приписали бы такое скорое всеобщее распространение всем другим причинам, но только не уверению и не явной божественности Христианства. Но ныне нет остановок; Христианин и нехристианин побуждаются размышлять о Религии, и мы пребываем зрителями возрастающего могущества царства Христова.

Ответствуйте же нам, умствующие кощуны, для чего ни один Христианский народ не обращается снова к язычеству? Разве блеск, или необузданность оного не может ни одной нации вырвать из руки Иисусовой? Но посмотрите, сколь ежегодно язычество умаляется! где еще за сто лет только гнездились кумиры и дикие звери, там теперь толпы исповедники Христовых идут в новые свои храмы. Хотя у некоторых народов первый опыт и не удался; хотя Китай и Япония при наименовании Христа ярится и зубами скрежещет: но вооружимся терпением, ибо не пришел еще час. Они были бы теперь Христианами, если бы жадные, честолюбивые и суеверные священники не называли себя у них Апостолами Иисусовыми, и если бы Христианское нравоучение не привели им в великое подозрение наши купцы и матросы. Но и это столь несовершенно проповедуемое Христианство нашло уже в Китае и Японии столько благоволения, что языческие священники всеми своими силами стараются его изгнать оттуда.

Так, братья мои, в час сей пред мерзостным кумиром на землю падающие! чаятельно, что скоро ваши, или детей ваших колена будут преклоняться во имя Иисусово. Против каждого вольнодумца в Европе восстает десять Христиан в обеих Индиях. А если бы светильник Евангелия и совершенно из теперешнего места своего был изринут и восставлен в диких еще теперь странах, то –

Иисусе Господи, пребудь всегда Ты с нами! —
Се пасмурная нощь молчания грядет.
Спаситель, озари нас истины лучами,
Да в нас словес Твоих не потухает свет!
Во время смутное нам даруй постоянство,
Чтоб глас премудрости и таинство Твое
Могли в нас новое родити бытие,
И истребить в сердцах пороков злых тиранство.

28-е («Для имя Твоего мне, Боже мой, прости, и бремя сняв с меня, грех тяжкий отпусти»)

Для имя Твоего мне, Боже мой, прости,
И бремя сняв с меня, грех тяжкий отпусти;
Спокойство даруй мне, смирение сердечно,
Чтоб в детской кротости Тебе мог жить я вечно.
—
Со стыдом и биением сердца произносится теперь молитва моя о прощении грехов. Хотя бы их было и не более учиненных мною ныне, однако не смею я умереть без того, чтобы не загладить их молитвою и не испросить прощения за них. Ибо если ныне мог я быть благочестивее, мог думать и действовать лучше, нежели думал и действовал: то был я изменником на вверенном мне месте стражи. Да хотя бы я и все то сделал, что мне сделать надлежало, однако все был бы я рабом бесполезным, ибо сделал бы все почти по принуждению, или из платы.

Но я слышу грозный вопль многолетних грехов моих. Правда, что уже часто были они мне прощаемы и слагаемы с меня: но каждый умышленный грех снова отверзает им сердце мое. Какая польза, что врачевство уже многократно спасало меня, если я снова выпиваю стакан яда! естество мое страдает при этом повторяемом безумии. Итак, я трепещу, Всеведущий, от судного приговора Твоего. Перечесть грехи мои столь же невозможно, как перечесть песок морской. Звери, да и самые человеки, которых буйно мучил я, стенают: пренебреженные случаи к добродетели и умершие нищие жалуются на меня, что я их гордо отсылал от себя; враги укоряют меня непримиримостью моею, а друзья упрямством моим. Почти столько же человеков и зверей приближалось ко мне, сколько их и воздыхало от меня. А там, где сын против отца свидетельствует, там (я трепещу!) родители мои, может быть, против меня свидетельствуют. Но хотя бы я и всех этих доносителей заглушить мог, однако кровь Иисусова и холодность моя к Тебе вопиет против меня, непостижимо благой Отче мой! – Небо и земля жалуются на меня, и я бы отчаяться должен был, если бы не был Христианином. Погиб бы я, яко приличенный отцеубийца, вечно погиб бы от вверенного мне таланта, если бы Иисус не вспомнил о мне, взывая гласом Первосвященника: Отче! прости их!

Ах! лучше на веки умертвите меня, нежели лишите меня утешения, единственного утешения не лишившихся ума грешников! Нет, истинно есть то, что Иисус Христос пришел в мир для того, чтобы спасти грешников, из которых я есмь знатнейший, или первый. Без сомнения так; ибо других не могу и не смею судить. – Ho если раскаяния исполненное сердце, искреннее неудовольствие на самого себя и верующая молитва Тебя умягчить могут: то услышь меня, Истребитель грехов, и прости, подобно как Ты со креста простил врагов Своих, хотя я уже и весьма часто молил Тебя об этом, и хотя Ты многократно уже исполнял моление мое. Не бесстыдно ли ежедневно разрывать союз мой с Тобою? О, дабы отселе мог я представать Тебе только с благодарением и как друг! Если в сердце моем существуют еще тайные сгибы, и если оно еще не совершенно Тебе принадлежит: то умножь в оном действие благодати Своей, Господи! я не отойду от Тебя, доколе Ты благословишь меня. Да не престану молиться, доколе не уверюсь в правоте своей, и да живу от этого времени так, как бы каждый день был последним днем жизни моей!

29-е («Иегова Святейший Бог! Ты грешникам вины прощаешь»)

Иегова Святейший Бог!
Ты грешникам вины прощаешь.
Блажен, кто подражать возмог,
Как милостив Ты к нам бываешь!
—
Сколь глубоко унижает себя тот человек, который образует себя только по человекам! Самые лучшие из них суть только несовершенное подобие Божие. Совершеннейшее существо не предлагает нам никакого образца, кроме самого Себя. Будьте совершенны, яко же и Отец ваш на небесах совершен есть! – Итак, сообразование себя Богу есть должность наша.

Правда, что мы не можем подражать всем свойствам Божьим, и ни до единого из них, хотя некоторым образом достигнуть; однако и самое отдаленное подобие возвышает человека к святости, и есть совершенство. Некоторых Божественных свойств мы и совсем иметь не можем, т.е. вечности, величества, единства, неизмеримости, вседовольствия. Другим свойствам можем мы, или, лучше сказать, могут Монархи наши подражать только весьма отдаленно, как то — Божию всемогуществу, всеведению, премудрости и вездеприсутствию. Через прилежание и деятельность можем мы несколько приблизиться к свойствам этим; да мы и не стыдимся осыпать сильных и великих людей весьма подобными сему титулами. Но различие между этим такое же, какое между солнцем и картиною солнца. Напротив того, любовь, милосердие, благость, долготерпение, святость, правосудие суть такие свойства, которыми мы сообразоваться весьма можем, хотя расстояние между Творцом и тварью Его всегда пребудет бесконечно.

Но гораздо понятнее для нас пример Искупителя нашего. Воплощение Его имело и ту великую цель, чтобы поступкам нашим доставить ближайший образец. Поступки Его против врагов и друзей, в дни радостные и печальные, в бедности, искушениях и страданиях; жизнь Его и смерть суть совершенные для нас правила. В частом обхождении с ним научаемся мы молиться, побеждать грехи, отрекаться мира и угождать небу. Смерть Его есть жизнь наша.

Сколь далеко еще я, бедный, от цели своей, от возможного своего совершенства! Столь ли я любви исполнен, столь ли примирителен, праведен и свят, как Бог? Могу ли я, подобно Иисусу, терпеть недостаток и благодарить небесного Отца своего? Иоанн был Божественному Другу своему подобнее всех; горячий Петр был сначала менее Ему подобен, а завистливый и жадный Иуда всех менее. А если бы я и не хотел следовать самому Подлиннику, то которому бы из сих трех подобий пожелал я быть подобнее? С холодностью отвергаю я пример Иудин; но дай Бог, чтобы я уже не часто подражал оным злым людям, не перенимал бы исправно их походку, язык и клятвы, образ мыслей их, сколь он безумен ни был, не делал бы своим: тем злым людям, говорю я, которым бы тридцать сребреников лучше бы было уже употребить на новое какое-нибудь злодеяние!

Впредь не буду уже я эхом человеческих мыслей. Кто в Боге может созерцать себя, тому не должно увиваться вокруг ног глупцовых и лизать прах. Иисус спал среди бури морской: могу ли же и я заснуть спокойно, когда человеки воздвигают против меня бурю? Бог милостив ко всякому человеку, и верность Его с каждым утром обновляется: буду ли же и я завтра человеколюбив, и с искренностью ли к Богу пробужусь?

30-е («Во время страшного часа твоей кончины… Оставишь чести все, богатства, что собрал»)

Живи всегда здесь так, как жить бы пожелал
Во время страшного часа твоей кончины…
Оставишь чести все, богатства, что собрал;
Смерть все восхитит их прелестные личины.
—
Этим снова заключаю время сева. Сев поселянина принесет ему жатву: но чего могу я надеяться от высева месяца сего? Ибо что бы можно и должно было мне высеять в месяц для вечности? Горе мне, если я, кроме пищи и пития, или некоторых пустых новостей, не пожал ничего! Все блага эти не мои, и суть семена бесплодные. Что земля снова может отнять у меня при смерти моей, то есть благо чуждое, или, лучше сказать, лишняя для меня тягость. Итак, столько ли издержал я в протекший месяц, сколько довольно было для прокормления десяти семейств; сделался ли домашний прибор мой великолепнее, сад мой приятнее и мое познание мира обширнее; все это суть самые малейшие побочности звания моего. Одна детская молитва к Богу, благодарение бедного и благоволение правдивого Христианина, гораздо превосходнее всего оного; ибо их-то от меня требуют.

Какое пространное время есть месяц! Тысячи их не могу я обещать себе, и едва могу надеяться половину числа сего прожить в совершенном разуме; ибо я есм тварь, существующая от дня вчерашнего и могущая завтра уже не существовать. Не должно ли мне спешить севом своим? Но жадное сердце всегда хочет жать уже здесь. Какая будет мне за то награда? говорить оно при всяком добродетельном действии. Оно столь мало верит Богу, что за малейший труд хочет получить плату на месте. Глупо исчислять то, чем я в месяц сей насладился, и что приобрел. Лучше спросить, сколько я в месяц сей, исполненный доверенности, высеял для вечной жатвы? Хлеб свой должно бы было мне перевезти через воду, а добродетели свои через могилу: жатва была бы несколько позднее, но была бы за то и гораздо богаче.

О, Ты, пред Коим тысяча лет, яко стража ночная! Господи! вот несколькими шагами приблизился я ко судилищу Твоему! Несчастлив я, если явлюсь там с пустыми руками, и не возмогу показать никаких снопов! Но могут ли безумие и грехи собрать снопы на небесах? Сердце мое было столь переменчиво, сколь переменчива была погода месяца сего. Могу ли я в сих протекших тридцати днях найти хотя десять таких действий, за кои бы я в вечности Бога хвалить возмог? О! сколько худых мыслей и дел месяца сего в ропоте предлагает мне пробуждающаяся моя совесть! Удалитесь, злорожденные! я буду молиться, дабы Иисус истребил вас, и дабы вы уже никогда не являлись мне. О, Иисусе! истреби траву злую, и помоги мне, дабы в будущем месяце, хотя бы то и в слезах, высев мой был лучше! Каждый день приятного мая да будет мне еще приятнейшим в вечности! Но только от истинных добродетелей можно будет пожать там.

The post 🎧Беседы с Богом, или размышления в вечерние часы на каждый день года. ч. 2 – АПРЕЛЬ appeared first on НИ-КА.

(Озвучено Никой)

1-е марта («Сколь безопасно я дни новые встречаю! Не знаю так ли их, как начал, окончаю»)
2-е («Сколь часто человек блаженство оставляет и тень летящую стремительно хватает!»)
3-е («Страдание Твое святое научает творить добро, от зла далече убегать»)
4-е («Бог усмиряет нас, чтоб мы к Нему стремились, и верою святой прогнали мрак и сон»)
5-е («Кто обращает вкруг во мне текущу кровь?»
6-е («Тот церковь Сам Свою избранну защищает, Кто одесную сел Отца превыспрь небес»)
7-е («Бывает ли Господь когда от нас далек? Кто убежать Его, кто обольстить посмеет?»)
8-е («Куда мой взор ни простираю, везде путь Божий созерцаю»)
9-е («Мы в темнице здесь живем, в страхе, в горести, в смятенье»)
10-е («Если б юность лет моих мне вторично возвратилась»)
11-е (Господь исчислил все, что нужно есть для нас. Хоть должность человек свободно избирает»)
12-е («Врагов не зрю нигде, но каждый есть мой брат, кто с истинной меня любовию сретает, всегда мой будет друг, где он ни обитает»)
13-е («От тесноты скорбей и в бедствах унывал, Иисусе, помоги! к Спасителю воззвал»
14-е («Сколь велелепно все устроил, Боже, Ты, единой благостью творенье управляя, на злых и на благих равно везде сияя»)
15-е («Лишь только обратись, Господь тебя прощает; но грешник долго гнев питает внутрь себя»)
16-е («Доколе небеса, о Боже! пребывают, дотоле благостью хранишь Ты нас всегда»)
17-е («Проникни внутрь себя, прилежно испытай; ты тайный друг греху, внутрь воли то познай; не хочешь двинуться, с ним брань не начинаешь»)
18-е («Невинный к алтарю, когда я приступал, в священном ужасе внутрь сердца трепетал»)
19-е («Да научает нас судьбина Иудеи не презирать Твое, Мессия! Божество»)
20-е («Тебя народы ожидали Спаситель, Богочеловек»)
21-е («Твоя премудрость бесконечна питает, зиждет и хранит»)
22-е («Спаситель! обнажен, Ты на кресте висел; поруган и презрен»)
23-е («Склоняет Он главу! Се таинство. …Свершилось! В смерть горькую нисшел, дыхания в Нем нет»)
24-е («О, Боже! Ты Свои дары простер над нами, вседневно новую являя благодать»)
25-е («Все словом создано божественным Твоим»)
26-е («Духовно сотворен, я мысли ощущаю; их чувствия мои приводят вновь полки»)
27-е («О, Ты, во язвах, во крови за нас вкусивший смерть Спаситель!»)
28-е («О, Боже Саваоф! прошу я от Тебя не жизни продолженья, но кротости, смиренья, чтоб в счастье помнил я себя»)
29-е («О, Боже! силу мне подай! Здесь долг мой исполнять усердно»)
30-е («Хотя и сладостен нам грех, но мир душевный отгоняет»)
31-е («Благоволи лице Свое не отвратить, и в старости мне будь покой и упованье»)

1-е марта («Сколь безопасно я дни новые встречаю! Не знаю так ли их, как начал, окончаю»)

Сколь безопасно я дни новые встречаю!
Не знаю так ли их, как начал, окончаю.
—
Конец венчает дело. При конце месяца можно ощущать в сердце более облечения, нежели при начале, если подумаешь сколько противного могло нам встретиться в течении такого долгого времени. Особенно этот месяц есть месяц важный, в который многие за нездоровую свою жизнь в зимнее время должны заплатить болезнью. Провозвестники весны не редко заманивают слишком далеко. Радуясь теплоте сияния солнечного, забываем мы, что земля еще холодна и сыра, и весьма легко подвергаемся простуде. Ясный день вызывает нас на свободу, или на чистый воздух, и если не будем, мы осторожны, то и на грех. Юные дети играют дотоле, доколе от стужи не окостенеют у них пальцы; а старые дети, доколе не охладеет их благочестие.

Как первые впечатления действуют сильнее, то месяцем этим весьма хорошо должно мне пользоваться, дабы не сделаться сонливым в исправлении себя. Снежный колокольчик и смиренная фиалка будут со страхом поднимать головки свои, и глаза мои привлекать к себе, или паче к Творцу. Аист и дикая утка криком своим, а особенно до облаков взвивающийся жаворонок своим пением будет также взывать ко мне: «Человек! жив ли ты, сохранен ли ты, подобно нам, до сего времени чудесным образом? И так соедини же благородное пение твое с нашими неопределенными тонами, и благодари вместе с нами благого Хранителя!»

Если эти первые провозвестници весны не возбудят меня, то в следующем месяце глухота уже более овладеет мною; ибо прелесть новости скоро исчезает. Кто не ощущает радостного пения жаворонка, тот, легко можешь заснуть при пении соловья. Нет, полубратия мои, нет! мне по справедливости внимать вам должно. Теперь вы уже вступили в дальнее свое ко мне путешествие, и непростительно бы было, если бы после такой долгой отлучки захотел я вас принять хладнокровно. Скоро уже весна поднимет завесу, и я множество увижу и услышу; но во всем увижу и услышу Бога.

Итак, этот месяц способнее почти всех других к улучшению нас, по крайней мере, имеет к тому более побуждений; но для этого же самого сонливые Христиане и бывают в течении оного бесстыднейшими. Если же вспомню я о времени страдания Искупителя моего, которое от сластолюбивых чувств моих требует строгого поста: то сердечно желаю, чтобы месяц сей возмог я провести без укоризн. Но что такое суть желания? Этим вечером должность моя состоит в том, чтобы твердо решиться в каждый день думать и делать столько доброго, сколько с Божию помощью будет мне только возможно. Когда вся натура вокруг меня просыпается от сна зимнего, тогда не буду я дремать, но стану стараться разуметь ее мановения и учения. Натура пробуждается и требует от меня усмешки: Иисус страдает и требует от меня слез… Что мне делать? Соединить обое. О грехах моих, которые помогали распинать Спасителя моего, буду я проливать слезы. Но в самое это же время имею я право и радоваться красотам натуры; ибо Искупитель мой умер для того, чтобы я радовался.

2-е («Сколь часто человек блаженство оставляет и тень летящую стремительно хватает!»)

Сколь часто человек блаженство оставляет
И тень летящую стремительно хватает!
—
Теперь хочу я беседовать с Богом; но для чего хочу этого? Совершенно ли я уверен, что вечернее мое благоговейное размышление есть необходимая обязанность, или по одной только привычке и для соблюдения Христианской благопристойности берусь я теперь за духовную книгу? Ах! мысль, что большая часть людей делают многие дурачества во время молитвы, весьма разительна! большая часть занимается тогда посторонним, а молится только телом. И для сего-то самого положение, телодвижения, некоторый празднественный тон, место и время в молитве, весьма бывают у них в уважении, хотя все сие есть только скорлупа. Иисус повелел молиться везде, во всякое время, но наиболее в духе и истине.

Простой человек думает, что он совершил уже важную часть Богослужения, если при ударе колокола, когда начинается благовест, снимет с себя шапку, перекрестится и тотчас начнет бормотать Отче наш. Он бы не простил себе, если бы при имени Иисуса не снял он с головы своей того, что на ней было, или бы не преклонил ее. При наименовании Святого Духа преклонение сие бывает уже не таково, а при наименовании первого Лица в Божестве и совсем оного не бывает. Какие худые понятия имеет такой Христианин! и как литерально (буквально) и превратно изъясняет он изречение, что при имени Иисусовом должны преклониться колена всех сущих на небе, на земле и под землею! Ангелы, человеки и диавол, должны признать верховное владычество Иисусово либо с радостью или с трепетом: это значит что-то гораздо важнее наклонения головы!

Но не один только простой человек смешивает тени с сущностью в истинах Религии. Чувственные понятия легко в каждого вкрадываются, особенно, если присоединится к тому воспитание и привычка. Не многие ли думают, что молитва на коленах скорее услышится нежели та, которую приносим, мы стоя, или сидя? Но положение тела произвольно, и у того, который истинно Богу покланяется, само от себя будет оно почтительно. Слезный голос, ломание рук, пост, изворачивание глаз, одним словом, все телесное беспорочно, если будет то естественным следствием пламенной набожности, а не есть нечто вытверженное и выученное. Но если будешь это почитать за главное или за нечто уважения достойное в молитве, то посрамишь достоинство Христианства. Столь же ничтожно и воображение, что достоинство молитвы зависит от длины ее; ибо Иисус увещал, чтобы не произносили много слов, и в Новом Завете предложил нам для образца краткую молитву.

Если мы уверены, что Бог всеведущ, свят, вездеприсущ и благ, и что Он более требует благодарности нашей нежели всегдашние только просьбы о скорой помощи: то во имя Иисусово будет молитва наша всегда услышана, каковы бы ни были малые прикрасы и положение в молитве. Спаситель мой при изречении Каиафа воззрел на небо, раскаявшийся мытарь опустил взор свой к земле; но Бог внял взорам обоих их. И теперь разумеет Он внутреннейшие мои мысли, хотя я и не могу выразить их словами. Для пламенной молитвы все изречения бедны, все обряды слишком пространны. ―Боже возлюбленный, но бесконечно еще любви достойнейший! воззри на сердце мое, к Тебе устремленное! оно будет у меня также молиться, как и уста мои. Я чувствую благодарение, которое я Тебе принести должен; но оно неизглаголанно для меня.

3-е («Страдание Твое святое научает творить добро, от зла далече убегать»)

Страдание Твое святое научает
Творить добро, от зла далече убегать.
Кто сердце Твоему подобно усмиряет,
Божественный Твой крест тот может лобызать.
—
Теперь наступает великий пост, время священное. Шум умолкает, маскарады перерываются, и все является в ином виде. Эти веселости, предшествовавшие посту, суть изобретение язычников, которые роскошными своими пиршествами хотели чтить идолов своих. Язычники во время карнавала своего позволяли делать себе всякие шалости, думая угодить тем Бахусу. Правда, что масленица наша не принуждает в самом деле никого бесчинствовать или против охоты своей увеселяться публичными забавами; однако, многие из Христиан позволяют себе в неделю эту то, что в прочее время за великой грех почитают. Чудное заблуждение, от младенческого рассудка происходящее! Разве неделя масленицы не так бывает свята как другие недели? Разве грехи наши уже забыты будут, для того что мы семь недель поститься будем?

Многие Христиане злоупотребляют пост, или, по крайней мере, имеют о нем худое понятие. Они думают, что уже предписания поста совершенно исполняют, если не едят мяса, рыбы и прочего, что во время это в пищу употреблять запрещено. Незапрещенной же пищи едят они столько, сколько желудок их только позволяет им. Но в самом деле пост не только ограничивает выбор пищи, но и меру употребления оной. Все те мнимые потребности, которые наделали нам прихоти наши, должны мы ныне откинуть, и хотя некоторым образом привести себя в то блаженное время, когда пища, покров и хижина составляли все потребности человеческие.

Учреждение поста имеет многие мудрые цели. Одна из главных, есть та, чтобы человека приучить к воздержанию и умеренности, и дать ему вкусить сладчайшие плоды добродетелей этих. Никак не должно почитать за неважное воздержание от многоядения. Ужаснулся бы человек, если бы увидел, какой вред причиняет он себе неумеренностью. Она приводит в слабость все нервы, и все телесные силы наши ослабляет. Но повреждение это не останавливается на теле нашем: оно простирается и на нашу душу, которая в здешней жизни нашей действует только через тело, как чрез орудие свое. Чем исправнее орудие, тем совершеннее бывает и действие. Стараясь содержать в чистоте тело наше, усиливаем мы силы души нашей, усиливаем и распространяем круг действования душевного. Чем сильнее будет действие души, тем в глубочайшее молчание приходят телесные страсти, эти враги спокойствия и мира нашего.

Древние Христиане знали святую пользу поста, и предписания его исполняли во всей точности. Те деньги, которые сохраняли они через пост, раздавали они по наступлении праздника бедным. Если бы святые Христиане эти увидели, как некоторые из нас ныне постятся: то едва ли бы признали они нас Христианами. Святые предписания попирают ногами, не хотят вникать в смысл закона, и, почитая себя выше его, впадают в грубое невежество. О, ты, именующийся Христианином! почувствуй важность всех уставов Христианства, и исполняй их в точности!

Не довольно будет, если я только буду приготовляться к Святой неделе: мне должно готовить себя к смерти, и следственно помышлять о страданиях Твоих и Твоей смерти, Иисусе мой. Не только желудок мой, но сердце мое более страдать должно, дабы Твоему сердцу быть подобнее. Если я буду воздерживаться и от телесных похотей и от грехов, то пост мой будет Тебе приятен, и будет истинным распинанием злых вожделений. К этому благослови пост этот и каждое другое время в году.

4-е («Бог усмиряет нас, чтоб мы к Нему стремились, и верою святой прогнали мрак и сон»)

Бог усмиряет нас, чтоб мы к Нему стремились;
В наш дух Свой кроткий свет пролить желает Он,
Дабы мы укрепясь, других восставить тщились,
И верою святой прогнали мрак и сон.
—
Если мы под угнетением мучений будем немы и бесчувственны, то это будет противно намерению Божиему и натуре нашей. Но если захотим мы только стенать, скрежетать зубами и тайно произносить хулы, то такой поступок сделает нас еще печальнейшими и злосчастнейшими, нежели самое страдание. Я представлю себе различные поступки страждущих, и тогда уже приступлю ко избранию; ибо истинное или ложное утешение в страдании делает нас счастливыми, или несчастливыми.

—«Я бедный, — говорит нехристианин, — должен всегда страдать, подобно, как бы судьба сговорилась против меня. Добрый нрав мой делает меня несчастным. Я был уже близко к цели, но несчастная нечаянность снова удалила меня от нее. Дабы не думать о кресте своем, постараюсь я себя рассеять; множество упражнений, крепкие вина и беседы может быть научат меня забыть скорбь свою. Хотя я и могу утешаться тем, что другие также страдают, однако они не страдают столько, сколько я страдаю. Но и мое мучение не может продолжаться вечно: смерть наконец меня искупит. Если бы мог я иметь ту радость, чтобы отмстить подлым своим гонителям, то с удовольствием хотел бы я быть еще несчастнейшим. Много говорят о Провидении, могуществе Оного, благости и премудрости; но в чем может мне это быть полезно? По крайней мере, моя судьба есть исключение из правила. Всего мучительнее для меня то, что другие смеются и довольны, а я, страдающий гладом, должен проливать слезы. Разве я хуже оных подлецов?»

—Мне приятно, (говорит христианин) что Ты усмирил меня, дабы я познал десницу Твою. Я уверен, что Ты, Боже мой, управляешь миром. Я заслужил страдание, и оно для меня спасительнее благополучия. Ни один человек не может воздвигать бури, греметь, или соделать меня несчастным.

Премудрость, и любовь и сила все творит,
Сколько тварям щедр Создатель, познаваю;
Почто ж отчаянью минуту позволяю?
Далече от меня оно да убежит.

Не мог бы я себя узнать совершенно, и силы бы мои, подобно не натёртому магниту, уменьшились, если бы не носил я никакого бремени. Я должен быть чадом Твоим; ибо Ты меня наказываешь. Я буду, как Павел, хвалиться своею слабостью или страданиями; ибо страдания эти более уподобляют меня Искупителю моему. Верно знаю, что слезы не приносят Тебе никакого удовольствия, если никакого добра они произвести не могут. Немного обещал Ты мне благополучных дней на земле: следственно, бесстыдно бы было, если бы я все еще их требовать стал, и захотел бы войти в небо не так, как вошли в оное великие мои предшественники в Христианстве. Итак,  буду я молиться и страдать. Отче! (ибо таковым во веки будешь Ты мне) даруй мне терпение и силу. Уже чувствую я облегчение. Сколь много чести делает нам сражение пред очами Божиими! Какое награждение, вечное благодатное награждение за минуты страдания!

Избрание между утешениями злочестивого и благочестивого не может для меня быть затруднительно. Се есмь я, благий Отче мой! возлагай на меня, но помоги мне и в ношении бремени, без чего паду я на землю. Доселе помогал Ты мне верно. Нынешний день, с собственным его мучением, я также уже пережил. Спаситель страдающий! под руководством Твоим перенесу я и следующие еще мучения!

5-е («Кто обращает вкруг во мне текущу кровь?»

Кто обращает вкруг во мне текущу кровь?
Биенье в сердце сем кто производит вновь?
Кто легкое во мне столь чудно воздымает?
Кто воздухом в меня питанье посылает?
Кто все для жизни сей устроить мне возмог?
Всемощный и в любви преизобильный Бог,
О, сердце! трепещи; вся кровь воспламеняйся!
Творца и Господа почтить хвалой старайся!
—
Какое бы место тела моего ни уколол я иглою, везде нахожу кровь, или влажность, следственно и везде жилы. Подобно, как воздух распространен в мире повсюду, так и кровь повсюду распространена в малом мире, в человеке. Часто уже, к сожалению, кровь моя разгорячала меня ко греху, но теперь рассуждение о ней должно мне принести пользу.

Испытатели натуры говорят, что взрослый человеке имеет около двадцати восьми фунтов крови; что вся эта кровь в двадцать три часа совершает круготечение свое, и протекает через сердце, которое для сего 4500 раз отверзается и сжимается. Скорость круготечения сего почитают столь великою, что кровь наша в одну минуту чрез жилы протекает расстояние более 125 футов. Далее говорят они, что пульс у детей наших бьется около 115 раз, а у стариков по большей мере 70 раз в каждую минуту. Ударений пульса у здорового и взрослого бывает в самых жарчайших странах 125, но в нашем климате после полуночи только около 65, которое число к утру начинает возрастать и умножается так, что к вечеру восходит уже до 80. — Итак, мог бы я перечесть, сколько ударений пульса уже я пережил. Но сколько раз бился у меня пульс в служении Богу? И разве ударение пульса не есть довольное для смертных пространство времени? Для смерти не нужно большого пространства.

Чудесное происхождение, естество и цель крови столь же нам известны, как океан; то есть, это мы не весьма разумеем. Таинством пребывает для нас то, каким образом из различных родов пищи и пития делается одинаковая кровь; но и кто делает ее в тебе, человек бедный? Кровь имеет в себе землю, соль, масло, даже и железо. Кровяные жилы имеют в себе ту чудесность, что в разных местах находятся маленькие вентили, или западни, которые стремящаяся к сердцу кровь поднимает, и которые опять сами собою затворяются, дабы кровь не вышла назад и не причинила бы беспорядка. Если спросим мы анатомика и физика о пользе крови, то он ответит: она есть источник всех прочих соков, которые отделяются от нее посредством желёз; она питает все части тела и согревает их дыханием своим; и — прибавляет он, — без крови не может ни человек, ни зверь двигаться и жить. Но все такие ответы побуждают только с радостью идти во сретение вечности, где любознание к бесконечной хвале Творца нашего лучше будет удовольствовано.

Кровь моя в малейших жилах течет теперь час от часу тише, хотя в больших круготечение ее и скорее. Но по прошествии пяти часов везде начнет она обращаться скорее, умножать испарения и награждать потерянные силы. Как бывает это? Премудрый Отче! это все суть следы величия Твоего.

6-е («Тот церковь Сам Свою избранну защищает, Кто одесную сел Отца превыспрь небес»)

Тот церковь Сам Свою избранну защищает,
Кто одесную сел Отца превыспрь небес.
Пусть ад свирепствуя ярится и рыкает
И хитрых тьму своих представит мне чудес;
Сын Божий сам хранит Им купленно наследство
Речет: исчезнет тьма, прострется сладкий свет!
Спаситель Христиан их превозможет бедство,
Пусть ад свирепствует, зияет и ревет!
—
Несколько сот Императоров; Королей и Философов явно и тайно, силою и коварством свирепствовали против Иисуса и учения Его: но они суть прах; на земле ничего от них не осталось, кроме их стыда и бессилия. Иисус Христос сидит на престоле одесную Отца, сожалеет о ярости врагов Своих, и некогда будет глаголати с ними во гневе. Если бы отступник Император Иулиан предвидел, что по прошествии 1500 лет после смерти его, презренный им Спаситель мира будет обожаем самыми благоразумнейшими народами: то не легко бы подверг он себя тому сраму, чтобы язычество почесть выше, нежели непобедимое Христианство. Богоотступники всегда существовать будут. Но без сомнения придёт такое время, в которое «вольнодумец» будет имя отвратительное; ибо только глупцы не возмогут понять истин христианства.

Помышляя, что невозможно уже выдумать больших коварств и презрения, которыми тщетно нападали на Христианство, сожалею я о суетном труде, с которыми в нынешние дни молодой и новый вольнодумец хочет победить святейшую веру мою. Что не удалось в первом, по крайней мере, в четвёртом веке: то, как же удаться сему теперь, когда уже никакое возражение против Христианства не может иметь той остроты, какую имело оно тогда? Если бы что-нибудь можно было возразить против сказания о Иисусе, то сие должно бы исполниться тогда, когда были еще очевидные свидетели, записки из архивов, или верные устные предания. Иудеи и язычники и тогда не молчали. Ядовитейшие их возражения еще и до нас дошли. Какие же суть эти возражения? Они признавали чудеса Иисусовы, но приписывали их чародейству, и называли по именам тех людей, которые такие же точно чудеса делали. Они признавали, что Он не остался во гробе; но полагали, что Его Ученики украли Его. Эти и подобные этим возражения столь слабы, что дети наши вопросить могут: что есть чародейство? и как могли ученики осилить римскую стражу, и после без наказания жить под римским, т. е. вражеским правлением? Бедный вольнодумец! не старайся разрушить веру мою. Не обнаруживал бы ты столько сомнений, — если бы захотел жить столь добродетельно, как Искупитель мой, которого высшей добродетели никто еще не оспаривал. Твоя система [если зыблющиеся понятия достойны такого имени] есть произведение людей весьма порочных, И прославляема только такими нечестивцами, что у меня совсем нет охоты променять на нее испытанные учения Иисусовы и Апостолов Его.

Начатель и Совершитель веры моей! сколь радостно для меня быть учеником Твоим! Сколь приятно сердцу моему то, что истинные Твои почитатели добродетельны, гонители же Твои, напротив того, нечестивы или легкомысленны! Едва только преклоняюсь я к порокам, ищу уже сомнений; едва только начну ощущать праведное стремление к небу, стремлюсь уже к Тебе. Сколь сильно доказывает это Божественность Твою! Ах! соблюди же сердце мое в таком положении, чтобы я боялся имени Твоего! Поистине Ты еси Сын Бога живаго!

7-е («Бывает ли Господь когда от нас далек? Кто убежать Его, кто обольстить посмеет?»)

Бывает ли Господь когда от нас далек?
Где место от Его присутства сокровенно?
Где есть такая нощь, чтоб скрывшись человек
Мог волю исполнять свою уединенно?
Пред взором Господа тьма ясный свет имеет
В начале чертежей Он мысли духа зрит;
Всё на́го в нас пред ним, отверзто все стоит:
Кто убежать Его, кто обольстить посмеет?
—
И в самое это время; когда я более уединён и предан самому себе при бледном свете светильника и при возрастающей тишине вокруг, Вездеприсущий со мною. Ни одна тварь и никогда не бывает только сама с собою, но живет и движется в Боге. Всеблагий Бог присутствует при осуждении на смерть, которое подписывается на престоле, равно как и в темнице невольника, до которого касается осуждение это и который в трепете гремит цепями. Ни одна тварь, ни один волос, ни одна мысль не может укрыться от ока Его; если бы я и в аде преселился, то Ты и там присутствуешь.

Бог всегда со мною, и я никогда не бываю предан самому себе: мысль усмиряющая, грозная мысль! Воздух потребен для жизни телесных тварей, а свет для глаз их; но каждое дыхание воздуха и каждый луч света движется в руке Божией. Каждое мерзостное дело, каждая нечистая мысль, каждое возможное представление, которое бы заняло голову мою, есть ль толь или другой соблазне явился мне, все это Всеведущий видит так ясно, что в вечности Он того забыть не может. Вспомни, забывчивое сердце! об оном худом действии, которое ты так тщательно от людей сокрывало, и которое бы заставило тебя побледнеть, или закраснеться, если бы учинилось известно хотя и лучшим друзьям твоим: дело это скоро, может быть, на земле будет забыто, но на небе оно явно. С одним, или двумя человеками могут умереть важнейшие твои тайности, но умерший должен говорить об оных с Богом. Здесь я могу достигнуть до цели своей, могу спасти тайну свою; но там торжественно возвестится она. Да оставлю все тайны, о которых не могу я беседовать с Богом!

Сколь для грешника Божественное свойство вездеприсутствия страшно, столь утешительно и радостно оно для боящегося Бога. Уверение, что Бог со мною, возвышает меня выше всех угроз несчастья, выше всякой подлости и греховного человеческого страха. Оное бесконечное Существо, которое песнь Архангелов приемлет яко жертву, слышит и мои воздыхания, поношения и заговоры противников моих. Нечестивое слово, которое мы прошептали, возгремит в вечности громами, если Иисус Христос не рассеет тучи этой. Но также и немой взор на небо, прервавшийся чистосердечной вздох, будет громким, небо проницающим пением, когда я некогда лучше уразумею намерение и сильную помощь всеблагого Бога.

Вездеприсущий, никогда неотлучный Боже мой! Ты еси Бог мой во веки веков. Как могу я скрыть от Тебя внутренность мою! Забыть Ты не можешь, но можешь простить так, что преступления мои вечному забвению предадутся. Но я скорее забываю, нежели прощаю, или прошу у Тебя прощения. Ты проникаешь взором своим во все потаенные сгибы сердца моего… Во объятия Иисусовы бросаюсь я, и таким образом могу спокойно заснуть, жить и умереть; ибо Ты со мною, примиренный Отче мой!

8-е («Куда мой взор ни простираю, везде путь Божий созерцаю»)

Куда мой взор ни простираю,
Повсюду вижу чудеса,
Везде путь Божий созерцаю.
Чертог Его суть небеса!
О, сколь велик, Господь, сколь силен!
Внимай! Се каждый луч светил
Влечет, дабы твой дух гласил:
Сколь Он во славе изобилен!
—
Усеянное звездами ночное небо гораздо ныне великолепнее, нежели в другое время. Не считая пяти планет, которые от одного созвездия текут к другому и имеют постоянное светлое сияние, полагают еще около пятнадцати звезд большей величины, которых сияние превосходит сияние других. Из этого же числа теперь двенадцать видимы над горизонтом. Через четыре недели великолепие это можно видеть в восемь часов вечера; но после этого времени некоторые уже из этих блистающих солнцев в сумерки будут скрываться. За несколько тысяч лет пред этим, каждому из этих вестников Божиих дали особенное имя, которое они имеют и теперь, и которое бы они должны были получить прежде новомесячных наших звезд.

Жалко, что человеки малое имеют внимание к делам Творца своего; но при всем том удивляются они лошадям и собакам больших господ… Но я удержу сию разительную для нас мысль. Как? я знаю кафтаны соседей моих, краску домов вокруг жилища моего, ничтожные дневные городские вести; а величественных провозвестников Твоих, о Ты Монарх монархов, блистательный путь Твой на небе едва почитаю я достойным и воззрения? Да отступит от меня всякое величество и многознание, если оно препятствует ближе познавать Бога! Надо мною множество солнцев, а под ними – прах.

Воспряни, о ленивый! воззри со благоговением на порядок в необозримом множестве звезд, только Богом изочтенных. Зри блистание света их, зри мановения его: он трепещет от желания возвестить тебе великость общего Бога. Едва сокрывается один из сих красновещателей (сообразно шествию солнца на западе) является другой, и проповедует (Ангелы суть внимательные слушатели!) свойства Божии, к сожалению, весьма худо нами понимаемые. Таким образом, во всю ночь один сменяет ревностно другого; каждый спешит показаться, восходить прямо над головою моею, или ищет меня в спальне моей, посылая свет свой в окно ее, дабы побеседовать со мною о всеобщем Хранителе нашем. Но я презираю призывание это, зеваю и бросаюсь на ложе. Пусть говорят, что хотят; но сжимать глаза свои, и не хотеть взирать на славные дела Божии, везде нам предстающие, есть грех самый грубый.

Бесконечно долготерпеливый Боже мой! На что даровал Ты скотским человекам прямой стан, до звезде Твоих простирающийся взор, и возможность бдеть во время вечернее? Разве Ты не предвидел, что едва из ста человеков выберется такой, который будет рассматривать великолепное здание неба? Внутренность червя называют они драгоценным шелком, окаменелые и с серными частицами смешавшиеся водяные капли неоцененными диамантами; но звезды Твои и познание их — малостью! Я слышу теперь тот вопрос, который прежде предложил Ты другу Своему Иову: Можешь ли выводить созвездия в свое время и вести Ас с ее детьми? Знаешь ли ты уставы неба, можешь ли установить господство его на земле? Нет, Всемогущий! я не могу соделать этого. Но повергнуться пред Тобою во прах глубочайший, трепетать от благоговения и радости, и молиться во имя Иисусово, могу и хочу я, доколе еще ко славе Твоей не могу познать точнее неба и воинств небесных.

9-е («Мы в темнице здесь живем, в страхе, в горести, в смятенье»)

Мы в темнице здесь живем,
В страхе, в горести, в смятенье;
Всюду видя огорченье,
Скорби шествуем путем.
—
Когда я вечером возвращаюсь от шума мирского, и во уединении занимаюсь Тобою, небесный Отче мой: то кажется мне, будто бы прихожу я из больницы, и ищу успокоения от печальных видов, в оной мне представлявшихся. Бедный мир! извне кажется он великолепными чертогами, но едва только за порог переступит; увидишь уже бедность.

Не есть ли земля больница? Почти в каждом семействе есть больные нищие, помешанные, потерявшие честь; и прочие такие живые вывески срама. Сколько повсюду встречается мне требующих помощи! да и сам я, бедный, почти всегда имею в ней нужду. Если бы теперь захотел я ходить по тихим улицам, то что бы услышал? В одном месте услышал бы я молящегося и поющего, который, если молитва и пение его от сердца происходят, воздыхает о недобродетелях своих, и на ночь испрашивает себе Божественной помощи. В другом месте вопят нежные дети, а родители их и приставники ощущают нетерпение и досаду; в ином же стенают больные, лишенные сна; а недалеко от них восклицают бессонные безумцы, которые бы имели причину проливать слезы. Корыстолюбивой (другой род помешанных) при бледном свете лампады с жадностью считает деньги, которые принадлежат ему, или наипаче обманутому его ближнему. Ученые сокращают жизнь свою, и многие из них (новое поколение глупцов!) и после полуночи сочиняют и пишут такие безделицы, которых лучше бы никому не знать! Все это представляю я себе картиною, на которой надписано: «Суета суетствий, всяческая суета!».

Хотя я еще и теперь, подобно как и днём, могу найти в некоторых местах добрых и разумных друзей Божиих и рода человеческого; но эти немногие кажутся мне надзирателями, проповедниками и приставами в пространной больнице мира. Они — то суть те, которые должны уменьшать безумие и бедность болящих братий своих. Они должны приготовлять пищу и врачевство, соблюдать порядок и подавать хорошие советы находящимся в пространном доме болезней и заблуждений. Если они не поступают так, то заслуживают сами в нем место. Сколь же должно быть осторожным, чтобы надзирать над всеми, подавать руку помощи и везде ходить, дабы в точности исполнять свою должность и при всем том самому не заразиться.

Там только лучший мир, где нет уже бедных, больных и безумных: о, дабы я каждым вечером становился способнее ко вступлению в оный! Чем моложе, здоровее, лучше и разумнее, тем легче могу я решиться на великий шаг этот. Для чего решиться на это надобно только в бедности, болезни, старости и бессилий? В то время принадлежу я к числу страждущих, и весьма завишу от приставов и надзирателей моих. Если нынешнее размышление мое о мире кажется мне слишком жестоким и натянутым, то по прошествии двадцати или тридцати лет, или по претерпении нескольких злополучий, найду я оное весьма справедливым. Слишком великая привязанность к миру есть худой знак Христианства.

Итак, единого Тебя, всесовершенный Боже! буду я почитать любви достойным, и радоваться, когда буду иметь славу и добрую волю беседовать с Тобою. Помоги мне выйти из сей долины слез с душою неоскверненною, и за пределами оной даруй мне право гражданства, которое приобрел мне Иисус Христос.

10-е («Если б юность лет моих мне вторично возвратилась»)

Если б юность лет моих
Мне вторично возвратилась:
Зная цену дней златых,
В них душа б обогатилась.
—
Чем человек благоразумнее, теме ранее начинает он сожалеть о худом употреблении юношеских лет своих. Прискорбие, ощущаемое от невежества, бывает тем спасительнее, чем оно ранее в нас возбуждается. О! чему бы мог я научиться! говорит тридцатилетний мудрец. В пятьдесят же лет и самый глупец мало помалу признается в том: «Бог даровал мне хорошие способности; добросердечные мои родители и учителя старались о истинном моем благе, и прилагали к тому все силы свои: но я был ветрен, следовал худым примерам, и любила необузданную свободу. Теперь чувствую я противная следствия не прилежности моей. Сколь бы мог я быть полезен, счастлив и почтен, да и для самого бы себя утешителен, если бы увещания их не были мною презрены!».

О, человек! так и ты жаловаться будешь, когда выйдешь из другого детства, если оное проведешь также легкомысленно. Умерший старик, который всю свою жизнь провёл в невежестве, и не научился ничему, кроме греха и глупостей, со трепетом вспомнит о тщетных увещаниях и просьбах небесного Отца своего, учениях Иисусовых и наставлениях Святаго Духа. «О! чему бы не мог я в моем шестидесятилетнем, семидесятилетнем училище моем на земле научиться, и чего бы не мог я сделать! Какое вечное навлек я на себя несчастье! Лета учения уже не возвратятся и я уже ничему не могу научиться, кроме познания прежнего безумия своего». Грешник! еще ли ты сомневаешься в существовании ада?

Не без благих намерений открывает нам Бог первое заблуждение, в которое ввергнуло нас легкомыслие наше: без сомнения открывает Он нам это для того, чтобы мы остереглись от другого, гораздо еще опаснейшего заблуждения. Ты видишь виновное свое невежество, видишь не употребленные во благо лета учения? Хорошо! половина пути к мудрости уже перейдена; но ты перешел половину пути к наивеличайшему безумию, если останешься только при жалобах, а не прибегнешь к самой бдительнейшей прилежности. Худо, если ты от небрежения зажёг свой дом: но не заламывай руки, a гаси. Кто не имел случаи и возможности к учению, тот подобен в слепоте родившемуся, соболезнование заслуживающему. Но кто ничему учиться не хотел, тот подобен пьянице, у которого от пьянства течет из глаз слеза. Училищи наши будут некогда нашими судьями.

Но не довольно того, что мы многому учились; главный вопрос состоит в том, чему мы учились? Мальчик, в невежестве находящийся, обыкновенно играешь мячом лучше, и может взлезть куда-нибудь выше, нежели взрослые люди: но на что будет ему это  в мужеских летах? На что же и тебе, седой мальчик, денежные твои груды? На что и тебе, седая куклозабавница, судить людей? В оном мире всё ничего не значит, кроме того, что сделали мы сообразно Христу, или что могло нас приблизить к Нему и согласиться со общением Его. Не будут спрашивать: сколь был ты остроумен, сколь богат, сколь часто смялся? но спросят: сколь благочестив был ты, сколь полезен сочеловекам своим?

Умилосердися, Боже, над невежеством моим, как над ранним, так и над поздним! Если я исчислю и сложу всю свою прилежность, способности свои, разумение и упражнения: то много ли окажется такого, что я в вечность с собою взять могу? Научился ли я умирать? Без сего же искусства, без сей мудрости, всё прочее есть мечта. Погубленные лета юношества причиняют скорбь, но небрежение Религии рождает ад. Сохрани меня от сего, Божественный Искупитель мой! В Твоем только училище научаюсь я способности соделаться славным членом небес. О, дабы я был хотя столько учен, чтобы с разумом и верою мог прочитать «Отче наш»!

11-е (Господь исчислил все, что нужно есть для нас. Хоть должность человек свободно избирает»)

Господь исчислил все, что нужно есть для нас.
Хоть должность человек свободно избирает,
Но Бог ко общему добру все направляет:
Небесный промысл зрит везде и каждый час.
—
Избрание будущего рода жизни бывает в воле большей части юношей. Но некоторые ремесла вредны для здоровья, опасны, презрительны и бедны. Не должно ли бы было чаять, что такие ремесла и состояния будут иметь недостаток в учениках? Но, нет! к удивлению нашему все, кажется, вымерено и благоустроено и самое худое ремесло находит своих любителей. Это снова есть дело премудрого Провидения, над всем бдящего, солнцу — огнь, а воробью — зимний корм доставляющего.

Иные ремесла не только отвратительны, но и бесчестны; другие с трудом доставляют только нужное пропитание, или в которых только немногие ученики могут надеяться быть некогда мастерами; некоторые же ежедневно подвергают жизнь опасности. Сколько из тех людей, которые кроют черепицею дома, упадают на землю?

Но при всем том, на места их тотчас другие заступают. Сколь скучна должность приставов в больницах и могилокопателей! Но при всем том, они существуют. Особенно должно удивлять нас то, что множество людей избирает такие ремесла, которые весьма сокращают жизнь и здравие; чему примером могут служить горшечники, золотых дел мастера, медники и все те, которые слишком много сидят, или в работах своих должны много употреблять яда и гнилости. Находятся и такие рудокопни, в которых ядовитые пары многих умерщвлять, и в которых почти ни один рудокопатель в сорок лет не может быть здоров. Но, не взирая на это, сын последует уже почти совсем иссохшему отцу своему. Если может быть, хотя только одно счастливое исключение из правила, то каждый юноша надеется быть этим чадом счастья. Пусть принуждают сына рудокопателя вступить в воинское состояние, пусть представят ему, что вступивши в оное, будет он здоровее и долее проживет; что для него будет менее труда; что он не будет в такой нечистоте, и жизнь его не будет подвергаться такой опасности; что он еще более может приобрести хлеба и чести, по крайней мере,  столько же, сколько и в рудокопной яме. ―Тщетно! на поверхности земли почитает он себя несчастным. Если же подумают, что только пример родительский производит чудесное сие явление: то пусть приведут себе на мысль и другие отвратительные ремесла, в рассуждении которых нельзя сделать этого возражения; пусть подумают, например, о трубочистах.

Если это учреждение Провидения покажется нам не важно, то подумаем о противном, и поблагодарим Бога. Положим, чтобы только и десять лет в целой земле никто не хотел быть трубочистом; но и сие время довело бы нас до крайности, и мы бы весьма должны были страшиться пожаров. Кто бы стал тогда лазить в узкие трубы и печи? Итак, не будем говорить с таким неуважением и презрением об учреждениях Божиих. Он направляет сердца Царей к войне и миру, а юношей к некоторым ремеслам; все же это делается к общему благу, следственно и к прославлению Божию.

―Я не постыжусь, Всевышний, обретать Тебя и в малом и великом. И что есть мало пред Тобою? Разве Ты ценишь звания и ремесла так, как мы ценим их? Разве тот человек ниже в очах Твоих, который приготовляет самую нужную пищу и одежду, нежели тот, которой увеселяет глаза и уши, и ухитряется в излишностях? ―Пред Тобою ничто не низко, кроме греха. Ложе мое изготовляли многие люди: каждого из людей этих, по некоторому избранию родителей и детей, призвал Ты к ремеслу его. Нет ни в чем слепой нечаянности: правление Твое учреждает всё; даже и на ложе нахожусь я под покровом оного.

12-е («Врагов не зрю нигде, но каждый есть мой брат, кто с истинной меня любовию сретает, всегда мой будет друг, где он ни обитает»)

Не все ли жители пространные вселенны
Единому Творцу совсем принадлежат?
Не все ли милостью Его благословенны?
Врагов не зрю нигде, но каждый есть мой брат,
Кто с истинной меня любовию сретает,
Всегда мой будет друг, где он ни обитает.
—
Слава Богу! варварские времена суеверия проходят. Скоро везде будут читать Библию и исповедовать единого Бога, не боясь огня. Сколь ужасны были те времена, в которые разгорячённые люди ради веры зажигали костры, хотя сами того и не знали, что есть истина и благочестие! Терпимость была всегда свойством истинной Религии и ума. Магомет воспалял глупых жителей Аравии против всех иноверцев; но Иисус повелел мир и любовь, любовь и к самым врагам. Он наказывал фарисеев, но только словами. Он выгнал торгашей из храма; но это было наказание за порок, а не наказание за мнение о Религии; иначе низвергнул бы Он еще прежде идолов Римских. Но с Римлянами обходился Он дружелюбно, и было такое время, в которое никто Его не защищал, кроме Пилатовой жены.

Хотя бы кровожаждущее суеверие (ибо оно только умерщвляет во имя Божие!] и сослалось на истребление народов в земле Ханаанской, однако этот случай совсем уже ныне не идет в пример. Народы эти были самые грубейшие злодеи и суеверы; легкомысленные Израильтяне могли быть ими обмануты, или покорены под их иго. Но наипаче должны пребыть явны роды колен Израилевых, дабы чрез смешение брачное не погиб один из замечательнейших признаков Мессии. Что можем мы заключить по этому? Бог, как Царь народа Своего, повелел начать войну, а не гонение за Религию. Если Бог ясно повелевает, то пусть истребляют мир! Но если ныне повелевает Он любить и терпеть, то трепещите, палачи от измены своей! Вы изменяете Богу и Религии, когда, с огнем и мечем в руках, дерзостнее еще Петра, хотите защищать Иисуса, немеющего нужды в оружии вашем.

Чтобы внутренне во что-нибудь веровать, или любить что-нибудь, к этому Бог не принудит нас, как тварей свободных. Но если бы ему надобно было, чтобы мы наружным образом имели все одно исповедание веры, то это бы легко было Ему сделать. Только бы стоило Ему допустить воинственных мусульман победить шар земной, то после ста лет была бы всеобщая Религия, и по предании огню всех книг, все бы сделались столь глупы, что никто бы уже не стал сомневаться о пророческом сане Магомета. Иисус сказал, что в оный день будут блаженны такие народы, о которых бы иудеи сего совсем не чаяли. Господь знает поклонников Своих, по-латински ли или по-немецки они молиться будут, обрезаны ли они или не обрезаны.

Да никогда, о, Исусе! не буду я равнодушен к учению Твоему. Я буду радоваться, когда молитвою моею, основательными моими доказательствами, но еще более Тебе подобным житием моим, кто-нибудь приведён будет ко знамени Твоему. Но никогда не буду я осмеивать и гнать; я стану только тайно соболезновать и молиться. Кого Ты освещаешь солнцем и питаешь воздухом, почему должен я отказать тому в обхождении моем? Кто может взирать во внутренность, и кому осудить того, который Бога любит? Все вместе мы грешники, и живём от милосердия Божия, без которого мы никогда и заснуть не можем.

13-е («От тесноты скорбей и в бедствах унывал, Иисусе, помоги! к Спасителю воззвал»

От тесноты скорбей и в бедствах унывал,
Иисусе, помоги! к Спасителю воззвал:
Он падшего воздвиг, исчезли дни печали,
Веселье пролилось во всех моих костях;
Надежда царствует, бежит томящий страх,
И слезы горестей рекой утехи стали.
—
Воспоминание о прошедших скорбях и болезнях подает мне повод к довольно пространным размышлениям. Но при всем том знаю Я еще весьма немного: мои родители, друзья и приставники знают гораздо более. Чего не перенёс я в первых летах нежной юности моей от младенческих болезней, а особенно от болезни зубной! Я горько плакал, или от рыдания всех сил лишался, лежа на коленях или на руках попечителей моих. Я стенал о помощи и облегчении, но лучшие друзья мои были худыми утешителями; ибо никто не мог подать мне помощи, кроме Бога. Какое терпение должны были иметь ближние мои в рассуждении меня, младенца неблагодарного, не могши питаться надеждою, чтобы я когда-нибудь, хотя бы только и за одну мною им причиненную бессонную ночь, был благодарен!

Я возрастал, но скорби, болезни, легкомысленные товарищи, и опасность сделаться уродом, долго еще от меня не отставали. Ибо прежде, нежели невзрослое тело мое совершенно развилось, должна была натура употребить некоторое болезненное для меня насилие, и почти каждой член претерпел особливые припадки и болезни. Чем старее я становился, тем редчайшими становились и болезни, но также и тем жесточайшими, или продолжительнейшими. Одним словом, если бы мне еще должно было перенести прошедшие скорби и страдания моего тела, то сил моих недостало бы для этого. Если бы я мог собрать все пролитые мною слезы, как собирает их Бог, и сохранить оные для будущей себе радости или срама: то сколь бы велика была мера сия! В сию бы чашу скорби, возведши очи свои на небо, ронял я иногда несколько капель радостных слезь за то, что всеблагий Бог дотоле помогал мне.

Но и молитвы мои о спасении должны бы с сею полною чашею находиться в точном сношении. Однако большую часть слез своих пролил я тогда, когда еще не мог молиться, если вопль невинных детей не есть такая молитва, которая бывает услышана скорее, нежели неистовые молитвы нетерпеливых взрослых людей, когда бывают они в нужде. Какой варвар на войне не умягчится слезами под мечем его рыдающего младенца, или самою его улыбкой? Итак, Ты, преблагий Отче мой, разумел уже прошения и жалобы мои и тогда, когда еще я сам не разумел их. Когда я, будучи грудным младенцем, проливал слезы, тогда друзья мои молились, а Ты внимал; когда я вырос, тогда в скорбях и болезнях взывал о помощи, а Ты внимал мне.

Итак, вонми же мне и теперь, всегда помогающий Хранитель мой! прости мне, бессмысленному, что я редко бывал благодарен за все тысячекратные доказательства милостивого милосердия Твоего, которые меня от колыбели провождали до сего времени, подобно как тень провождает тело наше. Разве только в блаженной вечности принесу я Тебе сию должную жертву? О! там буду я иметь важнейшие причины к хвалебным песням, когда возмогу уже говорить просветленными устами о благодеяниях Твоих, теперь мне неизвестных; Твоих спасениях, скорбях последней болезни моей, и победе, которую даровал мне Спаситель мой над смертью и адом! Благо мне! Бог, Который спас меня от множества скорбей и зол, и впредь не откажет мне в помощи Своей ко Своей славе: Он поможет мне и ночь сию провести благо.

14-е («Сколь велелепно все устроил, Боже, Ты, единой благостью творенье управляя, на злых и на благих равно везде сияя»)

Когда на землю я и в небеса взираю,
Везде гармонии чудесны красоты,
И полноту любви повсюду созерцаю:
Сколь велелепно все устроил, Боже, Ты,
Единой благостью творенье управляя,
На злых и на благих равно везде сияя.
—
В музыке есть некоторое гармоническое разгласие которое сначала бывает уху неприятно, но скоро после того превращается в наипрекраснейшую гармонию. Сие отнести можно и ко многим делам и путям Божиим. Сначала бывает буря и дождь, но скоро после сего является плодоносное сияние солнца.

Если не будет неурожая, червей и града, то через десять лет будет такое изобилие в плодах и хлебе, что поселянин не будет знать что с ними и делать. Какие же выдут следствия? Он перестанет работать, а пашни его запустеют. Дождевые черви взрывают и удобривают землю, служат для рыбной ловли, и употребляются в лекарство. Полевые мыши еще более взрывают жесткую землю, едят корни худой травы, и бывают наконец лучшим удобрением земли. Саранча и хлебные черви (сии сильные бичи скупых богачей хлебных) имеют на трудолюбие и добродетель большее влияние, нежели мы думаем, и они для нас необходимее, нежели шелковые черви и соловьи. Вы думаете, что война есть страшное зло: но что бы вышло, если бы всегда быль мир? Обращение денежное тогда бы пресеклось, и, наконец должны бы мы были, подобно миролюбивым китайцам, дойти даже и до того, чтобы детей своих, нас отягощающих, заставлять умирать с голоду, или отгонять их от себя. Краткость жизни нашей есть истинное счастье. В нынешние времена были бы Мафусаилы ужасом для чад детей своих в третьем, хотя уже и не в десятом колене. Не заперли ли бы они тогда сундуков своих, и не заставили ли бы трудолюбивых чад своих стоять вокруг себя с пустыми руками? Не было ли бы тогда богатство в руках скупцов, которых уже по дряхлости едва ли бы живыми почитать было можно?

Чем более мы размышлять будем, тем более найдем гармонии и премудрости там, где краткозрящий видит только одно безобразие. Даже и самое вольнодумство доставило выгоду Христианской Религии. Основательные ее столпы испытывали с большею точностью, и, по очищении дрязга, нашли оные неподвижными. Непогоды и бури делают год плодоносным, а голод придаёт вкус пище.

Таково искони правление Божие. Убиение невинных младенцев в Вифлееме было причиною того, что все желали узнать Мессию. Не имело ли и самое предательство Иудино блаженных для нас следствий? И так как же порицать Бога, Который и розу сотворил с благим намерением? Все, что я сказать могу, есть то, что иные крутые горы и непроходимые болота мне не приносят также и никакой пользы. Но по чему знать? Может быть, по прошествии нескольких веков, сохранят они во время войны жизнь и здравие многих тысяч, разделяя два разгоряченных войска.

Пусть жалуется и ропщет своекорыстный грешник. Всякая тварь сообразна для меня цели своей, и все устроенное Богом изящно. Как же бы иначе мог я любить Его и со благоговением Ему покланяться? Теперь я утомлён и несколько зябну, но тем покойнее буду спать; сегодняшние преступления мои смущают меня, но тем скорее они мне прощены будут. Прости мне их, о, Иисусе мой! дабы завтра пробудился я радостно, и возмог бы с большею верностью жить Тебе.

15-е («Лишь только обратись, Господь тебя прощает; но грешник долго гнев питает внутрь себя»)

Лишь только обратись, Господь тебя прощает;
Но грешник долго гнев питает внутрь себя:
Он раздражен тобой, гоня во гроб тебя,
Во внуках и сынах твоих тебе отмщает.
—
Ах! сколько преступлений сделал я в своей жизни! Бог все их знает, но человеки знают их еще отчасти и более, т. е. им известны и такие, которые Всеведущему не известны, или, справедливее сказать такие, которые в самом деле не существуют. Если я истинный Христианин, то могу в чистоте и святости явиться пред небом; но земля не перестает омарывать меня. Трудность прощения человеческого есть такая истина, которая Небо вздыхать заставляет. Человеки весьма бывают памятны, когда дело идет об их добрых делах, а о злых делах ближних их. Но когда бывает противное, тогда они весьма беспамятны: свои обиды, а ближнего своего благодеяния растопляются у них так скоро, как скоро растопляется ныне снег от полуденного солнца.

Добросердечный человек! разве ты еще, не знаешь спутников странствования своего? Ах! сколько их присматривает за движениями твоими, сколь недремлюще в таком случае око их! Что ты сказал, или сказать мог, то рассказывают уже они как дело гласное. Сошлешься ли ты на добродетели свои? Но с ними обходятся с большею жестокостью, нежели с какою Алжирец обходится с невольником своим. Ты легче можешь удовлетворить небу, нежели той провинции, в которой живешь. Оное отличает слабость от злобы, но эта почитает все, даже и большую часть добродетелей твоих, пороком и безумием. Каждый с удовольствием находить пороки и развалины чести ближнего своего, созидает себе на оных престол, садится на него, и хочет, чтобы ему удивлялись. Воровство есть, конечно, воровство, без малейшего милосердия. Но если ты захочешь воспитать и какого-нибудь сироту, то скоро из уха в ухо будет переходить история, что честь и кровь понудили тебя к этому родительскому попечению, и что сирота этот есть живое твое подобие. Если будешь раздавать милостыню тайно, то будешь Фарисей; раздавай оную явно, все Фарисей будешь; как бы ты ни поступал, но для народной толпы всегда будет добродетель твоя либо слишком груба, или слишком скользка.

Пусть бы уже это так было, если бы людей можно было только преклонять к прощению. Всевышний изливает милосердие, Иисус спешит на помощь, а Ангелы радуются, когда кается грешник. Но земля есть камень, а обитатели её неумолимы! Если ты впал в какой-нибудь порок, и если узнали то хотя три человека, то и всей стороне будет оное известно. Может быть, в жизни твоей был один такой случай, который долженствовал лице твое покрыть краской. Закраснейся же; моли искренно Бога о прощении через Иисуса Христа, и исправься. Таким образом, все истребится, и Всеведущий повергнет преступление твое в море, дабы оно совершенному предалось забвению. Но как в таком случае поступят подобные тебе? Те, которые еще гораздо злочестивее тебя, никогда так не умилосердятся над тобою. Упадай к ногам их, оплакивай порок свой день и ночь, будь с того времени Ангелом: тщетно! за спиною твоею будут указывать на тебя пальцами, и оскорбляющую тебя историю со многими прибавлениями распространят в дальнейшие роды: еще поздние наследники твои будут оною смиряемы.

Это строгое суждение сочеловеков моих (которых пороки, к сожалению, я также долго помню) должно сделать меня осторожным. Теперь смеются надо мною и делают меня презрительным за глаза: но в аде бы стали мне в глаза смеяться. А как сие буйство ближних моих может сделать меня осторожнее в словах и действиях, то я и не буду более отягощаться сим; я буду прощать виновного, по всей возможности убегать всякого вида зла, и прилежно искать Твоего, Иисусе Христе! прощения. Если Ты простишь меня, то пусть ревет ад: я блажен!

16-е («Доколе небеса, о Боже! пребывают, дотоле благостью хранишь Ты нас всегда»)

Доколе небеса, о Боже! пребывают,
Дотоле благостью хранишь Ты нас всегда;
Хоть горы и холмы внутрь бездны ниспадают,
Но милость не падет во веки никогда.
—
Непостижимый! трепещу от удивления и радости, помышляя о долготерпении Твоем. Как возможно, чтобы Ты никогда прощать не уставал! Любовь Твою к нам сравниваешь Ты с любовью нежной матери к детям её. Но эта пламенная нежность есть только тень любви Твоей. Никакой язык, никакой разум Ангельский не может это свойство Твое достойно выразить. Души наши Ты столько любишь и так тщательно стараешься присвоить их Себе, что такой любви и такому тщательному старанию нет на земле иного примера. Что Ты гремишь, это понятно: но для чего Ты кающимся грешникам прощаешь, это, может быть, и для самих небес пребывает таинством. Терние принадлежит одичавшей земле нашей, но Ты посылаешь ей весну с цветами и зеленеющимися полями.

Скорое Божие прощение умягчает сердце кающихся грешников, и извлекает из очей их слезы благодарности. Если бы один адской преступник согрешил столько, сколько все вместе согрешили Адамовы чада; если бы он попрал ногами начальника своего, своих родителей, Слово Твое и кровь Твою, Господи Исусе; если бы он тысячу человек умертвил, обманул и в ад низвергнул; если бы был он и столько злобен, что и сам бы ад постыдился его и содрогнулся бы от его пришествия: то сердцу его сказать только надобно, желаю, дабы перемениться всей сцене. С некоторым родом всемогущества взывает несчастный сей: да будет свет в душе моей! Воззовет он, и свет воссияет. По мановению его Святой Дух удваивает свои удары. Он начинает молитву, а Сила Божия помогает ему совершать оную. Альпийские горы грехов повергаются в море Божественной любви; небеса от радости восклицают, и только один тогда не молится.

Блажен тот, кто подобен Тебе! Но где тот благочестивый, которой бы брату своему семьдесят раз прощал один порок? Падем и поклонимся беспредельному Величеству, Которое рабам своим миллион раз прощает измены их! Сколь часто простирал я в скорби руку мою к Богу, и опять отнимал ее назад с поношением, отнимал тогда, когда Он вел меня! Творец мой и Господь вечный ожидает только соизволения моего, дабы даровать мне достоинство единородного Сына Своего еще прежде, нежели я добродетельным соделаюсь. Если только искренно признаться захочу, то уже прощает Он мне злодеяние мое, хотя бы оно превосходило грех Давидов, в котором упрекал его Нафан. Возмогу ли я слишком возвысить долготерпение и благость Его? возмогу ли я слишком возвысить Бога? Нет! я говорю сие по словам Его. Свойство это не божественнее ли того, чтобы молящегося и кающегося низвергать во ад, для того, что он грешник слишком великий, или слишком старый? Кто может положить пределы цене крови Иисусовой и заступлению Его? Прости же мне все долги мои, как бы я простить долженствовал должников моих!

Кто страждет от грехов,
Ты их тому прощаешь;
От умиленных слов
Свой слух не отвращаешь.
Престол любви Твоей тверд
И мне Ты милосерд.
Сей ночи в мрак вступая,
Надеюсь на Тебя,
Что воля пресвятая
Хранит меня любя.
Тебе живу, дыхаю,
Тебе и умираю.

17-е («Проникни внутрь себя, прилежно испытай; ты тайный друг греху, внутрь воли то познай; не хочешь двинуться, с ним брань не начинаешь»)

Не говори: Господь мое всё сердце знает;
Я обещал Ему оставить мерзкий грех.
Но паче грех в тебе владенье простирает?
Ответствуешь: не зрю сражаясь с ним успех!
Не лги! — когда бы ты всей силой подвизался,
То не тобой твой грех, Христом давно попрался!
Проникни внутрь себя, прилежно испытай;
Ты тайный друг греху, внутрь воли то познай;
Не хочешь двинуться, с ним брань не начинаешь:
Опомнись! змия ты внутрь недра согреваешь!
—
Бедный человек! по большей части бываешь ты бесцветен и бесплоден, подобно нынешнему месяцу, хотя в духовном обыкновенно почитаешь ты себя столько богатым, сколько во временном бедным. Но ты думаешь, что бываешь уже довольно благочестив, когда ты только не явный вор, убийца, или злодей. Желать смерти врагам своим, и хотеть обманом присвоить себе имущество другого, не называешь ты ни убийством, ни воровством. Молитва, в которой сердце не участвует, и во время которой дремлют, почитаема бывает богослужительным действием. Поношения суть необходимые разговоры беседы. «Как можно всегда играть? как можно говорить всегда равнодушно? Сверх всего Бог и не возможет, и не захочет слушать всего того, что говорится. Да при том же я еще и не такой поноситель, как другие; да и ни одного человека нет совершенного».

Друг мой! доколе говорить тебе этим языком? разве ты уже бросишь его в старости? Но Ангел смерти стоить подле тебя с мечем обнаженным. Могила пуста, а земля жаждет, земля, которую согнитие твое напоить долженствует: завтра, может быть, удовольствуешь ты ее, и наполнишь пустое пространство могилы. – Но хотя ты и жить будешь, однако уверен ли ты, что по прошествий десяти лет не так уже думать будешь, как ныне? А если все еще будешь думать так, то разве тогда более удовлетворишь должностям своим, нежели в это время? О! не обманывай себя долее! не скрывай от себя духовной бедности твоей! пекись о душе своей, и собирай сокровища вечные! Благородство есть срам, если не сообщает и не утверждает его Небо. Все земные имущества суть опасные ложные монеты, если не будет на них печати добродетели.

Мытарь пошел оправданный в дом свой: горе тому, которой без оправдания идет на свое ложе! Он признал грехи свои, и признание сие было Господу приятно; мерзость же будет, если кто-нибудь захочет себя пред Ним оправдывать. Кто грехи свои признает и оставляет, тот получает милосердие.

―Итак, я признаю грехи мои, и не скрываю моей бедности. Прости, Отче! ради Иисуса Христа греҳи юности моей и совершенного моего возраста. Если должности мои будут для меня тягостны, то подкрепи меня силою Твоею. Если по стезе Твоей не могу я идти без заблуждения, то да наставит меня Дух Твой, и да соблюдет меня Тебе. Повели совести моей вещать здесь громогласно, дабы молчала она там. Умышленные грехи отврати от меня по милости Своей; но грехи слабости представь очам моим, дабы ни один из них не остался мною непримечен. Научи меня, всеблагий Боже! видеть наготу свою и познавать свои недостатки. Уверь меня в том, что и самое хотение добра есть дар Духа Твоего; что лучшие мои дела плева, и заслуги мои ничто пред Тобою суть. Научи, Господи! научи меня поступать по благоволению Твоему; научи, и тогда буду я жить Твоим, и тогда я умру Твоим. Сим образом, если бы Ты в ночь эту тако повелел мне, предстал бы я Тебе с охотою и готовностью. Но сколь еще мне, бедному, потребно к тому, дабы шаг сей совершить яко Герою!

18-е («Невинный к алтарю, когда я приступал, в священном ужасе внутрь сердца трепетал»)

Невинный к алтарю, когда я приступал,
В священном ужасе внутрь сердца трепетал;
Оно, наполнено обильно небесами,
Соединилося с хвалящими устами…
В наставши дни потом вкушать уже не мог,
Сколь сладко в юности мне в сердце тек мой Бог.
—
Первое причащение святых тайн пребудет навсегда весьма примечания достойным пунктом времени жизни нашей. В это годовое время большая часть юных Христиан бывает приготовляема к этому. Я возвращусь теперь к оным летам, в которые также меня приготовляли, и лета детства моего будут моими учителями.

Разум мой был тогда проще, нежели теперь. Я еще не весьма знал мир и грехи его, и счастливое невежество это было для меня благом. Катехизис почитал я важной книгой, а Библию святейшим сокровищем. Почти все старание мое состояло в том, чтобы угождать Богу и родителям моим. Всякий стыдился того, чтобы порок представлять глазам моим привлекательным; а я почитал себе за честь, что меня нашли достойным принятия тела и крови Христовой. В одну неделю выучивал я тогда доброго и для вечности полезного более, нежели что я после в несколько месяцев, а может быть и лет, выучить мог. Есть ли какое-нибудь сравнение между тем, что я тогда знал о истинах Религии, и между тем, что я теперь знаю? Сколько бесполезных и вредных малостей выучил я с того времени!

Сердце мое было тогда мягко, покорно и просто. Я пролил слезы, когда благословен был; пролил такие слезы, которые были весьма отличны от пролитых мною после о потерях временных. С боязливым благоговением приблизился я к алтарю, и со священным трепетом, как будто бы тогда предвещаемо было мне отторжение мое, возобновил я свой союз крещения. Я умер бы тогда, не боясь ада. Но думал ли я тогда, что осквернюсь еще столь многими недобродетелями, и заслужу столь многие наказания Божии? Тогда был я почтеннее, нежели теперь. Ни один льстец не обманывал меня, ни один поноситель не отнимал у меня чести. Соблазнители и устарелые грешники, самые вольнодумцы, молчали в присутствии моем; Святой Дух обитал в моем сердце, и Ангелы хранители радостно провождали меня по прямым путям моим. Родители, родственники и учителя молились за меня. Я сам усердно молился, потупя в землю смиренные очи свои; невинность и стыдливость украшали лице мое.

Ах, счастливые времена! где вы? где простота нрава моего? где мое беспечное сердце? где чистая совесть? где попечение и усердная подпора нежных родителей, или друзей моих? – О! мир испортился для меня, и еще боле испортится! Только Ты, Боже и Отче мой все еще тот же. О, дабы и я мог еще быть Тебе приятным и с верою молящимся чадом! Иисус сказал нам, что мы снова должны сделаться детьми, если хотим войти в царствие Божие. Отними же от меня, Спаситель мой, стареющееся упрямство, жестокое сердце из плоти моей. Сотвори во мне сердце чистое, и даруй мне духа нового. Не отвергни меня от лица Твоего, и Духа Святого Твоего не отними от меня. Утеши меня снова помощью Своею, и радостный Дух Твой да сохранит меня Тебе. Самый уже сон мой не так крепок и покоен, как прежде. Но в рассуждении невинности и покорности хочу быть я опять чадом Твоим… Тогда, Отче мой, усладишь Ты и легкую дремоту мою. Если я буду поступать не по своей воле, но по Твоей: то Ты будешь хранишь меня, яко мать послушное свое чадо. –

19-е («Да научает нас судьбина Иудеи не презирать Твое, Мессия! Божество»)

Да научает нас судьбина Иудеи
Не презирать Твое, Мессия! Божество:
Твои убийцы суть самим себе злодеи:
Стремится всё на них обрушась естество.
—
В эти дни глаза Христиан устремлены на Иудею, или обетованную землю, которая также Ханааном и Палестиной называется. Эта страна есть самая примечания достойнейшая на шаре земном, особливо потому, что она есть место рождения и страдания Искупителя нашего. Но эта провинция Азии может так же, как свидетель неподозрительный, говорить и за истину нашей Религии.

Прежнее состояние земли этой было бы уже для этого достаточно. Для чего обещал Бог это посредственное царство Аврааму и потомкам его яко важное награждение? и для чего стремились к этой обетованной земле праотцы, да и сам могущественный Иосиф? Авраам поверил обещанию Божию; но вместо того, чтобы оное произвести в действо и со многочисленными своими детьми и рабами завоевать эту страну, он разделил силу свою, отпустил от себя всех детей своих, даже и самого храброго Исмаила, и купил близь Хеврона пещеру для погребения своей Сарры. По прошествии четырех сот лет, когда стремление утесненных Израильтян к обетованной земле дошло до крайней степени и намерение Божие сделалось ведомо, Моисей вывел народ из Египта, да и тело Иакова и Иосифа взял с собою, исполняя последнюю волю их. Но после сорокалетнего странствования по пустыням, все Израильтяне померли, ради роптания их, и ради того виденное ими в Египте идолопоклонство часто, как то отлитый телец свидетельствует, им в память приходило. Дети их, почти все в пустынях рожденные, наконец, насытились ожиданием, и для войны были неспособны и робки. Тогда воздействовал Бог, и намерения Свои славно произвел в действо. Но это стоило крови, и обладание этой землей было беспокойно и часто прерываемо. Следственно, намерение Божие не могло быть такое, чтобы из Иудеев, или Израильтян, сделать богатый народ и победителей мира; но надобно, чтобы Он предпоставлял в этом случае какую-нибудь высокую цель. Только Христианская Религия разрешает эту загадку. Дабы признать Мессию, то Назарет, Вифлеем, храм Иерусалимский, род Давидов и другие о нем пророчества долженствовали быть известны. Но едва Иисус Христос вознесся на небо, огонь выступил из-под пепла, и Иудейская земля в ужасе погибла. Еще прежде нежели померли все те, которые взывали: распни Его! превратился уже Иерусалим в развалины.

Нынешнее состояние этой земли, которой прежнее плодоносие еще на Римских монетах утверждено было, есть печать истины Христианства. Там живут теперь бедняки, невежды, разбойники и дикие звери, где прежде Соломоново великолепие в отдаленных Царях любопытство возбуждало. Перед Иисусовым воплощением была Ханаанская земля сокровищем; но теперь Иудеи никогда и жить в оной не могут, сколь ни влюблены они в величие отцов своих. В пустыне этой не много разумных людей обитает; ибо от голых ныне камней и бедного нового Иерусалима раздается эхо гнева Божия.

– Тако, Господи Иисусе! низвергаешь Ты врагов Своих. Ах! я буду лобзать Тебя и именовать Господом моим, дабы Ты не разгневался, и я на пути не погиб. Сколь легко гнев Твой и на меня возгореться может! Но благо всем уповающим на Тебя! Итак, я от всего сердца уповаю на заслугу Твою: увещай, научай, утешай и соделай меня вечно блаженным. Если я враг Твой, то место селения моего скоро совсем погибнет; а если друг Твой, то Ты не оставишь меня в сей пустыне, но введешь в истинную обетованную землю введешь в небеса.

20-е («Тебя народы ожидали Спаситель, Богочеловек»)

Тебя народы ожидали
Спаситель, Богочеловек;
Кровавы жертвы представляли
Твое заклание от век.
—
В страданиях Искупителя нашего всякое обстоятельство столь важно, что может умножить веру нашу или служить нам в наставление. Размеренное время страдания Иисусова особливо достойно благоговейного моего удивления.

Вообще Иисусово воплощение и бытие на земле было в самое лучшее для сего время. За сорок и после сорока лет было в Иудейской земле столь много убийства и пожаров, что Спаситель и ученики Его менее бы возбудили внимания. Но по мановению Божию, под правлением Императора Августа, на несколько времени положили народы оружие. Итак, во время глубочайшего мира явился мира Князь, и каждый из Иудеев без всякого помешательства мог ездить к пасхе во Иерусалим, и виденное и слышанное им там о Мессии, по прибытии своем в дом, распространять далее. За несколько веков прежде искусства и науки были еще весьма несовершенны и непространны, а по прошествии нескольких веков они снова упали. Когда Христос родился, тогда достигли они до самой высшей степени. Итак, Его учения и дела имели остроумнейших примечателей; но, напротив того, Магомет жил в такое время и между такими народами, где безумие и варварство не позволяли вдаваться в глубокомысленные испытания. Если бы Иисус явился несколькими летами позднее, то скипетр был бы уже у Иудеи отнят, не было бы никакой судной власти, чина и порядка в народе этом, и Религия была уже тогда Фарисеями совершенно обезображена.

Время распятия в особенности не было назначено слепой нечаянностью. Если бы Иисус позволил умертвить Себя тогда, когда Он воскресил Лазаря, то смерть Его не была бы весьма гласна; враги Его могли бы приступить к делу с большею тайностью, и поступку своему придать ложной вид. Но Богочеловек предал себя только тогда, когда Иерусалим был исполнен миллионов Иудеев и Римлян, привлеченных туда праздником пасхи. Ирод и другие старейшины, которые в иное время бывали в отлучке, видели и слышали о Христе столь много, что не могли уже ничем извиниться.

Самый день страдания и смерти Его был избран Божественною премудростью. День сей был последний день перед великим праздником субботы. Итак, с поспешностью должно было снять со креста тело, и выпросить Римскую стражу, следственно пророчество Иисусово о воскресении Его сделать известным и Римлянам. Если бы снятие и положение тела во гроб ради приближающегося праздника не было ускорено несколькими часами и совершилось бы еще не днем: то Иудеи могли бы многое выдумать; могли бы сказать, что Ученики в темноте на место Его положили тайно другое тело; или, что Искупитель был не совершенно мертвой, и после ожил. Если бы им не должно было, дабы не посрамить праздника, приставить ко гробу Римскую стражу: то могли бы они все известие о воскресении Спасителевом угнести, или обезобразить. Что бы могло быть легче, как подкупить Иудейскую стражу? Но законы Римского воинства сего сделать не позволяли. Если бы воины у могилы заснули, то бы они без всякой милости были повинны смерти. Но никто из Иудеев и язычников не сказал никогда того, чтобы они умерщвлены были.

– Со сколькою славою, Господи Иисусе! совершил Ты подвиг Свой! Ты избрал наилучшее время для страдания Своего: ах! помоги же и мне избрать лучшее ко успокоению своему. Без сомнения теперешнее время есть лучшее для сего. Так, распятый Христе! еще прежде, нежели засну теперь, снова я себя предам Тебе.

21-е («Твоя премудрость бесконечна питает, зиждет и хранит»)

Твоя премудрость бесконечна
Питает, зиждет и хранит;
Любовь Твоя, о, Боже! вечна
Всегда равно благотворить!
Хвали, душа моя, пылая,
Хвали Божественну любовь!
Любовь, что тьму уничтожая,
В сердцах блистает светло вновь.
—
Ныне на всем шаре земном день с ночью сравнялся. За три месяца перед этим, в северной Европе совсем почти не было дня, а в южной Америке ночи. Но ныне видят эти отдаленные братья то же, что мы видим, т. е. они видят, что солнце и восходит, и заходит в шесть часов. Для больных по воображению день сей исполнен таинства и страшен, хотя он также невинен, как и ближайшие его спутники. Вообще сказать можно только то, что весною и осенью обыкновенно бывает более болезней. Равноденствие должно нас, сообразно Божию намерению, научать, а не больными делать. Бог возбуждает разум наш, а мы хватаемся за лекарство.

Прибавление и уменьшение дней, которое все люди видят, но о котором весьма немногие размышляют, есть сильное доказательство Божественной любви и премудрости. Под линией, или в тех странах, где солнце бывает так прямо над головой человеческой, что человек никогда не видит тени своей, из года в год бывает один день равен с ночью. Для чего же? Намерение Божье легко усмотреть можно. Если бы было не так, то сии бы полосы земли были необитаемы. Множество вод в сей стране мира несколько прохлаждает воздух; но если бы дни были там также долги, как у нас, то все долженствовало бы пропасть, и человек пришел бы в изнеможение. Чем ниже бывает солнце в полдень над головою, тем косее лучи его и тем менее они согревают. А как ближе к полюсам находятся такие страны, в которых солнце, даже и в летний полдень, так бывает низко, что пригорок или посредственный дом его закрывает, и тень жителей бывает тогда так длинна, как у нас несколько часов перед захождением солнечным: то Провидение долженствовало подать помощь сим хладным странам. Сколь премудро и просто отвратило Оно все сии затруднения! Земле повелено двигаться к солнцу несколько косовато, а чрез это и облегчились все зоны, или земные пояса. Чем косее бывают лучи солнечные в сих хладных странах, тем долее сияет солнце. Следственно, земля, которую в должайшие дни совсем почти ночь не прохлаждает, нагревается столько, что может производить потребное для жителей, и притом, ради близости зимы, так скоро, как в оранжерее. Итак, сколь полезно беспрестанное равенство между днем и ночью на островах полуденных, столь вредно было бы оно в Швеции, в которой косые лучи солнечные немногое бы, или и совсем ничего не привели вы спелость.

Не слишком ли издалека взято рассуждение это? Не сухо ли оно, или не излишне ли? Если так, то под солнцем нет ничего уважения достойного. Но и все то, что ты, о мир! называешь царственным, есть нищенское великолепие. – Боже! Тебя хочу я познавать и Тебе удивляться. Мановение, которое открывает мне свойства Твои, да тронет и сделает меня примечательным более, нежели все одежды и празднества великих людей мира. Ты достоин того, чтобы мне всему превратиться в слух, превратиться в зрение. Если я уверен живо о Твоей премудрости и любви, то не отчаиваюсь, хотя бы и весь мир запылал вокруг меня: ибо Ты еси Бог мой!

22-е («Спаситель! обнажен, Ты на кресте висел; поруган и презрен»)

От всяких почестей и славы мира лестной,
Спаситель! обнажен, Ты на кресте висел;
Поруган и презрен, быв клятвою всеместной,
Оставленным Себя и от друзей Ты зрел.
Где Бог Его? ура! народы вопияли;
Держимы слепотой, они Творца распяли.
—
Если я в повести о страданиях Иисусовых отвращу глаза свои от моего Искупителя, то кроме злобы и безумия почти уже ничего не увижу. Но и это может научить меня. Поступки Богочеловека возвышаются поступками всех прочих тогдашних людей, подобно как свет картины оттенками. Не без мудрых намерений Св. Писание сохранило для нас имена и действия некоторых тогдашних грешников. Теперь, во увещание себе, буду я рассуждать о худых поступках многих людей во время страданий Иисусовых.

Народ, который многократно был Иисусом питаем, исцеляем и научаем; который за несколько дней, при вшествии Его во Иерусалим, восклицал Ему со благоговением осанну: — сей Народ кричал тогда: распни Его! кровь Его да будет на нас и на чадах наших! Но что еще и того более, ученики Господни, видевшие уже множество доказательств Божественности Учителя своего и слышавшие столько небесных наставлений, разорвали союз кровной и духовной дружбы, забыли высокую свою обязанность, и нежнейшего Друга своего оставили в величайшей опасности. Самый смелый Петр, который торжественно обещался идти со Иисусом на смерть, хотя и был дерзостен при первом нападении, затрепетал однако же скоро после того перед рабою. Боже! что есть ветреное сердце человеческое и что есть мое сердце? В уединении, во время молитвы и при святом причащении, часто бьется оно от любви к Тебе, и обещает много; но увидя посрамление чести Иисусовой в знатной или острой беседе, или при другом каком-нибудь искушении, тотчас забывается оно неприметно, подобно Ученикам в Гефсимании.

Первосвященники и книжники, Ирод и Пилат поступили срамно. Поступок их был смешением подлости, страха человеческого, корыстолюбия и суеверия. Но дела их все еще не так близко подходят к делам диавола, как измена Иудина. Тут вижу верх злобы; земля не носила на себе такого чудовища, которое бы превосходило его, если не уподоблялся ему злобный разбойник, который при смерти своей поносил Бога. В час смертный, находясь подле Иисуса, видевши и слышавши множество доказательств Божества Его, порицал и ругал этот несчастный Господа. Этот человек имел перед всеми другими людьми преимущественной случай к обращению, но не воспользовался им. При всем же том еще многие мечтают, что на смертном одре обращение будет для них легко, или и совсем необходимо.

Но я буду рассматривать предмет приятнейший. – Божественность Твоя, Спаситель мой! сияет и из поступков Твоих со всеми этими неверными и злобными. Ты мог бы проклинать, но Ты благословлял. Найнеблагодарнейший род человеческий достоин был того, чтобы Ты его в ад низвергнул: но Ты обещал рай раскаявшемуся злодею. Столь долготерпеливым не мог быть никакой обыкновенной человек. Один Ты можешь только прощать и бесчисленные мои грехи. Прости же мне их; я уже не буду приобщаться к врагам Твоим, но с этого времени буду любить Тебя всегда с большею горячностью. Господи! помяни меня, когда я приду во царствие Твое.

23-е («Склоняет Он главу! Се таинство. …Свершилось! В смерть горькую нисшел, дыхания в Нем нет»)

Склоняет Он главу! Се таинство. …Свершилось!
В смерть горькую нисшел, дыхания в Нем нет;
Подвиглась вся земля и солнце помрачилось.
Бог преклоняется, и се Адам встает!
Душа во трепете! из сердца льются реки!
Ах! можно ль глубину сию познать во веки?
Возможно ль грешнику сего не уважать,
Сколико за него Спаситель мог страдать?
Увы! во слепоте не зрим, не понимаем;
Внутрь сердца каждый день Христа мы распинаем!
—
В этот вечер должны возбуждать во мне удивление благородные поступки некоторых немногих людей при кресте Иисусовом, которые столько имели мужества, что почитали Христа и во время Его распятия. У Пилатовой жены, кажется, было сердце лучше, нежели у других знатных в Иерусалиме; но ее не было у креста Иисусова, у которого хочу я теперь искать друзей моих обрести их и им подражать.

Мария хотя и проливала слезы, однако какой опасности подвергалась она, показывая себя явно матерью Того, против Которого возмущены были не только почти все могущественные, но и рабы их! Трудно бы ей было отважиться на такое дело, если бы не знала она невинности, добродетели и Божественности Сына своего. Тем сильнее свидетельство её, что она знала Его тридцать лет. Подле нее стоял кроткий Иоанн, характер которого совсем был не дерзостен, но, как то видно из его Евангелия и посланий, весьма нежен и любви исполнен. Он был самый повереннейший друг Иисусов, и долженствовал быть весьма уверен о Его добродетели и Божестве; ибо он только один из Учеников предстал кровожаждущим тиранам Искупителевым. — Но и между небом и землею долженствовали быть почитатели Спасителя моего. Таким образом благочестивый разбойник, вися на кресте и умирая, с сильнейшею верою, какую только когда-либо мог иметь поклонник Христов, молил Того, Кого земля поносила и Кого восхваляли небеса громкими песнями хваления. Он имел справедливое понятие о Божией святости и собственных своих недостойных делах. Многим легкомысленным Христианам кажется обращение сего человека весьма легким и вдруг исполнившимся; но в самом деле он не мог быть невеждою в истинах Религии. Разве Христианство его не было пламенно? Среди мучения он молился, укорял злочестивого сотоварища своего, и чрез страдание Иисусово не заблудился в вере своей. Сколько побудительных причин имел он к тому! Римский сотник, который заключение свое сделал уже тогда, когда мог размыслить о всех причинах страдания Иисусова; Иосиф Аримафейский, предложивший Пилату такую просьбу, которая его по крайней мере смешным, если не несчастным сделать могла; и Никодим, который уже несколько лет был благоразумным исследователем Религии и тайным почитателем Иисусовым: – могу ли я о всех сих людях заключить так?

Сколь бы ни велика была их слабость (ибо сие доказывают слезы и боязливость их); хотя бы они были ко врагам Иисусовым в таком отношении, как один к тысяче: но довольно того, что они не были фанатиками никого не возмущали, и при воскресении, вознесении и излиянии Святого Духа тем скорее возрастили в себе веру. – Посредник между Богом и мною! без опасности стою я под крестом Твоим, и почти ничем не должен за Тебя пожертвовать, кроме сердца моего. Сколь бы неблагодарен я быть долженствовал, если бы захотел Тебе отказать в этом, служить вожделениям своим и умереть ужасно! Нет, Тебе живу, Тебе и умру; Тебе принадлежу я во сне и бдении, жизни и смерти.

24-е («О, Боже! Ты Свои дары простер над нами, вседневно новую являя благодать»)

О, Боже! Ты Свои дары простер над нами,
Доколе облака удобны достигать,
И правду утвердил Свою над небесами,
Вседневно новую являя благодать.
Прими моление! к Тебе я прибегаю.
Защитник мой еси, покров и камень мой!
Внемли мои слова, которые вещаю:
Хочу молиться я, о Боже! пред Тобой.
—
Так бы каждый человек должен теперь вещать к Богу, от Монарха на престоле до заключенного в темнице. В чем оный перед сим преимуществует, без того обойтись можно; необходимое, следственно и самое важнейшее, получил и этот, т. е. воздух, воду и хлеб. А разве то можно назвать малостью, без чего ни один человек не может жить, и что только один Всемогущий доставлять можешь? Бог велик и в малых дарах.

Воздух, которым мы дышим, и который втягиваем в себя и через поры наши есть такой высокий дар, который никто не может доставить, кроме Бога. Составляющие его части сокрыты от человеков. Через пары можем мы воздух испортить, но не столь уже легко снова исправить; составить же его мы совсем не можем. Каждое дыхание наше портит некоторую меру воздуха; ибо легкое наше, привлекши к себе самое тончайшее из оного через дыхание опять выпускает от себя бесполезное, или грубое, оставляя Правителю мира сообщить сему гнилому воздуху новую силу скорого движения. Если двадцать человек посадить в закутанную маленькую горницу, то в один час сделают они окружающий их воздух негодным к здоровому дыханию. Прибегают к курительным порошкам и уксусу, дабы некоторым образом прочистить воздух. Но без всех сих затруднений приводит Бог воздух в прежнее его состояние гораздо скорее, если через отворение окон и дверей позволять здоровому и чистому воздуху вступить на место гнилого. – Вода есть на земле самый важнейший дар. Если ты, о человек! должен пить ее и из руки, то будь против Благодетеля своего благоговейнее того лизоблюда, который, держа в руке золотую чашу, преклоняется перед хозяином своим. Ты нахмуриваешься и говоришь, что пьешь простую воду. Но подумай, что около шести тысяч лет обтекало это питие твое, дабы не провонять и не испортиться, в беспрестанном движении множество тысяч миль. Иногда скрывал оное Бог под землею, иногда в облаках. И для чего же Он создал и сохранял оное? Для того, чтобы ты ныне тем насладился.

Равно и хлеб для тебя, которого он составляет главную пищу, не есть презрительный дар Вышнего. Подумай, сколько надобно было к тому людей и зверей, сколько сияния солнечного, сколько погод и бурь, дабы хлеб твой вышел в росток, созрел и был смолот! Если бы весь сей порядок от людей зависел, то ты долженствовал бы страдать от голода. Каждая капля росы, которая на стебле восходящего хлеба подобно диаманту блистала споспешествовала по измеренным силам своим, так как и каждый луч солнечный, возрастанию твоей пищи. Даже и то, чем ты в хлебе пользоваться не можешь, т. е. плева, солома и высевки, обращаются тебе в пищу в мясе зверином.

―Господи! Я теряюсь в неизмеримости благости Твоей, размышляя несколько лучше скотского человека. Я нахожу там чудеса, где сластолюбец злословит. Дары Твои и дарования человеческие суть так различны, как созвездия, под которыми они родились, или как Твой Сириус и Орион. И ныне получил я более, нежели что все Философы исчислить могут. Я должен и хочу быть за это благодарен. Но вечность откроет еще поле пространнейшее.

25-е («Все словом создано божественным Твоим»)

Глава моя, уста, которыми вещаю,
Глаза и слух, и длань, теперь что простираю,
И сердце пламенем объятое святым,
Все словом создано божественным Твоим;
И нервы трепеща глас тихий испускают,
Все кости внутренно сей звук распространяют,
И дух мой, и душа твердят всечасно в них,
Что дело суть они, о Боже! рук Твоих.
—
Каждое дело Божие есть доказательство Его величества. Никакое из дел этих так не явно нам, как человеческое тело, которому также и художники наиболее подражать стараются. Но лучшие наши живописцы и резчики суть против Творца то, что против них дети, которые мелом хотят нарисовать человека.

Анатомики находят даже и во внутренних и существенных частях наших различие тела нашего непонятным, и по сему самому не могут они и дойти до совершенства в науке своей. Но если подумаю я о том великом различии, которое ежедневно является уму моему, то в изумление приводит меня беспредельная премудрость Божия.

Везде нахожу подобие, но нигде не нахожу совершенного сходства. Лист на дереве также отличен от другого листа, как каждое лицо человеческое отлично от другого лица. Каждая страна производит особенный род деревьев, в каждой стране и особенные лица. Какое различие в цвете лиц! Чем какая-нибудь страна в Европе ближе к Югу, тем белый цвет лица жителей её делается желтее; чем ближе к Азии, тем темно-желтоватее; чем ближе к Африке, тем смуглее. Американцы почти все имеют цвет красной меди. Итак, между Арапами и Немцами находится множество перемен. Каждое дерево, каждая провинция, каждой город имеет свои отмены. Столь малое и неприметное различие находится в образе и положении мускулов, столь тихие бывают переходы от одной формы к другой, характеристические черты столь тонки на щеках, лбе, подбородке, носе и рте, а особливо в глазах, что в двухстах тысячах миллионов людей, которые уже со времен Адамовых жили на шаре земном, не было еще ни одного такого лица, которое бы совершенно с другим было сходно. А что еще и более того, у каждого человека свой голос, своя походка. Спят, едят, смеются, пишут, чихают и проч. так различно, что если с каким-нибудь человеком будем мы обходиться долгое время, то по всему оному отличим его от других. Разве все это есть слепая нечаянность? Но лицо, голос, походка, да и самый почерк письма согласуются с темпераментом человеческим. Разве это есть наследственность, есть следствие воспитания? Но и самые близнецы во всех упомянутых частях бывают все еще несколько друг от друга отличны. Ни один танцмейстер не может сделать того, чтобы двое из учеников его равно танцевали.

Бог не хотел чрез сие различие тел наших и их движений показать только богатство Творческой Своей силы, но причиною сего было и отцовское Его попечение о благосостоянии нашем. Какие бы опасные и срамные заблуждения произошли от того, если бы не могли мы различать людей! Многие люди питаются способным движением своих ног, рук и пальцев; но все эти люди лишились бы пропитания своего, или были бы посредственными художниками, когда бы Натура им не помогала. Наконец, попекся Бог и об удовольствии нашем, дабы вечное единство тварей Его и рассматривание оных нам не наскучило.

Но при всем том рассматриваю я тварей этих столь равнодушно, и Тебя, Всевышний, столь мало ищу в сотворенной Тобою Натуре? Художникам воздаю я честь и называю их мастерами искусства своего, а о Тебе, когда и молчать престану, говорю столь тихо? … –Непостижимый! я недостоин ближайшего познания существа Твоего. Но ах! когда исповедываю это, тогда говорит Иисус, что я достоин видеть Бога лицом к лицу. Какая новая непостижимость!

26-е («Духовно сотворен, я мысли ощущаю; их чувствия мои приводят вновь полки»)

Духовно сотворен, я мысли ощущаю;
Их чувствия мои приводят вновь полки:
сколь различны суть, пространны, глубоки!
Их множество во мне – но я еще рождаю.
—
Различие душевных сил наших столь переменчиво, сколь каждое тело от другого отлично. Но как дух наш тесно соединен с телом, то не так легко определить можно, сами ли по себе различны души наши и способности их, или различие сие зависит только от тела. Последнее для нас понятнее; но и мысль, что Бог ныне и в вечности не будет одного творить два раза, есть мысль истинная и достойная уважения. Уже и знатные наши художники два раза одного не делают.

Душа наша ощущает только через тело. Если не будет у нас какого-нибудь чувства, то ощущает она менее. Чувства суть также и зеркало, в котором видит она себя и другие вещи. Чем светлее и правильнее это зеркало, чем более благим воспитанием и наставлением будет выполировано: тем лучше являются в оном предметы, тем разумнее бывает человек. Подобно, как в вышней степени желчи все краски кажутся желтыми, так и другие недостатки нерв переменяют виды наши. Если у зеркала (дабы продолжить это весьма объясняющее сравнение) стекло нечистое и не бесцветное; если на нем находятся рубцы и ямы; если оно полиняло и слепо; если середина у него поднялась или опустилась: то душа не может видеть ничего ясно и в истинном своем образе. Горячка, в которой нервы страдают, часто приводит в замешательство мысли наши. Душа безумного видит все через ложное зеркало. В иссыхающей старости, так сказать, стекло линяет, и душевные силы уменьшаются. Из сего явно и то, что уроду, если бы мог он жить, трудно бы было получить чистые и здравые понятия.

Итак, не должны мы удивляться, что способности духовные в каждом человеке столь различны. Сложение родителей, припадки в материнской утробе, воспитание, климат и род жизни имеют великое влияние на образ и расположение тела, или зеркала, чрез которое душа должна здесь видеть. Сама она есть только глаз, смотрящий в зеркало. Итак, душа безумного и глупого всегда имеет способность, если получит лучшее орудие, видеть лучше. Когда мы умираем, тогда зеркало сие разбивается: но престает ли от сего видеть и дух наш, который был оком? Теряем ли мы воспоминание о том, что узнали чрез это орудие? И не будем ли мы чрез просветленное тело видеть гораздо светлее и яснее? Мы видим теперь через зеркало в темном слове, но тогда увидим лицом к лицу. (1Кор. 13, 12)

Итак, некоторые мои способности гораздо бы увеличились, если бы я лучше пекся о здравии своем, и орудиям души моей придал бы через прилежность более силы. Коль скоро пролетела весна жизни моей! – Ах, Отче мой! сколько я пропустил от небрежения! Сердечно в том раскаиваюсь. Но когда Ты некогда даруешь мне тело тончайшее, тогда я основательно познаю то, что здесь, частью безвинно, частью же по небрежению, видел только в частях. О! с какою радостью иду я во сретение вечности!

27-е («О, Ты, во язвах, во крови за нас вкусивший смерть Спаситель!»)

О, Ты, во язвах, во крови
За нас вкусивший смерть Спаситель!
Священной силою любви
Грехов и клятвы разоритель!
Когда еще я в жизнь не вшел,
Меня от ада Ты извел.
—
Может ли Тот, о Коем (особливо во время страданий) повествует нам Св. Писание, быть только обыкновенным человеком? Как владычествовал он над страстями своими! Где тот человек, где тот мудрец, который бы мог без слабости и суетности действовать, страдать и умереть? Но где Иисус научился оной высокой и чистой морали, которую только Он один утвердил учениями своими и своим примером? Смерть Сократова, который спокойно философствовал с друзьями своими, есть самая кроткая смерть, какой только пожелать можно; но смерть Иисусова, который умер под мучением, поруганием, осмеянием и проклятием, перед целым народом, самая ужасная смерть, какой только устрашиться можно. Сократ принял стакан с ядом и благословлял того, который со слезами подал ему оный; но Иисус, среди ужаснейших мучений, молился о свирепых убийцах своих. По истине, если жизнь и смерть Сократова есть жизнь и смерть мудрого, то жизнь и смерть Иисусова есть жизнь и смерть Бога. Разве скажем мы, что история Евангельская изобретена только для забавы? – Друг мой! сего изобрести не возможно, и дела Сократовы, о коих ни один человек не сомневается, гораздо не так верны, как дела Иисуса Христа. Никогда бы Иудейские писатели не могли изобрести сего тона и такого нравоучения, Евангелие имеет столь великие, столь блистательные, столь совершенно неподражаемые признаки истины, что изобретатель его более бы еще возбудил удивления, нежели и сам Герой оного.

Ни один еще вольнодумец не сочинял такой прекрасной проповеди, каково есть это истинное начертание, сделанное Господином Руссо в его Эмиле. Из уст врага слушать хвалы весьма приятно; а как начальник новейших натуралистов так изъясняется, то ни один уже из ругающих Христа не может повергнуть меня в заблуждение, если не доведет меня до того собственное мое сердце. Итак, с глубочайшим Благоговением приближаюсь я к подошве холма Голгофы; внимаю, вижу, ощущаю, размышляю о чудесах, исполнившихся на оном; изумляюсь и молюсь. Но что бы вышло, если бы я был в числе Римской стражи, или одним из числа Иудейского народа? Имел ли бы я столько мужества чтобы свергнуть с себя с матерним молоком всосанные предрассуждения, и воззвать купно с Римским сотником: воистину Божий сын бе сей? Сей муж постыждает меня. Сколь бы усердно молился он, если бы имел мое воспитание и познания мои! Он также бы мог шатать головою, злобно усмехаться и умножать мучения Иисусовы. Чести исполненный его отзыв в таких обстоятельствах гораздо важнее, гораздо вероятнее всех поношений честолюбивых и корыстолюбивых Фарисеев и слепых их последователей. Сотник сей и разбойник на кресте суть спасительные проповедники.

– Судия живых и мертвых, сущий теперь другом и братом всех утесненных грешников! сколько уже миллионов врагов и гонителей Твоих лежит у подножия ног Твоих! – Я поклоняюсь Тебе во прахе. Ад со трепетом признает владычество Твое, но я трепещу от благодарности; по крайней мере сему бы так быть долженствовало. Поручитель блаженства моего! с каким восхищением буду я некогда видеть Тебя лицом к лицу, и смерть Твою называть своею жизнью! Ты бдел в ночи страдания Своего: я также бы не стал спать теперь, если бы не надеялся дожить до завтра. –

28-е («О, Боже Саваоф! прошу я от Тебя не жизни продолженья, но кротости, смиренья, чтоб в счастье помнил я себя»)

О, Боже Саваоф! прошу я от Тебя
Не жизни продолженья,
Но кротости, смиренья.
Чтоб в счастье помнил я себя,
Пошли мне мужество в напасти:
Стези мои в Твоей суть власти!
—
Чем грешнее человек, тем обыкновенно более желает он себе земных сокровищ, между которыми долгая жизнь занимает почти всегда первое место. Скупой, который не может издержать и одного талера, не сделавшись смешным, желает себе всех благ земных; а глупец, который не умеет провести хорошо и одного часа, требует глубокой старости. Глупое стремление к долгой жизни занимает иногда и благоразумных, как будто бы легко было жить долго с пристойностью и удовольствием.

После сорокового года жизни моей, нет уже почти ничего для меня нового и прельстительного. Земля в рассуждении меня истощилась, и всякое удовольствие в старости бывает уже не сильно, если я не обрету удовольствия в Боге. Чтобы я мог на восьмидесятом или девяностом году пожелать, на что бы понадеялся и чем бы насладился, тем могу я насладиться и за пятьдесят лет прежде, кроме новых открытий, сообщаемых мне Религией, и кроме ежедневно возобновляющихся доказательств милости Божией. Нет, мы столько насладились земным добром, что в глубокой старости едва ли что-нибудь может нам нравиться; мы же по большей части наслаждались столь неумеренно, что лишаемся, наконец, и возможности наслаждаться. Но положим, что глубокой старости желают для того, чтобы в мире приобрести еще более познаний: однако и это едва ли достойно желания. Какую бы принесло мне то пользу, если бы я увидел смерть всех наследников теперешних Монархов? Другие беспрестанно будут заступать места их, которые от прежних по тому отличны, что несколько их помоложе, иначе мыслят и иначе называются; некоторые народы будут побеждать, другие будут невольниками; некоторые страны будут цвести, а другие лишаться блеска своего. Но на что знать все сии бездельные повести душе бессмертной, которая может быть насыщена только беспрестанно новым познанием существа Божия!

Жиль ли уже я? Сей вопрос важнее вопроса, как долго я еще жить буду? – Могу ли я умереть? – Ответ на сей вопрос решит, довольно ли я жил, или нет. Каждый день приносит мне столь же должностей, сколь и благодеяний Божиих; я в один день могу сделать много, т. е. могу прожить столько, сколько легкомысленный проживет в целый год. Отчет за каждый худо проведенный день должен быть ужасен: – следственно, мне не надобно быть столько безумным, чтобы жадно желать долгой жизни. Только благочестивый достоин глубокой старости; но он менее всех стремится к этому сокровищу, которое он только один умел бы употребить надлежащим образом.

– Время мое в руке Твоей, Господь вечностей! Чего Ты мне не определишь, иного я желать не буду. Если Ты услышишь молитву мою и простишь грехи мои, то в каждый вечер готов я умереть, и жизнью насытился. Что было бы, если бы на восьмидесятом году Христианство мое сделалось столь же хладным, как кровь моя? О, Боже мой! в таком случае пошли мне смерть лучше в половине дней моих. Дожить до старости есть Твое благодеяние; но и умереть рано есть также благодеяние. Садовник пересаживает теперь растения и кусты: оставь меня здесь, или пересади в иное место, где мне быть лучше. Сухой стебель будет брошен: оживи меня, Господи Иисусе, и сотвори, да возрасту и доспею до вечности. –

29-е («О, Боже! силу мне подай! Здесь долг мой исполнять усердно»)

О, Боже! силу мне подай!
Здесь долг мой исполнять усердно:
Начало дел Ты милосердно
Благим скончаньем увенчай.
—
Величайшие предприятия, часто и величайшие дела, бывают произведением нескольких только минут. Благоразумнейший герой скорее решится дать битву, нежели ленивый глупец идти прогуливаться. Если бы каждый человек употреблял только четвертую часть времени своего на доброе и полезное, то все бы сделано было, и сложность всех сих действий составила бы счастье человеков. Можно утверждать, что только четвертая часть человеческого рода деятельна, а прочие люди немощны или ленивы, и питаются мыслями или работою других.

Если сие обратим мы к добродетели, то представятся нам те грехи наши, которые происходят от небрежения. Ибо никогда не бываем мы столь ленивы, как тогда, когда надобно заниматься познанием Бога и поклонением Ему. Большая часть людей трудится лучше до утомления, или лучше слушает продолжительное бессмысленное болтание, нежели со благоговением хотя один Псалом прочитывает. Предложи людям сим, хотят ли они бедному подать несколько денег, или пожелают лучше дать ему наставление. Без сомнения изберут они первое. Если же, наконец, помыслим и о том, что легче исполнять добродетели, нежели совершать ручные работы, и что и самые ослабевшие больные и дряхлые могут любить Бога и ближнего, и сию любовь свою открывать посредством взоров и дел: то нам должно будет сказать, что хотя и велика земная леность, но духовная несказанно более.

Итак, исчисление грехов, происшедших от небрежения нашего, всего страшнее. Что сделал я доброго, и что я сделать мог? – Если вопрос сей я рассмотрю и буду отвечать искренно, то ужас овладеет мною. Нет почти ни одного человека, которой бы не имел случая спасти чью-нибудь жизнь. Не тщетно встречается мне иногда бледностью покрытое лице, потупившая очи невинность, от наготы и хлада задыхающийся старец. Бог посылает их, и они требуют моей помощи, моего утешения и подкрепления. Если я им отказываю, то поступок мой бывает подобен поступку того человека, который видит утопающего и взывающего o помощи, но спокойно продолжает прогулку свою. Если беспомощные сии умрут, и, представ Судии, скажут, что я их мог спасти, но не захотел: то горе будет небрежению моему! Но хотя бы и смерти я не причинил им, однако довольно и того, что тварь Божия будет, по справедливости, проливать от меня слезы. Беспристрастный Творец не будет невнятен к воплю их, но каждую слезу их возвестит некогда гремящим гласом.

Чего требует от меня состояние мое? Исполнение самых важных должностей обыкновенно я откладываю и чрез то умаляю цену исполнения сего. При всем же том покаяние, обращение, вера и плоды оные лишаются, подобно одежде, с летами достоинства своего. На пятидесятом году гораздо уже не будут иные так драгоценны, каковы бы были на двадцатом. Разве я тогда только прибегну к добродетели, когда буду задыхаться от старости, и разве буду ласкать ее только уже руками иссохшими? Если ныне явлюсь я сострадателен, то добродетель сия завтра уже плоды принесет. Если таков буду я только в старости, добродетель моя уподобится зимнему плоду, хотя и расцветающему, но редко в спелость приходящему. Итак, не отложу того до завтра, что ныне исполнить могу. Не могу ли же я еще и ныне истинно обратиться?

30-е («Хотя и сладостен нам грех, но мир душевный отгоняет»)

Хотя и сладостен нам грех,
Но мир душевный отгоняет.
Едина добродетель, всех
Веселий мать, покой рождает.
Кто Богу покорен живет,
Тот избирает часть благую:
Тому ни в чем успеха нет,
Кто волю исполняет злую.
—
Есть ли бы можно было сказать какой-нибудь добродетели, что она делает человека столь же нездоровым, как пьянство, мстительность и сладострастие; что она навлекает такое же презрение, как неблагодарность, злословие и воровство; или, что она также трудна и опасна, как честолюбие, обманы и корыстолюбие: тогда бы осмеяли тех, которые добродетель изображают любви достойною, а порок мерзостным. Но пороки и с самой лучшей стороны суть только закрашенная могила: извне разрисованы они цветами, но внутренность их исполнена мертвых костей. Плод добродетели и порока для учителя добродетели есть сильное доказательство.

Не родился еще, тот человек, который бы при смерти сказать мог: пороки сделали меня счастливым; они увеселяли жизнь мою, а теперь услаждают мне смерть. Но может быть в океане нет столько капель, сколько уже слез вытекло из очей порочных. Есть такой яд, который по внешности смешит, но после причиняет смерть, или жесточайшие припадки: сему яду подобны все пороки. Сперва они радостны, но после плачевны. Даже и за самую непродолжительную радость порока должно заплатить дорого. Без здравия, денег и случая (можно сказать еще, и без некоторого ожесточения и усыпления совести) никто не может вкусить оной. Если порочный придет в бедность, будет нездоров, будет в заключении, или состарится: то любимой его порок станет вдали в углу, с насмешками будет презирать его мановения и просьбы, и будет играть кровавою его совестью. Тогда бывает он подобен такому человеку, которого собственные его дети поносят и терзают.

О добродетель, истинная добродетель, которой учил Иисус, и которую исполнял Сам Он! о, ты чадо Небес, единое на земле удовольствие, в заплату себе слез не требующее! каждое состояние, каждый возраст и темперамент только посредством тебя получает жизнь и цену. Царства суть без тебя мыльные пузыри. Благочестивый нищий не завидует порочному Монарху: но может прийти такое время, в которое сей будет завидовать оному, и охотно бы лишился венца своего, дабы только спасти свою душу, к вечности отлетающую. Не родился еще тот постоянно добродетельный человек, который бы при смерти сказал: благочестие соделало меня несчастливым; оно опоило желчью жизнь мою, а теперь делает мне смерть горькою.

Итак, умолкни, мрачное и младенчественное сердце! Если дам тебе волю, то сделаю себя временно и вечно несчастливым. В детстве моем хотело ты играть ядом, бритвою и огнем; но ты переменяешь только глупости свои, и требования твои час от часу бывают опаснейшими. Если бы последовал я только вкусу твоему, то ближних своих соделал бы врагами своими, а Бога непримиримым судией. Желание впасть в грех есть желание быть вечно несчастливым, если не продолжится еще жизнь и не будешь благоразумнее.

– Добродетельнейший Иисусе! в сообществе Твоем не постигает меня ни болезнь, ни недостаток. Если по прошествии двадцати лет, или по прошествии и двадцати миллионов тысячелетий захочу я быть счастливым, то всевозможным образом должен прежде искоренять все пороки свои, до самых их зародышей, и следовать Твоему примеру. Для сего даруй мне разум, добрую волю, мужество, силу и благословение. Аминь. –

31-е («Благоволи лице Свое не отвратить, и в старости мне будь покой и упованье»)

Коль хочешь, Господи! еще мой век продлить,
То, Боже мой! вонми сердечное желанье:
Благоволи лице Свое не отвратить,
И в старости мне будь покой и упованье!
—
Теперь заключаю месяц, с которым бы должно было мне быть в готовности заключить и жизнь мою. Ибо, по какому праву мог бы я, среди множества весенних болезней, ожидать еще следующего месяца? Опять имел я тридцать один день для приготовления себя к смерти: сколько умирает таких, которые и тридцати одного часа не употребляют на обращение!

Я сделался старее; хотя только и одним месяцем, но и он на лице моем, или в моей душе оставил вероятные свидетельства посещения своего. Неприметное приближение к старости подобно тихому возрастанию нашему, или неприметности впадения во грех. Морщины лба и рубцы совести так бывают скоропостижны, что мы их не можем приметить. По прошествии нескольких лет зеркало показывает нам всегда новые морщины, а Религия новые знаки грехов. Тогда мы удивляемся, желаем быть моложе и лучше: но это и составляет почти все то, что мы в таком случае сделать можем. Не могши возвратить юности челу нашему, не весьма думаем мы и о возобновлении духа, и довольствуемся уверением, что совершившегося переменить уже не возможно, хотя положение это относится только к царству Натуры, а к царству Благодати никак относиться не может. В сем царстве можем мы возобновиться яко орлы.

Всего неприметнее стареется душа наша. Слепота глаз возвестит старость прежде, нежели состояние умных сил наших. Сии тогда еще спеют, когда уже увядают члены. Память, конечно, умаляется, но разум и рассудок тем более спеют, чем ближе приближаются к вечности, если неумеренность или жестокие болезни не препятствуют тому, или если вся машина так не распадется, что душа не возможет уже ее употребить в орудие своих понятий. Не достоин ли сей порядок Натуры благодарения моего? Если бы тело было еще в цвете, а силы душевные весьма бы уже пришли в упадок, то какие бы не последовали тогда, в соблазн юности, дурачества и детские шалости!

Хотя мы и неприметно тлеем, подобно как падение воды неприметно выдалбливает камень, однако тление это весьма можем ускорить и сделать приметным. Кто живет слишком скоро, тот прежде времени стареется. Это доказывают иссохшие юноши и тридцатилетние старики. Даже и самая память, разум и сила воображения могут притупиться прежде времени. Чрезмерные страсти и труды могут нас в один месяц приблизить к старости целыми десятью годами.

Завтра, если Бог дотоле сохранит меня, начну я новый месяц и приближусь еще к старости. Этот подарок опасен, если проходящий месяц заключу я не с благодарностью. – Итак, да будет Тебе хвала и благодарение, Отче и Хранитель мой, за ниспосланные благодеяния Твои, за первенцев весны, за страдания Иисуса моего! Отче! прости, буди милостив! За это обещаю Тебе и новую покорность в грядущем месяце.

The post 🎧Беседы с Богом, или размышления в вечерние часы на каждый день года. ч. 1 – МАРТ appeared first on НИ-КА.