Вопрос: Отчего происходят самоубийства?

Ответ: Самая главная причина самоубийств – языческий взгляд на жизнь, мнение, будто человек после смерти больше не существует, будто смерть для него – уничтожение. Считают, что животное, умирая, пропадает навсегда, так и все человечество, вся видимая природа некогда исчезнут безвозвратно, почему не стоит и для человечества или в пользу потомства приносить какие-либо труды или приношения. Престарелый или несовершеннолетний, мужчина или женщина, ученый или неграмотный, князь или сторож лишают себя жизни, находясь в полном уме и сознании. Но будьте уверены, все эти лица ужаснулись бы и мысли о самоубийстве, если бы в них была вера в загробную жизнь, если бы они по Слову Божию и святоотеческому учению ясно представляли себе Страшный Суд Христов и вечную муку грешников. Только при наличии этой причины все другие причины к самоубийству получают свою силу. Неверием собственно объясняются и такие загадочные самоубийства, к которым по-видимому не было никаких причин – ни нужд, ни долгов, ни пьянства, ни угнетений. Неверующий в бессмертие души не дорожит своей жизнью на этом свете, потому что не видит в ней высшего смысла и значения: это жизнь, по его мнению, только «животная». Верующий человек и на этом свете живет большею частью долговечно, благодаря своему воздержанию, и за гробом ожидает себе нескончаемой вечности. Между тем он дорожит каждым днем своей жизни и любит жизнь, почему же? Потому именно, что жизнь для него имеет смысл высший – в каждом дне он видит приготовительный срок к вечности.

Вопрос: Но некоторые, решаясь на самоубийство от чьих-либо угнетений, может быть, хотят этим самым отомстить своим угнетателям?

Ответ: Если так, то остается подивиться безумному пожертвованию этих людей своей жизнью на досаду другим! Враги их будут жить, а они простятся с белым светом. Врагам их, пусть вполне виновным в их самоубийстве, пусть это будут действительно самые жестокосердые и развращенные люди, еще остается время покаяться пред Богом и очистить себя от грехов какими-либо страданиями в жизни, а они сами добровольно отказываются от срока для покаяния. Они-то навеки уже погибают. Наконец, крайне неосновательно страдалец считает и последующие свои годы безотрадными. Нет, не все еще для него погибло, не все еще радости в жизни для него закрыты. Богодухновенный Давид уверяет: на мгновение гнев Бога, на всю жизнь благоволение Его; вечерам водворяется плач, а на утро радость (Пс.29:6). В воле Божией изменить обстоятельства нашей жизни, по-видимому уже непоправимые.

Вопрос: Что можно сказать о тех людях, которые, совершив преступление под гнетом своей совести поднимают на себя руки?

Ответ: Без сомнения, в самоубийстве этих людей нет ни содействия суду, который бы должен был казнить их (хоть и не смертною казнью), ни искреннего самоосуждения и смирения пред другими, ни богоугодного раскаяния. Эти люди только подражатели Иудину отчаянию. Но и сам Иуда не был ли бы прощен, если бы припал к ногам Спасителя на Тайной Вечери и сказал: «Я согрешил, я допустил страшнейший грех?» Пусть он уже продал неповинную кровь: но Господь Спаситель и проданную им кровь готов был принести, и действительно, принес в жертву за грехи целого мира, в том числе и за него. Так точно и ныне каждый из самых тяжких преступников, пусть совесть говорила бы ему, что он уже не достоин жизни, мог бы быть помилован милосердым Богом. К чему же его отчаяние? Напротив, жестокость мучений его совести – самый сильный урок против отчаяния. Он должен был бы рассудить здесь с собой так: «Если и в настоящей жизни совесть столь жестоко меня мучает, что не рад я существованию на свете, не еще ли сильнее мучения совести постигнут меня в будущем веке? Но там уже никаким оружием не в силах я буду лишить себя жизни. Итак, зачем же мне решаться теперь на самоубийство?.. Лучше уж обращусь к милосердому Богу и буду молить Его о прощении.

Вопрос: Можно ли полностью оправдать самоубийство повреждением разума, иначе говоря, сумасшествием?

Ответ: Всего более оправдывают нынешних самоубийц помешательством, как бы слагают вину насильственной их смерти на Самого Творца, будто бы наделившего их болезненным состоянием мозга и нервов. Всевышний Боже! Можно ли помыслить о Тебе, чтоб Ты, всеправедный и премилосердый, пожелал кому-либо из людей дойти до такого страшного преступления, как самоубийство! Нет, Господь и в природу животных вложил чувство самосохранения. Видим мы, что и ни одно животное не бросается в пропасть, где через минуту обретет смерть, не заходит в глубокую реку, где может утонуть. Напротив, каждое животное – от насекомого до зверя – борется за свою жизнь, старается убежать от тех и даже повредить тем, которые хотят убить его. Стало быть самоубийца в настоящем случае хуже животного. – Известны еще между людьми слабоумные от природы, люди с недоразвитым мозгом, так называемые «идиоты». Но разве и эти не берегут своей жизни?

Вопрос: Однако иногда человек, помешавшийся рассудком, теряет врожденное ему чувство самосохранения. Отчего же увеличились ныне случаи сумасшествия?

Ответ: Есть великое зло в современной жизни, это – торопливость жить. Люди нынешнего века, так сказать, бичом погоняют себя жить. Какое ни возьмите занятие – ремесло, торговлю, любую должность или науку – всюду увидите крайнюю напряженность сил, прибавление к одному делу, которым и можно было бы довольствоваться для существования, еще другого и третьего дела, не просто борьбу за существование, но искание себе гораздо большего, чем требуют личное положение и трудовая жизнь? Тому, кто еще не знаком с этой лихорадочной торопливостью нынешних людей жить, достаточно пробыть один только будний день в каком-нибудь большом городе. И – вот он будет удивлен, зачем это люди так бегут, точно гора на их головы валится. Постоянные же жители города уже довольны подобной толкотней, но отчего? Не в силу здравого рассуждения и сознания, что такова должна быть жизнь человека, а только вследствие собственной возбужденности.

При этом мы встречаемся еще с новой особенностью в занятиях нынешних деловых людей. Нынешние дельцы не так распределяют свои занятия, чтоб были им промежутки отдохнуть, но большей частью выполняют всю работу в один прием. После трудов, конечно, желателен отдых. Но в чем они, обыкновенно, полагают свой отдых? Совсем не в том, чего требуют благоразумие, здоровье и Господь Бог. Например, не в спокойном созерцании красот природы, не в прогулках на открытом воздухе, не в тишине своей семьи, тем более – не в том, чтоб в праздничный день сходить к заутрени и обедне. Неустанная их работа с раннего утра и до вечера, может быть иной раз даже без обеда, в свою очередь и отдыха требуют такого, который бы соответствовал возбужденному их состоянию, то есть взывают их к удовольствиям затейливым, бурным и острым.

Итак, что ж мудреного, что многие из нынешних людей, столько извращая для себя порядок жизни, указываемый природой, создав для себя головные и сердечные боли, испытывая так называемую «утомленность сердца», в заключение всего и приходят к сумасшествию! Конечно, в нынешних умопомешательствах, как затем и в самоубийствах, надобно обвинять так, а не иначе, сложившуюся общественную жизнь, Но ведь в воле каждого человека или жить по законам природы или же дерзко насиловать эти законы, следовать той дорогой в жизни, которую указывает нам Господь в Святом Писании и пример которой оставили нам святые Божий, или же идти за массой широким путем.

Вопрос: Как судит самоубийцу Церковь?

Ответ: «О таковом не подобает быти приношение», т.е. не должно быть поминовения, говорится в правилах церковных. Если его родственники и будут уверять священника, что он поднял на себя руки в сумасшествии: священник должен «со всяким тщанием испытывати», справедливо ли это уверение. Иначе священник сам подпадает осуждению. В номоканоне при большом требнике сказано: «аще убиет сам себе человек, ни поют над ним, ниже поминают его». Да и одно то обстоятельство, что он перешел в загробную жизнь без примирения с Церковью, что умер ни исповедавшись и ни причастившись Святых Тайн, уже составляет достаточное основание для того, чтоб отказать ему в отпевании и поминовении. Но Церковь примет в свои материнские объятия тех из самых намеренных самоубийц, кто, не успев вдруг лишить себя жизни, одумается и прибегнет чрез нее ко Христу, искупителю грешников. Она удостоит этого человека всех Таинств, которых удостаиваются прочие в смертельных болезнях: исповеди, приобщения и елеопомазания.

В отношении же к самоубийцам, которые совсем отреклись от Церкви, и ей остается одно: отречься от них.

Вопрос: Как можно оказаться виновным в чьем-либо самоубийстве?

Ответ: Тяжелая ответственность пред Богом за самоубийцу падает на тех, которые видели его в состоянии отчаяния, и ничем не помогли ему: ни деньгами, ни советом, ни защитой. Так поступили первосвященники иудейские с предателем Иудой. Когда предатель, мучимый совестью, обратился к ним, чтоб найти у них помощь, они бессердечно ответили ему презрением.

Пусть иной человек, выражающий в отчаянии угрозу убить себя, и не возбуждает к себе сострадания, потому что сделался уже противен всем. Любовь христианская не дозволяет нам отступаться и от самых отчаянных людей, которые притом желают, чтоб мы «не вмешивались в их жизнь». Кто может сказать наверное, что наши усилия помочь им, не увенчаются в конце концов успехом?

В значительной степени принимают на себя вину чужого самоубийства те люди, которые оправдывают самоубийц и называют их героями, относят к их самоубийству благородные побуждения или же говорят о ком-либо из них: «Иначе ему (в том положении, каким самоубийца был застигнут) и нельзя было поступить…» В особенности самоубийства усиливались (как знаем из истории), когда их принимали под свою защиту наука и законодательство. Для примера можно привести древнюю языческую философию и законоположения некоторых нынешних государств. Да, чем снисходительнее древние философы начинали смотреть на самоубийства, тем более число их увеличивалось. Наконец, надо щадить от испуга, угроз и других потрясений людей с неустойчивой психикой, пугливых, эмоционально подвижных, чтобы какой-либо жестокостью не толкнуть их к преступной мысли о самоубийстве.

Вопрос: Итак, почему же все возрастает теперь число самоубийств?

Ответ: Самоубийства имеют силу духовной нравственной заразы: иногда в одном и том же месте подряд повторяется несколько покушений на самоубийство, подобно тому, как в больничной палате истерических женщин стоит только одной закричать, и все будут повторять то же. Кроме того, все чаще в современной жизни мы лишаем себя спокойствия духа и, так сказать, отравляем свое существование крайнею озабоченностью внешним благосостоянием, и отсюда – паникой. Мы боимся ныне всевозможных бедствий. Есть такие, которые приходят в дрожь от каждой грозы, от каждой пожарной тревоги, от каждого малого стука ночью, так что и не спят. Другие напрасно подозревают в себе болезнь, от которой будто бы будет им мгновенная смерть; некоторые, находясь в многолюдном собрании, каждый раз представляют себе, что вот тут случится пожар или обрушится потолок, а в безлюдном месте опять боятся остаться одни, не смеют и пройти безлюдным местом. А как много ныне таких, которые при малейшем поводе выходят из себя, чуть не болеют, если не исполняется какое-нибудь их желание! Пугливость и нетерпеливость этого рода овладевают ныне даже целыми массами людей вроде какой-то эпидемии. Что же за причины чрезмерной боязливости нашей, и пред частыми и общими какими-либо бедами? Это именно – возбужденное состояние во всех, крайняя напряженность нервов, нервная слабость, а главное – упадок веры и страха Божия и отсюда отсутствие преданности воле Божией. Так и возрастает ныне число душевнобольных, которые все в высшей степени нервны, и овладевает многими отчаяние до самоубийства.

The post Евгений Попов. О самоубийстве Ответы на вопросы appeared first on НИ-КА.

I. Учение о частном суде в слове Божием, у святых отцов и церковно-историческое.

II. Частный суд необходим.

III. Как происходит частный суд?

IV. Правильный взгляд на мытарства.

I. Учение о частном суде в слове Божием, у святых отцов и церковно-историческое

Несомненна жизнь души человека после смерти телесной: в эту жизнь веруют и самые язычники. Какова же она? Тайны в настоящем случае дано понимать только христианину. Первее всего мы встречаемся здесь с мыслью о суде Божием. То бывает суд особый для каждого человека.

Учение об этом суде было известно еще в Ветхом Завете. У сына Сирахова читаем: удобно есть пред Богом, в день смерти, воздати человеку по делом его… В скончание человека открытие дел его (Сир. 11:26,27). Если в самый же день смерти бывает человеку воздаяние: значит тогда же, а не в отдаленном каком времени, и совершается над ним суд. С другой стороны, открытие дел его вслед за смертью не может для себя иметь иной цели, как только рассудить эти дела и по ним-то определить ему или награду, или наказание.

Решительную проповедь о суде тотчас после смерти находим у апостола Павла: лежит человеком единою умрети, потом же суд (Евр. 9:27). В этих словах не допускается никакого промежутка между смертью и судом. Следовательно, надобно понимать здесь суд тотчас после смерти, а не тот, который будет во второе пришествие Христово.

В святоотеческом учении суд этот признается со всею ясностью. Григорий Богослов говорит о праведниках, что их души «тотчас же начинают ощущать то блаженство, которое ожидает их после всеобщего суда. Также без сомнения и грешные души (прибавляет он) предъиспытывают ожидающие их муки». Но могло ли бы быть такое разделение душ на добрые и злые и такое им воздаяние, если б предварительно не совершался над ними суд Божий? Блаженный Августин признает справедливым и спасительным такое верование, что «души бывают судимы, как только исходят из тел, прежде нежели явятся на тот суд, где они будут судимы уже в телах воскресших» (О душе и ее начале). Св. Лествичник рассуждает: «суд о трудах наших узнаем во время исшествия своего» Св. Димитрий Ростовский учит: «Суд будет двоякий: особенный и общий. Особенный будет с каждым человеком по смерти его, ибо тогда он увидит все дела свои» (Зерцало  православного исповедания). Затем тот же учитель Церкви убеждает христиан во всякое время ожидать пришествия Христова и, понимая под этим пришествием час смерти для каждого, говорит: «в он же (т. е. вслед за часом смертным) суд Божий приидет пояти душу от тела, и каждому свое особое бывает о содеянном истязание».

Сколько известно примеров в церковном предании и в жизни святых, которыми вполне подтверждается суд над умершими прежде всеобщего суда! Так, и сама Божия Матерь пред успением своим выразила опасение для себя со стороны «области темной». Господь же Иисус Христос, придя принять ее душу, сказал ей, чтоб она «не боялась силы сатанинской, которую попрала в жизни своей стопами своими» (Чет. Мин. под 15 авг). Без сомнения, Господь вел к ней эту речь не о каком-либо отдаленном времени, но о том самом, как она будет восходить «от земли в селения небесные».

Преподобный Агафон целые три дня перед смертью пробыл с открытыми глазами. Братья решились тронуть его и спросили: «где ты»? Он ответил: «стою пред судилищем Божиим» (Достопам. сказ.).

Св. Иоанн Лествичник рассказывает об одном подвижнике, который целые сорок лет подвизался, так что и звери ему повиновались. Стефан (было имя подвижника) также еще живым подвергся суду: это было за день до его смерти. Глаза его оставались открытыми. Он осматривался то в ту то в другую сторону и, как бы оговариваемый кем, отвечал или так: «признаюсь, это правда; но я постился за настоящий грех столько-то лет»; или «нет, я не делал этого, вы лжете»; или наконец: «так, истинно так; но я плакал и служил братьям». По-видимому, оговариваемый и уступал: «поистине так, и не знаю, что сказать на это; но у Бога есть милость». Все эти ответы умирающего ясно слышали братья, которые окружали его постель. Св. Лествичник, окончив настоящий рассказ, заключает отсюда прямо о суде после смерти каждого человека (сл. 7).

Некто Таксиот (по званию воин) уже совсем умер и был умершим часов шесть. Но потом ожил и в продолжение целых четырех суток оставался в полном сознании. Что он встретил за гробом, рассказал это блаженному Тарасию, епископу карфагенскому. И вот из его-то рассказа последнему снова узнаем, что вслед за смертью постигает человека суд Божий!

О преподобном Авраамие (Смоленском) известно, что этот святой написал две иконы: одну — страшного суда, а другую частного. На этих двух иконах он и останавливал свое и других внимание, располагая себя и посетителей своих к покаянию (Пам. Авраамию в 21 авг.).

И так православная Церковь искренно верит в суд частный прежде всеобщего суда. Свою уверенность в этом она выражает во многих молитвах и песнопениях. Например, в осмогласнике следует ее молитвенное обращение к Божией Матери такое: «в час конца моего… исхити суда и страшнаго истязания» (глас четвертый в службе пятка). О том же суде она приносит от лица христианина прошение в молитве ко святителю Николаю и в молитвах ко многим другим святым.

Православные христиане! После того как Адам потерял в раю бессмертную жизнь, бытие одного и того же, человека пошло по разным путям или периодам. Сначала мы представляем себе человека живым, потом ― умершим и, наконец, имеющим воскреснуть. Эти стороны человеческой жизни ограждены одна от другой; живой человек не видит мертвеца, а мертвец не видит живого и того, который имеет воскреснуть. Впрочем (как вот слышите) нас-то Господь не оставил в совершенном неведении и на сей раз. Сколь же после этого виновны те люди, которые ко всему любопытны, много читают всяких книг и изучают разные науки, но совсем не обращают своего любопытства на главное, на участь-то свою вслед за гробом!

II. Частный суд необходим

Суд над душой тотчас после смерти совершенно необходим.

Душа умершего не может же быть в каком-либо сонном или бессознательном состоянии. Такою она бывает только теперь, когда мы отходим ко сну. Тело утомилось и спит: и душа, давая покой утомленному своему слуге (как следует назвать по отношению к ней тело), останавливает на время свою обычную деятельность. Конечно, не тело ее движет, но она приводит в движение тело. Например, пришла ли нам мысль пойти куда, и мы идем; явилось ли у нас желание сделать что, и мы поднимаем руки на дело. Тем более душа может приводить в движение самое себя. Но и когда она остается, будто одна, это не мешает ей одной действовать. Напротив (как ясно примечаем), тем-то более она способна действовать и тем более сознает себя, чем слабее или утонченнее бывает ее связь, с телом. Вот примеры: когда мы удалимся в уединенное место, где нет ни проходящих, ни разговаривающих, ни производящих стука; когда дождемся глубокого вечера, который на все полагает свою печать молчания; когда строго постимся, на прим. на неделе своего говенья: не легче ли во все это время бывает наша мысль и не более ли мы способны бываем при такой обстановке размышлять о предметах духовных, в особенности же сознавать качество своих дел, т. е. добрые ли они или худые? А это происходить именно оттого, что в уединении связь души нашей с телом ослабляется, а с видимой природой как-бы и совсем прерывается. И так не еще ли более душа способна будет сознавать себя, мыслить и чувствовать, когда совершенно прекратится ее связь с телом, когда она выйдет из этой темницы тела? Если в слове Божием смерть и называется «сном» (Ин. 11:11), а умершие «почившими» (1Кор. 15:6.): все то относится лишь к телу, а отнюдь не свидетельствует о сонном состоянии самой души за гробом. Св. Дорофей учит: «ничего не забывает душа из того, что она сделала в сем мире, но все помнит по выходе из тела, и притом — еще лучше и яснее, как освободившаяся от земного тела сего» (п.12).

Но если душа и после смерти телесной не теряет самосознания, если она и на том свете не перестает мыслить и чувствовать: то, не нужно ли ей дать место, где быть и вращаться, так как она не вездесуща же? не необходимо ли ей сознавать себя в известном состоянии? Иначе как она будет относиться к Богу? любить ли Бога она должна или же не любить и избегать Его? Та же определенность для нее требуется в отношении к другим душам, да и к самой себе. В противном случае все души, и праведные и грешные, были бы смешаны и находились бы в одинаковом состоянии страха и сомнения: ни одна душа еще не знала бы о себе решительно, какая участь ожидает ее. И вот все это может устроить для душ за гробом только лишь сам Бог, особенным своим судом над ними! В этом смысле говорит св. Лествичник: «для душ, разлученных с телом нет уже среднего состояния» (сл.26).

Да и что за нужда отлагать суд после смерти? За гробом человек уже не может более оказывать добрых заслуг, как и увеличивать своих преступлений. В смерти для него все совершилось: и предел для его деятельности, и прощанье его с миром, и преставление света.

Спрашивают: «какая же после этого нужда в суде всеобщем и страшном»? После частного суда воздаяние еще не может быть полным; потому что человек состоит из души и тела, следовательно, должен быть награжден или наказан на вечные времена только лишь в душе и теле. Для некоторых же мертвецов не может быть полным воздаяние это и по существу самых дел их. Каким образом? Последствия их дел раскрываются в дальнейшем времени. Хоть, они сами умерли, но дела их долго живут после них. Именно одни, не действуя лично, еще продолжают в среде живых прославлять Бога своими трудами и служить этими трудами ко спасению других (как на прим. все религиозно-просветительные писатели, все учредители или строители богоугодных заведений). А другие напротив не перестают и после смерти своей хулить Бога и губить души людей, наприм. своими безбожными и соблазнительными сочинениями, которые остались после них и переходят из рук в руки, принося плоды по роду своему. Так св. Златоуст жил еще в IV веке: но он и доныне назидает и спасает многих своими толкованиями слова Божия и разными поучениями. Эти плоды его трудов, проявляющееся продолжение целых веков, не должны ли усугубить и награду ему у Господа-Бога? И Магомет жил в VI веке: но лживая вера и соблазны со стороны той веры, которую он придумал, и доселе иных привлекают к себе из других религий, а тех, которые родились в его законе, крепко держат в душепагубном законе. Одни где-либо посеяли раскол: так. образ. и после смерти своей совращают легкомысленных от православия; другие же положили начало иному злу и разврату. Не увеличивают ли все эти люди находясь уже на том свете плоды своих злодеяний, а так. обр. не усугубляют ли своей ответственности пред Богом в виду страшного суда? Св. Василий Великий учит: «дела некоторых грешников, делающие их достойными осуждения, не прекращаются с их смертью, а продолжают твориться и без них, со вменением однако ж им. Это такие именно дела, от которых худые последствия; не прекратились со смертью наделавших их, а продолжают или совращать в неверие и зловерие или увлекать к худой жизни. Таковы ереси и еретические писания, соблазнительные увеселения и обычаи». В этом-то смысле сказано: неким же (грехи) и последствуют (1Тим. 5:24), т. е. идут позади их. И так, если вообще доброе и злое в мире будут иметь свой конец только при кончине мира: то тогда же должен быть и окончательный суд.

Однако ж не все разумные твари поступают на суд Божий, о котором мы держим речь. До бесов этот суд не относится, потому что бесы не умирают. И люди последнего времени также избегнут его; потому что не умрут.

О, как бы и после нас, братья, не остались для потомства какие-либо суетные и грешные памятники! Нет; пусть лучше будут памятниками об нас полезные плоды наших талантов, учреждение каких-либо душеспасительных порядков и обычаев в народе или только в небольшом кругу лиц близких к нам, построение храма Божьего или только вековечное пожертвование храму, основание какого-либо благотворительного заведения, прощение долгов нуждающимся, смиренное завещание поминать нас, а что всего доступнее для всех и каждого из нас ― добрые примеры жизни нашей другим.

III. Как происходит частный суд?

Ныне изложим сущность и порядок самого суда над человеком после смерти.

Суд этот бывает одновременно с тем, как душа проходит от земли в духовный мир. Душа должна совершить свой путь чрез воздух, или точнее сказать, тем пространством, которое находится между землей и небом. Здесь-то вот по учению св. отцов и место для этого суда! (Макарий Вел., св. Златоуст и др. См. также Добротол. ч. 2 о трезвл. гл. 149; в прологе под 27 окт. Житие преп. Евагрия). А как знаем из слова Божия, воздушное пространство наполняют злые духи (Ефес. 6:12). Следовательно, душа, стремящаяся в небесное отечество, встречается с злыми духами. Святой Афанасий Великий и говорит о воздушном пространстве в этом именно смысле, равно как приводит здесь слова апостола Павла о служителях князя власти воздушные. Бесы препятствуют душе достигнуть того места (т. е. неба), которого сами лишились и в котором сами не надеются быть более. Какое право они имеют останавливать душу? То же самое, в силу которого являлись к грешнику и при разлучении души его от тела, т. е. что грешник совершал одинаковые с ними дела, следовательно, и должен пойти в одно с ними место, подвергнуться одинаковой с ними участи. Они готовы сказать в это время на душу все (как и слышали их святые Божии говорящими в минуты своих особенных видений), на прим.: «это душа наша; до самой смерти она грешила, осквернялась не только естественными, но и чрез-естественными грехами; к тому же осуждала ближнего, а что всего хуже — умерла без покаяния» (В житии св. епископа Нифонта (Чет Мин. 23 дек.)). По крайней мере «свободный ли доступ бесы дают душам праведным»? Нельзя сказать и этого; потому что одни из праведников вначале также были тяжкими грешниками, другие с добрыми своими делами соединяли и множество грешных дел. А злые духи радуются только о неправде, радоваться же о истине (1 Коринф. 13:6) они не способны. Им был бы только повод, к чему сделать притязание, чем бы завинить душу. Антоний Великий говорит о собственной душе, которую видел отрешившеюся от тела и возносимою на небо. Бесы усиливались выставить грехи, которые он допустил от самого рождения. Но напрасно было их усилие; потому что грехи юных лет он давно очистил (исповедью и св. приобщением). После этого бесы прямо слагали на него небывалые грехи (Чет. Мин. 17 янв.). И святой Кирилл Иерусалимский учит: «особенным неким образом (дьявол) истязует душу, представляя и исчисляя все грехи и беззакония, сделанные нами делом, словом, в ведении и неведении, от юности до дня кончины, когда душа возьмётся на суд Божий» (В сл. об исх. Души). Все эти нападения бесов на душу согласны с учением слова Божия; потому что «день лют», которого мы должны опасаться со стороны их (примите вся оружия Божия, да возможете противиться в день лют (Ефес. 6:13)), по мнению толковников относится и к частному суду. Здесь брань христианской души с духами злыми бывает, так сказать, лицом к лицу и душа может защитить себя только лишь запасным оружием, т.е. обилием добрых дел.

«Одни ли злые духи встречают в воздушном пространстве, как бы в своей области, души мертвецов, стараясь за тем обвинить эти души, или же нет»? Нет; в свою очередь и св. ангелы сходят с неба к этим душам, чтоб сопутствовать им и защитить их от клевет бесовских. О Лазаре-нищем сказано прямо, что когда он умер — ангелы понесли его душу в рай (Лк. 16:22). И если ангелы (как известно) являются к праведным душам в минуты разлучения их от тел: не тем ли более надобно ожидать, что они окажут свою помощь этим душам во время тайного суда над ними? Церковь выражает свое верование на сей раз во множестве своих молитв: «ко ангелом очи возводящи бездельно молится; к человеком руце простирающи, не имать помогающаго» (Стих при погр. Священ.). Так и св. угодники, молясь перед смертью своею против напастей со стороны духов злых, которые предвидели для себя на суде тотчас после смерти, просили Бога, чтоб Он не оставил их в это время своею защитою чрез ангелов (Феод. Печер. (Чет. Мин. под 3 мая)). Св. Златоуст учит: «тогда нужны нам многие помощники…, великое заступление от ангелов при шествии чрез воздушное пространство». Тот же вселенский учитель говорит от лица умерших младенцев: «мы имели благонадежных руководителей; руководившие нас ангелы возрадовались» (В слове о памяти усопших (в маргар.)). Св. Кирилл Александрийский еще учит: «небесные силы стоят против нечистых духов и приносят добрые деяния души…; между добрыми и злыми ангелами стоит душа в страхе и трепете…: смотря, (на духов злых) она смущается, приходит в волнение, мятется, старается укрыться, чтоб не видеть их, прибегая к ангелам Божиим» (В слове об исходе души).

Сколько известно в четь-минеях откровений, которыми ясно доказывается сопребывание душам на суд св. ангелов! Так в жизни того же Антония Великого говорится, что когда бесы клеветали на его душу вслед за смертью, ангелы останавливали клеветников. Св. Нифонт поставляет на вид прение ангелов с духами злыми из-за душ судимых. Именно злые духи, обвиняя одного мертвеца, говорили, что этот мертвец тяжко грешил на земле да и умер без покаяния. Ангелы же ответили: «не поверим ни вам ни отцу вашему-сатане, доколе не спросим ангела-хранителя этой души». Ангел-хранитель и сказал: «точно, много согрешил этот человек; но только-что сделался болен, начал плакать и исповедывать свои грехи» (В четь-мин. под 23 декабря. В житии того Нифонта говорится, что бесы видя защиту со стороны св. ангелов душе судимой, сказали: «если душа эта недостойна милости Божией, то возьмите грешников всего мира; нам нечего здесь трудиться»).

«Долго ли продолжается над душою послесмертный суд»? Сорок дней, как верует православная Церковь. (В продолжение этого же времени душа является на поклонение Богу до трех раз. Первое поклонение бывает на третий день после смерти. Затем в продолжение шести дней душа осматривает по воле Божией обители рая. В девятый день она снова возносится для поклонения Богу. Потом видит мучения ада в продолжение 30 дней. Наконец в 40 день снова является для поклонения Богу, и – тогда-то получает себе определенное местопребывание. – Можем привести здесь пример и из жизни современной нам. Одна благочестивая женщина (в харьковской губернии) не была похоронена в обычное время в ожидании приезда ее духовника к погребению. Духовник прибыл, но хоронить ее не решались, потому что она оставалась во гробе как живая. В таком виде она пролежала 10 дней, а за тем в присутствии многих лиц вдруг стала читать молитву: «верую, Господи, и исповедую…», и – ожила. От нее-то потом и узнали все, как в продолжение этих дней были показаны ей обители рая и за тем мучения грешников (Церк. Вестн. 1884 г. № 21)) Особо этот суд начинается для каждой души: особо же и следует он до самого конца; потому что каждый человек умирает в свое определенное время. Некрещеные же люди прямо (без суда) поступают во власть дьявола (Откровение св. Феодоры о мытарствах).

Наконец, «чем оканчивается этот суд»? Ту душу, которая устоит на нем, встречает множество св. ангелов. Так св. Нифонт видел, что ангелы выходили из врат небесных на встречу к одной праведной душе и, приветствуя эту душу, прославляли Бога, который не предал ее в руки врагов. Богоносные отцы открывают нам: «если душа окажется по благочестивой жизни достойною…, то принимают ее ангелы Божии, и уже без печали совершает она свое шествие, имея спутниками святые силы (Св. Кирилл Александрийский в слове об исходе души)…; если победят дела души, ангелы воспевают ей песнь хвалы и ведут ее с веселием пред лице Божие: в тот час она забывает все, принадлежащее к земной жизни, и все понесенные ею труды» (Иоанн Карпаф.); и еще: «когда это совершилось (т. е. когда душа достигла до неба), руководившие нас ангелы возрадовались: они начали лобызать нас» (Св. Златоуст). Что же до душ грешных, то и эти души вначале сопровождаются ангелами. Но в последующем своем пути они решительно задерживаются и затем по насилию от бесов бывают низводимы во ад. Так тот же преподобный Нифонт видел низведенным во ад человека, который был и блудником, и волшебником, и грабителем, наконец — и умер без покаяния (Пам. 23 дек.). «Если какая душа окажется жившею в небрежении и распутстве (говорить св. Кирилл Александрийский), св. ангелы оставляют ее и она подвергается власти мрачных демонов» (В сл. об исходе души).

Когда же обе стороны для судимой души будут в равновесии, т. е. когда и ангелы представят добрые дела ее к оправданию, и злые духи припомнят столько же грехов ее к осуждению: тогда побеждает человеколюбие Божие. Тем же милосердием Божиим восполняется недостаток добрых дел против преобладающего количества злых (Св. Дамаск. в сл. о усопш. в вере).

Собеседники мои! Душа каждого из нас после смерти будет сознавать о себе и как бы говорить: «аз безчадна (безответна) (Ис. 59:21); ничего сама не могу сделать, чтоб выйти из суда оправданною». И так ныне-то да беседуют каждый из нас чаще с ней: «о, душе моя! Приложи заботу, чтоб после смерти оказалась «от дел (добрых) крепость твоя» (Из кан. Спасителю).

IV. Правильный взгляд на мытарства

На языке церковном суд тотчас после смерти человека известен под именем мытарств. Размышление о мытарствах еще более уяснит нам представления наши о суде частном и в то же время речь об них необходима для правильного взгляда на этот суд.

Мытарями во дни Спасителя (да и долгое время после Него) у евреев назывались такие люди, которым предоставлялось право собирать государственные повинности. Положим, не себе мытари собирали пошлины, а в пользу обладателей-римлян. Но строгого отчета по сборам от них никто не требовал, и таким образом они часто взыскивали с народа и лишнее по своей корысти. С особенною строгостью они оберегали пути сообщения, сторожили, чтоб и никто не прошел мимо их, не сделав им пошлинной платы. Когда человек находится, можно сказать, в беспомощном состоянии, потому что или утомился от дороги или очень спешит куда или совсем истощил свои средства на дорогу: тогда-то они поступали с каждым бесчеловечно. Очевидно, если они нисколько не оказывали любви и сострадания к ближнему, то нисколько же не любили и Бога. Отсюда именем «мытаря» был называем в гневе каждый, в ком не видно было ни сердца, ни совести, ни веры в Бога: буди тебе якоже язычник и мытарь (Мф. 18:17). И так сколь же естественно, что св. отцы, излагавшие учение о частном суде, усвоили духам злым, как притеснителям душ на этом суде, название мытарей! как близко подходили к обстоятельствам этого суда мытарские заставы!

Намеки на мытарства встречаем и у св. Ипполита, который жил во II веке. Климент Александрийский, учитель того же века (в конце) и слушатель учеников апостольских, уже говорит об них подробно. Особенно проповедь относительно мытарств сделалась известною в IV веке. Не ясно ли отсюда, что она следует и по преданно апостольскому? Приведем здесь святоотеческое учение буквально. Св. Кирилл говорит: «душа, поддерживаемая и возвышаемая ангелами, проходя, воздушные пространства, на пути своем встречает мытарства, как-бы отдельные группы духов, которые наблюдают над восхождением душ, задерживают их и препятствуют восходящим. Каждое мытарство, как особое отделение духов, представляет душе свои особенные грехи» (В сл. об исх. Души). Св. Ефрем Сирин учит: «добрые ангелы, взяв душу, восходят по воздуху, где стоят начальства, власти и миродержители противных сил. Это злые наши обвинители, страшные мытники, описчики, даньщики; они встречают на пути, описывают, осматривают грехи и рукописания (умершего) человека, грехи юности и старости, вольные и невольные, совершенные делом, словом и помышлением. Великий там страх, великий трепет бедной душе, неописуема нужда, какую она потерпит тогда от нечестивого множества тмами окружающих ее врагов, клевещущих на нее, чтоб не дать ей взойти на небо, поселиться во свете живых, вступить в страну жизни» (В сл. на почивш. о Христе). Св. Златоуст делает сравнение: «если мы, отправляясь в какую-нибудь страну или град, требуем путеводителей, то сколько нам нужно помощников и руководителей, чтоб пройти (за гробом) беспрепятственно мимо старейшин, властей, воздушных мироправителей, гонителей, мытаре-начальников» (Сл. IX о пам. усопш. (см. в маргарите))! Затем живое изображение частного суда под именем мытарств находим в церковных песнях и молитвах; на прим. в канонах ангелу-хранителю душа мертвеца изображается путешествующею, духи злые-разбойниками, которые готовы напасть на нее («Не остави в путь шествующия души моея окаянныя убити разбойником, святый ангеле, яже ти от Бога предана бысть непорочне; но настави ю на путь покаяния» (по 7 песни)), а дьявол при этом называется «лютым миродержцем» (По 9 песни). Особенно в каноне на исход души, когда душа уже столь близка к суду Божию, Церковь занимает нас размышлением о мытарствах.

Мытарств много и они следуют постепенно. Св. Климент вообще исчисляет их в довольном количеств (Об исходе души (в след. псалтири)), а в сказании о преподобной Феодоре их количество определяется двадцатью. На каждом из них испытываются особенные грехи и каждое (как мы сказали) имеет своих представителей в духах злых. (Св. Феодора по молитвам препод. Василия нового явилась ученику последнего (Григорию) и подробно рассказала, как она в сопровождении ангелов совершала свой путь по воздуху к востоку. Мытарства (по словам ее) следуют в таком порядке: «на первом подвергаются испытанию грехи, которые допускает человек посредством языка и уст, как-то: ложь, божба, празднословие, осуждение, непристойный смех, бесстыдные целования и любострастные песни. На втором — грехи зрения, или всякие непристойные взгляды. На третьем — грехи слуха и всего того, чем человек соблазняясь чрез слух падает. На четвертом — грехи обоняния, на прим. употребление без меры в нужды духов и мастей («Не ужели, скажут, и это грех»? Да; потому что тут допускается напрасная трата состояния; несомненно проявляются суетность и плотоугодие, наконец и возбуждаются нечистые плотские движения). На пятом — грехи, сделанные посредством рук. Шестое мытарство составляют кражи; седьмое – сребролюбие; восьмое — лихвы, или одолжение другого деньгами с чрезмерным ростом; девятое — всякой неправды; десятое — зависть; одиннадцатое — гордость; двенадцатое — гнев; тринадцатое — злопомнение; четырнадцатое — убийства; пятнадцатое — волшебство; шестнадцатое — блуд; семнадцатое — грех прелюбодеяния; восемнадцатое — содомский грех; девятнадцатое — ереси и двадцатое — жестокости. (Память Феодоры цареградской в 30 декабря.) Это была подвижница в X веке, когда жил Василий, муж дивный своею святостью и один из великих страдальцев за Христа (от побоев воловьими жилами уже все тело его покрылось ранами, но и тут сряду семь дней давали ему по тысяче ударов, нам. 26 марта). Феодора в старости своих лет служила этому святому и прежде его кончины отошла в вечность. Григорий, ученик препод. Василия, написал жизнь своего учителя и при настоящем-то случае подробно изложил видение по откровению Божию о мытарствах)

«Но как (спросите) злые духи могут знать и припомнить все грехи каждого умершего»? Легко они могут знать это, потому что были всегдашними соблазнителями человека ко грехам и участниками в большой части его грехов. «Если человек (рассуждает Макарий Египетский) обращается с человеком и знает, что касается до последнего; если и ты, прожив двадцать лет, знаешь касающееся до ближнего твоего: как сатане, который от рождения твоего при тебе, не знать твоих помыслов, когда ему уже 6000 лет»? (В беседе «о достоинствах… бессмертной души и о том, как она искушается сатаною»)

«Для чего Господь-Бог допускает быть столь подробному испытанию жизни каждого человека после смерти? не довольно ли было бы одного краткого осуждения его или же оправдания»? Св. Василий Великий отвечает: «чтоб суд Божий был не насильственный, и чтоб человек, видя дело свое приведенным в ясность, и при наказании подтвердил неопровержимые суды Божии, согласившись, что наказание положено на него по всей справедливости, а также и при помиловании усматривал бы, что прощение дано ему по закону и в порядке». В настоящей жизни одни только благочестивые люди приходят к полнейшему сознанию своих грехов, и опять не иною силою, как благодатью Божией. А грешник большею частью остается в неведении о самом себе. Он представляет себя добрым, между тем как доброта его минутная или проявляется только по поводу суетных и грешных дел его и к подобным же грешникам. Обыкновенно, он уменьшает вину своих грехов, если уже не может совсем отказаться от них. Но как в этой жизни он не допускал действовать на него благодати Божией, которая одна лишь могла бы раскрыть пред ним всю глубину его порочности: так в свою очередь и благодать Божия не допускает его до себя за гробом его. Однако ж должен же когда-нибудь он сознать себя, каков есть. И вот для этого-то Господь-Бог определяет быть подробному испытанно его характера на частном суде! Испытание начинается самым полным судом его собственной совести, а совершается особенными определением правды Божией.

За всем тем мытарства надобно понимать в смысле духовном, а не в чувственном. Ангел Божий, посланный к преподобному Макарию Александрийскому, чтоб известить подвижника в рассуждении частного суда, сделал такое наставление: «земные вещи принимай здесь за самое слабое изображение небесных» (В слове св. Макария об исходе души). И так весы на прим., которые по разными церковным сказаниям составляют принадлежность мытарств, на которых взвешиваются добрые и злые дела мертвеца, нужно понимать в смысле только строгого исследования дел (Один богач досаде на безотвязного нищего, не зная чем ударить этого нищего, бросил в него хлебом. Конечно, хлеб был поднят и послужил к утолению голода. Вслед за тем немилосердному богачу было такое откровение. – Будто он умер и стали судить его душу. Были принесены веса. Духи злые положили на одну чашку весов множество его грехов, а добрые ангелы не знали, что положить на другую чашку. Тогда один из ангелов (конечно, более близкий к умершему) сказал: «я знаю некоторое доброе дело этого человека. Он третьего дня подал хлеб Иисусу Христу, хоть и неохотно». Тотчас хлеб был положен на другую чашку весов, и–что же? Чашка с грехами приподнялась. (Этим богачом был некто Петр мытарь, в последствии святой, — память его 22 сент. О жизни-то его передаете нам св. Иоанн милостивый, который слышал об нем от человека, лично знакомого с ним.). Ковчежец или мешочек, о котором говорится в жизни св. Феодоры, из которого Феодора брала дары, чтоб этими дарами откупаться на мытарствах, означает запас добрых дел. Шествие ангела-хранителя издали и со скорбью за тою душою, которая ни на одном из мытарств не выносит оправдания, и в то же время крики и смех злых духов в этом случае, без сомнения, означают печаль о душе чистого духа и злорадование нечистой силы (Из ведения св. Нифонта). Подобные картины и частности в учении о мытарствах, не составляя противоречия основной мысли об них, в высшей степени полезны для уяснения нам предметов в мире духовном.

Тем не менее, православные собеседники, учение о мытарствах — не вымысел воображения и никто из нас не минует их. Лучше же обратимся на этот раз к своей душе и скажем: «душе моя, душе моя, востани — что спиши? Конец приближается и имаши смутитися. Воспряни убо, да пощадит тя Христос — Бог»!

The post 🎧Евгений Попов. Суд Божий над человеком вслед за смертью его (читать и слушать (озвучено Никой)) appeared first on НИ-КА.

Заповедь 10: «Не пожелай жены искренняго твоего, не пожелай дому ближняго твоего, ни села его, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ни всякаго скота его, ни всего, елика суть ближняго твоего»

Скачать Заповедь 10 в формате docx

Не вреди ближним, как и самому себе, в одной душе твоей, — чувствованием, мыслью, желанием
О нравственном настроении чувствований
** Зависть вообще
** Зависть внешним преимуществам ближнего: красоте, богатству, уму и благосостоянию
** Зависть по отношению к некоторым дарам духовным
** Зависть возможности другому грешить
** Соревнование ближнему в делах суетных или прямо порочных
** Тайные недоброжелательства ближним
** Злоумышленность против ближнего на деле
** Злорадование несчастью ближнего
** Бесовское злорадование, т. е. греху невинного лица
** Всегдашнее недовольство своим состоянием
** Неразвитие в себе чистых природных чувств: истины, изящного, стыда и особенно религиозных, чем приобретается чистота и доброта сердца
** Омертвление, или бесчувствие сердца к духовным предметам

О нравственном направлении умственных сил
** Не нравственное направление деятельности пяти чувств
** Нечистота воображения
** Слабая для доброго память
** Нечистота ума и о богомыслии
** Несохранение в чистоте своей совести

О нравственном направлении воли
** Неразвитие в себе нравственного характера
** Семь дел милосердия духовного:
** 1). Несведущего научить истине и добру
** 2). Обратить грешника от заблуждения пути его
** 3) Подать ближнему благовременный совет
** 4) Печального утешить
** 5) Молиться за ближних, а особенно за погибающего грешника
** 6) Не воздавать ближнему злом за зло (не мстить)
** 7) Простить в сердце врага (не помнить зла)

О приготовлении к будущей жизни
** Нестремление к христианскому совершенству
** Неприготовление к смерти

Не вреди ближним, как и самому себе, в одной душе твоей, — чувствованием, мыслью, желанием

Как знаем, обязанности наши к ближнему, и в то же время к самим себе, начинаются с пятой заповеди десятословия: они и написаны были на особой скрижали за­кона. Впрочем, пятая заповедь, определяющая отношения наши к самым близким людям, уже одна содержит в себе все остальные, требуя по каждой из остальных исполнения обязанностей к этим, ближним лицам особенно искреннего и деятельного. Затем замечательно, что в остальных после пятой заповеди, т. е. в отношении ко всем вообще людям, Господь Бог постепенно, шаг за шагом, ограничивает нашу поврежденную грехом природу. Так например, Он, высший законодатель, говорить: «не злодействуй против тела; не делай вреда целомудрию и вообще доброй нравственности; не касайся со вредом ни­чего, что из внешнего или материального принадлежит ближнему твоему, равно как и тебе самому; не вреди чести других, равно как и своей собственной». Без сомнения, в исполнении дел по каждой заповеди десятословия надобно достигать своего совершенства. А вообще в деятельности человеческой, или по главным предметам ее, мы должны идти к большему и большему совер­шенству. Указывается во второй половине десятословия (именно—с шестой заповеди и до десятой) деятельность сначала рукам нашим, потом—всему телу, затем — отно­сительно вещей, дальше—языку, или слову,—такая деятель­ность, которая гораздо достойнее, выше той, какую мы обык­новенно проявляем. Таким образом, до десятой запо­веди человек весь уже пред глазами у нас. Весь он (по наружному виду) очищен, огражден от зла, напутствован заповедями Божиими. Но у него есть еще душа; есть глубокая, «внутренняя жизнь» в отношении к ближ­ним и самому себе, не всегда уловимая для обыкновенных глаз. Нет сомнения также в том, что доброе участие души должно быть в исполнении каждой заповеди, что каждая из десяти заповедей дана нам и для души и тела. Но вот десятою же и последнею заповедью Господь Бог уже всецело полагает границы зла и самому сердцу наше­му, совершенствует в добре самую душу нашу, заставляет нас войти, так сказать, в самую глубину духа на­шего и там-то все устроить в порядке и чистоте; упрочивает на твердом основании все наши добрые отношения к ближним и самим себе; «поставляет в самой душе нашей свой престол правды и святости»; «не поже­лай…». И так все, что относится до внутренних состояний нашей души,—все это входит в область десятой запове­ди Божией: здесь место речи и об искренности желаний и о теплоте сердца к Богу и ближним и о чистоте мыслей об особенных делах духовного милосердия к ближнему. Правда, и здесь иногда мысль наша будет встречаться то с употреблением слова (например, в семи делах мило­стыни духовной, которая выражается между прочим и доб­рыми советами), то с материальными пожертвованиями в пользу ближнего, т.е. и здесь мысль наша будет иметь соприкосновение с другими заповедями. Но ведь и при сильном ударе в музыкальный инструмент, обыкновенно, все же струны издают звук: то же самое повторяется в гармонии жизни человека.

О нравственном настроении чувствований

Зависть вообще

«Зависть горьку имате» (Иак.3,14). С именем зависти тотчас представляется нам что-то черное, снедающее душу. Но такова и есть зависть. Она составляет печаль о счастье ближнего, изъявляет досаду на чужое добро. Неприятно обнаруживается она и во внешнем виде человека. Отличительные черты завистника: суxиe глаза, нахмуренные бро­ви, выдающиеся плечи; от досады он трет своими паль­цами. (Впрочем минутное желание или чужой вещи, например, какой либо комнатной, или чужого таланта, например, лов­кости говорить,—еще не есть злая зависть. Это только грех своекорыстного пожелания. Оттого-то в этом грехе мы легко приносим сознание: «согрешил, позавидовал», говорим мы на сей раз). Не то зависть в настоящем смысле своего слова. В полном своем развитии оно есть постоянное злое чувство в душе, которое направлено или против одного какого либо человека или против разных лиц, к кому только будет случай выразиться ей. Но преимущественно, если не единственно, она бывает обра­щена в лицам знакомым и близким. Это например, сосе­ди, сослуживцы, ровесники наши, родственники, а также имеющие между собой однородные занятия и желающие до­стигнуть одинаковых успехов, например, в однородной торговле или в какой либо промышленности. Чтоб пита­лась зависть, требуется постоянная совместная жизнь с тем, кому завидуют. (Человеку достойному, прекрасному, который в своем месте много терпит от завистников, очень хорошо живется там, где он бывает гостем: в чужом месте ему сочувствуют и здесь-то мы видим не­вольное и хоть временное уважение к истине и доброде­тели в лице его со стороны людей, в свою очередь также завистливых). Для зависти затем, как питающий ее материал необходимо требуется со стороны ближнего ум, ученость, заслуги, успехи дел, награды, возвышения, высшие к нему милости и покровительства. Таким образом, зависть не столько деревенский порок, сколько городской; место ей не столько между простолюдинами, сколько в высших кружках людей: Мардохеи и Даниилы боролись с ней при царских дворах.—Где же родопроисхождение ее или историческое начало? О, как сродна человеку зависть! Ее видим мы первою из страстей человеческих, -вслед же за самым грехопадением прародителей в раю. Ее встречаем в самой первой семье. Каин позавидовал своему брату Авелю, и—зависть его разразилась новым страшным грехом, который доселе потрясает душу. Но если от исторического начала зависти в целом роде человеческом обратимся и к частной жизни каждого чело­века, то прежде других страстей встретимся с признака­ми той же злой страсти. Первое недоброе чувство в младенцах замечается какое же, если не зависть? (Двое грудных детей питались от одной матери, и когда мать кор­мила одно дитя в виду другого,—другое рвалось от до­сады). Начинается зависть каждый раз оттого, когда чело-век увидит или услышит что либо лучшее в положении других, чем сам не владеет; например, видит он как другой строит себе большой дом, и—начинает за­видовать; встречаешь равного себе со знакомь отличия, и—скорбит от зависти; слышит, как хвалят другого или хотят возвысить известного человека, и—вдруг будто кто-то укольнет его в самое сердце. Да, от зрения и слуха начинается каждый раз зависть. Скажут: «мы не завидуем, а только не миримся с тем, как не достойные люди везде успевают, как они не по своим способностям или направлению нравственному получают должности, на­грады или выгоды в жизни». Это, конечно, иное дело. Но в таком случае нет нашей печали о чужом счастье, а чувствуется одно сожаление: зачем же известный человек столько искателен или столько к нему пристраст­ны другие? нет тогда нашей досады на чужое добро, а выражается только благородное негодование к чьему либо недостоинству. Эти чувствования и проходят скоро, а не возрастают в зависть. Умный и богобоязненный христианин тем более не хочет завидовать незаслуженному и неправедному счастью ближнего.—Где же конец зависти? О, смерти для зависти нет, как и для страсти сребролюбия! Это грех, так сказать, бесконечный, зло постоянное. Другие страсти хоть на известное время замолкают, после того как человек удовлетворит им: а зависть—не так. Предоставьте сегодня завистнику то самое, чему он завидовал вчера: он действительно порадуется, но только на короткие минуты; завтра же он будет снова завидовать ближнему в других предметах. И по мере того, как делается счастливее соперник его, — он усиливаете свою досаду на счастливца. Наделите его всяким счастьем, — он и еще найдет чему позавидовать. Таким образом не в редкость примеры, что самые высшие лица, которым бы казалось нечего желать в положении низших,—завидуют этим низшим; например, царь Ахав позавидовал вино­граднику Навуфея. Зависть потому еще в высшей степени живучее чувство, что завистливый не останавливается на том, чтоб достигнуть тех же выгод или даров счастья, которые увидел у других и которых раньше сам не имел; нет! он досадует и на то, чем владеет или пользуется в равной мере с другими. Он хотел бы на сей раз достигнуть вот какого положения: «ему одному иметь те и другие преимущества, а другим быть безо всего, хоть бы другие и не меньше его заслуживали счастья». Словом, остается быть или нищим или порочным человеком, например, пьяницей, или низким до убожества, чтоб избегнуть ненасытимых глаз завистника, т. е. завистник не позавидует разве кошелю нищего или беспорядочной жизни нетрезвого или положению такого простяка, на которого никто не обращает внимания: этим только людям он все прощает.—Чего же, спрашивается, желает ненасытимая зависть? что ей нужно? Ее желания—самые низкие. Завистник—враг истины, которая на этот раз тем еще достопочтенее, что проявляется в самой жизни человека. Завистник не терпит ничего светлого. Все, что есть лучшего в людях, как-то: таланты, терпеливый и честный труд, благородная ревность, бескорыстие, — все это ему не нравится в ближних, потому что всему этому он завидует. Значит ему нужно видеть или только слабое или же прямо—порочное. Это выходит коршун, для которого хоть есть прекрасные луга с благоухающими цветами, чтоб во время полета останавливаться, но который между тем летит к местам гнилым и зловонным. И замечательно: завистник, столько по-видимому желающий себе одному добра, между тем часто идет против собственной пользы. Вот например, такой-то человек был прекрасным помощником ему по службе или на должности его, приносил истинную пользу и всем: но пробудилась в нем зависть к этому человеку, окрепла в душе его зависть, и—он старается удалить от себя доброго сотрудника. Не нужны и от­личные успехи дела, не жалко и попуститься многим начатым предприятиям: лишь бы устранить от себя лицо, к которому зародилась и таится в душе зависть. (С такими-то примерами, т. е. когда завистник, очевидно, действует во вред себе, и еще не раз мы встретимся). Угнетает, например, высший низшего без всякого отчета пред своею совестью. На каждом шагу виноват пред ним низший, а в существе дела достойный человек: везде он так и отыскивает причины, чтоб завинить этого чело­века. Будто он поставил себе обязанностью всегда винить невинного. И думает он про себя, что закон­но поступает, что никогда не допустит себе позавидо­вать низшему лицу: между тем на деле выходит не так; он действуете по одной зависти во вред себе и общей пользе. Давид, когда побеждал врагов, кому же больше служил, как не Саулу? Чье же более устроил и утверждал благосостояние своими воинскими успехами, как не благосостояние престола Саулова? Но когда хор девиц прославил в песни больше его, чем Саула; с этой ми­нуты, вполне можно так сказать, кто-то укольнул Саула в сердце, и Саул стал преследовать столь дорогого для себя и для всего государства человека.

После всего этого уже не трудно судить о преступном качестве зависти. Она вредит себе же самой. Завистник неспокоен, досадует на чужое добро, но без всякой почти пользы самому себе; потому что не успевает же каждый раз попрепятствовать счастью и успехам человека, кото­рому завидует. Чувство зависти он, обыкновенно, скрывает от других и даже от самого себя; из приличия или по иным побуждениям он не всегда выражает за­висть и в своих речах,— разве бледность лица иногда ему изменит. Но зависть затаенная, в пределах одной души его, еще больше теснит его грудь. А сколько он вредить ближним! Зависть—это причина самых разнообразных зол ближнему. Сказано: «иде же зависть и рвение, ту нестроение и всяка зла вещь». Потому между внутренними чувствами, которыми мы вредим ближним и себе, зависть занимает самое первое место: (потому-то относительно внутренних состояний человека, которые нужно исправить, о ней у нас первая речь). От зависти мы начинаем чув­ствовать к иным нерасположение, которое в его основе не понимаем и, не понимая, называем безотчетным; за­висть побуждает нас к злоречию, к унижению достоинств и заслуг ближнего к оклеветанию, к объяснению его неоспоримых и многолетних трудов только счастливыми обстоятельствами. Завистник тотчас подставляет ногу достойному человеку, для которого открывается хороший ход, например, по службе. О, какому же злу несродна эта зависть! Нa что низкое она неспособна! На что светлое и доброе она не полагает своей черной печати! Не решается ли она на самые убийства? Как же тяжело иному целый век жить среди злых завистников! От зависти люди терзают друг друга, точно не люди, а звери.

И нам с тобой, христианин, нужно строже поверить себя: не часто ли и мы завидуем ближнему? Если так поверим себя, то и увидим следы зависти в расположениях своего сердца, и даже в словах и действиях в отношении к ближнему. Исцелиться же от этого недуга можем вот чем: не будем стыдиться принести сознание, хоть пред самими собой, что мы завистливы; станем пожалуй избегать бытности в тех местах или встреч с теми людьми, которые пробуждают в нас чувство завис­ти; такое наше обегательство людей будет вовсе не по отвращению к ним, как бы ко врагам нашим (если мы не развили в себе уже и ненависти в отношении к ним), не только доставит нам больше покоя; не будем иметь пристрастий земных: кому немногое нужно, тот и не завидует, но и со своей стороны пощадим ближнего,—не будем подавать ему поводов, чтоб он раздражался чувством зависти в отношении к нам: например, при людях завистливых с осторожностью следует хвалить других, а тем более говорить о собственных великих предприятиях или о таком замечательном деле, которое уже ус­пели мы выполнить.

Зависть внешним преимуществам ближнего: красоте, богатству, уму и благосостоянию

«В злобе и зависти живуще» (Тит.3,3). Именно зависть составляет жизнь, или движет жизнью, многих и многих. И так мы рассмотрим это злое чувство во всех жизненных его проявлениях, чтоб осудить его не вообще только, но и в частности. Так, например, есть своя, или особого рода, за­висть мирская, иначе сказать: досада на какие либо внешние и земные преимущества ближнего. Начнем с того, что ближе представляется глазам: с «красоты телесной». Завидуют другому, что он красив лицом, что имеет стройный стан тела. Такую зависть выражают как не имеющие красоты, так и те, которые обладают ею: пер­вые выражают зависть каким либо досадливым самоунижением, а вторые—оспариванием чужой красоты. Этот род зависти преимущественно свойствен женскому полу: досадно иной, что она не может нравиться, как нравятся за свою красоту другая и третья. Но природная красота— дар Божий: хорошо ли досадовать на Божий-то дар? за что не любить красивого или красивой, если не в их воле было родиться иными, хотя и от них зависит сохранить дольше свою красоту? А если красота честно, естественно сохраняется ими: это опять составляет заслугу их.—Завидуют чужому «богатству». Зависть богатства самая обы­кновенная. Иной из бедных как-то и в душе своей имеет неприятное чувство к богачу без всякой вины со стороны богача, за одно то, что последний богат, между тем как «обоих их Господь сотвори» (Притч.22,2), между тем как в правилах соборных сказано: «и богатства с правдою и благотворением не унижаем (Неокес.21)». Бедный думает про богатого: «несть падения оплоту, ниже прохода», т. е. ограды его стоят твердо, со всех сторон огородился он: «ниже вопля в стогнах» его, никто на него не нападает, нет в отношении к нему шума, не тужит он, как ему жить— содержаться и во время самой дороговизны на все. Но на­прасно «ублажиша» (Пс.143,14-15) богатого за это одно. Богатство вот в чем состоит: «чтоб не нуждаться в богатстве! А если иные и из самых богачей таковы, что «им же, есть Бог» (Пс.143,15), т.е. если они люди богобоязненные и строгие по жизни, и если таким образом, имея всякое довольство, между тем ограничивают себя во всем ради спасения души? Что же тогда? в чем же завидовать им? не меньше ли они поль­зуются, чем иной бедный, теми чувственными удовольствиями, которые можно покупать деньгами? Да, для этих богачей весь внешний блеск их, как-то: большие комнаты, обилие всяких вещей, большие дворы, хорошие экипажи, са­м денежный капитал,—все это для них как-то «сколь­зит», или мало занимает их. А нередко бывают и такиe примеры, что «сквозь золото льются слезы». Впрочем не о том наша речь, будто богатство не составляет счастья в жизни, которым не следует дорожить, или будто богачи неприкосновенны, будто непременная доля их быть богатыми, будто они заслуженно пользуются богатством, между тем как другие не заслуживают этой доли, будто и мысли у других не должно быть относительно их,—зачем же они богаты (такого взгляда на свое положение они пожелали бы). Нет; но мы хотим только сказать, что и богатых Творец-Господь Бог: и их молитвы Он при­нимает. А мы от одного желания себе богатства не бу­дем же богатыми. Что же нам досадовать, когда другие богаты, коли сами мы тоже не можем выйти в богачей? Напротив, по любви христианской мы должны и богачу со­чувствовать в его довольстве или, так сказать, прощать ему от сердца счастье богатства, которым он обладает. Против зависти к богатству нужно поставить себя внутренне так, что без всякого смущения принимать слух, если и в неимоверной цифре тот и другой из знакомых наших имеют денежный капитал. (О том еще, что бо­гатство приносит множество забот, что оно редких не опутывает или не привязывает к себе, что при нем трудно спастись, т. е. о злоупотреблении богатством, и не говорим здесь).—Завидуют власти, начальству» других. Это также неразумная зависть; потому что нельзя же всем быть начальниками, потому что начальников требуется не много. И несправедливая это зависть; потому что не всегда от воли и желаний человека зависит: быть или не быть ему начальником. И напрасна, или бесполезна она, потому что хоть и тяжело быть вторым или третьим лицом такому человеку, который по своим способностям, заслугам и летам мог бы кажется занять первое место, но все же он силой не может присвоить себе начальствование, не может сам себя произвести в начальника. А кто умно и честно себя держит на низшем месте, к тому и начальник иной раз обратится за советом, того и без имени начальника знают и уважают. (О том, что иные, имя в руках жезл начальнический, воздыхают о скромном подчинении, что дельные начальники пользуются малым временем даже и для своего отдыха, что вот так-то они часто бывают окружены завистниками,—тоже не говорим здесь).—«Завидуют уму, учености, ученым степеням и правам». Вот этого рода зависть самая сильная! К чу­жой красоте, например, мужской, многие вовсе не имеют зависти. Богачам также не каждый раз завидуют; потому что для одних богач и нужен, других он часто угощает, третьи в нем, кроме богатства (кошеля с деньгами), ничего не видать такого, чем бы он превосходил их, и потому не гоня­ются за ним. Притом, бедняк позавидует богачу только раз, да на том и остановится: сегодня такой-то человек богати завтра тоже; таким образом чувство зависти к богатому вновь не зарождается, а только питается. Затем, и начальниками в их начальствовании немногие же завидуют; скорее начальников осуждают, если видят их несоответствующими своему месту. Но совсем не те отношения к умному человеку, и при уме еще не любящему льстить другим. Умный – даровитый человек имеет, в самом себе внутреннюю силу на других. Он при каждой встрече с другими своим дельным суждением, тем более новыми какими либо почтенными трудами, дает почувствовать менее его умным и развитым свое превосходство пред ними. Отсюда-то зависть к нему со стороны других особенно бывает живуча. Отсюда прямое гонение на него. («Где богатому не завидуют, а умного не преследуют», обратилось в пословицу? Людям же посредственного, а тем более слабого ума, на этот раз лучше всех живется на свете). Но зависть чужому уму также несправедливая и бесполезная. За отличные умственные дарования ближнего на­добно бы только воздавать славу высочайше-премудрому Богу. Затем, в возможной мере развивать свой ум и искать образования никому не отказано. А ученому достигнуть его учености или потрудиться составить какое либо ученое про­изведете (сочинение) никто же со стороны не помогал. Чем бы завидовать чужому уму, пусть бы завистник сам развивал себя в познаниях. Не завидует же может быть умный, ученый человек нашему денежному капиталу: от­чего же мы завидуем его уму? Видно, нам хочется чтоб ум то и познания сами собой, пришли к нам, без вся­кого труда с нашей стороны, так как труд свой, мы сочли за лучшее на этот раз обратить к приобретению денег.—Притом, завидуя умному, не убавим же мы у него способностей; напротив, своею привязчивостью в духе кри­тики к его мыслям, произведениям и действиям скорее подвинем его вперед, к большей еще сообразительности и опытности. До если чья либо зависть умному и честно-деловому человеку обнаруживается и преследованием его, унижением его труда, и если от всего этого он упадает духом, расслабевает способностями и таким образом делает опущения против пользы своей и общей, это уже падает на ответственность завистников. Наконец, есть еще умность, просвещенность другого рода, которую можно иметь каждому и без книжной учености:… это умные дела человека, умная его жизнь. Святые подвижники не учились же в академиях, которых во времена многих из них совсем не было: но их умные изречения, как  плод духовных опытов их в жизни, и ныне самыми умными приводятся в разговоре и сочинениях в виде свидетельств. (О том, что умные и даровитые люди часто предаются пылким страстям, особенно нетрезвости, что они делаются холодными к Богу и маловерующими, т.е. о злоупотреблениях умственными дарованиями и ученостью, здесь рассуждение также оставляем).—«Завидуют вообще счастью или благоденствию других, например, что у иного есть дети, дру­гой прекрасно устраивает участь своих дочерей замужеством, третий имеет уже и внучат, четвертый счастлив своею женою, пятый при всем этом пользуется хорошим здоровьем или спокойным местом службы». Но виновата ли наш ближний, что его-то жизнь течет счастливо, а наша—нет? Что нам пользы, если мы, так сказать, запрещаем (в своей души) пользоваться ему каким либо счастьем, коли у нас самих нет этого счастья при самом усилии иметь его? Не часто ли бывает каждому свое счастье? не обманываемся ли еще мы иной раз относительно счастья известного человека, судя по его наружности? (На­пример, говорят: «он счастлив в детях». На деле же выходит не то. Дети отцу известнее и быть может отец несет тяжелую борьбу с направлением и худыми наклон­ностями своих детей). Не может ли прийти время и для нашего счастья? А самое главное: не ожидаем ли мы дру­гой, вечной жизни, где Господь Бог уравняет наши доли,—кому чего Он не додал здесь, тем воздаст там? (О том же, что и самые крепкие духом люди в счастье и довольства забываются, готовы сказать себе: «не поколе­блюсь во век» (Пс.29,7), «что мне,—знать никого не хочу»; что вообще счастливая и благоденственная жизнь легко усыпляет человека и только Божии посещения могут разбудить его от такого усыпления (Пс.77,34), т. е. о злоупотреблениях земным счастьем, опять не ведем здесь речи; потому что могли бы конечно и сами мы, но в то же время и не могли—если б положились на Божию помощь—злоупотреб­лять своим счастьем). Итак, умный христианин! Ни какому внешнему благосостоянию и преимуществу других пред тобой «любы» твоя да «не завидит» (1Кор.13,4). Совершенством христианской братской любви для тебя на сей раз может быть вот что: если видишь пред собой тот или другой дар земного счастья, пропусти к нему всех, не заботясь о себе,—останется, ли что на твою долю, лишь бы доста­лось другим.

Зависть по отношению к некоторым дарам духовным

«Ведяще бо, яко зависти ради предаша Его (Мф.27,18) (Иисуса Христа). Как гордость бывает духовная, так точно и зависть. В чем состоит духовная зависть, лучше всего можем понять с примера иудейских первосвященников в отношении к Иисусу Христу. Иисус Христос не имел таких мирских и внешних преимуществ, которым бы можно было позавидовать в Нем. У Него не было ни богатства, ни дома, ни мирской власти. Но у Него была божественная мудрость, была трогающая сердца проповедь, была необыкновенная духовная власть, которой невольно по­виновались торжники в храме, были неисчислимые благодеяния Его народу и чрезвычайные чудеса. И вот по мере того, как народ начал славить Его за эти качества,— стали завидовать Ему те, которые по своему званию и положению должны бы более или менее отличаться теми же качествами (кроме чудес)! Так-то и ныне есть завистники в этом роде. Например, завидуют архиерейскому или свя­щенническому сану; завидуют проповеднику слова Божия,— его талантам, усердию и успехам в проповеди; тем более можно встретить завистников человеку среди мирян, который усерден к церкви, часто говеет и приступает к святым тайнам, щедро подает милостыню, строго соблюдает посты. Чем же обнаруживается эта духовная зависть? Она особенно секретна и сам завистник должен употре­бить строгое испытание над собой, чтоб проследить ее в себе. Так например, она изобличается тайным отдалением от того лица, к которому обращена; тайным сожалением, что известное лицо слишком уже высоко поставлено (например, у архиерея и священника целуют при благословении руку, и—этому завидуют);—еще тайным и ни на чем не основанным подозрением, будто известное духов­ное лицо на своем высоком месте забывается. Более же ясно эта зависть выражается толкованием в противную сторону действий или только намерений человека набожного; говорит, например, что он ханжит, ищет себе славы или что, видно имеет на своей душе по прежней жизни много тяжких грехов, за, которые и замаливает Бога; случается, ревностного христианина прямо называют безумный, по­мешавшимся (1Кор.2,14). Эта зависть обнаруживается еще советом, чтоб ревностный христианин оставил какой либо пред­принимаемый подвиг или не продолжал бы более душеполезного дела: совет прелагается под предлогом доброжелательства; так например, советовали иудейские первосвященники Иисусу Христу, чтоб Он запретил народные приветствия Ему при входе в Иерусалим будто бы для своей же пользы (Мф.19,39). Здеcь оправдываются слова: «ревнуют по вам не добре» (Гал.4,17). Если же у духовной зависти нет сил повредить ближнему, в таком случае она выражается странно, по детски (Так когда св. Тихон Задонский, живя в покое, проходил по монастырской ограде, то монастырская прислуга вслед его делала разные смешные телодвижения. Так один богатый человек строил богадельню, а другой некто не из простых же лиц позавидовал ему и всячески старался, остановить его от доброго дела. Завистник дошел до такой нескром­ности, что однажды встретившись со строителем богадельни в дороге, схвати палку и погнался за последним, говоря только лишь одно: «зачем строишь богадельню?»). Наконец, она и может усилиться до ненависти. В таком случае она преследует невинное лицо на самом деле, как или чем только может; тогда сбываются слова: «вcи хотящии благочестно жити, гоними будут» (2Тим.3,12). Эта ненависть имеет свой особенный характер. Сильнее и опаснее ее нет. Всякая иная скорее может пройти, например, вследствие понесенной обиды. И обиду и личное оскорбление пожалуй забудут. А здесь хоть нет вовсе обиды или оскорбления, между тем ненависть не прохводит; потому что причина-то ее (зависть) не уничтожается. Иной человек и будет по природе добр. Но зависть мало по малу подавляет в нем доброту,—не ко всем, а собственно к тому, кто возбуждает ее в нем своею благочестивою жизнью. Да; по опытам духовной жизни это верно, что и самый благородный и добродушный человек делается злым и жестоким, если разовьет в себе к кому либо духовную зависть до ненависти. Тут у зависти и немало бывает противоречий. Она и хвалит и хулит человека, и уважает его и пренебрегает им; она друга или доброжелателя, которым бы надлежало дорожить, почитает своим врагом. И то уже тяжело человеку, когда завидуют ему за одни естественные таланты. Но когда кто кроме естественных талантов отличается христианскою ревностью, строгим духовным направлением: тогда война против этого человека поднимается вдвойне. Тогда возникают и убийственные замыслы: «убиваете и завидите» (Иак.4,2).

Как же надобно судить о нравственном вменении духов­ной зависти? Если слово Божие и предсказывает о святых людях: «будете, ненавидимы» (Мф.10,22), «гоними будут» (2Тим.3,12); то без coмнения, это предсказание только соответствует делу или берется с самого дела. Но мог бы и должен бы каждый в отношении к благочестивому человеку поступать иначе. Нет; завистник святому делу есть враг добра, враг Христа. Если б он искренно любил Христа, то, и не делая в ином случай сам доброго, радовался бы христианской добродетели в других; с сочувствием принимал бы всякое дело, которое совершают другие во имя Христа и которое служит к славе Христовой; успех ближнего на сей раз он признавал бы будто собственным успехом. Не удивительно ли жалеть благодати Божией для дру­гих, например, когда кто часто приобщается св. таин Христовых или заслуженно удостаивается высшего духовного сана!? как это и святые то дела поставят поводом к раздору и несогласиям?! сколько разрушается самых добрых христианских предприятий единственно по духовной зависти! не падают ли иногда целые православные миссии от этой подруги врагу—дьяволу?—О, православный христианин! строго стереги твое сердце, чтоб не затаилась в нем духовная зависть и даже на короткое время. Дафна и Авирона, живших в строжайшие времена Ветхого Завета, поглотила земля, когда они позавидовали священству Аарона и от зависти возмутились (Числ.16,10-11).

Зависть возможности другому грешить

«Ниже завиди творящим беззаконие» (Пс.36,1). Это зависть про­тивная духовной: завидуют ближнему и в том, что он успевает в делах, неодобряемых совестью и вредных для души. Вот например, такой-то человек на своей должно­сти наживает себе темными путями деньги: другой, кото­рый занимает подобную должность или только равен ему по летам службы, очень досадует, что не имеет возмож­ности так же наживать себе состояние. Или вот кто либо пользуется средствами и случаями проводить время в светских наслаждениях и увеселениях, например, бывать на гуляньях и в театрах, числиться постоянным членом клуба, делает у себя вечера, жить с целью этой веселой жизни в столице или городе, а не остается в глухом селе: и ему иные завидуют, почитая себя несчастными за то, что не имеют средств также возвеселиться «со други» (Лк.15,29). Но этих завистников можно спросить: «что же, согласны ли они позавидовать и той участи в будущем свете, какая может постигнуть их соперника на сей раз? Нет! не завидовать надобно успехам этого человека, а пожалеть о его заблуждениях и увлечениях; не досадо­вать следует в виду его успехов, а порадоваться за свое положение, что мы-то далеки от подобных соблазнов. Затем, есть своего рода вред и для этого человека, если еще завидуют ему. Зависть других поощряет его к по­року, располагает его думать, будто он не худо поступает, коли стоит ему завидовать.—Нет, христианин! Ты не «за­види творящем беззаконие», потому что они идут не той доро­гой, которою нужно идти, потому что губят себя.

Соревнование ближнему в делах суетных или прямо порочных

«Ничто же по рвению» (Фил.2.3). Нужно соревновать другим в добром (1Кор.12,31), например в покаянии или молитве: эта ревность была бы полезнейшая и богоугодная. Между тем, соревнуют в суетном, а иногда прямо в худом. Это соревнование не одно с завистью. Соревнивый уже ее досадует на то, что ближний его владеет каким либо преимуществом; но сам старается иметь то же преимущество или пользоваться тою же самою вещью. Это значит завидовать ближнему на самой практике, или точнее сказать: значить стараться перещеголять других в суете и грехах. Так например: появился новый наряд на известном лице, и вот через самое короткое время тот же наряд показывают на себе и другая и третья личность хотя наряд и не представляет ни удобства к употреблению, ни особенной красоты, и хотя он вовсе не по средствам для подража­телей. Так кто либо построил себе по вкусу экипаж: не уступает ему и знакомый его, старается еще дороже заве­сти себе того же фасона экипаж. (Вообще надобно заме­тить, этой внешности, т.е. при выходе и выезде другого, люди больше завидуют, чем внутренней домашней жизни его, которая менее бывает известна им). Так один два успели угодливостью войти в милость к начальнику или старшему влиятельному лицу: являются подражатели им, которые хотят еще превзойти их изобретением средств к тому, чтоб пользоваться милостью того же высшего лица. И сколько-сколько можно указать примеров соревнования ближнему в суете и пороках! Но где же собственный взгляд на дело? где предварительное размышление о том,— стоит ли подражать другим, например, в том, что только бросается в глаза или льстит самолюбию и тщеславию?— Ты, христианин, соревнуй другим в одних добрых качествах и делах, притом—не с тем, чтоб унизить их пред собой, но чтоб достигнуть одинакового с ними или еще большего совершенства для пользы своей и для благоугождения Богу. Эта ревность полезна даже и в том случае, когда бы кто начал трудиться для добра реши­тельно из подражания другим или пожалуй по одному чув­ству зависти (Фил.1,18).

Тайные недоброжелательства ближним

«Любы… радуется же о истине» (1Кор.13,6). Зависти вообще свой­ственно желать, чтоб другие не пользовались счастьем. Но тайные недоброжелательства—нечто отдельное от нее. Они часто бывают только минутным чувством. Иной человек будто и не завидует другому, но в то же время не желает им успеха: сам по себе он тоже или не хочет или не может воспользоваться тем самым, в чем они надеются успеть, но в то же время и не соизволяет им на ожидаемые успехи. (Pечь наша, без сомнения, не о таких успехах, которых и совсем не должно быть. Например, когда бы кто искал должности, будучи вовсе неспособен к этой должности и недостоин ее: в таком случай не только не грешно пожелать неуспеха, напротив—следует употребить возможные меры, чтоб отвлечь человека от успеха в его искании. Нет; мы имеем в виду успехи в чем либо нравственно-позволительном и безвредном). Вот например, человек начинает какое либо полезное дело: мы сознаем полезность его дела, однако втайне говорим себе: «пусть бы была помеха его делу». Или вот иного хотят наградить: мы сознаем по совести его заслуги; однако были бы довольны, если б он остался без награды. Желаем также иному в душе переместиться куда либо от нас или заболеть или даже умереть. Да; иной раз втайне желаем мы кому либо и самой смерти, желаем не как либо злодейски, а как де умирают все прочие. Еще по­вторю: странно именно то, что в основании всех этих желаний и не имеем мы в виду ничего полезного для ближних наших и не видим для самих себя выгоды или интереса. Выходит: «ни себе ни другим». И сколько подобных недоброжелательств таим мы в своем сердце! Но это не мелочи, которые можно оставить без внимания. Нет; подобными недоброжелательствами мы разрушаем в самом основании естественные свои отношения к ближним: будто все враги нам, коли мы не желаем никому добрых успехов! Где же, притом, справедливость у нас, если без всякой причины не соизволяем мы в своей душе успехам ближнего? Тем более эти тайные недоброжела­тельства противны христианской братской любви. Дух этой любви таков: ближний для нас то же самое, что мы сами; мы не должны искать своего, чтоб найти свое: потому что кто ищет только своего, хоть часто и не находит своего; мы должны желать другим счастья даже и тогда, как са­ми бываем застигнуты несчастьем,—желать ближнему доб­рых успехов, когда сами мало успеваем. Правда, трудно для нашего ветхого человека возвыситься до этой степени в любви в ближнему. Но эта «любы», которая «не ищет своих си» (1Кор.13.6), составляет наш долг, или образец (идеал), к которому мы должны стремиться. Пример этой самоотверженной любви показал нам Спаситель наш во многих случаях; так когда в саду гефсиманском при­шли взять Его на страдания и взяли, Он между тем заботился о покое своих учеников. За то любовь к ближ­нему в этом духе самая приятная пред Богом: это лю­бовь ангельская.—Но и ни чья недоброжелательная душа не может же скрыться от Бога. Пусть ближний наш не догадывается, как мы ему недоброжелательствуем; пусть он смотрит прямо в лицо нам, и однако ничего не предполагает в нас против себя: но пред Всеведущим каждое злое движение сердца нашего открыто. Притом можно ли ручаться за то, что мы не оправдаем на деле тайного своего недоброжелательства, если представится к тому случай, если будем находиться в искушении— сде­лать вред ближнему? Таким образом повторяю—нельзя ос­тавлять в душе просто, или на произвол самой души, тайные недоброжелательства ближнему, хоть бы они проис­ходили и не от вражды, хоть бы не обнаруживались ничем вредным на деле.—Они виновны еще тем, что обы­кновенно сопровождаются коварством-изменою на языке. Говорят другому: «желаю вам счастья и успехов в делах», между тем как в душе таят совсем противные намерения; или же подписываются в письмах: «ваш добро­желатель, готовый к услугам вам», тогда как совсем нет доброжелательства, нет готовности услужить даже и в том самом деле, которое бывает предметом письма. — Как же нам с тобой, христианин, не быть тайными недоброжелателями?—Будем строже поверять свои чувствования в отношении к ближнему и недоброжелательства по­кажутся нам самим отвратительными. А что нам будет отвратительно, от того уже не трудно отречься. Если же и затем они будут возвращаться к нам или же против воли нашей будут возникать в нас: в таком случае будем подавлять их в себе смиренною мыслью, но и успокоимся, что они больше не оскверняют нашего сердца. Хорошо на сей раз поставлять себя ко всем ближним приблизительно в такие чувства, как мать относится к своим детям. Вот мать уже всегда и непременно желает своим детям благополучия и успехов, как только понимает это благополучие и успехи! И, о! Если б так-то мы были доброжелательны ко всем и каждому!

Злоумышленность против ближнего на деле

«Скрыша сеть… мне» (Пс.139,5). Это значит копать пред другим яму, или не просто не доброжелательствовать ближ­нему, не обнаруживая ничем вредным своего недоброже­лательства, а тем более не то чтоб подвергнуть кого либо законной ответственности за проступок или остановить иного от зла, которое было бы вредно для него самого. Нет! Это значит уже на деле злоумышлять против ближ­него, и злоумышлять особенным образом, тайными путями, под скромным молчанием, иногда же и под дружескою улыбкою. Пример такого злоумышления видим в судьбе пророка Даниила. Придворные, среди которых жил Даниил, не зная на чем уловить праведника, придумали уго­ворить царя к изданию указа, чтоб никто и ни о чем не просил для себя в продолжение 30 дней, кроме царя. Знали они, что Даниил нарушит этот указ, что праведник не оставит ежедневной своей молитвы истинному Богу. И по человеческим своим соображениям успели же погубить его, буквально ввергли его в ров (к голодным львам): только Промысл Божий не дал им окончательно погубить его жизнь (Дан.6,4-23).— О, как противень Богу человек, который любит изрывать пред другими ямы! Противен он, потому что показывает в себе некоторое «художество на злое», покрывает злостью всю свою душу! Как противен такой человек ближнему! Об его кознях узнает ближний уже тогда, как ничем нельзя поправить дела,— как одна нога будет уже в изрытой им яме: будто он потешается над судьбою ближнего! Словом сказать: изрываемая ближнему яма такое зло пред Богом, что Гос­подь Бог иной раз не только не дает исполниться это­му злу, но и обращает его на главу злоумышленника: «ров изры, и ископа, и впадет в яму, юже содела. Обратится болезнь его на главу его» (Пс.7,16-17). Так вельможи, ввергнувшее невинного Даниила во львиный ров, сами туда были брошены: они не успели еще достигнуть дна во рву, как были растерзаны зверями (Дан.6,24). Так некто Ахитофел, когда увидел, что царь Давид, которого он хотел лишить престола, одерживает победу,—поднял на себя руки. Так и пре­датель Иуда, увидев, что все сделал только на погибель своей головы,—пошел и удавился.—Да удержат тебя, христианин, эти примеры от решимости на злоумышление пред ближним!

Злорадование несчастью ближнего

«Да не порадуешися… в день погибели их» (Авд.12). Злорадования еще нет в том, когда кто бывает доволен, как раскрываются злоупотребления известного человека с неизбежным бесчестием для него или падает чей либо вред­ный проект какого дела. Нет! Здесь только видно бла­городное сочувствие торжествующей истине и прекращению или уменьшению зла. Злорадованием считается, когда ближний, которого постигло зло и несчастье которого вот иные радуются, ни пред делом ни пред ними не виноват или же не особенно виновен. Можно и зложелательствовать тайно ближнему, но еще не чувствовать и не выражать ра­дости, когда зло уже на самом деле постигло его. Затем, если иной радуется неблагополучию своего врага, который сделал ему много обид, то здесь злорадование будто и ожи­далось. Но без всякой причины не жалеть ближнего в несчастье, но без всякой со стороны его досады или оби­ды радоваться его несчастью,—только потому, что он пре­восходнее нас чем либо или более успевал в чем: это показывает каменную душу. Чем же, обыкновенно, выра­жается такое злорадование?—Чувством удовольствия, когда застигает ближнего что либо неприятное, например, когда ему отказали в просьбе или случилось с ним прямое неблагополучие,—болезнь, потеря службы и тому подобное. Завистник все смотрел невесело: а как только случилась беда с ближним, которому он завидовала, которого не  любил, — тотчас же его взгляд проясняется: эта ясность, веселость его взгляда особенная, с злым оттенком, как и вообще ни одно чувство столь сильно не выражается в глазах, как зависть. Что другому печаль и горе, то для завистника составляет радость и удовольствие: несчастье ближнего он считает своим счастьем, неудачу его своим успехом, тревогу его—своим покоем.—Злорадование выражается и на словах, притом—не только заочно, но иной раз пря­мо в глаза. В таком случае оно более виновно, потому что это значит ругаться ближнему в несчастье его. Иног­да говорит прямо: «что теперь каково тебе»? Иногда же намеренно ведут разговор о том, как хорошо этому че­ловеку жилось дотоле, чтоб таким образом сильнее он чувствовал свое новое положение.—Нет! ты христианин, держись на сей раз таких правил: неприятностям и несчастью ближнего сострадай, как в свою очередь и ра­дости его сочувствуй, сорадуйся. Сострадание ближнему го­раздо для нас легче, чем сорадование; потому что в первом случае не требуется еще особенное самопринуждение по пословице: «лежачего не бьют», т.е. сострадание является само собой, а в последнем, т.е. чтоб счастливому не только не завидовать, но и сочувствовать, сорадоваться,—для этого нужна уже возвышенная, благородная душа. Ведь к зависти склонны все люди, как склонны и мы сами; например, иной высокопоставленный или даровитый — умный человек всегда может относительно себя думать, что если у него и немного врагов, то завистники ему едва ли не все. И так начнем хоть с легкого-то, т. е. чтоб не чув­ствовать удовольствия и не выражать радости, когда ближнего, нашего, того самого, который раньше красовался пред нами своим счастьем, постигло зпополучие.

Бесовское злорадование, т. е. греху невинного лица

«Нe радуйся о злодеющих» (Притч.24,19). Бесовская радость проти­вополагается ангельской радости. Как ангелы радуются на небе, когда грешник приносит покаяние, значит восстает от своего падения (Лк.15,10): так бесы в преисподней радуются, когда праведник тяжко согрешит, значить падет со своей духовной высоты. Например, по замечанию святых подвижников, бесов очень радует чьей либо блудный грех. Так же вот и некоторые из людей радуются падению невинной девицы, с особенным удовольствием передавая друг другу про такую новость: это выходит радость бе­совская. Так же вот иные, увидят человека дотоле набожного падшим в какой либо тяжкий грех или явно-изобличенным в пороке,—торжествуют (повторяя слова: «да спляшет с нами, Исаак»): это выходит опять радость бесовская; потому что бесам только свойственно утешаться душевною погибелью людей. В особенности бесовское злорадование выражается при падении таких по жизни духовных людей, которые сами были строги к другим, хоть строги благонамерен, или были поставляемы прочим в пример честности и благонравия,- а тем болee лиц духовных по званию,—священников и монахов. Если же это злорадование чисто бесовское: то оно и не может не быть особенно противным Богу: святее от того не бу­дешь что видишь других не устоявшими в своей свято­сти, видишь, и—радуешься в душе их падению.—Hет, христианин, в случае тяжкого грехопадения человека дотоле безукоризненной жизни, первое чувство в тебе должно быть скорбь, а не внутреннее самоуслаждение своим нравственным преимуществом пред этим человеком. Святые пла­кали, составляли даже в иное время общий, как бы похоронный плачь, если кто из среды их совращался с пу­ти спасения. «Любы» христианская «не радуется о неправде» (1Кор.13,6).

Всегдашнее недовольство своим состоянием

«Навыкох (научился), в них от есм (что есть), доволен бытии» (Фил.4,11). Вопрос о недовольствии своим жребмем и остается рассмотреть в заключение всех служений о зависти; потому что сделаться довольным своею судьбою, значит перестать быть завистливыми. Недовольство здесь разумеет­ся вообще своею судьбою, а не в частности теми и иными неудобствами своего положения, тем более скорбями, которые в известное время терпим: нельзя же не желать предотвратить неудобства своего положения или не чувствовать своей скорби. Недовольство своею участью—это и об­щая болезнь. Весь род человеческий ничем не доволен. Например, если возьмем во внимание возрасты жизни, то увидим, что дети желают скорей быть взрослыми, молодые хотят казаться старыми, а старые остаются недовольны сединами, скрывают свои годы и с чувством недовольства спрашивают: «где же наша молодость»? Бездетный недоволен тем, что у него нет детей, а имеющий детей скучает, что обременен семейством. Каждый свое лишь го­ре считает слишком тяжелым. А есть такие, которые обладают по-видимому всеми дарами счастья, между тем жалуются на свою участь. Притом, недовольство своим жребием не считают грехом. Где же причины его? — Нам всегда кажется лучшим то положение, в котором находятся другие, и мы думаем, что были бы боле счаст­ливы и довольны в положении других. Но это пристрастные сравнения себя с другими. Мы смотрим на одну только сторону жизни известного человека, которая ближе к нам,—на его успехи и преимущества: но не видим его внутренней жизни, которая может быть полна разных тревог, не обращаем еще внимания на то,—были ли бы достаточны наши силы и способности для того звания или состояния, в каком находится ближний наш. При этом мы допускаем новую ошибку: непременно сравниваем себя с теми, которые ушли вперед нас по внешнему благосостоянию, или более нас счастливы. Нет, если б мы отбросив частности, внимательнее всмотрелись в свою жизнь, то увидели бы в ней много таких удобств и преимуществ, которых лишены другие,—увидели бы много таких лиц, которых положение в сравнении с нашим, так сказать, еще обиженное.—Затем, мы сами готовим себе несытую трапезу. Как же?—так, что если ожидаем себе какого либо успеха или счастья, то ожидаем всегда в большей мере, чем следовало бы ожидать после здравого размышления и поверки с делом. Отсюда происходят обманутая надежды, отсюда равнодушно мы относимся и к тому немногому, которое из многого выполняется по нашему желанию. Мы досадуем на свои неуспехи, а того и не сообразим, что ожидания наши были излишни и может быть неисполнимы. Кроме того, мы бы должны измерять свои желания не одним сердцем, которого желания (житейские) могут быть беспредельными, а таким взглядом на себя: заслужили ли мы у Бoга, чего ожидаем? Если б мы сами по себе менее удостоивали себя за свои заслуга и способ­ности, то и примирились бы со всякою долею в своей жизни. — Как же после всего этого нам утвердить себя в таком состоянии, чтоб всегда оставаться довольными своим жребием? Нужно сравнивать себя по дарам счастья более с теми, которые на сей раз остаются позади нас, а не с особенными счастливцами. Нужно поставить себе правилом: ожидать в будущем не больше, чем позволяет предмет ожиданий, и даже менее, чтоб с большею ценою принять полученное сверх ожидания. Нужно положить себе цель в жизни, и—цель правильную. Предположенная цель в жизни будет сводить к единству наши мысли и желания; она будет занимать нас после пробуждения утром и до вечернего сна; она будет постоянно возбуждать наши силы к деятельности. Эти цели, правда, и есть у многих, например, у художника его художество, у купца— торговля. Но в том-то опять беда наша, что большею частью цели жизни у нас неверны, что время их изменяет; например, художник почему либо больше не может заниматься своим художеством, равно как и купец, потерявший капитал,—торговлей: в таком случае эти люди начинают скучать, остаются недовольны своим жребием. И так какая же верная и неизменная цель в жизни каждого человека? Это вообще труд для Бога, для спасения души: какими путями каждому достигать этой самой цели, нужно усматривать из обстоятельств своей жизни, из более постоянного положения своего. Тогда цель будет одна, за то и жизнь будет целостна.—О, христианин! и справед­ливость дела того требует и собственный твой покой состоят в том. чтоб тебе оставаться довольным своею судьбою. Не будь же, как говорится, «вечно недоволен» и неспокоен. Лучше держись мудрого, христианского пра­вила—быть всем довольным!

Неразвитие в себе чистых природных чувств: истины, изящного, стыда и особенно религиозных, чем приобретается чистота и доброта сердца

«Сердце чисто созижди во мне Боже» (Пс.50,12). Сердце наше есть способность чувствовать, и как бы это средина души на­шей. К нему сходится вся духовная деятельность наша. Христиански-чистое сердце, это как чистый, светлый ручей воды, в котором можно видеть и самое дно; это—чистое, светлое небо, на котором нет ни одного облачка. Впрочем, и эти подобия еще слабы. Чистое сердце человека— такая краса, что всякая другая красота или изящество в природе будут ниже его. Первый для нас пример этой чистоты, без сомнения, есть богочеловеческое сердце Иисуса Христа: «яко кроток есмь и смирен сердцем», сказал о себе Господь (Мф.11,29). Из Апостолов в особенности была чистая, невинная душа Иоанна Богослова. Святые угодники над чи­стотой сердца трудились целую жизнь, но за то и обладали ей. (Некоторые из них доходили даже до младенческого простосердечия; так святой Сисой спросил однажды своего ученика: «что же сегодня я ел или нет?» Но не то это значит, будто святые доходили до забывчивости или до слабости ума. Нет! Они были младенцами без младенческих недостатков, — младенцами только сердцем, а не умом. Сердце свое они постоянно обращали к Богу, и потому забывали иногда о своих житейских потребностях) Мы, конечно, не можем похвалиться чистотою своего сердца. А что, с противной стороны, составляет его нечистоту, то в нас есть. Обратимся к евангелию и посмотрим, как об этом предмете говорится там. «От сердца бо исходит помышления злая, убийства, прелюбодеяния» (Мф.15,19) и т. д. «Исходят», т. е. переходят в дела. Но если же «не исходяь», если почему либо не обнаруживаются в греховных делах? Что же тогда? В таком случае злые по­мыслы остаются в одном сердце: выходит только скверна духа, а и не плоти вместе с тем. Худо первое, т.е. переход нечистых помыслов в самые дела: но нет ни­чего хорошего и в последнем или в осквернении помы­слами сердца. В первом случае помыслы сквернят уже всего человека, т. е. и душу его и тело и внешние члены. А во втором все зло задерживается в одном сердце. При­меры или виды этой нечистоты здесь мы не будем приво­дить: они были рассмотрены нами, когда мы говорили о тайных недоброжелательствах ближнему и т. д.. Поставим теперь вопрос: как же можем мы достигать сердечной чистоты?

Для этого, например мы должны правильно развивать в себе «чувство истины», которое врождено нам, или воспиты­вать в себе любовь к истине. Ум наш принимаете истину, а сердце должно воспринимать или усвоять ее. Это значит «глаголяй истину в сердце своем» (Пс.14.1) как напротив есть люди, которые хоть об истине и размышляют, хоть истину по какой либо своей обязанности и цели защищают, но в сердце свое ее не проводят: мало того—«любве истины» совсем «не прияша», «благоволят» же только к неправде (Сол.2,10), и в этом-то случае для своих личных видов готовы на время помириться с самым несомненным врагом своим, готовы ужиться, как бы с самим врагом-дьяволом, если б на каком либо пункте жизни явился им этот враг. Не совсем то состояние человека, когда, чувство истины в его сердце глубоко вкоренилось. Тогда выходит человек с убеждением, а не такой, который не имеет никаких убеждений или же действует на каждом шагу противно своим убеждениям; тогда видим человека прямодушного, а не двоедушного (Иак.4,8).

Должны мы правильно развивать в себе естественное «чувство красоты», или чувство к прекрасному, высокому, вкус. Что же содействует развитию в нас этого чув­ства? Например «любовь к природе»,—частая бытность в объятиях природы, или на открытом воздухе, охота любоваться на цветы, поля, леса, горы, звезды, небо и на царство животных. Пример такой любви показал нам Христос—Спаситель. Как известно, Господь чаще всего говорил проповеди к народу в полях и пустынях, молился на горах, во время сорокодневного поста жил со зверями. Все святые (исключая тех, которые избирали себе особенный подвиг затворничества или пещерной жизни) также любили природу: для них самым приятным отдыхом и наслаждением были сады, огороды, прогулка или сиденье в лесу, особенно при закате солнца. Вспомним, куда же в начале был помещен для жизни первый челов­ек? —среди природы под открытым небом. Наши дома, спальни и кабинеты, это уже жизнь искусственная, а не первобытная. Оттого-то чем более человек привязывается к комнатам и чем менее дышит и смотрит на природу, имя возможность и дышать и смотреть на нее: тем дальше уклоняется от патриархальной простоты жизни, тем менее способен чувствовать изящное, прекрасное. (Между прочим при взгляде на царство бессловесных хорошо останавливаться особенным вниманием на тех, которые самым наружным видом или характером внушают нам чувство красоты и чистоты; это например голубь, который и красив и до того любит чистоту, что тотчас оставляет ту местность, где заводится нечистота;—это пчела, которая не терпит смрадного дыма, ведет чудный порядок в своем улье, собирает плод с благоуханных цветов). Да; любовь к природе, развивая в сердце человека чув­ство прекрасного, имеет очень важное влияние на мягкость его сердца, на чистоту его ощущений, особенно тогда, как сердцем усвоена христианская истина. (Иные изкрестьян, постоянно обращаясь в природе, однако ж остаются гру­быми: но это оттого, что в них нет развития истинных знаний). Вот дети отличаются чистотой сердца. И смотрите, что же особенно занимает их, если вывести их из ком например, в поле летом?—цветы и цветы, к которым они так и припадают.—Затем, развитию в сердце чувства к благородному и высокому содействуют «картины—живопись». Кому доступно или самое занятие живописью или только приобретение изящных картин или одно рассматривание их: тот и может питать в себе любовь к живописи с таким именно убеждением, что, любуясь на картины, он тем облагораживает, возвышает в себе душу. В православном христианине, хоть бы он по состоянию и был бедный, могут всегда развивать истинный вкус: иконы в церкви, стенная живопись, рисунки иконо­стаса, обиходность во всем храме.—Прекрасно облагораживает, смягчает и возвышает чувства «пение»: «поюще в сердцах ваших» (Еф.5,19), сказано прямо, т. е. поет как бы не грудь, а самое сердце. В особенности возвышенно действует на чувства пение духовное, а из духовного коренное—церковное, или то, которое, как поминок, оставили нам святые песнопевцы. (Таковы песнопения великопостные, например: «се жених грядет; да молчит всякая тварь…», а из праздничных на Рождество Христово протяженное: «Два днесь», на Сретение—ярмосы канона и друг. Как же все эти ноты при самой простоте своей умиляют душу!)  И так вот для христианина «изящные» предметы по своему содержанию и силе! Театры, же, балаганы и подобные наслаждения, хоть так же могут развивать вкус, но только такой, который не будет годен для будущей жизни. Надобно помнить, что вкус для вечности здесь же развивается нами. По вкусу сердца Господь Бог и там назначит каждому, кто достоин, награду или одну из обителей, которых у Него много (Ин.14,2).

Есть самое благородное чувство в природе человека. Это «стыд», в котором видим какое-то сжатие сердца. Сердце сжимается от страха встретить бесчестие или по­зор, иной раз только за чужую вину, а не за свою. На­ружно стыд проявляется краскою в лице, или румянцем. Сердце и румянец здесь дружественны. Сердце, так ска­зать, командирует от себя часть крови к лицу,—не для того, чтоб самому остаться пустым, но чтоб заслонить человека от постыдных речей и действий, чужих или его собственных. Истинный стыд в том состоит, чтоб чувствовать смущение, когда что либо говорится или делается противное совести и закону Божию. Особенно ощущаем мы в себе это чувство во время своей наготы. Так оно обна­ружилось и в начале, в раю. Святые Божии «восстановляли в себе все чистые свойства природы»: так и относительно стыда они достигли особенной чуткости; например, они обна­руживали в себе телесный стыд в высшей степени. (Так, они стыдились своей обнаженности не только пред людьми, но и пред неодушевленною природою, например, пред светящим солнцем, и не только пред земною тварью, но и пред небесною, например пред ангелами, которые иногда сопровождали их в дороге и при которых они должны были раскрыться, чтоб переплыть через речку. Они довольны были, когда на берегу встречали лодку, потому что таким образом не имели нужды обнажаться для сплава через реку. Но и когда должны были переплывать, то уходили один от другого на дальнее расстояние, что б не видеть взаимной наготы. Вообще кроме сильной болезни или крайней нужде святые не обнажались! (жит. Ант. вел., Пах., Амм. и друг.). Какое же это неподдельное, нужное и чистое чувство стыда!) Чувство стыда, хоть явилось в человеке после греха и как следствие самого греха, есть чувство благодетельное. Оно для нас охрана от худых слов и действий: только бы мы не понимали его ложно, или не доходили бы в иных случаях до ложной стыдливости.—Чем же разви­вается и поддерживается в нас это чувство? Развитие или избыток стыда в нас зависит в особенности от строгого нравственного воспитания. Но если кому не дано такого воспитания, тот должен или довоспитывать себя или перевоспитывать (как впрочем и во всяком случае или для каждого человека требуется то или другое). Относительно же стыда воспитание требуется простое. Нужно только не подавлять в себе этого чувства, опасно доходить до таких поступков, которые подвергают нас стыду пред всеми или многими, равно как следует щадить и других от публичного стыда. (Один расстроился в своем поведении: однако ж не до того, чтоб потерять совсем, стыд. Он нарушал седьмую заповедь. Все окружающие его замечали, что к нему приходит для постыдной цели женщина. Решились остыдить его публично. Пришли к нему в комнату, чтоб застать у него постороннее женское лицо. Он успел однако, скрыть это совиновное лицо под большой кадкой, поставив кадку вверх дном. Но один из тех, которые пришли так остыдить его (впрочем, с цельюже остановить его), был святой по жизни и прозорливый. Чтоб избавить его от публичного пристыжения, этот святой человек сел на ту кадку и просидел на кадке до тех пор, пока пришедшие не осмотрели комнаты и не ушли все обратно. Так. обр. виновный не понес публичного стыда, хотя уже и заслуживал его, и это пощадение послужило к его исправлению (Алф. патер.).). Потому что понести заслуженно хоть немного раз общенародный стыд—значит, уже быть близким к тому, чтоб совсем подавить в себе чувство стыда. Нужно избегать близкого или частого обращения с такими людьми, которые отличаются бесстыдством (жалкое отличие!) Но если прекрасно стыдиться людей, то тем еще более нужно хранить стыд пред Самим Господом Бо­гом. Когда же можем мы чувствовать стыд пред Богом? Когда сознаем свои грехи или только бываем застигнуты какими либо печалями, которые большею частью происходят также от грехов. Приметьте за собой: если вы останетесь в уединении и будете изливать пред Богом свою душу в скорбных чувствах и молитве,—рука ваша как-то сама по себе поднимается, чтоб прикрыть лицо. Тогда оправдываются слова: «стыд лица моего покры мя» (Пс.43,16). Затем, мы должны развивать и поддерживать в себе чувства прямо благочестивые или, так называемые, «ре­лигиозные». Более всего в нас может развивать эти чув­ства сознание вездеприсутствия Божия, или живое представление, что нет ни на шаг такого места или пространства, где бы ни находился Господь Бог, и нет такого мгновения в нашей жизни, когда бы Он не слышал или не видел нас. Такое сознание носил в себе Иосиф цело­мудренный, и—сколь же это была чистая, невинная душа! Без сомнения, на развитие религиозных чувств благоде­тельно действуют: церковные службы, бытность у святых мощей, хранение от мощей покровцов, домашние всенощные  молитвословия, принятие у себя достойных своего звания священников и монахов или бытность у тех и  других. Чем чаще христианин окружает себя этими священными предметами и лицами, тем более воспринимает религиоз­ных впечатлений на свое сердце. Отсюда возникаете в нем дух молитвенный. Отсюда бывают частые воздыхания его к Богу и образуется в нем привычка «шептать молитвы», особенно так под старость лет. «Шептанием молитв» мы называем здесь привычное произнесение ка­кой либо краткой молитвы, например «Боже мой; Господи помилуй; Боже, милостив буди мне грешнику» или: «ими же веси судьбами, спаси мя»,— произнесете при каждом случае более действующем на чувства, например при горьком каком либо воспоминании, во время боли какой, при громе и т. под. Очевидно, религиозные чувствования должны обнаруживаться и в делах, приносить свой плод в са­мой жизни. Однако ж дерево приятно уже и тогда, как цветет, или прежде своего плода: так и религиозные чувствования—прекраснейший цвет души нашей.

Сделаем общее суждение о чистоте и доброте сердца. Это состояние высокое и трудно-достигаемое. Скорее же мож­но достигнуть чистоты ума, чем чистоты сердца. Но за то это состояние более постоянное, между тем как ум способен изменяться и колебаться. За то оно более бла­годетельно для всей жизни человека. Оно ступень к ан­гельской природе и на том свете удостоится самой высшей награды: «блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят», сказано (Мф.5,8). Без содействия благодати Божией невозможно достигнуть этой чистоты и доброты сердца. Когда святой Давид произнес молитву о чистоте своего сердца, то затем сказал: «и Духа святаго не отыми от мене», т.е выразил надежду быть чистым по сердцу только благодатию Духа.

О, благочестивый христианин! если ты хочешь истинно любить самого себя, то полюби чистоту своего сердца и развивай его в доброте. Чистота и доброта сердца мало помалу, сделаются твоим достоянием, если ты для них будешь употреблять средства, т. е. если будешь развивать в себе природные чувства истины, красоты и стыда, осо­бенно же христианские религиозные чувствования (что было предметом настоящей нашей главы). Тогда ни грубый или черный какой либо труд, ни постоянные умственные занятия, ни строгоподвижническая жизнь, ни разочарование в людях; так как люди часто за доверие платят из­меною и за доброжелательство кознями, — ничто не иссушит до самой старости твоего сердца. Сердце твое навсег­да останется мягким, сострадательным и сочувственным ко всему чистому, возвышенному и святому. И ты храни веру в этого (идеального) человека, как святыню. А глав­ное: старайся прежде быть им сам!

Омертвление, или бесчувствие сердца к духовным предметам

«Сей мертв бы», сказано о блудном сыне (Лк.15,32). Омертвение этого рода есть невидимая, но несомненная, смерть духа для всего божественного и священного;—это холодность к вере, совершенное равнодушие к вечной участи своей. Как в наболевшем каком либо члене тела уже не чувствуется боль, например в сухой руке: так и в душе не бывает сочувствия к духовному. Такое состояние не вдруг образуется, но бывает последствием продолжитель­ной беспечности жизни, — беспечный, впрочем, об одной душе, о Боге, о вечности, но может быть самой заботли­вой относительно житейского. Таким образом в юношах омертвление души еще не бывает: в них легко пробудить сочувствие в христианской добродетели; в них скорее бывает только вольность направления, легкость суждений, чем бесчувствие души. Последнее состояние свойственно людям пожилым и старым. Оно мирится и с мягкостью характера и с приличною безукоризненною по наружности жизнью,—мирится со всяким званием, даже и духовным. Временное только несочувствие к духовному и божественному, например, хочет человек заняться чтением евангелия, и—на него нападает лень; встанет на молитву, и—торопит­ся окончить свое моленье; стоит за высокой службой литургии, и —хочет cкopеe дождаться конца службы; молится против своей страсти, и—тогда же на деле выполняет страсть: такое охлаждение к духовным ощущениям еще нельзя счи­тать омертвением души. Омертвение — повторяем — уже усвоенная душою холодность, постоянное качество души. Приведем примеры. Человеку предлагают убеждения, советы, чтоб он веровал в Бога, чтоб молился и ходил в цер­ковь, чтоб исполнил долг исповеди и св. причастия. Он слушает вас, но будто совсем ничего не понимает, будто глух, он даже и не противоречит вам, даже не гневается. На глазах его прекрасные примеры христианской набож­ности каждый день, например со стороны отца; но он — по крайней мире до времени—будто ничего не видит. Если же он не в первый раз слышит чтение евангелия, то и такие места евангельские, как учение о страшном суде, его не устрашают: случается, что прослушает он историю страшного суда, и—начинает смеяться.— Что же занимает такого человека в жизни? О, у него много занимательного. Только он не живет в себе, потому что внутри себя он не находит ничего такого, что питало бы его дух, так как настоящим питанием для человеческого духа могут быть предметы только духовные, евангельские, божественные. Находя в себе пустоту, скучая самим собою, он живет вне себя, в вещах сотворенных. Отсюда, силы его души обращены только к греховному, земному или, по меньшей мере, к суетному. Так, например, стремления своего ума он удовлетворяет многознанием, многочтением, разведыванием; пустоту своего сердца хочет пополнить мирскими, светскими развлечениями, хлопотами о богатстве и другими предметами, которыми услаждаются его чувства; пустоту своей воли пополняет многожеланием суетного, таким многожеланием, чтобы все было в его воле и руках. Иногда же и все наскучивает ему, хоть жить на свете еще желается. Но вот что всего достойнее сожаления: этот человек не видит своего состояния, не признает себя в какой либо опасности, не беспокоится за свои грехи и опущения по обязанностям христианина. Ему и на мысль не приходить, что должен бы он изменить свою жизнь. Если же ему на­помнят об этой перемене, он считает напоминание излишним, даже и не понимает, к чему оно. (Один подвижник спрашивал опытного старца: «вот некоторые мирские люди и не постятся и не молятся, не ходят совсем в церковь, живут во грехах и страстях: между тем духом не тревожатся, не считают себя особенно грешными, будто они к не падают. А мы вот а постимся и молимся я стараемся угодить Богу другими подвигами: между тем все боимся, как бы не погибнуть, как бы не очутиться после смерти в предчувствии вечного огня; все виним себя в падениях я называем, себя недостойными и грешными. Что же это значит? Старец отвечал: «справедливо, что миряне, живущие так, уже и не падают; потому что они давно пали, и так пали, что ниже и не куда им пасть. Вместе с тек, и враг-дьявол не борется с ними, так как и они не вооружаются против него» (Пролог, 22 мая).) Не редко слу­чается, что омертвевшие духом, но не явно-порочные, и сами себя почитают и от других, которые подобны им, по­читаются безгрешными. (Один человек высокого чина и старых лет умирал от медленной болезни. Он отличался естественною добротою сердца, щедростью для угощеений и вообще щедрыми платами и вознаграждениями: но не был исполнительным христианином, в церковь например приходил разве однажды в год. Такого же направления были и его семейные. Врачи окружали его и уже все предвидели его близкую кончину (болел он водянкой). Оставалось ему напутствоваться перед смертью. Но он сам не просил о напутствований, а семейные не хотели обеспокоить его предложением о священнике. Так без всякого напутствования он и умер. Но чем же успокаивали себя на этот раз его семейные? Говорили: «у него не было грехов; он был как младенец, Он не обижал никого…». Вот сочиненная для других и для себя безгрешность в силу омертвения души!) — Какое самообольщение! какое опаснейшее состояние!

Как же выйти из этого омертвения по душе? Оно должно смениться «умилением» (Деян.2,37) сердечным. Умилиться сердцем значит пожалеть самому себя в виду страшной уча­сти, как грешника, на том свете.—Затем, холодное сердце будет оживляться, если человек будет часто читать евангелие, будет с усердием молиться, будет живее представ­лять себе вечные муки грешнику: прекрасно на сей раз иметь у себя пред глазами изображение «вечной муки» на бумаге или масляными красками: Но застарелые болезни не скоро и не легко излечиваются. Так и от бесчувствия души ко всему божественному и в то же время от сочув­ствия только греху и суете мирской можно исцелиться только немалым временем. Не напрасно же святые угодники мо­лили Бога, чтоб жить им дольше, что б таким образом и больше покаяться.—О, собеседник мой по настоящим «чтением»! Поверим мы себя,—не близки и мы к страш­ному состоянию «окамененного нечувствия»? (из молитв.вечер). 

О нравственном направлении умственных сил

Не нравственное направление деятельности пяти чувств

«Имущих чувствия обучена… в рассуждение добра же и зла» (Евр.5,14). Пять внешних чувств: зрение, слух, обоняние, вкус и осязание, это органы нашей познавательной способности. Ими мы приобретаем низшее познание, или только материал для знания, но почти весь материал для душевного нашего развития. Особенное значение в этом случае имеют зрение и слух. Душевная жизнь наша значительно беднела бы от потери внешних чувств вообще (Господь Бог так мудро и милосердно устроил наши чувства, что и в случае потери которого либо из них не вдруг же может произойти потеря. Именно, Он дал нам для зрения не один глаз, а два глаза, для слуха также не одно ухо, но два уха, равно и для обоняния две ноздри, для вкуса и обыкновенно язык и так называемый, небный, для осязания же осязательные нервы распространены по всему телу). От деятельности их зависит раскрытие самого ума. Высшие стремления ума развиваются из собственной природы души посредством чувственных или внешних впечатлений. От­сюда следуют наши обязанности и к этой (низшей) по­знавательной деятельности, т. е. посредством пяти чувств. Долг наш вообще умерять действия чувств,—не в целях только здравия их или долговечности, но главным образом для того, чтоб от них не было ущерба для жизни внутренней, душевной. Обыкновенно, чем более че­ловек занят видимыми предметами, тем менее способен и расположен к занятиям невидимым, например, умственным.—Но, к сожалению, каждое из пяти чувств наших способно более подслуживать греху, чем вносить в душу, как через окна ее, впечатления добрые, святые. Для христианской истины и добродетели чувства наши оказываются как-то тупы, хотя начало греха во всяком случае заклю­чается не в них, а в душе. Отсюда встречаем выражения в слове Божием: «тма ослепи очи…» (1Ин.2,11), «чешеми слухом» (2Тим.4,3). Отсюда новый наш долг в отношении чувств: противодействовать их греховному влечению. Не без разбора мы должны принимать весь тот запас сведений для ума и души, какие они доставляют нам. Мы должны удерживать их от предметов запрещенных, от наслаждений безнравственных. Но если они неизбежно встречаются с греховными искушениями: мы должны стараться удержать их так, чтобы, например «видя, не видеть и слушая, не слышать». Это возможно в том случае, когда мы, при помощи Божией, сделаем ум управителем своих чувств, когда подчиним чувства душе или обратим действительность их в душе. Не известно ли по опыту, что если человек глубоко занят какими-либо мыслями, то его чувства остаются как бы в стороне, или прекращают свою деятельность, даже до того, что он не замечает, когда мимо его проходят, даже не чувствует, когда трогают его. Так велика может быть сила души! Так видимые предметы, и прика­саясь чувством, например, слуху музыкальные звуки, в са­мую же душу могут и не входить, потому что со стороны души нет на них воззрения, душа делает им от себя отпор. Более всего мы должны подчинять такому управлению ума два чувства: зрение и слух, и особенно зрение (не глаз, конечно, смотрит на что либо соблазнительное, но через глаз, как чрез орган, смотрит наш ум). Ког­да не удержим от греховного увлечения этих органов— зрения и слуха, тогда и обоняние у нас ослабеваете и осязание и вкус неумеренно возбуждаются. Противодействуя греховному увлечению пяти чувств, мы должны желать или искать для каждого из них благодатного освещения. Из­вестно, что когда нас миропомазали, то на каждом из пяти чувств положена была своя «печать дара Духа святаго» (Помазываются святым миром для освещения зрения глаза, слуха – уши, обонянии – ноздри, вкуса – уста, осязания – руки). И мы, однако, можем возвращать эту первобыт­ную чистоту своим пяти чувствам. Чем же?

Глазами, например, будем чаще видеть храмы, и все то, что есть и совершается в храмах, будем ими любопытно рассматривать священные изображения, чаще обращать их на домашние иконы и горящую пред иконами лампадку: все это вместо того, чтобы смотреть на зрелища, на картины грязные и соблазнительные. Ушами будем чаще воспринимать чтение или пение божественное и разговоры душеспасительные, прямо затыкая их от речей богохульных и развращенных, отклоняя от слушания пересудов и лести. Обонянием будем чаще ощущать каждения от церковного ладана. С благоуханием роснаго ладана, составляющего принадлежность молитвы, входит в душу услаждение особенное: оно не разнеживает души,  а как – то очищает и укрепляет ее. Суеверие или беспечная греховность боятся ладана, будто напоминания о покойнике. Но верующий и нравственный христианин любит каждение ладана за службою в церкви, после молебна у себя в доме или после каждения им пред иконами в домашней кадильнице: все это вместо того, чтобы постоянно находиться только в табачном дыму, обонять винных запах по страсти или обливать себя или свои вещи духами. Особенно освящается обоняние и, освящаясь, вносит в душу чистые мысли, когда кто прикасается к святым мощам, от которых благоухание бывает не похоже на мирские ароматы, но какое-то неземное, нетленное или не выдыхающееся. Вкусом будем чаще испытывать тайны Христовы, которые впрочем, просвещают и всю «чувств простую пятерицу» (Из благод.молитв после свят. Причащ.), равно как ощущать им питье священной воду: все опять таки вместо того, чтобы услаждать вкус яствами и лакомствами и спиртными напитками». Наконец, впечатления для осязания нашего составляют: частое целование икон, креста, Евангелия и слов в евангелии, окропление себя святой водой, коленопреклонения на молитве, несение на плечах во время крестного хода икон: все это вместо того, чтобы каждый раз сидеть или лежать только на мягком, ощущать на себе одежды или около себя только гладкое, шелковое и теплое. —Приводя в пример подобный впечатлена для пяти чувств, мы не занимаем тебя, читатель, только словами. Нет! Здесь не игра слов или одна находчивость мысли, но самое дело. Услуга пяти чувств душе, на которую мы указали, самая правильная! Это свет в душу чрез окна ее самый чис­тый! Это такие впечатления, которые благодатно освящают все пятеричное число чувств! Как оскверненный какой либо сосуд, по чиноположению церковному, святится окроплением святой воды; так каждое из пяти чувств может освящаться от греховных скверн этими впечатлениями и упражнениями. Тогда-то чувствами вносятся в душу только такие знания и ощущения, которые служат к славе Божией и на пользу ее.—Читатель! Если ты живешь в мире, то для тебя пять чувств гораздо более могут быть проводниками греха и страстей, чем для людей, живущих в уединении. Отшельник удалил себя от многих предметов, которые могут искушать его чувственность, между тем, как ты окружен со всех сторон грешными впечатлениями для своих пяти чувств. Для отшельника страсть возникает в мысли, тогда как для тебя она зарождается более отвне. Но, ко­нечно, безопаснее же состояние, легче же борьба, когда городские ворота затворены и враги остаются за воротами. И так—убеждаем тебя—будь стражем твоих пяти чувств! Затворяй их своевременно, чтоб чрез них не вторглись в душу враги души. Чем больше, например, насмотришься или наслушаешься худого и вредного, тем и больше должен вынести борьбы с собой, если даже и не сочувствуешь худому, если не хочешь согрешить.

Нечистота воображения

Воображение (чувственное представление), входя в состав познавательных сил души нашей, также низшая познавательная способность. Господь Бог дал нам эту способность на помощь уму. Ум без посредства чувственных видов ослабевал бы по связи своей с телом, как сила противоположная телу. Таким образом, свойство воображения составляют чувственные виды, или видимые какие-либо картины. (Что воображение не одно с мыслью ума, в примере из Евангелия можем представит следующие места: так когда читаем: «в начале бе слово и слово бе к Богу» (Ин.1,1), тогда в нас возникает одна глубокая мысль, а не остается в уме никакого отпечатка или чувственного представления. А когда слышим: «прослезился Иисус…И воззва Лазаре, гряди вон», тогда живо нам представляются слезы на Божественном лице Спасителя, выход из гроба обвязанного Лазаря и т.д.) Воображение тем самым, что живо воспроизводит в душе что либо виденное или слышанное, а то и первоначально производит какие либо образы,—этим самым оно помогает уму тверже познавать предметы, облегчать размышления, доставляет душе приятные воспоминания, словом, освежает и обогащает деятельность души нашей. Но, к сожалению, и этою способностью мы злоупотребляем, даже более, чем другими способностями. Часто воображение берет в нас верх над рассудком, и в таком случае в нашей душе не стает спокойного состояния, мы теряем правильное размышление о людях и предметах. Тогда мы перелетаем то к прошедшему то к будущему времени, между тем как должны бы жить настоящим, потому что «довлеет дневи злоба его» (Мф.6,34); тогда мы скучаем ежедневными занятиями по своему званию или должности. Необузданное воображение представляет нам и то, чего не было и не будет на деле, чего мы не слышали и не видели. А из всего этого выходят одни пустые мечты. Предметом мечтаний большею частью бываем мы сами: то мы сочиняем себя богачами, то думаем возвыситься до редких достоинств (быть князь­ями), то ожидаем какой-то необычайной перемены в своих обстоятельствах то строим себе крайне отважные предприятия («воздушные замки»). Если б люди были всеведущи и проникли в нашу душу, то посмеялись бы над нашими мечтами. Но и мы сами невольно стыдимся себя, когда опомнимся от своих мечтаний.— Необузданное воображение (что всего достойнее сожаления) придает, обыкно­венно, и порокам обольстительную приманку. Если же к этому присоединится еще бесовское обольщение, как испы­тали многие святые: то дело доходит даже до того, что мечты воображения представляются наяву (В житиях святых примеры таких мечтаний можно встретить нередко, как в жизни святого Памво и др.). Бесовское привидение уже не может быть узнано, если человек раньше не узнал дьявола в гнусных и несбыточных мечтах сво­его воображения: мудрость этого знания принадлежит святым. И так чем же остается предотвращать и обузды­вать вредные порывы воображения? Нужно больше работать умом и чувствовать сердцем: у святых Божиих так-то и действовали ум да сердце. С умеренностью нужно чи­тать стихотворения, особенно в молодых летах, а затем прямо избегать чтения таких книг, которые переносят человека из мира действительного в мир мечтаний (как например вымыслы о рыцарях, о духах), или которые занимают воображение нечистыми представлениями (как например, романы). Полезны для обуздания воображения телесные труды. Вредны частые встречи с людьми восторженными, или мечтателями. Прекрасно обуздывается воображение представлением страшного суда. Вообще мы должны с одной стороны, отклонять себя от таких картин, которые противны христианской нравственности, а с другой—обогащать свое воображение видами чистыми, священными. В таком разе некоторую власть над своим воображением мы приобретаем даже и в то время, как оно выходит из-под нашей власти, когда от влияния крови сильно оно играет, например, в горячечных болезнях и во время сна. Так известно по наблюдениям над душой, что человеку, кото­рый любит читать псалмы и евангелие, и во сне представляются священные тексты. Это часто значит поучаться «в законе Господнем день и нощь» (Пс.1,2). Это выходит: «аз сплю, но сердце мое бдит» (Песн.пес.5,2). И это бывает наградой человеку за предварительное делание его днем,—наградой; потому что тогда его воображение—как видите—ограждает его во сне от грязных бесовских мечтаний.—О, христианин! Все силы души Господь дал нам для того, чтоб мы укра­шали ими свою жизнь. Будем же стараться—возвышать и воображение свое к предметам чистым и священным. Тогда мы сознаем истинную красу его.

Слабая для доброго память

К умственным, или познавательным способностям души, относится память. Что язык, или слово, для мысли: то память для ума. Память дает пищу уму, припоминая ему что либо виденное или слышанное или мысленно воспри­нятое им: но в то же время она и сама хранит, о чем ум размышлял, что ум понял. Правильно ли мы поль­зуемся и этою способностью? К сожалению, нет! Память наша в одно и то же время бывает как-то и крепкая и слабая. Чего бы не надо помнить, что бы следовало пре­дать забвению, то она долго удерживает, а что надлежало бы вспомнить, о том забывает. Кто не испытал на себе (по крайней мере из тех, которые стараются сохранить свою душу в чистоте,),—кто не знает но опыту, что если он певал в молодости мирские песни или только слышал их, то чрез целые 25—30 лет вдруг иной раз так и начинает запевать в своей душе какую либо песню? Кто также не испытал, что какая-нибудь особенно соблазни­тельная картина, намеренно или случайно виденная им, долго-долго ему помнится, хоть бы он и не желал по­мнить ее? кому еще из людей внимательных неизвестно, что одно тяжко-оскорбительное слово, которое мы услы­шали от известного человека, живо припоминается нам, а десять благодеяний его как-то забываются? И все это для добрых душ бывает против желания их. Святые иногда из-за одного нехорошего слова, которое случайно услыша­ли,—перезабывали из духовных книг то, что знали на­изусть.—Что же нам делать, чтоб направить свою память к лучшему, чтоб она вернее служила цели нашего существования и более соответствовала бы той цели, для ко­торой Бог дал нам ее? Тут уже нечего усиливаться сознанием пред самими собой, что худо помнить худое: такое сознание в доброй душе, или у человека нравственного, само собой пробуждается. Но должны мы отводить от себя «многия и лютыя воспоминания» (послед. молитва между вечер), сознавая свою греховность и стараясь произвести в душе противные добрые мысли. Затем, не следует вновь заготовлять себе худые воспоминания и представления, а для этого нужно избегать поводов видеть или слышать или прочитать что-либо ху­дое, мерзкое. Далее: так как все, что с принуждением выучиваем мы, недолго удерживаем в своей памяти, например, так и некоторые школьные уроки,—между тем с удовольствием воспринятое тверже помним: на этом основании такие святые знания, как тексты из слова Божия или проповедь церковную, будем принимать на память с охотою и усердием, равно как с тою открытою душою— относиться к внешним впечатлениям в характере священном. Когда таким образом доброе тверже напеча­тлеется в нашей памяти, тогда оно скорей будет вытес­нять из души нашей воспоминания нечистые.—От головных болей, а под старость лет и вообще, память делается слабою, забывчивою; старый человек больше, и даже с малейшими подробностями, помнит что-либо из стародавнего, чем то, что видел или слышал вчера: это по­тому, что старое было воспринято им живее, в молодых летах, а новое воспринимается им уже не столь с живым чувством по холодности старческой крови; притом, старое много раз в жизни своей он припоминал. Таким образом, чтоб избегнуть забывчивости или обязанностей наших, которые мы должны выполнить, или данных нами ближнему обещаний или грехов наших, в которых мы должны принести сознание пред Господом Богом: для всего этого полезно нам иметь письменные записи (памят­ную) или просить других, чтоб напоминали нам.—Христианин! всячески подавляй в своей памяти худые, злые воспоминания; так даже и во время покаяния изглаждай образ некоторых тяжких грехов, оставив только в душе имя своего греха и сознание себя грешником.

Нечистота ума и о богомыслии

«Осквернися их ум» (Тит.1,15). Когда человек был невинным и жил в раю, тогда он ум свой занимал только Бо­гом. Если же он любовался на природу, то и в природе также познавал Бога, например свойства бесконечной пре­мудрости и доброты. Но затем ум его разорялся по разным предметам («Рассеянный мой ум собери, Господи» часто встречается в церковном богослужении). Первое, что теперь составляет сла­бость нашего ума, это—земные, житейские помыслы наши (Фил.3,19). Мы до того привыкли размышлять только о земном,—о доме, о пищи и одежде, о торговле и тому подобном, что для высших размышлений ум наш слаб подобно мла­денцу, что даже божественные предметы мы встречаем с какой-то тайною нерасположенностью. Затем, худшая сторона нашего ума: скверные мысли. Хоть ум и бестелесен, хоть он не вещь: но своим образом оскверняется. Из худых мыслей одни бывают минутные, или как кратковременные возмущения духа, другие же продолжаются целые дни и месяцы; одни тончайшие, которые трудно заме­тить и которые открываются уже впоследствии, из самых дел, а другие — грубые, который всякий может сознать в себе.

И так какими же путями мы можем достигнуть чистоты мыслей в большей или меньшей степени? Для этого мы должны стараться обращать свой ум в первобытное состояние, или к первоначальному его занятию. Первоначальным же занятием для него было—как мы сказали—всег­дашнее созерцание или познание Бога. Удержаться от каких-либо помыслов, например блудных, еще легче, но во­обще сохранять в собранности и чистоте свои мысли очень трудно. Дух или ум наш не то — что ноги: его не свя­жешь веревками или цепями. Возвращать его к первобытным упражнениям, это и значит сообщать ему чистоту, освященность. К числу таких упражнений прежде всего относится молитва. Молитву в полном смысле можно на­звать «беседою души с Богом». Но в человеческой беседе или в обыкновенном разговоре, чем важнее лицо, с которым мы разговариваем, тем больше увеличиваем свое внимание, тем более следим своею мыслью за каждым словом; таков например был бы наш разговор с высоким начальником. Так и молитвенный разговор наш с Богом, естественно, остепеняет нам ум. Пусть для этого разговора не движутся наши уста. Но он, несомненно, продолжается; потому что молча мы произносим же иногда в уме целую речь, разговариваем же и в сновидении. Но если на молитве своей и еще более мы убеж­даемся в том, что ум наш непостоянен, рассеян: то остается нам употреблять меры против рассеянности на молитве, например нужно постоянно возвращать рассеивающий ум к предмету молитвы. — Прекрасно помогает чистоте ума бытность в церкви. Слушание пения, евангелия и проповеди,—все это сильные впечатления, которыми вдруг запасается человек, подобно тому, как поклонник мощам из дальнего места на целую жизнь выносит от мощей религиозные впечатления. Эти-то впечатления, со вниманием принятые в церкви, и после церкви дольше или короче занимают наш ум. Таким образом чем чаще будут повторятся для нас святые впечатления, тем больше будет достойных занятий для нашего ума. И самая ти­шина в церкви помогает нашему уму сосредоточиваться, потому что она напоминает о таинственном и ближайшем присутствии Бога —Может очищаться наш ум чтением духовным, а особенно словом Божием. Слово Божие потому и называется так, что в нем занимают наше внимание речи и откровения Самого Бога; кроме того оно заключает в себе особенную благодать освящать наши мысли. И так если в уме чаще будет молитва, а для глаз и слуха—служба в храме, в руках же Евангелие: то легко ли найдут доступ к нашему уму праздные, а тем более скверные мысли?—Вообще против худых мыслей один закон: тотчас прогонять их от себя. Не надобно оставлять без внимания безнравственных мыслей и в таком случае, когда они приходят только на минуту; потому что враг-дьявол обыкновенно не начинает вдруг со страсти, а преж­де употребляет своего посла—худую мысль, и эту мысль старается чаще повторять в душе нашей. Бывают мысли, например, сделать что или предпринять, с одной стороны благовидные, а с другой—довольно сомнительные. Относи­тельно этих мыслей хорошо быть медлительным, например, отлагать выполнение их с утра до вечера, а с вечера до следующего утра. Тогда и избегнем опрометчивости. (Один подвижник девять лет боролся с мыслью о перемене своего местопребывания. Собравшись идти, он обыкновенно говорил своему помыслу: «сегодня еще помедлю». Но и на следующий день повторял то же. Таким образом он уверился во вреде своего помысла (из егип. подвижн.)). Наконец, чтоб дальше быть от худых мыслей, надобно посвящать особенные часы исключительно на богомыслие, например воскресные вечера, причастные дни. Святые под­вижники тут-то ум и считали умом дельным («дея­тельными) (Лествица и др.), а мысли «деланием», который был упражняем в богомыслии. Они не все стояли на молитве; но в вечернее например время при закате солнца садились на жесткий стул, и—занимались богомыслием. Предметом их богомыслия были свойства Божии, например: вездеприсутствие и всеведение, святые таинства, например св. причащение, а особенно страдания Иисуса Христа за грехи людей, вечные муки грешнику и вечное же блаженство праведнику. Пре­красную на сей раз услугу оказывает воздержание пищи и питья: при воздержании, и тем более при посте, ум наш легко занимается богомыслием; за то человеку пре­сыщенному пищей (например после ужина) богомыслие также затруднительно, как трудно плавать в одежде. Если богомыслие бывает при довольном изучении святой веры и во всяком случае на основании слова Божия и свято-отеческих писаний, то тут нечего опасаться — дойти до мечтаний. Затем, сколь ни часто в богомыслии станем мы обращаться к одним и тем же предметам,—мысли на­ши не истощатся, но все потекут и все будут питать наш ум. Какая же это сладкая пища для ума человеческого! Однако ж богомыслие было делом легким только для великих святых; а для нас оно не может быть иначе, как с самопринуждением, которое и вообще для христианина необходимо, так как «царство Божие нудится» (Мф.11,12). Испытайте предаться, например, в вечернюю пору, божест­венному размышлению, и—ум ваш постоянно будет уклоняться к разным предметам. Следовательно нужно при­нуждать себя к богомыслию.—Православный христианин! Когда мы предлагаем тебе православное нравственное учение о чистоте ума, не говори ты нам, что это уже слишком строго. Ужели излишняя строгость, когда желаем и себе и тебе быть подобными ангелам, которые называются «умными силами» (Пс.25,6;118,59)? Когда мы приглашаем тебя еще и к богомыслию, не отвечай ложною пословицею: «до Бога высоко». Солнце от земли также высоко: однако земля постоянно обращается к солнцу, принимая от солнца свет жизни. И так не отрекайся же и от самого богомыслия мирскими делами и заботами. Давид умел же совмещать богомыслие и с делами по управлению государством и с семейными обязанностями.

Несохранение в чистоте своей совести

«Совесть имуще благу» (1Петр.3,16). Когда Господь Бог вдунул в лицо Адама «дыхание жизни», тогда сообщил ему нечто божественное, или особенно священное. Это была челове­ческая «совесть». Совестью называется «закон ума» (Римл.7,23). Совесть—наука, различающая пред человеком добро от зла, наука даровая, врожденная. Совесть есть светлое чув­ство духа человеческого. Она пишет законы у язычников. Первые языческие законодатели не имели пред собой примера писанных законов и не были знакомы с свящ. Писанием; между тем составили правильные законы, например, о браках, против обид ближнему и убийств. С чего же они списали законы? Со своей совести. Это и зна­чит: «являют дело законное написано на сердцах» (Римл.2,15). Да: совесть есть первый учитель человека, — учитель, положим, и не по дальним предметам или не для по­дробностей, но самому главному и необходимому, т. е. что человек должен делать и чего не делать. — Вместе с тем, она есть обличитель. До совершения греха она учит, удерживает, а после греха обличает. Почему же она не обличает или не вполне обличает человека и перед самым грехом или во время греха? Так, часто мы видим, что и готовясь согрешить и согрешая иной вовсе не чув­ствуете смущения совести, напротив—бывает весел, доволен, хоть бы грех его и был тяжкий. А затем согрешивший тотчас показывает раскаяние, или только делается скучным. От чего же это так? Виновником на сей раз бывает ум. Совесть труднее обольстить, чем ум. Прямо или положа руку на сердце, никто не назовет порока добродетелью, например, не скажет, что воровство или блуд не предосудительные дела. Но со стороны ума явля­ются предлоги: «велик ли это грех? кто Богу не грешен»? Таким образом, обольщенный ум действует и на совесть: совесть входит с умом в сделку. Ho как толь­ко грех совершится, как страсть будет удовлетворена,— в первые же за этим минуты совесть и проявляет свое право, которое есть право судить. Сильнее, или только внятнее, совесть упрекает человека в каких либо стеснительных обстоятельствах его, и на сей-то раз упреки ее бывают за самые тяжкие грехи и часто возникают через продолжительные годы (Братья Иосифовы через 22 года, когда подверглись крайне стеснительному положению, услышали вопль своей совести по предательству своего брата). Coвесть есть учитель всегдашний, не сменяемый: каков бы ни был сам этот учитель, т. е. исправен или неисправен, но если нет других руководителей на какой либо вопрос или на ка­кое либо дело, т. е. нет ни книги евангелия, ни устной проповеди священника, ни закона, или устава гражданского, все-таки человек должен слушаться своей совести (1Кор.7,12). Но, как строгий обличитель, совесть не всегда же или ежечасно обличает, а только по временам. Почему же?—по­тому что иначе человек не вынес бы ее мучений, как состояния жестокого, Таким образом Господь Бог оказывает к нам милосердие, когда освобождает нас от терзаний совести каждый день или час. За то как учитель, так и обличитель, совесть терпелива: не то чтоб раз-два она напомнила человеку, да потом и замолкла навсег­да. Нет, ее голос отеческий, и даже больше чем отеческий; потому что иногда и отец выходит из терпения, выгоняет от себя непослушного сына, между тем как совесть даже после тысячекратных ослушаний со стороны человека не отступает от него, даже до самого гроба на­ходится с ним. Словом, Господь Бог ничем столько не выразил к человеку своей любви при сотворении, как тем, что наделил его совестью. Это такой близкий к че­ловеку учитель и обличитель, что долго-долго, не одну ты­сячу лет, даже до времен Моисея, она одна несла служ­бу учителя, без всяких посторонних помощников. А для чего (спросят) стал нужен при совести закон пи­санный, для чего понадобилась библия? Для того, чтоб человек яснее видел в библии требования Божии, которые неясно стала передавать ему совесть; чтоб прямее сознавал свои грехи, которые стала скрывать от него совесть. В Новом Завете Иисус Христос обновил человеческую совесть святым крещением (Евр.10,22) и евангельским учением.

Какова же совесть сама по себе теперь? во всех ли голос ее слышан, как голос всегдашнего учителя и обличителя? не видно ли греховное повреждение и в этой душевной силе нашей, подобно другим душевным силам,— памяти, воображению и уму? Да; и ныне, с большим распространением тьмы греховной, совесть в человеке темнеет, подобно тому, как свеча в комнате, где больше соберется людей и больше будет удушливого воздуха,—го­рящая свеча делается тусклою, а пожалуй и совсем гаснет. Готовые в слове Божием названия совести недоброй, высказанные по разным случаям, и к нашему времени имеют полнейшее  применение. Так есть совесть у людей слишком «слабая» (1Кор.8,10), так что она молчит или едва-едва говорит. Есть совесть «сомнительная», или мнительная, есть совесть «лукавая» (1Кор…10,25) готовая во всем оправдываться. Есть совесть «мертвая» (Евр.10,2) которая, так сказать, уже устала обличать человека, потому что без пользы вразумляет и обличает его. И есть совесть «сожженная» (1Тим.4,2), или просто бессовестность, которая легко решается на всякую ложь, на всякий проступок и грех. Какие это печальные отзывы о человеческой совести! что же,—есть ли возможность по­терявшему ее снова пробудить ее в себе? есть ли надежда довольно совестливому более развить в себе совесть? Да; есть надежда, и даже гораздо большая надежда, чем на исправление других поврежденных сил и способностей души нашей. Действительно, ни одна душевная сила не со­хранила в себе столько остатков образа Божия, как со­весть. Какие же меры можем мы употребить, чтоб исправить, очистить, усовершенствовать в себе совесть, чувство столько близкое к каждому из нас?

На совесть имеют влияние всякая неправильная мысль, ложные умствования, неправославные взгляды. Положим, совесть долго еще борется с умом, который принял не­правильное направление, уклонился совсем от истины; но затем и она попадает в плен. А просветить ум, со­общить человеку правильные взгляды может одно евангелие (Мф.6,22). Впрочем, и читая библию, непременно нужно справляться со своею совестью: иначе и с библией в руках может человек остаться неимеющим совести (бессовестным). Вот доказательство.—Евреи и почивали на законе, а языч­ники совсем незнакомы были с библией. Но кто же скорее принял христианскую веру? Язычники. Почему? — потому что они все-таки руководились совестью: а совесть, как мы сказали, есть первобытный учитель человека, страж всего доброго в человеке, как бы наместник Божий в душе человеческой. Евреи же не заглядывали в свою совесть и остановились на букве закона, и таким образом остались позади язычников, Таким образом совесть и евангелие— это как два глаза у человека при одной голове и груди! Евангелием и учением православной Церкви совесть изощряется на подобие острого ножа. В таком случае совесть начинает примечать в нас и самые малые погрешности.

Нужно не только спрашивать свою совесть, но и вслу­шиваться в нее или дослушивать ее. Иные говорят, по-видимому, спокойно: «совесть моя не укоряет в том и другом», между тем как действия их, очевидно, неправильные и богопротивные. Как же понимать их? Можно понять их только в том смысле, что они вовсе не прислушиваются к своей совести, что бегут от совести лишь только она начнет обличать их. Пример такого бегства видим в Пилате. Пред Пилатом стоял Сам Творец совести. Пилат предлагает вопрос Иисусу Христу: «Что есть истина?» (Ин.18,39) и—предложив вопрос, не дождавшись ответа, тотчас же бежит к народу. Так и ныне многие стараются убежать от самих себя, лишь только совесть заговорить в них, они бегут в гости, на вечера, в клубы, в увеселительные заведения, для прогулки или же в самом одиночестве своем, которое между тем более всего могло бы пробудить спящую их совесть,—усыпляют свою совесть насильственно, например нетрезвостью, плотским грехом, многочтением. А как еще немало таких людей, которые при намеке вообще на совесть тоже с сомнением и насмешливо спрашивают: «что есть совесть? как пони­мать ее? есть ли она»? И—вот таким образом эти люди и сами легко решаются на всякие бессовестные дела и в поведении других примиряются с явными пороками и вопиющими неправдами! Однако ж (повторяем) навсегда убе­жать от своей совести нельзя, как и от самого себя ни­куда не уйдешь. Страшно только дождаться того времени, когда совесть без пощады будет мучить. В таком слу­чае иные близки бывают к отчаянию.

Хорошо прислушиваться, когда других кого обвиняют в тех самых пороках, которым и мы повинны. Быт­ность, например, в гласном суде не ради одного любопыт­ства, но с целью наблюдения за ходом современной, нрав­ственной, или вернее сказать—безнравственной жизни, очень полезна для исправления собственной совести.

На совесть производит самое вредное впечатление тяжкий грех, если не будет в этом грехе скорого раскаяния: вздохнуть, помолиться усерднее за вечерней молитвой по доводу тяжкого греха, отслужить в церкви или дома молебен в чувстве сокрушения, необходимо и очень полезно для сохранения в себе чувства совести. Но если к нес­частью будет допущен и смертный грех, или такой, ко­торый не дает покоя совести: в таком случае недоста­точно одного уединенного или домашнего покаяния. Нужно тотчас, не дожидаясь ни поста ни благоприятного времени, прибегнуть к церковному покаянию, исповедаться пред священником. Лучше средства, как частая исповедь, нет на тот предмет, чтоб совесть была нежною, чувствитель­ною, всегда чистою пред Богом: то бы главнейшим делом священников и должно быть, для того бы и можно было желать или большего числа священников или боль­шой свободы их от других занятий, например от должно­стей общественных, чтоб они принимали чаще исповедников.—О, любезный мой собеседник! Как дорого иметь чистую, «благую совесть во всем» (Евр.13,18)! Давид, как царь, обладал в жизни и всеми удовольствиями или средствами для удовольствий и счастья. Но лишь только к счастью и изобилию его присоединилось угрызение совести, то и счастье превратилось в скуку: он почувствовал, что «несть мира в костех его от лица грех» его (Пс.37,4). Итак, дорожи ты в себе чистою совестью, как святынею! Чистая со­весть и может быть только у истинного христианина.

О нравственном направлении воли

Неразвитие в себе нравственного характера

«Тверди бывайте, непоступни» (непоколебимы) (1Кор.15,58). Харак­теру это есть постоянство не только в делах, но и в мыслях, чувствованиях и желаниях. Человек с характером не берется делать ныне одно, а завтра другое, бросая затем и первое и последнее. Нет! Этот человек неуклон­но стремится к одному чему либо, разумно-предпринятому. Он не падает духом в виду препятствий; напротив, препятствия еще более возбуждают его дух (энергию) к предположенной им цели. Такие люди дороги в общественной жизни: здесь они лучшие деятели. Однако ж истин­ный, достойный богоподобной природы нашей характер только тот, когда кто из нас бываете настойчив к доб­ру не иначе, как во имя истины и добра, кто как бы жаждет добрых дел, готов ради своих нравственных убеждений и пострадать, С задатками такого характера могут рождаться люди, могут вместе с тем и не рождаться: но воспитание, но развитие в нас этого характера во всяком случае принадлежит христианству. Вне христианства возможна разве «слабохарактерность, или бесхарактерность». Слабохарактерный человек часто делает то, чего сам не одобряет; или благоволит к тому, кем напро­тив недоволен, на кого жалуется: этим человеком обладает первый, кто будет ближе находиться с ним. Ис­тинное несчастье для этого человека, если он дойдет до какой либо страсти, например до пьянства: хоть и родится у него желание бросить страсть, не будет силы воли бороться с ней. Без христианства возможен разве характер «уп­рямый». (О чем вы ни попросите упрямого человека, у него на все в готовности один ответь: «нет», так что в той мере, как вы усиливаете пред ним свою просьбу, он становится жестче; упрямый не имеет основательных причин не соглашаться с вами, но вся причина его—нехотение). Вне христианства известен еще характер «сво­енравный». (Своенравие не одно и то же с упрямством. Упрямый только не соглашается с вами, не уступает вам. Но своенравный идет дальше: он хочет, чтоб и другие непременно делали по его желанию). В богобоязненном же христианине нет таких неровностей характе­ра или же они сглаживаются в нем. Например хоть и он также твердо держится тех занятий, которые однажды избрал себе, но вместе с тем трудится не больше, как Бог указываете ему на каждый день. Притом, он дер­жится в труде своем закона постепенности: начинаете с меньшего и идет к большему. Или хоть и он не отступает от своих планов и начатых дел—не смотрит при этом на сильные препятствия и на множество завистников себе и ненавистников: но в то же время и не идет против непреодолимых препятствий, не усиливается чрезмерно, предает судьбу своих дел воле Божией. Стоек и самостоятелен он: однако ж не до мелочей. Если например, и совсем закрываетсяпред ним счастливая до­рога, по которой он пошел,—закрывается единственно по зависти и злобе человеческой: он уступает обстоятель­ствами предполагая, что в этих обстоятельствах может быть указывается ему воля Божия, и что Господь Бог устро­ит его судьбу к лучшему. Но и в это самое время, или в этом принижении, он сохраняет благородство духа и самостоятельность характера. Когда святых мучеников истязывали, то вовсе не мучители были над ними победи­телями, а они побеждали твердостью своих убеждений, не­поколебимостью своей воли. Тот же сильный характер всегда замечательно выражался в истинных пастырях Церкви, если внешнее положение их и не было угнетенное (Св. Василий Великий, как подсудимый был введен к одному областному начальнику (наместнику) и говорил так твердо, что начальник заметил ему: «с такою свободою некто доселе не говорил, со мной». «Может быть (отвечал Василий) ты не встречался с епископом…. Во всем ином мы бываем кротки, смиреннее всякого. Но когда дело будет о Боге и против Бога дерзают возра­жать: тогда мы, все прочее вменяя за ничто, взираем только на Него единого» (чет.-мин. под 1 янв.).).

Чем же можем мы развивать в себе столько сильный характер? Важно на сей раз обыкновенное или, так ска­зать, местное постоянство в жизни. Так например, не следует самопроизвольно и без всякой нужды переходить с места на место,—по службе, по житейскому занятию како­му, или только лишь часто переселяться из дому в дом, частовременно переменять свои квартиры. Дерево, которое часто пересаживают, не приносит плодов: так и дух человека, постоянно переменяющейся, бесплоден. Некото­рые переезжают в другой город или в иную губернию, когда постигнет их великое несчастье, например смерть жены или детей. Но и в настоящем случае спешить перемещением не следует. Нужно оставаться на том самом месте, где получен удар,—оставаться по крайней мере дотоле, пока скорбь не пройдет: пройдет скорбь, и тогда можно переместиться, если требует того нужда или есть сильное желание удалиться. А иначе мы и не испытаем благодетельных последствий от несчастья, которым с премудрою целью посетил нас Бог; и можем встретить на новом месте ту же или только подобную скорбь, от которой бежали. Святые не любили часто переселяться с места на место. (Вот только по каким причинам они переселялись: 1) если кто напрасно гневался на них или притеснял их и если все меры к примирению со врагом или к смягчению притеснителя, какие они употребляли со своей стороны, остава­лись напрасными; в таком случали они поступали по заповеди евангельской: «егда гонят вы в ограде сем, бегайте в другий» (Mф.10.23); 2) если их слишком начинали прославлять: чтоб избегнуть славы, иной раз они вдруг скрывались по примеру Христа Спасителя, Который тотчас скрылся от народа, когда народ желал объявить Его царем (Иоан.6,15); и 3) если кто из них по несчастию падал грехом блуда.) Да; оседлость-оседлость оченьважное условие к развитию в человеке постоянного характера!

Затем: нравственно-сильный характер развивается усидчивым или терпеливым трудом. Труженик напрягает свой ум и телесные силы к известному занятию. Он не оглядывается по сторонам, но углубляется в дело, когда настала для него пора делать. Отсюда остается след и вообще на его духе. Отсюда вырабатывается в нем харак­тер выносливый, настойчивый. Но в своюочередь и сила твердого характера отражается на его трудах. Такой человек не только везде находит себе дело, но и заставляет удивляться,—откуда же это у него берется столько сил и времени, что он выносит столько труда и делает столько полезного.

Для христианина есть очень верные упражнения, чтоб образовать в себе нравственно-сильный характер. Это исполнение им уставов церковных. Церковь не любит перемен и только в крайних случаях решается на пере­мены. Она например в известный час ударяет в колокол к вечерне или обедне: этим она приучает нас к постоянству в часах для нашей молитвы. Она отправляет по временам особенно продолжительные службы, например, всенощные на годовые праздники: тем самым она воспитывает в нас характер стойкости для религиозных, духовных дел. Она держит длинные посты, для чего же?—чтоб мы привыкли к лишениям вообще, чтоб были способны по­беждать себя.

Еще более развивается в человеке сила характера, когда он выходит на борьбу со злом, когда борется с неправдою, равно как и с несчастьями, которые приходят к нему помимо человеческой неблагонамеренности или злобы. Да! не нужно поддаваться злу в себе самом и в других; не нужно уступать неправде, сколь бы ни сильны были представители ее. В христианине, однако, эта борьба не какая либо беспорядочная, так что он заслуженно должен бы принять имя человека неспокойного характером. Нет, в нем эта борьба мирная, нераздражающая других, хотя ею в высшей степени раздражаются люди неумные. Человек с нравственно-твердым характером только лишь не одобряет неправды и злоупотреблений. И если долг службы и другие обстоятельства не вызывают его, то он и не вопиет об этой неправде и злоупотреблениях, по­тому что оттого было бы одно раздражение других. Когда же на него бывают прямые нападения или когда его самого вынуждают поступить несправедливо: в таком случае он лучше решается потерпеть, чем согрешить или изменить своей честности и долгу правды. Что же касается несчастий, застигающих его по воли Божией, то в то самое время, как он горюет в своем несчастье, однако не вдается в какую либо слабость,—в это-то время и крепнет его дух, еще тверже в нем устанавливается характер. Испытавший в своей жизни много несчастий, делается подобен крепкому дереву, которого не может сломить никакой ветер. Впрочем, может быть, великодушие в несчастьях и неистинное. Иногда оно бывает только «философское», в духе одной гордости. Кто либо, положим, и не падает духом в горе, не поддается несчастью; но только ради того, чтоб его не назвали трусом и малодушным. За общее же положение можно принять, что пусть лучше будет малое падение со смирением, чем добродетель с гордостью. Гордо-великодушный человек в свою очередь не ценить и счастья. И к радостям и печалям в своей жизни он отно­сится равнодушно, вместо того чтоб в первом случае дать себе свободу нарадоваться, а во втором—наплакаться, чтоб за одно поблагодарить Бога, а в другом—прибегнуть к Богу. Нет; бороться с несчастиями нужно в духе христианском, с покорностью воле Божией, с сознанием своей вины пред Богом. Нисколько не унизят человека на этот раз и слезы, хоть бы то был человек сильный своим умом или властью или влиянием на других. Слезы в горе и несчастье—великое спасение от жесткого характера, осо­бенно так для мужчины.—Православные читатели! Христианство в силах все пересоздать. Так, можно и родиться с характером слабым или нетерпеливым, но затем по­степенно с Божиею помощью воспитать в себе характер твердый и великодушный. Примемся же за воспитание в себе нравственно-сильного характера.

Семь дел милосердия духовного:

1) Несведущего научить истине и добру

«Учаще… себе самех» (Кол.3.16). Как душа дороже тела, так дела духовной милостыни ближнему дороже дел телесного милосердия. Между семью по числу этих дел первое от­носится до ума, или до правильных понятий ближнего. Кто же те неведущие, которых нужно научать? Это люди, совсем неграмотные, для которых закрыт путь знакомиться с предметами истины и добра посредством чтения. Это иной раз и люди ученые, но при своей учености не знающиe того, что главнее всего должны бы знать. Пусть они сами виновны в незнании необходимейших предметов: но христианская любовь «не мыслит зла» (1Кор.13,6) и делится с ними существенно-необходимыми знаниями. Кто же «научающиe»? Здесь может быть речи об учителях церковных, или о священниках, которые учат по прямой своей обя­занности, а не но одному усердию. В данном случае учи­телями должны быть люди образованные, в том числе учителя по самой должности своей, а также и люди начитанные. Какая программа тех наук, которым нужно учить ближнего по христианскому милосердию? Это—истина, не общечеловеческая только, но более христианская, и добродетель, также не естественная только, но более евангель­ская. Таким образом, если люди образованные и будут бесплатно учить народ, например отечественной истории или гигиене в «народных чтениях и на публичных лекциях»: это еще не милостыня их, а только добродетель гражданская и патриотическая. Милостыня же должна быть «во имя веры» (Мф.25,40), а в смысле «духовной» должна отно­ситься прямо к духовной христианской жизни ближнего. О большинстве образованных лиц между светскими на­добно сказать, что они и не готовы для такой милостыни: потому что знать Закон Божий они предоставляют, по какому-то странному понятно, только священникам да преподавателям в духовных школах. А кто вообще не постиг какого предмета, тот не должен сообщать этого предмета другим, чтоб самому не было стыдно. Без сомнения, и учить всенародно религиозным предметам, например, в воскресных школах, светские образованные лица не имеют права: потому что не посвящены на то избирающею благодатью. Может кто из них учить одного двух, а не народ (6 всел.,64): или скорее иной может печатно предложить свои христианские размышления, хотя все же не в форме поучений, или не как по поручению от Церкви. Однако ж, Церковь с готовностью приняла бы услугу их к научению неведущих там или тогда, где и когда вопрос соприкасается религии. Такова большая часть религиозных предрассудков народа, которые и не могли бы быть раскрыты народу простым объяснением из наук естественных (например относительно воображаемого путешествия по небу пророка Илии во время грома и т.под.) Между тем исполняют ли люди образованные это дело милосердая: «неведущего научить»? О! относительно многих надобно сказать, что нет. Как никогда фарисеи с презрением говорили о простолюдинах: «народ сей, иже не весть закона» (Ин.7,49), так и ныне многие из тех, которые имеют степень и звание ученых, только лишь чувствуют свое достоинство пред неучеными, только лишь говорят о простолюдинах: «невежды ничего не понимают», но не заботятся об истинном просвещении неученого народа, чтоб и народ ходил во свете. Нет! любовь христианская «не безчинствует», т. е. не брезгует, не гнушается никем и ничем, если того требует благосостояние ближнего. Нет, ученые должны быть учеными не для самих только себя, но и для ближнего, не знающего грамо­ты и не понимающего совсем заповедей веры, а также и законов природы, которые дали бы ему не только чувство­вать, но и понять в мире великую премудрость Божию. Они ответят пред Богом за то, что скрывают свои та­ланты. Еще хуже, если они одни хотят учить и образовать темный народ, стараются отвлечь внимание своих учеников от законных учителей,—от Церкви. Что мудреного? И во времена Апостолов некто Диотреф, желая сам быть первым учителем, не уважил Иоанна Богослова, не хотел принять посланий апостола (3Ин.1,9-10). У евреев некогда также была развита страсть учительства. Иное еще дело, когда способные, из светских, указать ближнему путь христиаанской истины, не указывают этого пути потому собственно, что щадят себя от неприятностей, которые уже испытали, предлагая другим эти уроки. Ведь большая разница: когда учит священник и когда мирянин скажет слово, даже и скромное, в урок ближнему. На священника смотрят в настоящем случае как на лицо обязанное учить, а со стороны мирянина ощущают на себя силу особенно-действующую, силу усердия его. И так в этой-то уклончивости научить невежду виден только недостаток христианского самоотвержения, а не прямой отказ от доброго дела.

Между тем были бы случаи очень многим исполнять дело милостыни, о котором идет речь. Вот например ты быль в церкви и лышал проповедь. Передай же что слышал тому, кто не был в церкви и в ком на этот раз ты видишь пред собой также «неведущего». Усерд­ный и опытный в пастырском учительстве священник, и действительно, в одном из своих слушателей думает видеть десять слушающих, т. е. чтоб этот один, со вниманием слушающий его, передал слышанное де­сяти человекам или более. Но исполняется ли тобой, чи­татель, этот небольшой долг в отношении к ближнему? оправдывается ли тобой это ожидание со стороны доброго пастыря? Едва ли; потому что тебе и самому не хочется быть учеником Церкви и других стыдно будто бы поставлять пред Церковью в разряд учеников, тогда как первые христиане не иначе назывались, как «учениками». Вот ты прочитал духовную книжку какую или статью из духовного журнала: поделись прочитанным с другими, которые или не могут вовсе читать или только не читали этой самой книги или статьи, между тем как она была бы полезна им. Еще большая будет заслуга того чело­века, который (как в селе) с ведома своего приходского священника и по указанию последнего примет на себя труд читать к неграмотным душеполезный книги, кото­рый даже в свободное время (например на сырной неделе) отправится с целью этого чтения в какую либо дерев­ню.—Вот ты имеешь у себя духовный журнал или целую библиотеку духовных книг: не откажи и даже предложи другим почитать твои книги. — Но высшую заслугу «научить неведущего», высшую в этом роде милостыню, за которую Господь Бог наградит царством небесным, составляет вот что: «сочинение духовных и назидательных книг;—покупка кем либо из состоятельных людей книжек духовных и потом бесплатная раздача этих книг грамотным при особых случаях, а иной раз вместо обыкновенной материальной милостыни;—участие в прекрасных по своей цели обществах: «распространения книг свящ. писания; распространение же духовно-нравственных книг,—участие в них денежным вкладом, пожертвованием, понесением какой либо должности и трудом продажи книг по дешевым ценам («книгоноши»);—содействие к устройству читален или библиотек церковно-приходских; наконец, для кого возможно, и поверка самых книжек и картин щедро издаваемых для народа,— полезны ли еще эти издания для народного образования, чтоб вместо хлеба не подать народу худшее камня (Мф.7,9).— Самое ученье нужно предлагать не со властью, а лучше в виде учащегося. Мы должны считать себя не в силах учить других, и—тогда во всю жизнь свою будем оказы­ваться мудрыми.—О, милосердный христианин! не опускай же ни одного случая, когда ты можешь поделиться с ближним сведениями об истине и добродетели христианской. Не доходя до «страсти учить», однако не будь молчалив, когда слышишь, как ближний в своем неведении рассуждает о чем либо при тебе слишком ошибочно,—не будь молчалив и по одному желанию не противоречить ему.

2) Обратить грешника от заблуждения пути его

«Если и впадет человек в какое согрешение, вы, духовные, исправляйте такого» (Гал.6,1). Это дело важнее предыдущего. Там мы видели в ближнем одно незнание, одну темноту его понятий: а здесь уже видим непорядки жизни, там не бы­ло только здравия, а здесь уже болезнь, потому что пороки нисколько не лучше болезни. И на этот раз, прежде все­го, заметим, что дело «увещевать, обличать и исправлять согрешающих и порочных» не относится к одним священникам, но также составляет в некотором роде долг православных мирян. Со стороны священников это дело, как уже служба, а мирянам вменяется в особенную за­слугу. Притом, священник не всегда бывает с прихожанином согрешающим, а миряне его видят. Да и мно­го таких случаев в жизни, которые без отлагательства времени требуют увещания, замечания, но которых между тем не может преследовать церковное или домашнее сло­во священника.—Все ли, однако, из мирян призываются к тому, чтоб исправлять согрешающих? В слове Божием этот долг возлагается на «духовных»: «вы, духовные, исправляйте». Кто же эти «духовные»? Это люди с духовным направлением жизни, которых действенность духа выражается особенно, например, в «силе» слова (1Кор.12,8). Однако ж высокое титло «духовных» не должно устрашать нашего смирения. Может и не имеющий силы духа и не проявляющий явно своей духовности быть полезным для исправления ближнего. Много значит и заметить, напомнить человеку об его грехе, об его неправде и злоупотреблении, только бы замечание или напоминание было выражено с убеждением: есть люди, которых трогает самое первое замечание и которые уже никогда не допустят снова той погрешности или ошибки, какую им заметили. Евангель­ское слово: «обличи», по обяснению св. толковников, зна­чит «напомни о грехе» (Св.Златоуст). Но, конечно, немудреное и не­трудное дело сказать ближнему: «ты тяжко грешишь; ты неправильно поступаешь: виноват ты, остановись и покайся». В слове Божием указываются и тот порядок и дух, в каком мы должны высказывать правду для исправ­ления ближнего. Сказано: «Если же согрешит против тебя брат твой, пойди и обличи его между тобою и им одним» (Мф.18,15). С первого раза требуется разговор с братом уединенный, кабинетный или келейный. Гласное обличение может показаться тяжелым, может сделать обличаемого более бесстыдным и наглым, потому и оставляется. Если обличитель успеет подействовать на согрешающего и порочного, то «приобрел брата». Здесь приобретение двойное: ближнего он возвращает Богу и св. Церкви, а себе заслуживает от Бога особую милость. Выходит, что и оба раньше бы­ли в потере: один терял сам себя, а другой терял и брата и свою собственную пользу. Какая же собственная польза последнего или, как мы сказали, особая милость от Бога обличителю? Это прощение ему собственных грехов: «обративший грешника от ложного пути его, спасет душу (ближнего) от смерти и покроет множество грехов» и собственных (Иак.5,19-20). Но если грешник обличением одного человека не вразумится, в таком случае нужно прийти к нему в двух-трех лицах. Присутствие нескольких лиц может пристыдить его, да и уверить его в том, что первый, кто обличил его наедине, был же прав в отношении к нему, говорил не по пристрастию, а обдуманно; потому что новые обличители, или новые судьи его поступков, говорят к нему тоже самое, что говорил и тот. Когда увещание даже и двух-трех посетителей окажется бессильным, тогда «скажи церкви». Под именем «церкви» здесь разумеется церковь частная, приходская: а еще частнее надобно понимать здесь священника и духовного отца, так как суд церковный принадлежит первее всего предстоятелям церковным. Наконец, когда согрешающий и порочный не убедится увещаниями или предостережениями самого духовного отца, даже нескольких вдруг священников, когда он еще посмеивается над священническим увещанием: тогда «буди тебе якоже язычник и мытарь». После всего этого уже нечего считать та­кого человека сыном и членом Церкви, братом своим, а надобно только остерегаться общения с ним, чтоб самим не заразиться его направлением. После этого уже наступает для него время «отлучения церковного», если не явным образом, или формально, то невидимым судом Божиим. Противься Церкви или посмеивайся над священническим увещанием сколько угодно: но не велика отрада быть отлученным.—Затем, о духе или характере обличений ближнему говорится: «исправляйте… духом кротости» (Гал.6,1). Кроткий и любящий дух требуется, с одной стороны, для большей пользы порочного, которого нужно обличить и исправить. Обличение в таком духе скорее может подействовать на человека: сердце сердцу дает чутье. Но если в ком из нас еще нет христианской братской любви к согрешающему и порочному, если этот самый человек нас сильно обидел и мы не можем пока подавить в себе чувства обиды от него: то и нечего нам начинать увещевать его к исправлению; потому что в таком слу­чае у нас непременно вырвется слово укорительное к нему, выразится месть словом, и мы только повредим делу увещания (Рим.6,13). Обличение в духе кротости и с снисхождением должно быть тем более для пользы нас самих: «наблюдая за собою, чтобы не быть искушенным» (Гал.6,1). Не только может постигнуть каждого из нас то же искушение, но и близок каждый к самому падению тем же пороком. Речь не о том, чтоб из боязни собственного падения или таких же тяжких грехов, какие примечаются в ближнем, должны мы помалчивать, оставаться равнодушными зрителями его пороков или каких-либо злоупотреблений. Нет! Но только не должны мы обличать ближнего жестоко и по чувству жестокосердия. (Вот один из множе­ства примеров: молодой подвижник испытывал в себе сильнейшее желание согрешить плотским грехом. Эта борьба смущала его, и он в простоте своей души прибегнул к старцу строгой жизни, чтоб найти себе совет и подкрепление. Но старец принял его сурово: это был совсем неискусный человек в духов­ной борьбе со страстями, почитаемый святым по одному лишь доверию и частью по невежеству окружающих. Старец упрекал молодого подвижника в постыдных мыслях и признавал его неспособным к подвижнической жизни. Молодой человек до того упал духом от этих обличений, что действительно готов был оставить свои подвиги, к которым имел великую ревность, и хотел было при­нять законный брак. Но нашелся другой старец, который утешил и поддержал его. Чтоб больше воодушевить его в борьбе со страстью, последний сказал ему, что и сам испытывает ту же борьбу. Между тем тотчас же по особенному Божиему попущению, вся борьба молодого подвижника с блудною страстью перешла на первого старца. И что же? Этот неразумный обличитель в продолжении одного дня не мог вывести беспокоящей его страсти: также вышел было из своей кельи, чтоб пойти в мир. Но и опять предохранил его второй, опытный и снисходительный старец по имени Аполлос (четь-мин. препод. Касс.)) Из практики св. подвижников видим, что те из них, которые слишком сурово обличали своих учеников или послушников: те сами делались близки к падению и спасались от падения только поспешным раскаянием в своей погрешности. Вот в каком порядке и духе нужно исправлять согрешающих!

Но исполняем ли мы это дело милосердая духовного? О! «Даже не слышали, есть ли» (Деян.19,2) такое милосердие к ближнему, требуемое от нас. Вот например, иной человек расточает свое состояние на игры, на роскошную и весе­лую жизнь. Одни жалеют его, другие не иначе называют, как неразумным, но и—только. Вразумить же его, поста­раться остановить его на пути погибели каждый считает для себя бременем.— Два человека между собой поссори­лись и враждуют, и это — лица всем известные. Начи­нается переговор об их борьбе одни обвиняют одного, другие — другого; некоторые говорят: «пусть их тяжутся» (это – их дело); а вообще с любопытством следят, чем же окончится их борьба, кто из них возьмет верх. Но найти слу­чай примирить их, но убедить их, что каждый из них в своей мере виноват, но смягчить их гневливые серд­ца,—это находят для себя делом невыгодным, вмешательством в чужие дела. Где же христианская благонаме­ренность и любовь? Когда мы видим слепого, который идет в яму, то стараемся удержать его рукой или голосом и считаем делом бесчеловечным промолчать: а когда ближний падает в пропасть зла, то не хотим по­дать ему руку помощи, которой к сожалению и он сам не просит у нас, потому что не видит ясно своей опас­ности.—Бывают и такие примеры: о пороки известного че­ловека много или часто говорят, со всех сторон обсуждают неправильные действия его. Но войди или явись тот час этот самый человек в кружок тех судей, — настает минутное молчание, за которым следует уже совсем иной разговор: о предмете же предыдущего разго­вора никогда не передадут ему с целью предостеречь его.—Или вот заметили за известным человеком какой-либо порок, самую важную погрешность: стараются мол­чать до времени, берегут тайну его греха. Для чего же? Чтоб в случае нужды укорить его, чтоб защититься от него в каких-либо собственных неправдах, за которые он стал бы с них взыскивать. Но и самые благонаме­ренные рассуждают: «исправить, высказывая правду, не успеешь, а между тем вооружишь против себя» (Прит.9,8). О, друзья мои! Верю, что высказывать правду даже и в том порядке и духе, как предлагает слово Божие, часто бывает тяжелее состояние, чем тому, кто выслушивает ее. Невинный здесь больше иногда терпит, чем виновный; доброе предостережение возбуждает только злую месть. Но вооружимся христианским самоотвержением; будем упо­вать, что нашу правду Сам Господь защитит и «выведет, как свет.., как полдень» (Пс.36,6). Вместе с тем, пред таким человеком, от которого можно ожидать гнева и мщения за обличение его в пороках, можем употребить взамен словесного и непосредственного обличения письменное. — Нет, милосердый христианин! не уклоняйся от этого дела милосердия, чтоб согрешающего и порочного брата обратить, и ты получишь за свое милосерда царство не­бесное!

3) Подать ближнему благовременный совет

«Начаток всякого делания совет» (Сир.37,20). В каких это делах нужно служить ближнему добрым советом? В таких, которые имеют значение нравственное: тогда только и будет оказана духовная милостыня. Но, очевидно, во­просы нравственные могут быть не исключительно о спасении души (Рим.11,34), а и по жизни семейной и по службе обще­ственной, например как перенести семейное огорчение, как отнестись к чьему-либо злоупотреблению по совместной дол­жности и т. под. Почему вообще нужно одолжать ближнего советами? Потому что один Господь Бог не нуждается в советах: «Кто советник Ему бысть?» Люди же, и самые умные, самые дальновидные и опытные, часто ошибаются. Что светлее солнца? И оно иногда затмевается. Моисей быль пророк, законодатель и правитель народа, а Иофор— человек простой и происходил из язычников: однако Иофор послужил Моисею таким советом по управлению народом, до которого он не мог вдруг додуматься. И так, если нельзя обойтись в жизни без чужих советов, то и будет делом милосердия со стороны того, кто понимает дело,—посоветовать. Впрочем, на сей раз нужно не столько выходить со своею милостынею, сколько не скрываться с ней. Мы хотим сказать, что людям близким и зависимым от нас всегда мы можем предлагать добрые советы, т.е. и без вызова их. Но чужим можем служить советами, когда эти только попросят нас. Да; посторонним лучше давать советы не самопроизвольно, но по просьбе их, а также со страхом Божиим и со смирением; тогда не останется на советнике никакой от­ветственности, как с другой стороны и советом его не связывается тот, кто просил совета.

Исполняем ли мы это дело милосердия к ближнему? Исполнения нашего на сей раз бывает больше, чем в других случаях: но только намерения наши в исполнении столько нечисты, что о духовной христианской милостыни здесь и помину не может быть. Так еще в делах, ни­сколько не соприкасающихся нашей личности (например, как полечиться от простуды, от зубной боли), мы имеем в готовности совет, и—совет искренний, по желанию помочь ближнему. Но там, где идет речь о жизни семейной или о службе общественной,—там мы совсем большею частью так, как предвидим для самих себя пользу от поступка ближнего в известном случае; там мы стараемся извлечь из нужд ближнего личную какую либо выгоду или лично угодить себе. Это значит: «есть совещаяй о себе, самом» (только для своей пользы (Сир.37,7). Это значит «своекорыстный совет» вместо искреннего). О! где же это ныне скорые, искренние и доброжелательные советники? Прежде всего, по­советуются с самими собой, справятся с собственным чувством в отношении к тому делу, на которое требуется дать совет, и—тогда советуют. Если же дело будет совсем безинтересное для них, тогда уклоняются от совета, отвечают сухо: «сами знаете»; Еще хуже: советуют ближ­нему так, чтоб сбить его с толку, чтоб внести разлад в его семью, повредить ему самому или чрез него дру­гому человеку. Предлагая совет, вовсе не имеют полез­ной цели для ближнего, но только по тайному нерасположению к нему пользуются его тесными обстоятельствами, чтоб он зашел дальше, и не мог бы уже выйти из затруднительного своего положения. Здесь выходит уже большее, чем своекорыстие в совет: здесь уже злосоветие. Еще случается, что когда caми не могут под видом благого совета посоветовать вредно, то просят о передаче сво­его совета других, которые впрочем иногда и не понимают их тайных намерений; так из священной истории знаем, что некоторые люди «нанимали» советников для Зоровователя и Ииcyca, чтоб эти ревнители не строили в Иерусалиме храма (Езд.4,4-5). — Ты, милосердый христианин! будь готов для каждого человека только с благонамеренным и добрым советом, когда кто среди каких либо затруднительных обстоятельств совсем растерялся духом. Лю­бовь христианская «всему веру емлет», т. е. если взять настоящий случай, как верит тому, в чем просит совета ближний, так и сама ничего не посоветует ему с хитрым лукавством. За такое милосердие ближнему ты получишь царство небесное. 

4) Печального утешить

«Плакати с плачущими» (Рим.12,15). Кто это печальные, которых утешить значить сотворить богоугодную милостыню? Это те дома, где оплакивают смерть или отца или мужа или кого либо из детей. Это те люди, которых преследуют за­висть, ненависть и злоба человеческая, которые незаслуженно понесли столь тяжкое огорчение, что и опомниться не могут, в судьбе которых в высшей степени торжествует, неправда над правдою. Это семья, скучающая о разлуке со своим отцом, особенно в годовой праздник. Это люди, пострадавшие и от потерь вещественных, например от гра­бежа. Словом—люди, у которых печаль благородная, ко­торых слезы и вздохи только от обстоятельств или от посещения Божия, а не собственно или единственно от их вины. Сколь дорого утешение ближнему в подобной печали, можем судить по собственному чувству. Когда постигнет нас горе, когда каждый день мы ходим с поникшею го­ловою: тогда все люди кажутся нам немилосердыми. Это с одной стороны потому, что мы слишком заняты своим горьким положением, а с другой—и от действительной холодности ближних к нашему положению: «ждах соскорбящаго и не бе, и утешающих и не обретох» (Пс.68,21). Посему великая это милостыня: «утешить печального». С этою милостынею уже надобно идти, а не оставаться дома в ожидании, когда придут за ней: «благо есть ходити в дом плача, нежели ходити в дом пира» (Ек.7,3). Убитому горем не до того, чтоб расхаживать и просить утешения: ему жела­тельно уединение. Но он ждет, только часто не дождется того, чтоб кто либо пришел к нему и разделил с ним бремя его душевной печали. Например как прекрасно посетить тот дом, гд умер кто либо, и именно в тот день (вечером), когда совершилось погребение!

Чтоб лучше исполнить это дело милосердия, надобно поступать так. С первого раза нужно выразить сердечное поболение человеку в его печали: если он плачет, и—мы хорошо сделаем, если покажем у себя слезу; если он вздыхает, и мы должны бы испускать вздохи: «с сетую­щими сетуй» (Сир.7,37). Не всегда нужно входить в подробности того дела, которое подавляет печалью душу человека; например если кто терпит обиды, тогда как своим обидчикам не сделал никакого оскорбления, то наши расспросы, а его рассказы нам по этому предмету, еще более могут возмутить его душу. Между тем иные из нас вот с того и начинают свои утешения печальному, что «не стоит ему совсем задумываться, что печаль его пустая и что он только малодушествует». Прямо сказано: «утешайте и малодушныя» (1Сол.5,14). Как же горько человеку, когда мы еще не верим его печали! или как ему прискорбно, когда вместо утешения мы начинаем упрекать его в неосторожности или же только говорим о собственной какой печали, счи­тая свою печаль гораздо большею.—Когда же мы выразим свое искреннее сострадание к печальному, когда расположим его иметь к нам доверие: тогда-то можем предла­гать ему самые утешения. Эти утешения должны мы заим­ствовать из слова Божия и направлять так, чтоб печаль­ный сознал свое страдание только малою частицею или за тень того, что претерпел Господь Иисус Христос и по­несли святые Божии.—О, добрый христианин! по любви христианской, которая милосердствует, пусть горе твоего ближнего будет собственным твоим горем. Пусть глубо­кая печаль твоего брата отзывается и во глубине твоей души. И не успокаивайся сам дотоле, пока не утешишь печального. Хоть бы и весь современный век охладел к ближ­нему, хоть бы во всем нынешнем свете было «только каждому до себя»: ты не охладевай в своем сочувствии к печальным. Жалей каждого в его горе и печали, как бы родного брата или сестру, и выражай эту жалость в сострадательном взгляде, в ласковом слове, в утешении, ка­кое в силах подать. И—вот за свое милосердие ты по­лучишь царство небесное!

5) Молиться за ближних, а особенно за погибающего грешника

«Молитесь о нас», писал апостол Павел о себе к христианам из евреев (1Сол.5,25); «молитесь друг за друга», прямо заповедует другой апостол, Иаков (Иак.5,16). Если один про­сит о себе молитв,—просит даже у всех, не исключая и последнего мирянина, а другой дает заповедь помогать друг другу молитвою: то значит молитва о ближнем не напрасное слово, но приносит свою пользу; значит ею выражается долг любви к ближнему, делается милостыня. «Но какая же (скажете) нужда молиться за тех, которые и сами за себя могут приносить молитву, которых молит­ва, очевидно, была бы еще сильнее, потому что жизнь их богоугодная,—как например, был высок апостол Павел в сравнении с евреями, у которых искал молитвенной помощи»? Нужда в этой молитве частью может быть по­яснена примером: «врач лечит врача». Апостол Иаков, предлагая заповедь о молитве друг за друга, и прибавляет: «чтобы исцелиться». Самые сильные духом благочестия, самые усердные молитвенники, в некоторых случаях скорее могут молитвой подать помощь, даже чудесную, другим, чем самим себе, или в своих нуждах. По­чему же это так? Здесь мы видим такое Божие устроение: если б эти люди в той же совершенно мере могуще­ственны были помогать молитвой и самим себе, как помогают другим, то не дальновидные в духовном рассуждении могли бы о них думать, что сила помогать другим заключается в них самих, а не от Бога происходит, и таким образом вместо Бога прославляли бы только че­ловека. Таким образом и высокооблагодатствованные люди ищут помощи у менее облагодатствованных; и богатые духом оказываются скудными, «чтобы преизбыточная сила была приписываемая Богу», а не от них (2Кор.4,7). Здесь же милосердый Бог оберегает их смирение: в иное время они видят силь­ную помощь ближнему от своих молитв, а в другое, встречая неуспех, или только неполный успех молитвы за самих себя, чувствуют, что сами «человек, подобный» всем людям (Иак.5,17), сами-то немощны. После всего этого как ник­то не должен затрудняться молитвою за ближнего, так и не может пренебрегать чьею-либо молитвою за себя (один человек, саном священник, посещавший в темнице заключенных, нередко в своих затруднительных обстоятельствах просил и арестантов помолиться о нем).

Но особенно богоугодна молитва за погибающего греш­ника. На этот раз мы должны решить много вопросов. «Кто это погибающий грешник: не из близких ли к нам или кровных, например, сын, брат, муж»? Нет; если погибает во грехах сын или брат или муж, то молитва за них, так сказать, уже естественная; потому что участь их близко связана с теми, которые за них молятся. Под грешником погибающим здесь разумеется даже посторонний для нас человек, только известный нам.—«О всех ли погибающих мы должны молиться или только о некоторых, или о нескольких»? Молитва за всех была бы смелою с нашей стороны. И Господь наш сначала сказал:»Я о них молю: не о всем мире молю» (Ин.17,9), а потом уже ввел в круг свой первосвященнической мо­литвы и всех: «и о всех верующих…, да будут все едино» (Ин.17,20). Пусть о всем грешном мире молится Церковь, как она и действительно приносит свои молитвы, например, за литургией: «прельщенныя обрати, заблудшия на путь пра­вый настави» (Литургия Василия Великого). Мы же будем молиться хоть об одном погибающем грешнике или о немногих, называя их в своей молитве буквально по имени.—«О каждом ли опять грешнике, какого знаем, можем молиться или должны обращать внимание на степень его греховности»? Из слова Божия видим, что молитва наша скорее может быть по­лезною для погибающего грешника, чем для погибшего: «Если кто видит брата своего согрешающего грехом не к смерти, то пусть молится» (1Ин.5,16). Когда апостол Павел просил за себя молитв у христиан, то прибавил: «так как добрую совесть имеем во всем», т.е. мы имеем чистую совесть во всех отношениях, потому и можем восполь­зоваться вашею молитвою. А в словах апостола Иакова: «много может усиленная молитва праведного» (Иак.5,16) вы­ражается, что в молитве, которую приносит праведный за грешного, должно быть свое вспомоществование со сто­роны последнего. Чем же?— Покаянием. Следовательно, в строжайшем смысле молитва наша должна быть только о таком грешнике, на покаяние которого еще остается на­дежда или который еще может сочувствовать нашей мо­литве. (Как страшно представить, что иной грешник близок к тому, что и молиться за него нельзя!). Впрочем, милостыня молитвы может иногда распространяться и на таких грешников, которые по-видимому безнадежны к исправлению. Примерь на этот раз видим в Аврааме. Кто был грешнее в свое время, как не содомляне? Однако «отец верующих» и за содомлян приносил молитвенное ходатайство к Богу (Быт.18).—«Почему же имен­но необходима молитва за погибающего грешника»?—Потому самому, что он погибает, например, от неверия, от разврата, пьянства, злости, сребролюбия, от своих неправд по службе или по должности: его грехи так тяжки, его страсти до того сильны, а беспечность о самом себе или торжество неправды его над правдою слабых столь ве­лики, что неожиданный час смерти, который может до­стигнуть его, даже и других, или если со стороны посмо­треть,— устрашает. Затем, может быть уже не остается более никаких средств, чтоб подействовать на этого че­ловека. Например, обличить его мы или не имеем права, потому что он выше нас, или затрудняемся, так как по горделивости своей он не выслушает нас, а по характеру мстительному может преследовать; наказать его или тоже не имеем права, или невидим пользы, потому что все это,—и наказания и внушения и замечаем и отказы ему в каких-либо преимуществах или нуждах его—все уже было употреблено нами, но только без пользы или к боль­шему еще раздраженно его. Таким образом влияние молитвою на иных погибающих грешников остается единственным средством к исправление их. — «О чем же мы должны просить Господа Бога относительно этих людей»? Чтоб Господь Сам привел их к покаянию и исправле­нию «ими же весть судьбами», т.е. или счастливыми об­стоятельствами в их жизни или—если нужно—грозным каким-либо посещением, например, болезнью. Молитва эта будет тайная, но может быть и в церкви с поминанием на проскомидии «о покаянии и исправлении» погибающего человека.—«Все ли мы можем молиться о погибающих грешниках? каждый ли из нас имеет право творить такую милостыню ближнему?» Вообще молиться за ближних доступное для каждого дело. Но молиться о чьем либо покаянии—это высокая молитва, приносящая и высокую награду от Бога. Обратимся к слову Божию. Там мы видим, что о грешниках молились праведники; так Мои­сей Боговидец молился о прощении евреев и готовь был даже сам быть исключенным из «книги жизни», только бы виновные евреи были прощены (Исх.32,32); так апостол Павел ради того, чтоб израильтяне не погибли на веки, тоже мо­лился сам быть отлученным от Христа (Рим.9,3). У апостола Иакова говорится о молитве праведного, как о молитве мо­гущественной. И так труд молитвы за погибающего во грехах ближнего принадлежит людям, которые сильны даром молитвы и близки к Богу по своим заслугам. Как же после этого быть всем прочим, не чувствующим в себе по причине собственных тяжких грехов дерзновения молиться за грешника? В молитве этих не будет ли подобного тому, как кто, оставив своего мертвеца, пошел бы оплакивать чужого? Успокоимся. Созна­вая самих себя виновными во многих грехах, но в то же время трогаясь положением ближнего, который погубляет свою душу злою какою либо страстью или вообще безбожною жизнью, мы можем приносить молитву о нем такими словами: «Господи, прости нас! исправь и спаси от вечного осуждения меня и брата моего, или таких-то…»! Таким образом чувствующие в своей совести упрек за собственные грехи будут молиться о погибающем грешнике не прежде, как упомянув себя в этой молитве. Вот это и будет великая пред Богом милостыня! Она покажет самую искреннюю и бескорыстную любовь к ближ­нему. За всякое иное дело милосердия и духовного, а тем более телесного, милосердый христианин может еще ожи­дать себе благодарности со стороны ближнего, которому делает добро. Пусть эта благодарность еще не будет награ­дою ему за добродетель; потому что он и не должен ожи­дать себе воздаяния от тех, которым милосердствует, потому что делает милостыню ради Христа, Который и за­платит ему за нее, как за полученное в долг: но все-таки в этой благодарности есть для него своего рода утешение за добродетель. Здесь же, когда он в тайне молит Бога о покаянии и спасении погибающего грешника,—здесь его милостыня прямо предстает только пред лицо всевидящего Бога; потому что грешник и не знает о том, что за него молится кто-то. И если бы об известном человеке, который решительно погибает в грехах, моли­лись по согласию многие, то действие молитвы особенно про­явилось бы; потому что молитва в таком случае по об­ему лиц была бы близка к той, о которой сказано: между тем церковь прилежно молилась о нем Богу» (Деян.12,5). Исполняем ли мы столь высокое дело милосердия к ближнему? Если погибающей грешник постороннее для нас лицо: то мы и не подумаем послужить его спасению своею молитвою. А если он чем либо досаждал нам или по­чему либо неприятен, то мы втайне как бы хотим от­мстить ему, обходя его в своей молитве за здравие и спа­сение.—Милосердый христианин! ты молись с искренностью сердца о погибающем грешнике, хоть бы он был и посторонним для тебя, или же молись ныне о том, а в по­следующее время о другом и третьем. Тогда за свое милосердие ты получишь царство небесное!

6) Не воздавать ближнему злом за зло (не мстить)

«Не воздавайте злом за зло или ругательством за ругательство» (1Петр.3,9). Какое здесь разумеется зло нам со стороны других? Многие на этот раз «зло» ошибочно понимают: они самое-то добро называют злом, мир— враждою. Отсюда считают врагами своими и тех, которые нисколько не враждуют против них. Так, например, начальник справедливо и благонамеренно взыскал с подчиненного, а подчиненный считает его своим обидчиком: благонамеренный человек высказал другому правду и предостережение, а последний называет его своим злодеем (Гал.4,16); соискатель с нами известной должности или места имеет те же права, как и мы, а в нем мы видим своего врага. В подобных случаях, очевидно, нет никакой обиды нам со стороны ближнего и ближний не нуждается в нашем прощении, следо­вательно, и о милостыне духовной не может быть помину. Тут одно малодушие, один нерассудительный гнев, как и вообще оскорбляются большею частью люди неумные, не­развитые или малодушные. Тем более обижаться напрасно ближними не будет согласно с братской христианской лю­бовью. Любовь, сказано: «не мыслит зла». По первому тол­кованию настоящих слов это значит: «не берет в счет зла и того, в чем другие или со стороны видят зло, не видит в самом зле (в отношении к себе) зла», а не только, что сама не придумывает зло в отмщение. Злом, которое простить ближнему значит сделать милостыню, на­зывается вот что: нас оскорбили в лицо, и тем более при других; нас напрасно похулили за глазами; очернили наши добрые заслуги, как некогда фарисеи унижали благодеяния Иисуса Христа; отняли у нас что либо принадле­жащее нам, например, какое либо преимущество, награду, деньги, вещь, подвергли нас какому либо страданию или буквально ударили. Словом, обиженными мы можем счи­тать себя только тогда, как были мы правы встречая обиду, или когда обида нанесена нам несравненно большая, чем был повод к ней с нашей стороны, или же когда кто только не по праву и злонамеренно судит нас за действительные наши вины.—Что же в таком случае от нас самих может быть обратным «злом»?—Нас избранил кто, а мы не хотим вывести этой брани и отвечаем тем же; нас очернили — и мы стараемся очернить; у нас от­няли что — и мы отнимаем, не с тем намерением, чтоб пополнить этим свою нужду или вознаградить свою потерю, которая может быть была совсем в другом роде, а чтоб только отплатить за досаждение досаждением, за рану раной. Почему же простить обиду будет милостыня? Можем судить на сей раз по собственным чувствам. Когда мы оскорбим кого либо, а особенно человека сильного и высшего,—оскорбим или неосторожным словом в минуты своего сильного гнева или самым делом, и может быть только при этом увлеклись примером других: тогда мы беспокоимся, так и готовы шепнуть на ухо оскорбленному: «не вступайся за обиду, будь к нам милостив»! Такую же милость должны мы оказать и сами, когда кто согре­шить против нас, нарушит наши личные права и достоинства. Затем, если обыкновенная милостыня состоит в том, что мы отдаем от себя, уступаем, жертвуем другим что либо: то и прощая обидящих также делаем мы свои уступки и жертвы. Например, могли бы мы вступиться за обиды, и не вступаемся; имели бы собственную силу или могли бы воспользоваться знакомством сильных лиц, заслуженным нами уважением от других, чтобы отомстить своему обидчику, и—оставляем его в покое: не благород­нейшая ли это уступка с нашей стороны? А главное: лег­кая ли это уступка? Далеко нелегкая. Для нее мы должны внутренне сокрушить себя пред своими обидчиками,—уни­зить себя пред самими собой. Если же это делается нами ради заповеди Божией, требующей прощать обиды, и с та­кою мыслью, что мы сами остаемся должными Господу Богу десятью тысяч талант, между тем как ближний наш должен нам только сто динариев (Мф.18,24,28), что наши-то оскорбления Богу бывают каждый день, тогда как ближний оскорбил нас может быть только один раз: в таком слу­чае мы имеем в себе дух сокрушен, а сказано: «жертву Богу дух сокрушен» (Пс.50,19); в таком случае мы показываем на деле самое первое из прекрасных качеств христианской любви: «любовь долготерпит», т. е. показываем в себе великую душу. И вот за столь великие жертвы и награда обещается нам великая! Какая же?—Прощение нам собственных грехов: «Ибо если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный» (Мф.6,14).

Впрочем, не всякое прощение обид бывает в духе христианском. Многие им выражают только гордое незлобие: не вступаются за обиду потому лишь, что презирают обид­чика, что «не хотят с этим человеком связываться». Очевидно, в таком незлобии нет еще добродетели, хоть и есть своего рода нравственная польза. Но если оставляется без всякого преследования обидчик, то не лучше ли было бы это же сделать с мыслью о Господе, и таким образом получить за свое терпение награду?— Затем, по христиански прощение ближнего должно быть скорое. С мило­стынею нечего медлить, когда ее ожидают: если на сей раз и полезно иногда приостановиться с тем намерением, чтоб больше оценили наше великодушие (Иосиф посадил братьев своих на три дня под стражу: но не по чувству мщения, а чтобы испытать—сожалеют ли они о своем тяжком грехе предательства его, я чтобы пробудить в них глубокую решимость не быть больше такими враж­дующими и жестокими): то все же надобно подать скорую надежду на помилование. Чем скорее простим, тем больше будет нашего самопожертвования. Тут уже не рассуждение что надобно и прекрасно быть великодушным, но самое дело. Тут первая победа над собой: «не отвечать безумному по безумию его» (Притч.26,2), или на гнев подобным гневом. Вторая победа, еще более трудная: не потревожиться и сердцем от обиды, никому не рассказать о понесенной обиде, будто ее совсем не было. С другой стороны: если же пройдет после обиды, какую мы встре­тили, полсуток, день и с неделю, тогда и без того она уже не столь живо чувствуется. А если она не столь тяжкая, чтоб оставила после себя неизгладимые следы, то время ее совершенно излечивает. После этого невступательство наше за нее и будет делом одного времени, а не будет заклю­чать в себе участия нашей воли, нашей борьбы с собой, и следовательно не будет добродетелью. Вместе с тем, скорое наше примирение скорее прекращает и со стороны обидчика вражду на нас. В таком случае не распростра­няется зло, или бывает только зло нам, а нет другого зла от нас самих ближнему. В таком случае вражда бывает как уголь, оставленный самому себе тухнуть. Напротив, отложим только примирение или покажем один вид, что готовы вступиться за обиду, и—возникают косые взгляды, немирная речь, споры, злословия, ропот: все это как лучинки к угольку, от которых образуется пламя гнева с обеих сторон и дым душевных смущений. Проведем только день, неделю во вражде, и—у нас является стыд помириться. А чем дальше, тем более будем мы ненавидеть своего врага за тяжкую обиду, да и ему будет время и повод ложно успокаивать свою совесть. Мы думаем, что он, жестоко обидев нас, мучается за нас своею совестью: но часто мы ошибаемся. Если же он вначале, и действительно, чувствовал сильные упреки совести: то, встретив от нас сильное сопротивление, в этом самом сопротивлении находит случай сознавать себя меньше виновным против нас и основание продолжать свою вражду. Таким образом, и временная вражда беспокоит. Посему, как гасится вечером свеча, так поссорившиеся должны скорее погашать в душе своей искру злобы (Еф.4,26. Cв. Иоанн милостивый, известный нищепитатель, понимал милосердие к ближнему более широко, чем только кормить и одевать нищих. Щед­рый на дела телесной милостыни, он творил и духовную милостыню. Так однажды он по защите людей бедных вошел в столкновение с светским начальником. Проходили сутки с того времени, как начальник оскорбил его. Тогда он посылает сказать своему оскорбителю: «скоро зайдет солнце». Начальник так был тронут этими словами, что не только помирился с ним, но в положил обещание избегать в жизни своей распрей с кем бы то ни было (четь-минеи под 12 ноября). В правилах церковных сказано: «аще кто имать вражду на кого, в храм да не входить, ниже да приносы его, дондеже при­мирится» (Номокан.123).

Против примирения с обидевшими, равно как и оби­женными, приводится очень много оправданий. Так как эти оправдания имеют большую силу, а в то же время ежедневная жизнь многих не проходит без взаимных обид и вражды: то рассмотрение этих оправданий считаем мы важнее и полезнее, чем в науке какие либо исторические исследования. Потому остановимся с подробностью на этом предмете. Говорят, например, «как простить обид­чика, если он обижая нас еще нарушил общественный порядок»? Оскорбления по должности и с прикосновен­ностью чести других лиц, с нарушением общего по­рядка, очевидно, отличаются от личных и частных оскорблений. За нарушение порядка пусть судит оскорбителя закон, а личную обиду простить остается в нашей воле. «Как быть, если при нашей готовности не вступиться за обиду, вступаются за нас другие, так как обида нам была самая тяжкая и обидевший заслуживает строгого наказания»? В таком случае мы можем желать, чтоб было облегчено ему наказание. —Иной, решаясь отмстить за оби­ду, говорит: «пусть же этот человек вперед не осме­ливается оскорблять меня». Сомнительная надежда! В ком настолько было зла, чтоб в первый раз без всякой при­чины изобидеть, у того, наверное, достанет зла, чтоб и ответить на месть со стороны обиженного новою, да еще большею, обидою. А таким образом может произойти целый ряд обид. Таким образом, и своей-то раны не излечишь и поранишь другого, так что вместо одного раненого выйдет двое раненых. «По крайней мере (рассуждает тот же человек), но всякий другой после это­го будет иметь смелость оскорблять меня» О! воз­можно ли гнаться за всеми оскорблениями? возможно ли научить всех, чтоб на последующее время вели себя осторожнее в отношении к нам? возможно ли всем отплатить? Одному отомстили, другой и третий с иных сторон снова оскорбляют нас: если же так начнем вступаться каждый раз за обиды, то не будем ли постоянно в оборонительном состоянии? когда же после этого успокоится наша душа? доколе нам придумывать меры, чтоб мстить врагам?—Другой отвечает: «я готовь пожалуй помириться, но у меня не просят прощения». Так прощает и язычник своего обидчика. Кто же оттолкнёт от своих ног человека, который будет без всякого принуждения просить у него прощения? Ведь в редкость был бы такой пример. И следовательно тут нет, заслуги про­стить.—Иной выражает сомнение: «мой враг может быть не пожелает помириться со мной; не больше ли будет мне стыда, если пойду к нему и буду просить прощения»? А может быть он и помирится; может быть он уже тя­готится в своей душе враждою, да только также сты­дится сказать слово о примирении. Но если он и покажет себя упорным во вражде, все же нас не убудет, если мы скажем ему одно слово: «хотим помириться с тобой, хотим простить тебя». В данную минуту он, положим, и не согласится на примирение. За то в последующее время на мир с его стороны. Нужно только воспользоваться случаем, чтоб лично объясниться с ним; потому что при личном объяснении, обыкновенно, разре­шаются многие недоумения, падают напрасные сомнения, а часто обидевший видит в своей обиде такие еще обстоя­тельства, которые увеличивают его вину, которых он во­все не предполагал.—Иногда приносит жалобу: «не я сделал обиду, меня обидели: между тем на меня же и гне­ваются, от меня же и ожидают, чтоб я признал себя виноватым и искал примирения». Не удивляйся этому, друг мой, и не мирись с таким убеждением некоторых, будто благородное и извинительное дело отплатить обидчику равною обидою. Св. Давид говорил о себе: «яже не восхищах, тогда воздаях» (т.е. я чего не отнимал, то должен отдать) (Пс.68,5). Дело это очень обыкновенное, что люди гордые, но неумные, сами же обижаются тем человеком, которого напрасно изобидели. Но если ты, оставаясь невинным как прежде обиды тебе так и после обиды, сам первый покажешь желание помириться с обидчиком: твоя любовь будет уже свыше-человеческая, ты войдешь тогда прямо в «область любви Бошей»; потому что не мы первые возлюбили Бога, а Он возлюбил нас (1Ин.4,10). Кто ко­го посещает: здоровый ли больного или на оборот? А враждующий и есть больной, между тем как не желающий враждовать должен быть назван человеком здоровым. Нужно ли говорить, что лучше быть здоровым, чем больным?—Рассуждают: «отчего бы обидчику не позаботиться— попросить прощения»? Но он может быть не знает, что нужно это сделать, или может быть считает себя правым по своей нерассудительности. И так за неведение его будь­те к нему снисходительны: «Не видят, что творят» (Лк.23,34), говорит Господь о своих врагах. А если он и знает, только не хочет смириться: то тем большее осуждение ожидает его, когда вперед его просьбы вы просите его.— Говорят: «иные совсем не понимают, что хотят прос­тить их по-христиански; потому что они христиане только по имени, они не усвоили себе заповедей евангельских и духа христианского). Они еще глумятся над словами: «прости меня, брат»! Они еще злоупотребляют терпением христиа­нина или тем смелее оскорбляют его в такой надежде, что он не будет мстить». Пусть они не знают евангель­ской заповеди о прощении обидящих: но могут почув­ствовать благодетельное влияние на себя этой заповеди со стороны других. Когда благодатная сила этой заповеди до­ходила до язычников, — и те в иных случаях смягча­лись. (Терпел много обид один святой проповедник евангелия, и язычники, тронутые его евангельским терпением, наконец склонились к вере) (Четь-Мин. под 26 апр. Стефана Пермск.). Поставлять же тер­пеливость христианина в обидах поводом к новым обидам ему, это уже языческое качество: тут повторяются то же поругание над христианином и та же злая хитрость, как некогда язычники сочли выгодным для себя напасть войной на евреев в субботу, день бездейственный у евреев, и как легко положили до тысячи воинов еврейских, потому что воины, уважая покой субботы уже с излишнею ревностью, совсем не хотели сопротивляться.— Во всяком случай не великодушие христианина собственно причиною того, что некоторые еще больше обижают его, но злая воля этих обидчиков. Злоупотребляют эти его христианским великодушием: за то другие вразумляются, и последних бывает не меньше, если даже не больше. По­беда над обидчиком и врагом не в том состоят, чтоб и ему сделать зло, но чтоб он не сделал нам истинного зла_; или чтоб остался бессильным повредить нашему христианскому направлению. А чтоб он не подумал, буд­то мы прощаем ему по одному малодушию и трусости,— будем сохранять пред ним свое нравственное достоинство, не будем одобрять его худых поступков или иначе как либо покупать его расположение. Возражают: «мы прощали не однажды; неужели же все прощать»? Сколько раз нуж­но прощать ближнему его словесные и личные обиды, этот вопрос разрешен в евангелии. Сказано: «до семдесят крат седмерицею» (Мф.18,22). По счету это выходить 490 раз. Но, очевидно, здесь указывается неопределенное число: дается только наставление, чтоб мы всегда прощали за личные оскорбления, кто будет просить у нас прощения.—«Трудно и скучно будет прощать множество раз»? Трудность здесь происходить оттого, что мы не привыкли прощать. Но разве и отплачивать каждый раз за обиды легче? Как сказано вы­ше, кто в духе евангельском перенесет обиды, тот го­раздо более спокоен. Скуки же много раз прощать оби­дящих можно и не испытать, потому что обидящий сам отстанет со временем от того человека, который «не побежден бывает от зла, но побеждает благим злое» (Рим.12,21). Иные оправдывают себя и так: «пусть другой кто обидел бы меня, скорее бы я перенес обиду: а от этого ничтожного человека не хочу терпеть». Нечего вперед хва­литься терпением. Да оно здесь и не заслуживает похва­лы; потому что когда кто сильнее нас сделает нам оби­ду, тогда по неволе мы терпим. Лучше показать терпение там, где оно идет к делу и где более будет оценено. Нечего обращать внимание только на личность должника, а нужно исполнить этот свой долг в отношении к нему: «яко же и мы оставляем должником нашим». Кто бы ни изобидел нас, высший или низший, богатый или нищий, свой или чужой,—все же ведь это ближние наши.—Возра­жают: «не ужели и отец будет просить прощение у сво­его сына или старший брат у младшего или господин у своего слуги, начальник у подчиненного?» Собственно го­воря, в христианстве нет ни отца, ни сына, ни старшего ни младшего, ни высшего, ни низшего; «вcu вы братии есть» (Мф.23,8). Однако ж нет унижения, если и отец виновный пред своим сыном скажет сыну слово мира или начальник и высшее лицо будут искать примирения с теми которых обидели: они будут мириться с обиженными, как христиане с христианами, а не как старшие с младшими или высшие с низшими. Но если даже против них-то собственно будут виновны младшие и если последние не захотят прийти к ним, чтоб помириться: чей же долг склонить враждующих к прекращению вражды, как не старших и более рассудительных? (Известен пример, как опять Иоанн же милостивый, будучи в сане патpиapxa, поклонялся послушнику, да еще при всех, прося у него прощения. Известно также о св. Тихоне Задонском, что когда гордый и несдержанный помещик ударил его по щеке, то святой епископ тотчас поклонился в ноги своем дерзкому оскорбителю, который бы напротив ему-то должен был сделать поклон) Ужели же всем и ос­таваться так во вражде да самой смерти?—Наконец, когда почему либо действительно неудобно будет прийти к обидевшим нас или обиженным нами самими, чтоб прими­риться: тогда можем успокоить ближнего письмом или словесным заказом через другого, что нет нашего намерения мстить ему. Во всяком случае наш взгляд при встречах с этим человеком, наш тон и движения, все наши отношения к нему должны доказывать, что мы не враждуем против него. Если же обиженное или обидевшее лицо совсем отсутствуют или находятся далеко, если нет воз­можности ни видеть их, ни написать к ним: в таком случае остается примириться с ними в одном сердце.— Христианин! Предай себя на терпение обид без счета этих обид и без различия лиц, кто бы ни обидел тебя. Это вменится тебе вместо множества монет, которые бы ты роздал бедным в качестве милостыни! И ты за такую милостыню получишь царство небесное!

7) Простить в сердце врага (не помнить зла)

«Бывайте друг ко другу… милосерды, прощающе друг дру­га» (Ефес.4,32). Не довольно ли уже сказано нами о прощении обидящих и, что хотим сказать, не одно ли будет с предыдущим делом милосердая? Нет! Есть разница между непреследованием обидящего и между тем, чтоб простить его окончательно или в самом сердце. Первое может быть делом только наружным и невольным, а второе бывает внутренним и свободным. Первое—внешнее и хлопотли­вое дело и потому может быть оставляется: а последнее— домашнее и близкое, потому держится. Яснее сказать: в первом случай часто мирятся только на словах, а не в действительности, не мстят за обиду только потому, что нет возможности доказать ее или же приличие, состояние и недосуги не дозволяют мстить; во втором — уже полное водворение в душе мира и совершенная непринужденность к миру. Таким образом, прощение обид врагу в самом сердце нравственно-выше. И вот многие на сей раз об­манываются. Они почитают себя великодушными и мило­сердными, между тем как в самом сердце еще не пе­рестали злопамятствовать. Чем же обличается их злопамятство? «Избегают встретиться со своим врагом по чувству отвращения и ненависти к нему. Когда же случайно встретятся с ним, тотчас переменяют взгляд и тон речи. Если останутся с ним одни, глаз на глаз, например, в комнате, и если разойтись в продолжение нескольких ми­нут не могут: эти минуты для друзей бы очень приятные, им кажутся вместо пытки. Они понимают друг друга, но молчат». Правда, есть намерения или обстоятельства, когда позволительно избегать встречи с врагом. Какие же это намерения? Чтобы скорее исправиться от чувства вражды к нему, потому что обыкновенно то чувство укореняется в нашей душе и делается навыком, которое часто повторяется, как вот гнев вообще или только к известному лицу. Случится ли человеку только быть снова в том месте, где он потерпел самую тяжкую обиду и где долгое время терпел те или иные обиды? Это напоминание для него, если он не отвечал за обиды обидами, бывает весьма трогательным и уже приятным; но если, напротив, он не был великодушен в встречаемых обидах, чувствует новое расположение ко вражде. В этих видах и полезно «разойтись» с врагом, прекратить всякие встречи с ним; тогда облегчится и для нас и для него борьба с злопамятством. Можем также избегать встреч-свиданий с ним по такому намерению, чтобы восстановить к нему в какой-либо мере чувство уважения. Из опыта известно, что заглазно мы более как-то уважаем других; постоянно обращаясь с ближним и замечая его слабости, мы ослабляем к нему свое уважение. — Но вот не желать увидеть врага по чувству презрения к нему и так, чтоб он знал об этом, но не принимать его к себе, если он за чем-либо пришел к нам, или ради него не выходить для необходимого свидания с другими лицами, в среде которых он находится: что же все это доказывает, как не злобу, которая остается в нашей душе в отношении к нему? Или, встретившись с ним неожиданно, не приветствовать его поклоном, не подать ему по обычаю руки, напротив, ясно выразить всеми знаками презрение к нему: что же это, как не сердечная вражда? Затем распространять то же неудовольствие и на лица близкие к нему, например, на брата его или на невинных детей, или же мстить ему только в лице близких его или сочувствующих ему, коли нельзя отомстить непосредственно: не явное ли это злопамятство? не Саулова ли это злоба (1Цар.гл21). Как нам с отвращением бегать врага, коли он наш брат, коли мы встречаемся с ним в церкви, на общем богослужении? А преднамерение о нас Господа: «ecи едино будут» (Ин.18,21), прежде на земле, потом же—в царстве небесном, может ли мириться с этим как бы вечным обегательством нами своего врага? И вот выходит, что если мы не воздаем врагу злом за зло, то только одним делом, а еще пока не словом, видом и движениями. Вспомним, как Господь наш до самого конца терпел в глазах своих Иуду-предателя! Нет; надобно принуждать себя к кроткому обхождению и с врагами: может быть Бог и даст им покаяние и исправлении (2Тим.2,25). Как ни мала была надежда исправить Саула-ненавистника, но Давид и того врага старался вразумить. Вот какая мягкая речь была у Давида: «господин мой, царь! за что преследуешь меня…? какое преступление заметил за мною (1Цар.26,18)»? Если принудим себя к вежливому обращению с врагом, это уже будет большой шаг к тому, чтоб исправиться нам от злопамятства. «Пользуются каждым случаем, чтоб сделать худой отзыв о своем враге, действительном или только воображаемом». Зашла ли о нем с другими речь, мимо ли он прошел, возникнет ли осуждение о злоупотреблениях и беспорядках и постороннего лица, но таких, от которых можно сделать заключение к нему или к которым он имеет ко­свенное отношение? И сыплются на него хулы и обвинения. Но будто он уже во всем виноват и нигде не может быть ни умным, ни справедливым человеком потому только, что враг нам! «Без всякого вызова жалуются пред другими на своего обидчика». Эти жалобы иным обращаются и в привычку, или в болезнь своего рода: затверживают оскорбительные слова, также и те действия и телодвижения, при которых выражено к ним оскорбление, ведется целая история разных обид или кратко исчисляются обиды. Друг мой! много было тебе обид, много притеснений и потерь,—это правда. Но и какая же польза тебе рассказывать обо всем этом? не можешь ли ты этими рассказами частью унизить и то терпение, которое уже показал? Не лучше ли тебе забыть обиды и, по примеру св. Давида, показывать себя против новых козней и злословий со стороны врага как бы не имеющим ни языка, ни слуха (Пс.37,14-15)? «Мне отмщение: Я воздам» (Римл.12,19), вот что говорит Господь! «По-видимому и прощены все обиды. Но если обидчик снова чем либо оскорбит, припоминают все прежние его обиды, даже такие, которые были пять-десять лет». Однако мы не желаем же, чтоб Господь Бог припоминал нам наши давние грехи, в которых мы про­щены Им через служителя в таинстве покаяния: зачем не противимся возобновлению их в себе, если они и невольно приходят к нам на память? Нужно говорить только о настоящем, но и за настоящее надобно скорее забыть обиду, чтоб не бросить камня в ту рану, которая уже закрылась сверху, и чтоб таким образом не растравить этой раны. Святые Божие, обыкновенно, держали себя в таких чувствах в отношении к своим врагам, что для них будто не было известно — «рождались ли на свет и существуют ли их враги (так например, отзывался св. Григорий Богослов о своих врагах, которых у него было очень много, от которых он и потерпел изгнании (письмо 129)). Иные сами и не заводят разговора в поношение своего врага: однако «желают в душе слышать на него бран­ную речь и любят встречаться с такими людьми, кото­рые также недовольны врагом их и поносят его». Положим, враг наш не знает и люди не догадываются, как мы ожидаем поносного разговора о нем: но пред Всеведущим открыто наше злопамятное сердце. «Некоторые на минуту готовы бывают (в душе) и поразить орудием своего обидчика и врага, живо представляют себе, как бы могли поразить его». Не самая ли это злая вражда на ближнего? да и не опасна ли она, если злопамятный не старается подавить в своей душе такого рода картины, пусть они приходят к нему и неожиданно или нежелаемо? «Произносят в одном сердце молча проклятия и ругательства на своего врага (например: «безбожник, злодей, изверг»), и так ясно произносят, что не достает одних только звуков». Между тем в евангелии сказано: «благословите клянущие вы» (Мф.5,44). «По-видимому, и не имеют неудовольствия на своего обидчика и врага: но если кто-нибудь оскорбит его или унизит, если постигнет его какая-нибудь неудача или беда, наконец, и смерть, радуются этому в своей душе». Где же любовь к ближнему, которая «вся любит (покрывает)», подобно какой либо кровле? не воздаяние ли это также злом за зло в душе? Нет, Давид искренне скорбел об умершем Сауле, отдавая честь заслугам Саула (2Цар.1,11-12); а тем более плакал об убитом Авессаломе. «Отказывают в своем благодеянии врагу, когда он находится в крайней нужде, не могут расположить своего сердца так, чтоб благодетельствовать ему». Но сказано: «аще алчет враг твой, ухлеби его; аще ли жаждет, напой его» (Римл.12,20). И лютые звери делаются мягче, когда их накормить. Если мы первые только заговорим с врагом, это уже бывает ему вместо удара, пристыжает его. Оказать же ему на деле благодеяние значит собирать «углие огненно на главу» его (Римл.12,20), — собирать в том случае, если он и после самых знаков милосердия нашего не перестает враждовать (Св. Тихон Задонский имел обыкновение утолять злобу своих безрассудных врагов, когда она особенно усиливалась, именно ухлебанием их — предложением им в виде подарка чего либо питательного, например, чаю-сахару.—Иаков, возвращаясь домой и опасаясь мщения со стороны Исава, так же посылал вперед себя подарки, которые еще предлагались постепенно, чтоб постепенно же смягчить к себе злобного брата, И, действительно, Исав смягчился (Быт. 32,13; 33,4)). «Не молятся за врага, чтоб Бог простил его и чтоб он был благополучен». В евангелии сказано: «молитеся за творящих вам напасть» (Мф.5,44). Пример молитвы за врагов после Христа—Спасителя видим в первомученике Стефане (Деян.7,60) и в некоторых последующих мучениках. Молитва за врага очень располагает быть великодушным к нему; потому что имя его поминается на ряду с именами ближайших к нам лиц. Эта молитва способна тронуть и самого врага, если он узнает о ней (Четь-Мин. под 6 февр.). Она сильна пред Богом; потому что чистота ее ангельская. Кто прежде всякой другой молитвы, прежде моления о собственной душе помолится о милости своему врагу: от того Бог скоро принимает и другие молитвы. Наконец, вообще «не питают еще любви к своему врагу», как заповедуется евангелием: «любите враги ваша». Без сомнения, любовь эта не может же равняться любви родственной и дружеской, как несправедливо было бы принимать за одно: врага и любимого родственника или друга. Расположить себя к любви в отношении к врагу можно и такою мыслью; через него полюбил нас Господь Бог. В самом деле, когда враг наш в тот или иной раз злобно вопиет на нас; когда высказывает нам наши недостатки; привязывается ко всему, что мы ни делаем; когда под влиянием вражды подмечает каждый неправильный шаг наш, чего между тем не делают по любви и снисхождению к нам наши друзья; когда таким образом мы делаемся осторожными в своих поступках; когда прямо выполняется над нами казнь Божия чрез него за наши погрешности: тогда не сказывается ли ясно душе нашей, что он наш благодетель не по намерению сво­ему, а как орудие Божьего посещения?

Во всяком случай злопамятная душа должна заботиться о том, чтоб исцелиться от злопамятства. В мести, или воздаянии злом за зло, грех представляется еще не столько продолжительным, как в злопамятстве: по крайней мере, так дело бывает, когда кто мстит одному человеку или за одну какую либо обиду. В злопамятстве же злоба не кратковременная, но повсечастная: это точно гвоздь, вколо­ченный в сердце. Таким образом, непрестанность и закоренелость злобы составляет здесь первую вину пред Бо­гом. Слово Божие требует прощать обидящих прежде захождения солнца: а столько же раз для злопамятного солнце заходит во вражде! Иные передают и детям в наслед­ство свою вражду к известному лицу или дому.—Злопа­мятный и непримиримый в своем сердце не имеет чи­стой и свободной молитвы, Он молится не умом, а скорее одними  устами в неразумии, или он только по привычки выполняет в известные часы правило молитвы. Он сам краснеет от своей молитвы и сам поневоле сдерживает свой дух, который начал было разгораться к Богу, в то время, как вдруг вспомнит о своих враждах с ближним, о своем неудовольствии на ближнего. Тут и не нужно далеко идти, чтоб самому себя осудить или пристыдить в неискренности молитвы. Так например, в церкви ничто столь часто не слышится, как чтение или пение: «Господи помилуй». Но как же мы будем молить Бога помиловать нас, когда сами не милуем в сердце своего врага; как будем просить о прощении себя, между тем как сами окончательно не прощаем тяжко обидевших нас?—Злопамятный и непримиримый в сердце отталкивает от себя уже готовые ему милости Божии (1Петр.4,8), лишает себя благодати Божией. Его неприми­римая вражда—как стена каменная, препятствующая дойти до него милости и благодати Божией. А когда у человека отнимется милость и благодать: к чему же он будет способен? Таким образом, злопамятный и непримиримый считается уже «пребывающим в смерти» (1Ин.3,10,14). Он не спасется хоть бы и захотел быть мучеником, не спасется, доколе будет упорствовать в своей вражде. (Вот пример. Одному человеку остава­лось только положить свою голову под меч: как исповедник Христов, он уже все покончил с мучителями, которые напрасно ласками и угрозами старались отвлечь его от веры во Христа. Но он имел на другого непримиримый гнев. Враг его был мягче сердцем и поспешил к нему на место мученической его казни, чтоб проститься с нм перед смертью его. Враг и припадал к ногам его и вслух всех просил о прощении и примирении. Но что же названный мученик? Он и слышать не хотел о примирении. И вот, как от недостойного, вдруг отступила от него благодать Божия, а с нею исчезли и вера его и мужество духа. Тогда он отрекся от Христа, изъявил готовность поклониться идолам в остался в живых, хоть по душе сделался «пребывающим в смерти»! Тот же, который показал себя не помнящим зла, а желал примирения с ни, опередил его и сделался вместо него мучеником. (Это был св. мученик Никифор; четь-мин. по 9 февраля). Подобный пример можно видеть и в прологе под 22 марта)). Правда очень до­рого стоит сердцу человеческому простить своего врага; самая это трудная борьба забыть тяжкие и многие обиды от какого-либо злодея; самый это черствый хлеб быть приветливым к врагу. А потому и самое высокое совершен­ство любви евангельской— любить врагов, молиться за них. В Ветхом Завете были только намеки, чтоб добро­желательствовать врагу. Там люди по грубости своего сердца не могли еще вместить в себе столь высокой добродетели. Потому там было «око за око, зуб за зуб», так говорилось: «возненавидиши врага твоего» (Мф.5,38,43), хотя и этим законом достигалась же своя цель; потому что опасение встретить себе обратную месть и вражду со стороны ближнего есте­ственно сдерживало от обид. А мы живем под высшим Евангельским законом; нам предлагается вообще большая благодать бороться со грехом. Так и в рассуждении врагов и обидчиков должны мы достигать совершенства мирных отношений к ним. И, о! если б мы каждый раз от искреннего сердца, а не на словах только, прощали друг другу обиды! Если б не злопамятствовали за обиды и любили своих врагов! Тогда бы и на земле частью был рай!—С другой стороны, с мыслью о враге каждый из нас необходимо должен помириться, представляя свою личную жизнь. Не может не опасаться врагов и тот, кто менее подает поводов враждовать против него, как смиренный и братолюбивый христианин. Вражда зародилась на земле с тех пор, как зародился грех и появились страсти. Но если и нельзя избегнуть врагов, зато есть возможность ослабить их вражду, обезоруживать их и даже из врагов сделать друзьями. Эта возможность только в христианстве: больше нигде не найти ее или же во всех прочих мероприятиях она будет слишком не­прочною. С появлением только Христа на земли воспели ангелы: «и на земли мир». Посему духом христианским и может поддерживаться братолюбие. Враждуют иногда между собой и люди истинно-христианского направления: так слу­чается, иной по злобе дьявола вдруг начинает не любить и не любить своего брата. Но в этой вражде нет жесто­кости и она скоро проходит. О, искренний христианин! Прощай от сердца всех на свете! Оставь у себя только одного врага—дьявола и с этим лишь врагом не заключай никогда мира и борись. За прощение врагов, как за милостыню духовную, и будет оказана тебе великая милостыня: царство небесное!

О приготовлении к будущей жизни

Нестремление к христианскому совершенству

Для православного христианина достигать совершенства, значит не быть только по первоначалу христианином; например, приняв в зрелом возрасте крещение или православие после иноверия остановиться только на этом, — ус­покаивать себя мыслью, что «я христианин» (Деян.26,28). Нет! но следует идти дальше, следует подробнее изучать закон христианский, развивать в себе искренность веры, старать­ся жить по заповедям Божиим и правилам Церкви. Со­вершенство для него состоит в том, чтоб приобретать, и «с усилием» (Мф.11,12) приобретать общехристианские добродетели; например молиться хоть понемногу, но часто; делать мило­стыню, если не телесную, для которой у многих не най­дутся средства, то духовную, которая в одном каком ли­бо своем роде, например простить ближнему обиду, доступ­на для каждого; часто приступать к таинствам исповеди и св. причащения; любить читать слово Божие и духовный книги. Совершенство для христианина не отказываться ни от одной добродетели, ни от одного случая, чтоб сделать христианское добро, когда будут для того силы. Мало этого: для духовных целей и добровольно ограничивать се­бя в естественных потребностях жизни, жертвовать даже дозволенными удовольствиями, иногда обрекать свое тело на особенные лишения и страдания, наконец—кто может «вместити» (Мф.19,12)—избирать себе и такие высокие подвиги, как раздаяние всего имения нищим (Мф.19,21) и целомудренное безбрачие (1Кор.7,28). А за всем тем не видеть срока или предела, когда бы мог завершиться круг наших добродетелей, когда бы настала пора полного покоя в этой работе над собой. «Любы, сказано, николиже отпадает» (1Кор.13,8), т. е. не ослабевает от того, что терпит, не перестает в этой жизни, перейдет и в будущий век.—Долг ли для христианина столь строгая жизнь? Да? В слове Божием сказано: «бы­вайте подражатели» (Еф.5,1), кому же? Самому Богу, бесконечной святости,—вот кому! Слово Божие заповедует нам иметь такие же чувствования, как были в Самом Христе (Фил.2,5), а вообще заповедует «расти до полного возраста Христова». Какое же это непроходимое поле на пути к совершенству, и вместе с тем— какая честь быть подражателями само­му Богу!—Затем, долг наш исполнять в совершенстве заповеди Божии естественно вытекает из любви к Иисусу Христу: «имеяй заповеди Моя и соблю аяй их, той есть любяй Мя» (Ин.14,21), вот что завещал нам Господь в лице Апостолов, когда отходил от этого мирa! Если мы горячо любим Его,—то не можем не стараться—делать всего то­го, что Он требует от нас в евангелию и апостольском учении; и не будем делать только по выбору, одно выполняя по своей склонности, а другое даже не считая нужным и важным (Пс.118,128); не будем возделывать к себе вместе и добрые и худые плоды, но одни добрые. Святые угодники пламенно любили Христа, и — чего же, каких жертв они не готовы были принести ради чистоты своей души и тела или ради пользы ближнего, которого любили в Боге и для Бога (Мф.10,37)! Да, любовь ко Христу—мерило для нашей ревности к святой жизни.—Далее: мысль о царстве небесном, к наследовании которого мы призываемся, мысль о тех блаженствах в будущем свете, «ихже око не виде,, и ухо не слыша, и на сердце человеку не взыдоша» (1Кор.2,9) (если судить по дарам нынешнего счастья)—вот новое побуждение нам стремиться к совершенству христианскому! Нуж­но наследовать царство небесное сколько по благодати, столь­ко и по правде; нужно для царства небесного, радости ко­торого так неописаны, привнести собственные всевозмож­ные труды. Если б Авраам, которого видел богач сре­ди адских своих мук блаженствующим в раю, раньше побывал в раю: то пожелал бы и еще больше потру­диться для рая, чем действительно потрудился. Пусть нель­зя предположить будто праведники в раю будут раскаи­ваться или сожалеть, что мало трудились, что мало потерпели в этой жизни ради души и Бога: подобное раскаяние, как некоторого рода печаль, не будет иметь места там, где вечно будут довольны и в состоянии радости (Апок.21,4). Но несомненно,—праведники сознают в раю, что в тысячу раз большую награду они получили, чем потруди­лись на земли, что недостойны были страсти нынешнего времени (временные страдания их) вечной славы на не­бе (Рим.8,18).—Наконец, большая и большая строгость жизни и сама собой выходит для людей глубоко-благочестивых. Тут от одного труда возникает другой, одна доброде­тель рождает другую, так как добродетели связаны одна с другою. Успел христианин при помощи Божией потру­диться довольно в какой либо добродетели: а там впере­ди видит другую и третью добродетель, до которых почти и не касался.—Когда святые богоотцы, Иоаким и Анна, не находили ничего укоризненного во внешнем поведении своем: тогда, почитая себя и еще очень недостойными пред Богом, обратились с самым строгим вниманием к сердцу своему и старались очистить свое сердце от всякого греховного движения.—При этом самые лишения, самые страдания и потовые труды во имя истины и доброде­тели христианской имеют для христианина свою таинствен­ную сладость, с которою он и не хочет расстаться, если испытал ее вполне. Нам странным и скучным кажется, как это древние подвижники день и ночь стояли на молитве, постились по нескольку дней: но странная, скучная и излишняя по нашему жизнь их между тем для них-то была так приятна, что они желали бы бесконечно продол­жать ее, увеличивая свои труды и подвиги (На этот раз прекрасно выражаются в своем простодушии некоторые благочестивые люди: «два царства получает человек», т. е. тот, которого они видят, например, усердным молитвенником частым, и приготовленным причастником св. Таин) Так, и ныне пусть христианин постоянно находится в душеполезных трудах; пусть постоянно борется со врагами истины и терпит скорби; пусть те только минуты считает у себя счаст­ливыми и покойными, когда переживает одну скорбь и пе­реходить к другой; пусть имеет у себя немного этих переходных минуть, следовательно, и немного счастливых дней. Но за всем тем ему и на этом свете хорошо,— хорошо среди самых скорбей ради царствия Бож1я (1Кор.6,10): его жизнь вовсе не скучна, как думают; потому что спокойствие совести, умеренное услаждение своими добрыми тру­дами и заслугами очень дорога для него и никаким богатством не могут быть окуплены потому что с его душою живет благодать Божия, его сердцем таинственно движет Дух Святый (Рим.14,17). Суетный же человек, а тем болеe тяжкий и неисправимый грешник, даже и ныне испытывает, первый— крушение духа, а последний — многие беспокойства и страдания в силу своих страстей,

И так совершенство в христианской жизни, которое на высших степенях или в особенных своих состояниях называется «аскетизмом», для христианина есть необходимейший и, так сказать, естественный и вместе с тем приятный долг. В нем призвание каждого христианина (Еф.2,10). Напрасно думают, будто подвижники (аскеты)—история толь­ко древних времен или будто ныне такие люди могут быть только в пустынях да монастырях. Нет! есть и в нынешние времена аскеты, притом—кроме пустынь среди мира, или между мирянами. Мир—люди не всегда примечают среди себя человека строгой, высокой жизни: а сам он видит себя во всем недостаточным, слабым, что уже и составляет признак движения в нем жизни вперед. Таким образом благодать Божия и ныне невидимо устрояет свое дело.—Но мы, но большинство из нас, идем ли вперед, стремимся ли к совершенству христианскому? Уже не будем говорить о христианах только по имени, которые дошли просто до бесчувствия к духовным, божественным предметам. Сколько же таких между нами, которые счи­таются и живыми членами Церкви, между тем останови­лись на одном, ничего себе ни с одним новым годом не прибавляют! (Новый год—лучшее время для испытания себя на сей раз). Например постились, и не допостились, хотя могли бы со всею точностью церковного устава вынес­ти пост, как в день велик, пятка. Простили своего ос­корбителя, но не допростили; потому что в самой душе сво­ей еще таят на его гнев, который и выражают вредом ему, как только представится случай повредить. Жертвовали на полезное, христианское дело: и не дожертвовали, например из-за чьей либо неблагодарности. Целомудрствовали, и не доцеломудрствовали; потому что после долгой вдовь­ей жизни и уже под старость лет снова вступили в брак. Ревновали о приобщении святых таин, и не доревновали; по­тому что из пределов двух-трех постов в году (великого, успенского и рождественского) будто и боялись выс­тупить, чтоб приступить к святым тайнам еще и в чет­вертый пост, тем более приступать несколько раз кроме постов, среди мясоястия, хоть и в церковь почти каждо­дневно приходили.—Обыкновенно рассуждают: «мы делаем доброе по своей силе и возможности». Так. Но не больше ли у нас этой то силы и возможности чем на деле показываем? Все ли например мы делаем в пользу ближнего, который ожидает от нас помощи и утешения, что от нас зависит? Не останавливаемся ли тотчас в добром деле, как должны понудить себя, или должны принести в некоторой мере жертву своими силами, духовными или те­лесными? Не так ли вообще выполняем христианские обязанности, что большую строгость и точность в исполнении их предоставляем другим, которые будто бы на этот раз более нас опытны или сильны, а относительно самих себя рассуждаем, что довольно с нас и этого усердия, что и этот душеспасительный труд сойдет с рук, а все же он есть у нас? Подобную нравственную леность в самых трудах для спасения души показывали галатские христиане, и апост. Павел написал к ним: «не льститеся, Бог поругаем не бывает» (Гал.6,7). «Бога нельзя обмануть: Он видит, что у нас есть больше сил и возможности делать добро, чем вы думаете и говорите пред другими, а другие верят вашим словам. Но что вы посеете в этой жизни, то и пожнете. Жатва же между тем была бы прекраснейшая. Она была бы без всякого нового труда (Гал.6,9) или изнеможения, не так как ныне утомляются обыкновенные жне­цы. Она продолжалась бы целую вечность».—Многие и многие думают вести жизнь болeе строгую, душеспасительную как либо после, например когда освободятся от обременяющих их дел, а чаще всего под старость лет. Но в слове Божием сказано: «дондеже время имамы, да делаим благое» (Гал.6,10). Сейчас-то и есть это время. А потом вскоре может его не быть: смерть иногда вдруг подкрадывается к человеку. Хорошо и такое намерение в душе: больше потрудиться для Бога и для вечности, когда освободимся от дел. Господь Бог «и намерение доброе ценит». Но начинать служить Ему нужно даже среди множества занятий, пусть будут и эти занятия сами по себе богоугодные и общеполезные: например молитвы они не заменять же. Тем более нечего на этот раз указывать на старость лет: старость может и не придти, да уже она сама по себе освобождает человека от некоторых душеспасительных подвигов, например от строжайшего по уставу церковному поста (Надобно сказать, что самая большая часть святых начали обнаруживать в себе стремление к строго-благочестивой жизни с юных лет, при чем сбывались слова св. Писания: «благо мужу, егда возмет ярем в юности своей» (Плач. 3, 27). Так например, Федор сикеот, названный так по месту своего рождения, еще 12 лет по примерам одного благочестивого старца ночью ходил в церковь, притом чрез пустое место. Мать за это строго наказывала его и стала привязывать его к кровати. Но потом свыше была вразумлена не стеснять его. Он был сначала священником, потом—монахом, затем—епископом, и умер в своем монастыре (чет. мин. 21 января.) Те же примеры видим в жизни мученика Неофита, который еще в школе показал себя самым богобоязненным мальчиком (чет. мин. вод 21 янв.), в Иоанне Кущнике и мн.друг.) И так ревностный христианин! Будем же помнить, что идти вперед и вперед в христианской жизни— наше призвание, священнейший это долг наш пред Богом! (Во всем мы ищем совершенства, например в науках, в художествах; зачем же по христианской жизни только останавливаемся на одном?) Если нам нравится представление для самих себя строго подвижнической жизни, когда например, мы читаем жития святых, или если после некоторого уклонения, например на какую-нибудь неделю, от духовного настроения к рассеянности и чувственности сердечно мы желаем снова возвратиться к прежнему более строгому об­разу жизни, к прежним порядкам молитвы домашней и хождений в церковь: то и прекрасно, то и хорошие это за­датки в нашей душе. Стремление к строгости христианской жизни и может развиться в нас более и более, если мы сами будем стараться поставить себя, и Господь по желанию нашему поставить нас, в благоприятные для этого условия. И так «задняя убо забывая, в предняя» да прости­раемся (Фил.3.13), каких бы лет мы ни были с тобой!

Неприготовление к смерти

«Бдите и молитеся, не весте бо, когда время будет» (Мк. 13, 33). Приготовление к смерти—вот последняя из всех наших общечеловеческих и христианских обязанностей! На­ука блаженно умереть мудрее всех наук; день смерти лучше дня рождения. Но не вдруг дается всякая наука: так и эта наука требует преждевременного ознакомления с ней; между тем как она на, столь отдаленное время отлагается нами, как никакая другая наука или никакое другое занятие. Живое представление себе картины, как будет в человеке разлучаться душа с телом, как умерший будет положен в тесный гроб, зарыт землею, черви будут его друзьями: все это приводить в страх и беспокойство. А слышимый рассказ о том, как иной обмерший в могиле стонал, как потом найден был с приз­наками страшной борьбы со смертью (изломанная крышка гроба, изорванная рубашка, искусанные персты), тем более ужасает. Да мы стараемся отдалять от себя подобные представления, будто и умирать нужно только другим, а не нам. Но напрасно. С одной стороны, смерти никому не миновать, а с другой — мысль об ней страшнее для тех, которые нисколько не готовятся к ней. Приготовлениe же к смерти убавляет у нее страх. Впрочем, можно видеть смерть лицом к лицу, но не получать оттого пользы. Так врачи и фельдшера легко присматриваются к ней на больных умирающих, могильщики и чтецы по покойникам привыкают к смертному тлению, погребая мертвецов. Но у этих лиц часто нет же христианского примирения со смертью. Иные из них, действительно, без всякого страха смотрят на смерть, по крайней мере до времени. Но от чего же?—или от безумного своего неверия в загробную жизнь или от какой либо занимающей их страсти или также от насильственного устранения от себя мысли, что и их самих постигнет смерть. И так задача о приготовлении к, смерти требует самого обстоятельного рассмотрения, как задача последняя в нашей жизни, и—мы так-то постараемся рассмотреть ее.

Кто должен готовится к смерти? К ней должны приготовляться и здоровые и больные. Из здоровых не должны чуждаться мысли об ней даже и молодые люди. Странным покажется наш совет молодым, чтоб они думали о смерти, как странно было бы приехать гостить, и—поздоровавшись тотчас-же уезжать. Однако кто же из молодых может уговориться со своею смертью, чтоб не спешила придти к нему? Хоть редки примеры, но в каждом месте, есть что и молодые люди; даже по-видимому с задатком долго­вечности, заболевают и умирают, Лазарь, брат Марфы и Марии, рано же умер (на 30 году). А еще больше примеров скоропостижной смерти. Где смерть минутная, там молодость лет нисколько не поможет; потому что там нет болезни, которую бы человек молодой и крепкий силами скорее перенес. И так смерть близка к каждому, как к старому так и к молодому: она проходить по палатам больничным, она же стоить и возле залы танцевальной. Случалось, люди умирали совсем неожиданно напр. в день своей свадьбы, или от ничтожной по-видимому причины. Военачальника Сисару застигла смерть на постели; Амнона, сына Дави­дова, — пocле угощения вином в кругу родства. Один спрашивал: который час?, и—пока справлялись о часах, он уже умер. Другой читал собственную речь к гостям, которые только что собрались к нему на вечер в именины, и—пал на пол мертвым. Некто (Фабий Максим) проглотил в молоке небольшой волocoк, и—умер. Словом, одна минута отделяет человека от смерти. Как же после этого и молодым людям не опасаться ее с той и иной стороны и не готовиться к ней? Обыкно­венно, молодые отлагают мысль о смерти и приготовление к часу смертному до старости. Но если они свое приго­товление полагают в покаянии (как и следует): то от­кладывать это дело слишком непрочно для ycпехa дела. Кто до 60 и 70 лет не жил с Богом, кто совсем не был знаком с христианскою жизнью: тому как трудно вдруг настроить себя по духовному! Большее неведение богоугодной жизни показывают те, которые думают, будто эта жизнь или спасение души состоят только в том, чтоб иметь уединенную комнату или каждый день становиться там, на известном меcте, в церкви и полагать зем­ные поклоны. С поклонами-то можно управиться, да ум-то и душу трудно управить к Богу. У старого человека между прочим не стает мягкости-теплоты сердца, которая в религиозной жизни имеет большое значение. Тем боле у него не станет крепости телесной, Иной молодой думает, что «вот в старости лет он будет поститься, ходить в церковь и читать духовные книги»: между тем как при­близится к нему старость,— встречает он в своем положении совсем иное. Старому все изменяет в теле; напр, ноги его, как старые колонны дома, слабо поддерживают тело ‘) и не дозволяют долго стоять на молитв: руки его дрожать и скоро устают, между прочим, и от крестных знаменований; глаза темнеют, так что вечером например помолиться ему по каноннику или же почитать слово Бож1е и духовные книги очень трудно или совсем невоз­можно: и выходить,—пользуйся тем или воспоминай то, что успел узнать на память с молодости; слух его закры­вается до того, что все чтения в церкви и проповедь цер­ковная до него не доходят: он должен или опять доволь­ствоваться знанием прежних церковных молитв и поучений или просить особого для себя пастырского наставления; голос его также слабеет и самая речь делается не­внятною, шипящею (от разрушения зубов), так что услуга его в пользу ближнего гортанными органами (чтением, наставлениями устными) сравнительно меньше, чем у молодых людей. А что сказать о потерь им умственных спо­собностей в последней дряхлости, или о возвращении его к младенчеству в буквальном смысле? О, как же небла­гонадежно полагаться на старость для того, чтоб больше приготовиться к вечной жизни! как же необходимо зара­нее позаботиться о запасе добрых дел! — Тем более хи­лые-то силами и часто болеющие, хоть бы и молодые по летам, должны думать о смерти. Между тем на деле же часто видим не то. Иной расположен к чахотке, а не удерживается от страсти, например просиживает до полночи за картежным столом, согрешает и плотским грехом, вместо того чтоб дорожить сомнительными днями своей жизни и успеть бы боле приготовиться к смерти. Другой часто болеет от хилости сложения, между тем усиливает свои купеческие дела, вместо того чтоб умерить их и больше бы позаботиться «о едином на потребу». Нет, если-б слабые здоровьем были заняты мыслью о своей смерти и приготовлением к ней: то смерть дольше не при­шла бы к ним и пожалуй они были бы долговечными; потому что в таком случа они больше удерживались бы от вредных удовольствий и от страстей, который более всего сокращают жизнь.

Какое сильное напоминание приготовляться к смерти приближающаяся старость! Старый не воротится к моло­дости. Не может надеяться (например в 50 лет), что еще проживет столько же. Когда он откуда либо после гостьбы или свидания уезжает или с кем либо из уезжающих прощается: естественно может опасаться, что уже не уви­дится со своими близкими в этой жизни. Когда слышит об окончании каких либо начатых дел, близких для него, не прежде 10-летнего например срока: должен пред­ставлять себя к этому сроку скорее в вечности, чем на земле. Словом, будущим временем он-то особенно не может обнадеживать себя. Кто бы возвращался в свой город после дальней отлучки всего через пять лет, тот наверное полагает не встретить (и не встречает) тех и иных престарелых между живыми: старые скрываются с глаз людей, как гости расходятся с вечера, сколь бы ни долго гостили. Поэтому-то каждый раз, как только кос­нется дело нескольких лет вперед, речь и вид старого человека должны быть трогательны, потому что тотчас paздается у него вопрос: «доживу ли я..,». Так вообще краткость времени, остающаяся для гостьбы старого на этом свете, ясно напоминает ему о приготовлении к смерти. Но если обратимся и к частным, напоминаниям, то эти напоминания также очень ясны. Так, когда у старого человека притупляются чувства,—зрение, слух. обоняние, осязание, а также и вкус (пищеварительные органы слабеют): тогда и может он понять, что пора бы ему покон­чить с чувственными впечатлениями и с теми плотскими наслаждениями, которых раньше он искал посредством этих чувств, что время ему сосредоточиться в себе, ду­мать больше о Боге. Когда усталость и болезни заставляют его больше сидеть дома, когда сон его становится короче; тогда-то особенно он может начать жить жизнью внутреннею, обратиться к пересмотру прежних своих дел, убедиться в cyeтe светских или мирских удовольствий и размышлять о вечных радостях и блаженствах в царстве небесном. Но так ли ведут себя в старости? О, нет! Седина головы напоминает о снежной мертвой зиме или о белом погребальном саване: а голова между тем наполнена заботами житейскими или злоумышлениями против ближнего, даже может быть блудными помыслами. Правда, многие из стариков начинаюсь поговаривать о своей смерти в кругу близких лиц: но в то же время в душе своей желают себе как-бы бесконечного живота. Другие уже и делают приготовления к смерти; например шьют ceбе похоронное белье и платье, между тем не заботятся об одеяниях для души, которая вслед за выходом из их тела так-то и оказывается совсем нагою; выбирают себе местo для могилы, но не заботятся о «месте светлеи злачнее», куда бы могла поселиться душа их тотчас за гробом; словом, только внешним приготовлением к смерти занимают себя. Как молодые люди рассчитывают на старость относительно приготовления своего к смерти: так самые старые еще отлагают внутреннее и нравствен­ное приготовление к смерти. До какого же времени отла­гают? До дней болезни, которые будут пред смертью. Но ах! какой это неверный расчет! Пред самою смертью го­товиться к смерти, вместо того чтоб ишбть об ней мысли раньше, значит начать укладывать свои веща на пароход, когда уже быль первый звонок, к отходу парохода. Многим и многим перед смертью случается болеть так тяжко и тревожно, что болезнь поглощает у них все внимание и вcе чувства. И самый верующий, самый молитвенный христианин до того иногда мучится от болезни, столько бо­рется с болезнью (не говоря уже о бессознательном состоянии), что как-бы другие за него должны и веровать и молиться и распорядится по имуществу к видах благотворительных зaвещаний.

В чем же должно состоять самое приготовление к смерти, прежде всего со стороны людей здоровых? Первое дело— «помнить смерть», или сознавать, что дни наши коротки, что вот—вот смертный час и подойдет. Св. Давид просил у Бога сказать ему «кончину и число дней» его. Этими словами пророк Божий не жаловался на долготу своей жизни, потому что жизнь есть дар от Бога, а за подарок обыкно­венно благодарят. И не желал он тем cкopеe умереть, например по причине сильных бы страданий в жизни; по­тому что это значило бы уклониться от Божиих посещений, которыми богоугодная душа очищается для царства небесного. Нет; Давид собственно молил Бога о том, чтоб живее ему представлять и всегда иметь в памяти корот­кость здешней жизни, и чтоб мыслью-то о короткости, между прочим, утешиться в страданиях. Так, помнить близость смерти есть особый дар, который нужно испрашивать у Бога молитвою, это есть, по убеждению святых Божиих, особенный «умственный подвиг». Говоря о подвиге, мы понимаем не просто воспоминание о смерти и, так сказать, телесный только помысл об ней, наприм. в виду мерт­веца: Нет! но укоренившуюся и сердечную память о смерти, или сердечное убеждение, что жизнь наша коротка. Сначала эта память смертная с величайшим трудом дается чело­веку: а потом столько человек сближается с нею, что будто и ему одному на свете пройдется умереть; он не растягивает своей жизни ни на годы и десятки лет, а быстро сокращает жизнь в своем умопредставлении, как будто и при здоровье завтра же придет к нему смерть. По совету св. подвижников лучший час вспоминать смерть после обеда. Хорошо приводить на память описанные или виденные примеры чужих смертей. Затем, пре­красно помогает припоминанию смерти такая внешность: прогулка по кладбищу (вместо бытности на гулянье), быт­ность на похоронах (особенно таких, где выполняется после обеда «заупокойная чаша» с пением); наконец—для кого возможно—и приготовление ceбе заранее гроба и хранение его у себя в потаенном месте. Но чем же именно полезно такое памятование смерти? Самая глав­ная польза—беспристрастие к настоящей жизни. И естест­венно. Кто живет где либо гостем и если не сегодня, то завтра-после-завтра думает выехать: тот избегает как вражды с людьми так и особенного дружества со мно­гими,—между прочим не обременяет себя покупками, даже даром не берет ничего, кроме того, что может понадо­биться ему в дороге. Таково отношение к здешней жизни каждого, кто сознает себя гостем-странником на земле, кто приближает к себе мысленно смерть, и все так не для вида только или по примеру других, не для прикрытия лишь своих житейских пристрастий, например к деньгам и имуществу, к общественным должностям и чинам, но искренно, или «в чувстве сердца».—Другая польза от памятования смерти—сдержанность в частности от тех и иных привычных грехов. Да; память смертная такое сильное средство против грехов и страстей, что в слове Божием называется «безгрешным(Сир. 7. 39)» человек помнящий смерть, хотя безгрешного между живыми и нет. На что еще сильнее доказательства в этом случае: напоминание о смерти было употреблено даже в раю для бессмертных и безгрешных Адама и Евы. Посмотреть на дерево за­прещенное, над которым как-бы была надпись: «смертию умрете», значило то же, что ныне нам окинуть и измерить сво­ими главами те доски, из которых будет сколочен наш гроб. Помни же каждый, что вот перед смертью охладеет твое тело, что ты не возьмешь с собой ничего на тот свет, что неизвестные годы и столетия будешь со­крыт в темной могиле до трубы архангела, помни, что может быть нынешний день уже последний в твоей жизни, и—поверь, что после всего этого сила греха и страстей в тебе ослабнет, а усердие к добрым делам увеличится. Пусть это средство удержать себя от греховности принуж­денное: но принуждение к добру вообще необходимо по свойству нашей падшей природы; но от принуждения может быть переход и к свободе, к свободной благочестивой деятель­ности. С другой стороны, самая высокая добродетель, наприм. постничество, монашеское девство или супружеское целомудрие, пастырская проповедь слова Божия,—без памятования о смерти и страшном суде бывает нетвердою, даже опасною в том смысле, что может располагать человека к духовной гордости. Таким образом воспоминание о смерти благодетельно для грешника; но нисколько не излишне и для праведника.

Можно при этом поставить вопрос: «если столь полезно всем помнить смерть, то не еще ли лучше было бы, если-б каждый вперед знал время своей кончины»? Дей­ствительно, год и час смерти тайна для нас. Нередко видим, что человек, который имеет крепкое сложение тела и подавал надежды на долговечность, в первый раз в жизни заболевает и, поболев немного, умирает. Он и сам не ожидал своей смерти. Если он пред тем говорил с близкими: «в этом году или скоро я умру», то говорил как-то нетвердо и с переменою тотчас своего разговора на другой предмет. А когда иной заболев, прямо начинает говорить: «умру» и действительно не встает уже со своей постели, тогда видим только естественное пред­чувствие тела умереть по ходу болезни. Любопытствуем мы о душевном предчувствии смерти такими людьми, которые не имели внешнего повода ожидать себе смерти, но кото­рых между тем через час же застигла смерть (каковы большею частью бывают умирающе от паралича), и ко­торые за час-то до последнего своего вздоха еще были на службе или у кого либо но делам частным. Но что же оказывается? Частью и эти люди не выражали никакого опаceния за свою жизнь, даже весело разговаривали, даже го­ворили про близкую смерть других лиц, например больных. Почему же (повторяем) Господь Бог не дает людям ясно предузнавать смерть? Для кого предузнание ее может принести пользу, тем Он и дает предузнавать ее или предчувствовать хоть отчасти; таковы грешные люди, от которых ожидается покаяние. Или кому безвредно предузнать время его смерти, те и предузнают, как например многие из благочестивых и праведных людей. Но, вообще говоря, предвидеть год, а тем более день своей смерти, для человека опасно; потому что тогда он начал бы успокаивать себя мыслью: «еще успею покаяться во грехах и приготовлюсь», тогда он стал бы жить не лучше современников Ноя, словом—не спешил бы творить добрые дела; потому что иному привелось бы узнать свою смерть задолго, за многие десятки лет. А таким образом наклонности многих переходили бы в состояние страстей, страсти же обращались бы во вторую природу и делались бы неисправимыми. Нет; неизвестность смерти и каждый раз представление себе ее в близком времени гораздо лучше. В таком случай человек начинает держать себя так, каким хотел бы видеть себя перед самою смертью. Но скажут: «когда же наслаждаться жизнью, если человек все будет занимать себя мыслью о смерти, все бу­дет собираться умереть»? Грешные удовольствии, конечно, потеряют в таком случае свою силу и прелесть: но их и не должно быть. Враг-дьявол знает все это и потому охотно пообещал бы человеку, помнящему смерть, все бо­гатства миpa, только бы этот человек перестал помнить смерть. Отсюда следует ряд миролюбцев и плотоугодников, которые боятся всякого напоминания о смерти, боятся собственно не но болезненной мнительности, но в силу упреков совести, обремененной у них грехами: они и тер­петь не могут слышать о покойниках или видеть похо­роны. За то—поверьте—чистые, дозволенные наслаждения жизнью, при всегдашнем сознании короткости жизни и ожидании смерти, имеют гораздо большую цену. Тогда в пище наприм. от стакана чаю до сладких плодов е дерева, в на­слаждении природою—от зимнего луча солнца, проходящего к нам чрез окно в комнату, до летней нашей прогулки в поле, в семейных и родственных удовольствиях—от еже­дневной беседы с семьей до встречи с кровным родственником через многие годы: все это тогда будет иметь несравненно большую приятность и сладость. Да, память о смерти вовсе не враг чистым наслаждениям нынешней жизни

Приготовлением к смерти должна быть молитва о «христианской кончине живота». Это значить кончина приготовленная, с исповедью, с принятием св. тайн и соборованьем, наконец—с выслушанием «отходной», или молебна на «исход души». Святые обыкновенно удостаивались такой кончины, хотя и то еще не худой же приз­нак., когда кто вдали от церкви и общежития умирает без исповеди, однако в добром христианском расположении, в мире со своею совестью, с христианским ожиданием себе часа смертного. Вообще же говоря, часы пе­ред смертью, как время перехода от земной жизни к вечности, чрезвычайно важны сами по себе, т. е. незави­симо от того, что предыдущая жизнь была тоже добрая. Важно здесь то, с какими расположениями человек вдруг предстанет душой пред Господом Богом. Многие ли из самых богобоязненных христиан имеют столько чистую и спокойную совесть, что готовы были бы умереть, когда бы ни застал их час смерти, и не нуждались бы в очищении своей совести исповедью? Таким образом надобно иметь раннее желание и преждевременную молитву о том, чтоб умереть с полным христианским напутствием. Го­сподь Бог и выполняет это желание богобоязненного христианина. Иные из них своими еще устами, в сознательном состоянии, просили и прочитать им «отходную»; так один, простясь со всеми, вeлел читать канон «на исход души», сам взял в руки кадильницу, покадил ею около себя на постeли, и умер (из русских князей, в миpе Андрей, а в монашестве Иоасаф; память 10 свит.).

Иные желают умереть так, чтоб смерть их была на­зидательна для окружающих, чтоб они могли до последних минут своих говорить наставления или, утешения другим, чтоб их последние слова затем были переска­зываемы, как слова замечательные исполненные веры или даже прозорливости (пожалуй, преданы печати), вообще желают меньше бороться со смертью и умереть спокойно и бесстрашно. Такое желание возникает в них оттого, что они читали в житиях святых или в рассказе журнальном о современных подвижниках, про чью-либо тихую кончину или сами были очевидцами чьей-либо подобной кон­чины. Пусть последние минуты и слова умирающих вообще примечательны. Но может, однако же, быть наша смерть и не так спокойною, назидательною и торжественною, как мы задолго представляем ее себе: вместо yтeшeния других мы можем сами понуждаться в утешении, можем встретить в себе ослабление веры, а тем более вместо безболезненной кончины подвергнуться страданиям до «лютой смерти» грешника. В таком случае, естественно, мы придем в смущение: ожидали того, а вышло другое. Притом, и само по себе желание трогательной и назида­тельной для других кончины представляется опасным; по­тому что оно суетно и подстрекает к духовной гордости. И так лучше же желать умереть просто, незаметно, как умирает каждый прохожий или последний бедняк в го­родской больнице.

Что же до приготовления к смерти самым делом, то совет здесь может быть с первого раза высказан ко­ротко. К смерти приготовляет добрая жизнь или, с од­ной стороны, удаление себя от всего того, что осуждает вся эта книга, а с другой — усердное выполнение, при по­мощи Божией. всех тех нравственных обязанностей и наставлений, какие предлагает она. Запас добрых дл обнадеживает безбоязненною кончиною так же, как без­боязненно ожидал себе смерти апостол Павел, кото­рый каждый день умирал в трудах и борьбе для добро­детели. Каждая и малая победа над собой, какую мы вынесли во имя истины Христовой, каждое несчастье, каким выстрадались мы, и каждое малое усердие наше для добра,—все это вполне оценим перед смертью.

Особенное, самое усердное приготовление к смерти доб­рыми делами, конечно, желательны со стороны пpecтаpелых: «возраст старости житие нескверно», сказано (Прем. 4. 9). Пре­старелый постепенно должен слагать с себя житейские занятия или общественные — служебные обязанности. Для чего же? Не для одного отдыха, но чтоб всецело посвя­тить остальные дни свои Господу Богу; не по досаде на чью-либо неблагодарность за его службу или труд, но чтоб остаться одному с собой, чтоб пожить для одного себя, чтоб упражнять себя в таких мыслях, чувствованиях и делах, которые бы болee роднили его с Богом, так как вслед за смертью нужно бдеть ему соединиться и вечно жить с одним Богом. Скажут: «иной старый человек не имеет ни детей, ни родственников, которые бы могли обеспечить его, и потому необходимо должен и еще служить или работать». Но по самой старости то лет и одинокости своей он нуждается в немногом, и следо­вательно имеет возможность пользоваться свободным временем. (О старцах же и старицах, обеспеченных детьми или собственным состоянием, и говорить нечего). Затем, если деятельность иного старца и очень важна для Церкви, государства; общества, науки или по воспитанию юношества; если благонамеренные и благородные, люди просят этого человека и еще послужить на общую пользу; если и дея­тельность его такова, что вся в характере богоугождения, например если это бесплатная служба в богоугодном заведении или в благотворительном комитете: однако мы остаемся в таком убеждении, что и этот золотой человек—если он вместе с тем глубокий христианин—должен сложить с се­бя большую часть своих служений, предоставив обществен­ную деятельность другим лицам. Пусть бы до самой смерти, как до полной отставки, была у него одна только должность из множества прежних его должностей и обязанностей,—но не более. Надобно помнить, что Христос— Спаситель, оставивший нам «образ, да последуем стопам Его» (1 Петр. 2. 21), в последние дни своей жизни, с утра до вечера, каждый день был в церкви, неутомимо назидая народ словом Божиими щедро изливая на несчастных—больных свои милости,—между тем где же, где такие люди, которые бы ради приготовления к христианской кончине под конец своей жизни слагали с себя должности, не только бесплатные, или необязательные, но даже и с пла­тою, с жалованьем? Решаются на вторичный срок службы при пенсии или несут после службы какую либо част­ную должность, имея состояние, словом—служат или работают до того, что завтра же и умереть. Когда же тут готовиться к часу смертному и к вечной жизни? И—вот застигает их смерть неприготовленными! Все приготовление их состоит разве в одном напутствовании исповедью и свят. приобщением. Нет; следуя указанному при­меру Христа—Спасителя, эти старые люди, обладающие между тем в некоторой мере физическими силами, должны бы каждую неделю, если не каждый день, быть в церкви,— каждый пост, если не каждый месяц, приобщаться свят, таин. Должны бы также и дома стоять на молитве по дол­гу,—выполнять полуночную молитву по примеру Давида, служить бы ближним, если могут, какими либо делами благотворения. О, какое это жалкое и общее заблуждение— суетиться до последней престарелости лет! будто эти люди вечно хотят жить на земле!

Заблаговременно также никоторые должны позаботиться о духовном завещании. Говорим — некоторые; потому что не у всех и многих есть что оставить после себя, хотя и эти, по примеру свят, угодников, которые пред смертью писали завещания, могут завещавать_; наприм. о поминовении себя, о том, что прощают тех, кто обидел их. О завещании должны иметь заботу в особенности те лица, которые не могут не опасаться спора и тяжб после себя за свой капитал и имение, если точно не распределять ни того ни другого. Пусть это дела земные. Но если они и не интересуют самого завещателя, то наследники может быть только того и ждут, чтоб предъявить свои права на его имение и начать тяжбы. Чтоб предотвратить такое зло вслед за своею смертью, завещатель и должен своевре­менно приготовить завещание. Это будет полезно ему и с духовной стороны. Как-же?—Кто составляет завещание, тот значить думает умереть и примиряется с мыслью о своей смерти. Многие, боясь встретиться с этою мыслью, и боятся приступить к духовной: у них дрожит рука сделать только начальные слова для завещания, За то они и не успевают вполне распорядиться своим имуществом: скопляли—берегли, во многом себе самим отказывали а потом после смерти оставляют все без пользы для своей души, тогда как могли бы еще, возбудив в себе чувство веры и покаяться, сотворить «от мамоны неправды» нечто для «вечного крова» своего (Лк. 16. 9.). Отложенное до предсмертной болезни завещание делает немало замешательств. Больного беспокоит мысль, что он все еще не составил завещания: но и приступить к завещанию тем больше беспокойства для его духа. Уже когда он пересилит себя, когда велит составить завещание и подпишется под завещанием: тогда настают у него более свободные и спокойные минуты; тогда он начинает и внутренно готовиться к смерти. Следовательно преждевременное, т. е. в здоровом еще состоянии, духовное завещание лучше всего. Впрочем окончательное подтверждение завещания должно быть перед самою смертью. Это необходимо во многих отношениях: иной из родственников, которому предназначалась часть наследства, может даже и естественно перестать быть родственником, например вдова — своячина, которая выйдет замуж;—отдать заранее в наследство свое имение, капитал и дом,—не говорим о чужих, приближенных только лицах,—но даже и собственным детям или жене, значить наследников слишком обнадежить, а себя самого поставить в зависимость от них, значить—вымаливать у них собственное, например для христианской благотвори­тельности, смотреть на свое из чужих рук. И так бла­горазумнее закрепить духовное завещание в последний день своей жизни.

В чем же может состоять приготовление к смерти уже тяжко заболевшего или решительно безнадежного чело­века? Такого рода больной должен сам, не дожидаясь напоминаний, начать приготовление; потому что семейные его по жалости к нему, a посторонние пожалуй преднамеренно, могут и совсем не сказать ему об опасности его положения. Иной например находится в чахотке, к которой присоединились еще другие болезни. Со стороны все уже знают, что он должен умереть, что не для чего ему больше предпринимать дальнее путешествие, чтоб лечиться. Но его обольщают выздоровлением или по крайней мере скрывают от него несомненную опасность смерти. Часто он и сам питает в себе ту же надежду выздороветь; потому что любовь к жизни в человеке есть любовь врожден­ная,—чувство самосохранения в каждом из нас одно из сильнейших чувств. И вот этот больной мог бы и пожалуй готов был бы больше приготовиться к смерти: между тем он не готовится, между тем все заботы его об одном только, чтоб вылечиться. (Пусть другой из безнадежных, совсем приготовившись умереть, и выздоровеет. Его христианская приготовленность к смерти будет иметь после влияние на более безбоязненную встречу им смерти, которая когда нибудь придет же. Но, без сомнения, его безбоязненность будет не такая, как в воине, который не раз встречался со смертью на сражениях, но в котором однако может и не быть веры, — нет! но пре­данная Богу и в духе покаяния). Так. обр. во время тяжкой болезни больной сам должен просить у врача откровенного слова,—не в опасности ли его жизнь. А со стороны примирить его со смертью легко бывает лишь тогда, когда он имеет религиозные убеждения. (Один капиталист сделался болен. Болезнь его была такого рода, что по­воляла ему заниматься торговыми делами. И вот, когда уже и священник был приглашен к нему, он все еще продолжал принимать своих доверенных с докладами о делах. Он диктовал телеграммы туда и сюда, а священник в зале между тем ждал от него приглашения со свят. дарами. И—что же? Только лишь он хотел повести дело со священником,—тотчас умер.—-А другой больной страдал органическим повреждением без особенной боли, и таким образом также считал себя безопасным от смерти,—читал только романы. Священник сам пришел к нему а напомнил ему о смерти. Он крепко пожал руку священнику, уверяя в том, что имеющий столько силы в руке конечно, не опасно же болен. Но затем, всего чрез сутки, он бросился было пригласить к себе священника, но уже было поздно. Священник и поспешил придти к нему, но он только успел сказать: «умираю».) Затем, опасно заболевший дол­жен поспешить—примириться с теми, на которых имел сильный гнев или с кем издавна был во вражде. Если и Церковь во всем разрешает умирающего, хотя бы он был связан многолетнею епитимиею: тем более сам умирающий должен разрешить других, которые пред ним чем либо были тяжко виновны. По евангельскому слову кто не прощает ближнего, тот и сам лишается прощения. Для умирающего то особенно легко может «зайдти солнце во гневе». Если он сам не позаботится, чтоб враждующий пришел к нему и примирился с ним или не передаст чрез других свое слово прощения: то примирение может и не состояться,—не только потому, что у того, который остается в живых, более самонадеянности, но иной раз только по неизвестности последнему об его смертной болезни.—К прощению ближнего в предсмертные часы можно отнести прощение должников, если должники бедные, а состояние умирающего дозволяет их простить. — Здесь же нужно сказать о прощанье с женой, с детьми или родителями. Кто больше приготовил себя к смерти в духе веры и христианской надежды: для того прощанье с кровными, которых он оставляешь после себя, легче; потому что этот человек умирая смотрит на всех и на все окружающее уже другими глазами, как бы с того све­та, куда все должны переселиться. А кто нисколько не при­готовился умереть кто был слишком привязан к семье, которая между тем также тварь: для того гораздо болез­неннее прощанье с семьей. В таком случае полезно утешить как себя, так и родных или сирот оставляемых, надеждою свидания в будущей жизни. Однако-ж и в этой надежде не должно быть ничего плотского или чувственного. Нет; далеко не все родные на том свете встретятся меж­ду собой. Приятная встреча и новое вечное сожитие возможны там только при единодушной вере и единодушном желании семьян угодить Богу добрыми делами. Пример предсмертного прощанья—вполне сознательного и для того, кто прощается, и для тех, с кем прощаются—видим в апостоле Павле, когда Павел в последний раз виделся с ефесскими пастырями. В этом прощанье вполне вы­ражаются чистота совести и искренний отчет в действиях пред теми, которые остаются в живых (Деян. 20. 25-38).

Умирающий должен позаботится устроить неоконченные свои дела. Так некогда Сам Бог велел поступить Езекии. Например умирающий должен распорядиться об упла­те собственных долгов, если имеет их; вознаградить тех, которые в жизни его особенно чем либо служили ему и мало, притом были вознаграждаемы, или только пред смертью во время продолжительной его болезни ухаживали за ним; разрешить какие либо вопросы и сомне­ния, например если он напрасно был обвиняем в чем или напротив действительно был виновен, чтоб в первом случае перестали произносить на него нарекания за самым гробом, а во втором—не были бы подозреваемы из-за него невинные из живых, которым еще дорога честь в этой жизни; распределить детям занятия их или продолжение собственных, каких либо общеполезных трудов и т. подобное. Но без сомнения, главная работа и здесь должна быть обращена на пользу души. Нужно пос­пешить уничтожить какие либо соблазны или исправить какое либо зло, если всему этому был виновен умирающий и если есть еще возможность для уничтожения или исправления: тем самым умирающий докажет искренность своего раскаяния. Прекрасно, если умирающие, особенно одинокие, жертвуют на церкви, на монастыри и богоугодные заведения, не успев или не желая раньше по своей ску­пости или холодности сделать ничего подобного. Наследни­ки их может быть только поблагодарили бы их и с первых годов помянули бы за упокой: а потом сами умерли бы и в свою очередь завещавали бы наследство другим, а то оставили бы после себя имение на один спор и раздор. Но здания священные и богоугодные будут стоять дольше и добрый плод от этих зданий всег­да будет относиться к участи умершего жертвователя.— При богоугодных пожертвованиях иные мало заботятся о поминовении своей души за бескровной жертвой, которого меж­ду тем ничем нельзя заменить; завещавают например, чтоб их похоронили со звоном, тогда как от звона нет еще пользы для души. Святые Божии (например игу­менья Афанасия) умирая очень заботились о поминовении за упокой своей души. И так умирающий христианин должен просить вообще своих близких, чтоб помянули его (без сомнения, эту просьбу более прочих могут выпол­нить священники, как совершители бескровной жертвы). Кроме этого, хорошо он сделает, если доверить одному лицу (из священников же или из среды благочестивых мирян), чтоб исправили по нем сорокоустное поминовение, чтоб отслужили—если возможно—и несколько особых так называемых заупокойных обеден за его одного или по крайней мере подавали бы к общей литургии на проскомидию особую просфору с запискою об нем одном, чтоб в затем доверенное лицо (а может быть и несколь­ко таких лиц) не забывали бы помянуть его за бескров­ной жертвой во дни родительские.

Человеку, который провел свою жизнь не просто в суетности, но и в пороках, который однако же умирает не вдруг,—этому человеку естественно унывать. Он убе­дится на опыте, что недостаточно перед смертью только нескольких дней, чтоб глубоко покаяться пред Богом. Он увидит, что совсем без пользы прожил свой век, что короткою жизнью надлежало бы ему дорожить не для забав, а для большего запаса заслуг пред Богом; сознает, что умереть можно только однажды, что после смерти нельзя уже воротиться с того света для исправления сво­их ошибок, что вот в этой-то половине столетия живут и цветут те люди, а в другой—уже другие, что од­на волна времени в житейском море покрывает другую, только лишь никто не умирает на целую вечность. В этом случае с некоторою завистью грешник будет смо­треть на тех, которые остаются после него в живых и могут вполне воспользоваться своею жизнью, чтоб устроить вечную свою участь. Обо всем он начнет судить пра­вильнее, увидит пред собой несомненную жизнь за гро­бом, если только он не безбожник или ожесточенный грешник. Как же быть такому умирающему грешнику?— Положим, прошедшее для него невозвратимо, хотя пред всеведением Божиим оно остается живым. Нонастоящим временем он может еще воспользоваться, пусть это настоящее составляют для него немногие лишь дни или часы. Он должен поставить себя, и душою и телом, пред Спасителем мира и видеть в крестных ранах Господа знаки своего оправдания во гpеxax. (при этом хорошо быть у его постели и пред глазами распятию, которого к сожалению многие не имеют, хотя бы могли иметь). Доколе умирающий еще дышит, дотоле Иисус Христос остается для него пастырем: а чрез минуту после смертного вздо­ха Иисус Христос уже будет его судьею, совершающим над ним свой суд «чрез ангелы люты» при участии ангелов добрых. И так «дондеже на пути» к сему суду и должен он располагать временем. Что перенесет он с собой в ту жизнь, то и будет развиваться в нем там. Воспоминание о разбойнике, покаявшемся на кресте, может воодушевить его в эти минуты. Словом—сознавая, что вечная участь каждого человека зависит еще и от последних минут жизни, умирающий грешник должен, так сказать, погрузиться верою в ранах «Распятого за ны»; должен сознать, что страдания Иисуса Христа бесконечно больше значат, чем бесчисленное множество rpехов его.

Иногда пред смертью бывают особенные страхования, кроме тоски или тоскливого чувства одинокости (один по себе отходит, сопутствующих никого нет). Эти страхо­вания застигают не только нераскаянных грешников, но иной раз и богобоязненных христиан. Они происходить от духов злых, которые прямо приступают к умираю­щему: они вовсе не грезы, но жалкая действительность. Для грешника они составляют препятствие к покаянию, или к полному примирению с Богом: а в отношении к праведнику видим в них последнюю попытку со стороны духов злых, чтоб смутить праведника,—-говорим, последнюю; потому что если и еще после смерти будут нападать на душу пра­ведника духи злые, на так называемых «мытарствах»: то там душа уже не в ответе за тогдашнее свое состояние, там она будет отвечать за часы и дни, только проведен­ные на земле, а не за вечность. Однако-ж не нужно уны­вать от предсмертных страхований, равно как вообще от страданий, могущих быть при разлучении души с телом. Умирающий должен был бы преждевременно умолять сво­его ангела-хранителя, чтоб ангел находился с ним в последние минуты. Но и в самой смертной агонии мо­литва к ангелу-хранителю, а особенно слушание канона Божией Матери (параклисис) или служение молебна чрез свя­щенника, как известно по опытам, очень-очень успокаивают дух. Хорошо заблаговременно познакомиться с каноном Божией Матери, который читается «на исход души». Хорошо предчувствующему последние свои минуты припоми­нать слова: «аще и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла (Пс 22. 4), и произносить краткую молитву: «Господи Ииcyce, npиими дух мой».

Иные из умирающих желают скорее умереть. Между ожиданием смерти и желанием ее есть разница. Если желает скорей отойти такой человек, который провел свою жизнь в светских наслаждениях, которые наконец изме­нили ему: то желание его, очевидно, бывает следствием сильной привязанности к миpy. Hет; лучше этому чело­веку желать пожить хоть несколько дней, чтоб иметь воз­можность больше очиститься болезненными страданиями для будущего света. А если желает скорого разрешения от тела благочестивый христианин, если и этот говорить: «теперь уже я готов умереть», то ему следует сказать в ответ: «Господь еще не готов принять тебя; потерпи не­много».

О, возлюбленный христианин! Жизнь твоя тогда лишь будет проходить правильно, когда ты будешь проводить ее в приготовлении к вечности. Но чем больше будешь ты отдалять от себя мысль о смерти телесной, тем ближе будет к тебе состояние смерти духовной. И так, верую­щая и богобоязненная душа! «Помяни, яко смерть не замед­лит» (Сир. 14. 12)! Памятование о смерти и христианское приготовление к ней, это уже-—повторяю последняя твоя нравственная обязанность, последний урок тебе в школе настоящей жиз­ни. За сим и слово Божиe и Церковь прекращают к тебе все свои уроки, все свои советы и наставления. За сим следует вечность и вечность…!

The post 🎧 10-я заповедь. «Не завидуй». Е. Попов. Нравственное богословие для мирян appeared first on НИ-КА.

Скачать Заповедь 9 в формате docx

Не вреди ближнему твоему, как и самому себе во всех отношениях словом
Раздел: Виды клеветы
** Ложное свидетельство на кого в суде
** Ложная защита других в суде
** Оправдание присяжными в суде виновного будто бы по человеколюбию и под другими предлогами
** Запирательство пред судом в преступлении иногда и при явных уликах или, напротив, принятие на себя небывалой вины
** Полное сложение с себя вины своей на невинное лицо при поводе к тому
** Ложный донос
** Тяжбы
** Ябеды, или наушничество, и благоволение к наушникам
** Посеяние вражды и раздора между кем-либо
** Сообщение третьему лицу слышанной, но не проверенной, худой вести о ближнем
** Легкомысленное доверие ко всякому слуху о человеке, а отсюда – предубеждение против него
** Осуждение ближнего не по праву
** Нестарание защитить человека от клевет, когда невинность его известна
** Без нужды открытие худой тайны из жизни умершего лица
** Излишняя мнительность, или подозрения на других без оснований
** Предположение о человеке благочестивом по поводу особенного несчастья с ним или постоянных неудач в его жизни, будто он великий грешник (о неповинных страданиях)
** Напрасное беспокойство чьего либо духа противным разговором или неосновательным замечанием и упреком
** Излишнее смущение кого либо собственным духом от клевет и оттого, что имеет он много напрасных врагов

Раздел: Брань на ближнего
** Личное бесчестие ближнему на словах, а также в письме или другим каким образом
** Печатная гласность о ком либо в преувеличенном или извращенном виде
** Насмешливый над ближним характер
** Посмеяние над чьим либо уродством
** Неприветливость в обхождении по высокомерию или только по привычной и сознательной грубости
** Слишком свободное обращение с другими
** Привычка спорить
** Привязчивость к словам ближнего с целью завинить его

Раздел: Ложь словом, соединенная с ложью мысли, равно как и заменяемая какими-либо знаками
** Ложь на глазах и упорная
** Обман в шутку
** Ложь по нужде или, как говорят, «во спасение»
** Неположительность слова или суждения об одном и том же предмете
** Оправдание себя пред другими при полном сознании в душе своей вины
** Неискреннее почтение к сочувствию в обхождении (лесть)
** Неискренний отзыв о другом, когда требуют ответа
** Двусмысленная улыбка при разговоре о ком либо, возбуждающая подозрение относительно этого человека
** Неизъявление сочувствия и почтения к человеку, которого напрасно не любят или теснят

Раздел: Относительно данных обещаний ближнему
** Неисполнение данного слова в свое время
** Неисполнение совсем обещания

Раздел: О воздержании языка
** Празднословие и болтливость
** Безвременный и чрезмерный (неподобный) смех
** Пустые или суетные по содержанию басни и сказки
** Самохвальство вообще и случайными какими либо преимуществами, особенно пред новыми лицами
** Незаботливость о своем добром имени или же, напротив, излишняя забота о том
** Heтерпение обличающей правды
** Открытие тайны своей или чужой прежде времени или когда не требуется это

Раздел: Об излишнем любопытстве
** Любопытство к чужим письмам и бумагам
** Привычка подслушивать или подсматривать
** Праздное дознание о слабых сторонах ближнего
** Страсть расспрашивать или рассказывать о новостях

Раздел: Об улучшении своей речи, или дара словесного
** Необдуманная, или небрежная речь
** Привычка пересекать чужую речь
** Безотвязная просьба или же только учащаемая без крайней нужды
** Нехотение ответить на чье-либо письмо

Не вреди ближнему твоему, как и самому себе во всех отношениях словом

Кроме жизни, целомудрия и собственности ближнего, есть еще у него одно достояние, которого мы так же не должны касаться со вредом, но обязаны по христианской любви охранять, как принадлежащее ему. Это есть честьего, или доброе имя. Вредить ближнему на сей раз мы можем языком своим, иди даром слова.Вообще наши обязан­ности к другим (а вместе с тем и самим себе,потому что сказано: «возлюбиши ближняго твоего, яко сам себе»)не были бы полными, если б обнимали положение человека только отвне (целость его жизни и здоровья, цело­мудренная чистота тела, имение, как поддержка телесной жизни его); если б не было в этих обязанностях постепенного перехода или поступления от ближайшего к дальнейшему, от материального к духовному; если б был в них забыть орган слова, как посредник в переходе от тела к душе и от души к телу. Отсюда девятая заповедь Божия об употреблении слова человеческого. (И только в отношении к ближнему и к нам самим, а не к Богу и святым, о почитании которых словом было сказано нами под третьею заповедью). Отсюда все то, чем язык наш или равносильные языку перо  и печать, могут выразить долг нашей любви и справедливости к ближнему и самим себе или же нарушить этот долг, — все это от свидетельства на суде до ответа на частное письмо входит в область девятой заповеди Божией.

Раздел: Виды клеветы

Ложное свидетельство на кого в суде

«Мнози лжесвидетельствоваху» (Мк.14,56) на Иисуса в Синедрионе иудейском. На Богочеловека не могло быть ни одной правдоподобной клеветы, посему «равна свидетельства» на Него «не бяху» (Мк.14,56). На человека же клевета всегда может быть и имеет силу доверия и только оставляет место сомнению («Кто знает, может быть и в самом деле виноват?» Говорят и о таком человеке, которого жизнь очевидно противоречит свидетельским на него показаниям). Из клевет самая тяжелая ложное показание на кого либо в суде, которое может быть иногда почему либо и без присяги. Здесь не просто хотят лишить чести невинного, но и подвергнуть его наказанию. Да и обвинение (при невинности) гораздо тяжелей перенести под видом закона, или по приговору суда, чем частным образом. Клеветливые показания свидетеля и тем еще виновны, что в нынешних судах его спрашивают неоднократно по поводу противоречий его самому себе или показаниям других свидетелей, —спрашивают так и стороны обвиняю­щая и защищающая, и присяжные заседатели: между темвот он подтверждает свою клевету пред всеми до нескольких раз. Посему по правилам церковным самая меньшая епитимия лжесвидетелю в суде или при исследовании дела полагается шестилетняя (Василий Великий).—Христианин! не очерняй ты своей совести пред самим собой, постыдясь света дневного и публики на суде, чтоб лжесвидетель­ствовать на ближнего! Из многих примеров известно, что когда лжесвидетели явно изобличались, то они или чернели как уголь или сами подвергались тому наказанию, до которого хотели довести ближнего, или вообще наказы­вались неуспехами в своих делах.

Ложная защита других в суде

«Отмсти мене» (защити меня).. «Отмщу» (защищу) (Лк.18,3,5). Так, в нынешних судах одни просят защитить их пред судом, а другие соглашаются быть их защитниками (адво­катами). Необходимость и польза этой защиты признаны законом и согласны с духом христианского милосердая. Но всеми ли добросовестно применяется к делу закон о защите? О, нет! Одни из адвокатов совсем отрицают преступление, для которого только мало представляется доказательств, Другие оправдывают разными рассуждениями и самого явного преступника. Например, извиняют жену, которая убила мужа,—с одной стороны тем, что муж притеснял ее, а с другой—невозможностью у нас или край­нею трудностью при существующих законах получить раз­вод; оправдывают и тех, которые сделались убийцами своего отца или матери,—на том основании, что грубость нравов свойственна нашему крестьянству, что дерзкое об­хождение с родителями у наших крестьян не составляет редкости; защищают вора, которому воровство обра­тилось в страсть и не кажется грехом,—защищают его под предлогом безвыходного его положения; многие из адвокатов наобещают многое подсудимому: подсудимый и легко верит им, а в конце всего они запутывают его дело и только разоряют его или еще подводят под ответ­ственность, так что не будь их—тогда например, мировой судья легче и скорее решил бы его участь. Из-за чего же адвокаты так ведут свое важное по цели дело? что заставляет их быть натянутыми в своей защите, прибегать кразным тонкостям слова, наконец, называть яв­ного преступника невинным? Они так действуют не по жалости к нарушителям закона и не из желания этим людям, чтоб исправили свою жизнь, когда будут на сво­боде. Нет, их ложная защита на ряду с правильной идет как бы по неволе. Сначала льстит их тщеславию звание адвоката, которое и сделалось ныне очень желаемым для многих. Затем, исключительное занятие защитою в судах при множестве людей этого рода заставляет даже и предлагать свои услуги, а потом вести дело, как случится. (Где бы достаточно было 50 адвокатов, там их 200. И так до того ли тут, чтоб разбирать невинность и преступность? Лишь бы согласились принять или приглашали быть защитниками. Между тем могли же бы иные соединять звание защитника с какою-нибудь службою, и таким образом не имели бы нужды браться за защиту таких дел, которые не заслуживают защиты, по крайней мере—продолжительной, усиленной). На­конец, желание воспользоваться большим денежным вознаграждением—вот что главным образом подстрекает идти на неровный истине бой и с бою взять оправдание вопиющей неправде (известно, как быстро богатеют иные адвокаты).

Но как много зла от этой ложной защиты в судах! Защитник прежде всего ложно убеждает самого себя отно­сительно невиновности подсудимого. По крайней мереон показывает себя пред публикой, что убежден в правоте своего клиента. А отсюда незаметно в душе его развивается легкий взгляд вообще на преступления. Своим красноречием делая из черного белое, переиначивая показания сви­детелей, толкуя статьи закона, как нельзя их толковать, всем этим он сильно настраивает присяжных заседа­телей в пользу явного и тяжкого преступника, т.е. ложно убеждает и других. Это естественно; потому что присяж­ные в большинстве менее вообще развиты в сравнении с ним и меньше сведущи в законах. Не приносит такой защитник пользы и самому преступнику, которого виновность особенно ему-то известна, потому что преступник открывает пред ним свою совесть. Он скорее вредить пре­ступнику, чем существенно помогает. Преступник мог бы исправиться, если б потерпел заслуженное наказание, а он освобождает от наказания виновного своею защитою. Иное было бы дело вместо уничтожения вины смягчить вину в виду особенных обстоятельств. — Ложный защитник досаждает противной стороне, так как ложная защита его почти никогда не обходится без обиды другим, которым подсудимый чем либо повредил.—Он вредит своим искусством и непрямодушием целому обществу; потому что ходатайствует о безнаказанности явных преступников, а таким образом обнадеживает безнаказанностью и на по­следующее время как этих самых преступников, так и других слабых поведением людей. Следовательно, он содействует размножению в обществе преступлений и преступников. Представим например, себе, что иной своею защитою оправдал вора, который только с его стороны заслуживал прощения, потому что мог достаточно вознаградить его за защиту себя. Тогда что же выходит? Выходит, что сам-то защитник всехобирает: и вора, который готов был все отдать от себя, чтоб только выйти из под суда, и обкраденных вором, которые будто бы за ложный донос должны еще заплатать, и самый закон правосудия, у которого отнимается сила.

О, умные защитники! Остерегитесь быть укрывателями преступника, которых, как вам известно, строго же закон осуждает! Пусть будет приятным для вас защи­щать только невинного. Но зачем вам мириться с явным преступлением и в пользу преступления унижать дар слова, расточать знания свои в законах, словом, заводить какую-то игру?

Оправдание присяжными в суде виновного будто бы по человеколюбию и под другими предлогами

«Остависте… суд, и милость и веру» (Мф.23,23). Некогда фарисеи, к сожалению, всецело нарушали все эти требования относительно суда. В нынешних судах от присяжных судей уже можно было бы ожидать выполнения всех этих требований, т.е. правдивости, снисхождения и веры, или совести христианской. Почему можно ожидать? Присяжные должны сознать особенную важность поручения, которое на них возложено. Закон предоставляет судить преступника населению той местности, где совершилось преступление; по­тому что местное население знает и преступника и свиде­телей, которые говорят «да» или «против»него, и другие местные обстоятельства, при которых он совершил свое преступление. Да; никто не может столь верно понять обстоятельства известного преступления, как местные жители. Они то по закону и произносят свой суд над преступником в лице присяжных заседателей. Долг последних сказать: «виновен или же невиновен подсудимый», как затем обязанность коронных судей постановить приговор на основании законов, согласный с этим. 12 человек присяжных, прежде чем станут пред налой для принятия присяги, чтоб быть действительно «присяжными-судьями» и приступить к делу суда, подвергаются самому строгому выбору. Выбор их начинается (как например, в уездах столичных городов) с 1000 имен, а оканчи­вается только 12 человеками, как бы напоминающими о 12 судейских престолах на всемирном суде, с которых будут судимы 12-же местных колен израилевых (Мф.19,28). Где только не поверяется предварительно избирательный список, очередных присяжных? Словом, составь 12 присяжных выхолит как триста Гедеоновых воинов из десяти тысяч (СМуд.7,3,5) или как чистая пшеница после самой продолжительной и тщательной очистки.—Далее: этим присяжным предоставлена всякая возможность убедиться в виновности или невинности подсудимого. Они не только выслушивают (краткое) судебное следствие о преступнике, но и имеют право спрашивать (чрез председателя суда) о том, чего не поняли или что может вести к разъяснению дела,—спрашивать так и самого подсудимого, так и каждого из свидетелей и особо сведущих людей, например, врача, кото­рые по желанию их же или по усмотрению самого суда или по требованию сторон бывают вызваны в заседание. Так как каждый из присяжных по своей совести дол­жен решить участь подсудимого и сам за себя в этом случае отвечает пред Богом, то и не должен стесняться в виду публики, если не понял чего либо в деле, равно как и ожидать,—не выскажет ли за него другой кто из товарищей того недоуменья, которое возникло в его душе во время слушания им дела или рассматривания глазами вещественных доказательств преступления: более стыда судить о деле, не поняв и не изучив его. Затем, так как нередко стороны, т. е. обвинитель и защитник, каждый желая доказать правильность своего взгляда на дело, и особенно последняя сторона, в своих судебных спорах увлекаются и могут поставлять присяжных в крайнее недоумение, то после всех судебных прении и пред тем временем, как присяжные должны дойти в совещательную комнату для решения вопроса о подсудимом—председатель суда говорит свою заключительную речь, в кото­рой имеется целью восстановить дело в истинном виде, например, дать правильное объяснение перетолкованным статьям закона. Дозволяется также присяжным во время судебного следствия делать письменные отметки, хотя и запрещено руководствоваться запасом каких либо книг, так как здесь сильны не книга и не преобладание образованного над неграмотным, а совесть да внутреннее внимание к делу или изучение дела во всех подробностях. Таким образом каждый из присяжных после заседания суда должен бы входить в совещательную комнату уже с готовым убеждением относительно подсудимого, т.е. виновен или невиновен подсудимый и в последнем случае не заслуживает ли снисхождения.—Наконец, решение при­сяжных считается неприкосновенным. Вслед за объявлением его в заседании всего суда и публики подсудимый или освобождается или присуждается к известному наказанию. Обвиняемый, правда, может жаловаться, но не на присяжных, которые будто неправильно обвинили его и оправдали другого виновного, а на самый суд, который отступил от каких либо законов при производстве дела или во время приговора. Даже и в особых исключительных случаях, когда или высшая власть (сенат) по жа­лобе обвиненного или когда сам же местный суд единогласно признает решение присяжных неправильным, карающим совершенно невинного,—и тогда только—лишь— назначается новый составприсяжных заседателей для перерешения подсудимого: но последнее слово опять остается за ними. Если же присяжные и в новом составе своем обвинят того же подсудимого: тогда судьи не могут не по­становить приговора согласного с решением их. Вот как уважается суд присяжных заседателей, основанный на присяге и на внутреннем убеждении, которое в свою очередь основывается на изучении и обсуждении ими всего того, что узнано по делу или что было представлено вниманию их!—Но всегда ли бывает правилен суд присяжных заседателей? О, к сожалению нет! Нередко присяжные выносят оправдательный приговор и таким тяжким преступникам, которые сами сознаются в своей вине, например, убийцам, как бы желая внушить преступнику, что он ошибается, чтонапрасно верит своей совести. Какие же побуждения и основания имеют присяжные, чтоб прощать явных и тяжких преступников?

Тут много бывает побуждений. Больше всего действуют на присяжных сознание преступника, его смущение пред судом, его жалобный голос и слезы, как особенно у женщин. Напротив, менее снисхождения оказывают они к запирающимся в своем преступлении. Не таиться ли здесь чувство самолюбия, по которому человек, обык­новенно, располагается в пользу тех, которые сознаются пред ним и так сказать, поддаются ему, покоряются? Вместе с тем как легко обмануться вискренности сознания и слез подсудимого, а особенно подсудимой (до того иногда виновное лицо сумет тронуть судей, что а дают ему деньги)! Или даже пусть будет несомненна ис­кренность преступника, пусть в том же духе были пер­воначальный (до суда, пред следователями) показания его: все же на основании этой одной искренности нельзя оправ­дывать или прощать его. Не всегда сознание вины доказывает в преступнике готовность исправиться; иногда онобывает только кратковременным порывом сердца. Саул искренно же сознавался в своих тяжких винах пред Давидом,—называл себя ввиду своих проступков и безумным и многопрегрешившим; однако ж не исправился и после такого раскаяния (1Цар.26,17-25). Чистосердечное раскаяние пре­ступника или преступницы может только смягчать меру наказания им, а не изглаждать совсем тяжкую вину их. Присяжные не вправе прощать их ради техжалостливых впечатлений, какие они пробуждают своим внешним видом, голосом и слезами; потому что они виновны не лично против суда, а против закона в всего обще­ства.—Извиняют также преступника «вынужденностью его обстоятельств, или безвыходным будто бы положением его, отчего собственно он и решился на преступление; например, рассуждают, что жена и была изменницей своему мужу и раздражала мужа на каждом шагу и уронила его честь в обществе; таким образом муж впорыве сильного гнева мог нанести ей смертельный удар». Но ведь для каждого преступления человек может указать какой-либо вызов, своего рода вынужденность или неволю. Затем, бывают еще преступления совсем ненамеренные и неожиданные, как одно несчастье. Если же все эта вины покрывать снисхождением,—за что же тогда суду остается карать? А забыто здесь, что если б от человека не от­ступила охраняющая его благодать Божия, если б он не удалил от себя ангела — хранителя, то в не допустил бы тяжкого уголовного преступления: отступление же от него благодати и ангела-хранителя — это одно уже говорит не в пользу его. — Иногда присяжные оправдывают преступника или преступницу «понимая по своемузакон», который в известном случае нарушен и который будто бы слишком строг или неприменим ко времени: так например, они легко оправдывают раскольников в преступлениях против веры, основываясь на современной веротерпимости. Но они призваны быть не кри­тиками существующих законов, а судьями деяний пре­ступника на основании этих законов. Не свой суд они выполняют, но суд общественный и царский, наконец— суд Самого Господа (Втор.1,17), у которого нет лицеприятия.— Удерживаются присяжные от обвинения вполне по закону, «принимая во внимание уже понесенные преступником терзания от собственной совести или предоставляя ему быть наказанным одною совестью его. Они опасаются тяжкого при­говора на него со стороны коронных судей». Напрасно. Они призваны к участию не во внутреннем каком либо суде, а во внешнем и открытом: место для суда совести другое—в церкви у исповедного налоя. Во всяком разе обнаруженные преступником терзания совести не могут быть основанием для оправдания его: совесть—судья от Бога, а в суде судит закон гражданский. Опасениями же за тяжкий приговор преступника присяжные не должны стесняться. Их обязанность только решить вопрос о ви­новности или невиновности его, и в этом должна состоять вся забота их. Чтоб угрожающее преступнику наказание не было для них подавляющим чувством и не могло стеснить их в решении его участи, для этого-то и по­мину не бывает нисо стороны обвинителя (прокурора) и защитника, ни в речах председателя суда о наказании в буквальном смысле. Речь об этом идет уже после решения присяжных, когда присяжные не принимают ника­кого участия в суде, сравниваются с публикой. Да если б тягость наказания преступнику и сама собой представлялась ясною и была бы не по силам его, например, для человека образованного или изнеженного в образе жизни, а с другой стороны—не находилось бы решительно обстоятельств в силу которых можно было бы испросить снисхождение к подсудимому: присяжные должны знать, что вправе ходатайствовать у верховной власти об особом снисхождении к этому несчастному. Решая преступников слишком снисходительно, присяжные думают как бы сберечь для самих себя снисхождение («каждый-де может подвергнуться тому же несчастью преступления»). Но подобное снисхождение, если б в нем к несчастью по­нуждались сами присяжные, и имне послужит в поль­зу; потому что всем тем, которые избегли за преступление суда человеческого, нельзя избегнуть суда Божиего, ко­торый между темминовал бы преступника, если б преступник понес наказание по закону гражданскому (Наум.1,9). — Присяжные думают «оправдать себя и похвалиться милосердием христианским, в чувстве которого будто милуют и примерь которого показал всем нам Христос-Спаситель, когда простил блудницу (Ин.8,3-11)». Но милосердие христианское может оставаться само по себе при самом обвинительном приговоре, потому что присяжные обвиняют преступника не сами по себе и не по личной злобе, а по требованию закона: в душе своей они должны жалеть его. Христос—Спаситель, научая своих последователей быть милостивыми к ближнему, однако оставил за судом гражданским право карать виновных (Лк.12,13,12). А в Ветхом Завете и законы гражданские с их казнями за преступления не­посредственно даны были от Бога.

И так что же сказать о вине присяжных судей, часто оправдывающих явного и тяжкого преступника под влиянием того или другого из указанных побуждений? Они злоупотребляют доверием правительства, потому что не хотят действовать за одно с правительством на основании законов.— Не оправдывают доверия от общества, потому что показывают себя плохими представителями «общест­венной совести». Потворствуют допущенным преступлениям, берут на себя ответственность пред Богом за их новые проступки, которые легко допустит подсудимый, если останется безнаказанными за первое свое преступление и воспользуется полной свободой.,—Избранные, произбранные судьи! Милуя другого, своей-то участи не отягчайте пред судом Божиим! Окажите милостивое внимание ик тем голосам в собственной своей среде, которые говорят спра­ведливо против преступника, но которые только не имеют перевеса между вами своим числом! О, ради Бога, ради исправления нравов народа и пользы всего государства оцените же свое высокое, хоть и кратковременное, служение! В своих решениях, кроме милости, непременно про­являйте и суд и веру, для чего имеете полную возможность! А иначе участие ваше в суде только поведет в горшему злу!

Запирательство пред судом в преступлении иногда и при явных уликах или, напротив, принятие на себя небывалой вины

«Солга неправда себе» (Пс.26,12). Преступник закона, неискренний и сначала, или у следователей, а потом — на самом суде, отвергавший совсем свое преступление, иногда при явных даже уликах,—только вредит самому себе и увеличивает свои вины пред Богом. Он не повинуется начальству, которое убеждает его сознаться в преступлении. Не слушает христианских увещаний священника, который иногда приглашается дать ему увещание. Замедляетход своего дела до суда и на суде, так как в последнем случае иной раз искренним рассказом и оканчивается судебное следствие о преступнике (т.е. кратчайшее повторение рань­ше исследованного дела). Иногда этот преступник из за себя оставляет в подозрении невинных,что с его стороны составляет «косвенную клевету». Он поставляет судей в недоумение относительно некоторых сторон сво­его дела, и в этом случае поступает противно примеру Спасителя; потому что когда Спаситель видимо стоял на судилищах человеческих, а невидимо ответствовал пред вечным судом Божиим и грехи мира, которые принял на себя, тогда объяснял же Он судьям, что принадлежало Ему; так например, неверие человеческое поставляло Ему ввину, что Он называет Себя Сыном Божиим, и Он на предложенный вопрос: «Сын ли Божий и царь ли?» отвечал утвердительно. Несознательный преступник, затем, охлаждает в присяжныхсожаление к себе и не достигает же у них своей цели, т. е. чтоб оправдали его, будто невиноватого по словам его; потому что присяжные, убедившись всем ходом дела  в его виновности, и объявляют его виновным. А также и суд за упорство его в доказанном преступлении еще возвышает ему меру наказания одною или несколькими степенями, иногда приговаривает его к другому наказанию более строгому, потому что и он присоединяет к своей вине новую вину, притом обнаруживает в себе расположение быть преступником на последующее время. Что же до внутренних сторон его запирательства, то он не выражает нисколько уважения к истине; глотает, точно верблюда, крупную ложь; доходит даже до сатанинской несознательности имен­но— начинает и сам в себе верить, будто невинен, бу­дучи виновным; наконец, уже и наказываемый, в силу привычки не перестает называть себя невинным. Но допустим, что он своим запирательством и не раздражит особенно против себя ни мирового судью, ни целое собра­ние судей, и что при помощи запирательства успеет из­бегнуть заслуженного наказания: однако верно, что успех его не послужит ему на пользу. Почему же? По той причине, что не одно и то же быть только под страхом наказания или же вынести на самых плечах наказание: страх проходит скоро, а действительность, а самое наказание проникают всецело человека, дают о себе знать и душе и телу его, оставляют в нем сильные и продолжительные впечатления. Таким образом, практика преступлений человеческих нередко и представляет такие примеры, что телюди, которые не сознались пред судом в своем преступлении и остались не уличенными и не наказанными, —те безбоязненнее решаются на новые преступления, и уже более тяжкие в сравнении с прежними,—подпадают новой подсудимости, за то уже и более строгой к ним.—С другой стороны, и объявлять на себя небывалую вину неразумно и грешно. Так иные винят себя только ради того, чтоб не называли их больше упорными: между тем они тоже не опасаются наказания, потому что обещают их простить. Другие, будучи виновны и обвинены в одном преступлении ложно принимают на себя новое преступление уже с явно-преступными целями; например, чтоб запутать дело, найти новые предлоги коправданию себя в первом пре­ступлении, иметь возможность прожить даром на казенном содержании в тюрьме и даже воспользоваться случаем к бегству или только отдалить от себя срок ссылки в Си­бирь, наконец — перемениться именем с другим преступником, также осужденным, ради какой либо выгоды своей. Это значит «клеветать на самого себя» и скрывать от суда действительного преступника, посмеиваться над су­дом.—Ты, друг наш, читающий эти строки! Если по несчастью также подпадешь суду гражданскому или церковно-гражданскому, не делай себе еще большего вреда своим запирательством. Но если, напротив, будешь невиновен, то во имя истины и в пределах свойственной христианину скромности, старайся до конца доказать свою невинность. На, суде, не только что в частной жизни, даже и по смирению христианскому нельзя принимать на себя несвойственную вину.

Полное сложение с себя вины своей на невинное лицо при поводе к тому

Так во дни Соломона были две женщины, спавшие вместе. Одна из них, застав ночью грудное свое дитя, вос­пользовалась тем, что у другой было такое же дитя: она взяла у спящей живого младенца, а своего мертвого пере­ложила, и затем утверждала, что заспала другая, а не она (3Цар.3,16-28). Так жена Пентефрия, опасаясь огласки своего насилия Иосифу или только желая излить на Иосифа свою досаду, сло­жила свою вину на него, воспользовавшись тем случаем, что в руках ее осталась одежда его (Быт.39,7-19). Подобных примеров немало можно видеть и в житиях святых. Раз­вратные мужчины соблазняли девиц. Когда же соблазненные девицы делались непраздными, то научали их показать, что виновники их беременности старцы монастыря, которые останавливались для ночлега в доме их родите­лей (Лавсаик, гл.125 и др. На св. Ефрема Сирина такую же вину сложил с себя некто тоже Ефрем (четьмин.под 28 янв.)). И ныне иной решается пред судом сложить с себя всю вину свою, как есть, на другого, который был вместе с ним, когда он совершал какой-либо проступок. Третьего лица, которое бы могло опровергнуть клевету нет: внешнихобстоятельств, которые бы доказы­вала физическую невозможность, или несбыточность на деле этой клеветы, также не представляется. Так например, были бы два человека в одной комнате и один из них, обращаясь по своему занятию или по своей службе с драгоценностью какою, и уронил бы и повредил эту драгоценность; а другой видел бы только его неосторожный или решительно небрежный поступок. И вот первый предъявляет на последнего, что не он, а последний-то тронул драгоценность, он же напротив еще старался поддержать ее! Но виновен ли последний в том, что ему случилось быть несчастным свидетелем  чужой вины и что не мог он умолчать о поступке, так как поступок тотчас и без того открылся бы и был бы поставлен ввину ему, как укрывателю? Не чрезмерная ли это чернота совести: сложить с себя свой грех на невинное лицо и обличать за себя другого? Еще преступнее, если иной решается на это не по одному самопощажению, но потому что представился случай досадить – повредить ближнему. Как тяжело ближнему носить чужую вину—иногда долгое время—и ви­деть рядом возле себя виновного, которого все почитают невинным и который в злобе своей торжествует! — О, добрый христианин! Да сохранит тебя Божья благодать и от поступка преступного или только неосторожного и от решимости завинить в нем за себя совершенно непричаст­ное лицо!

Ложный донос

«Аще… навет сотворит нань… Да не пощадит его око твое,.. Да сотворите ему, якоже и он умысли сотворити супротив брата своего» (Втр.19,11,13,19). По строгости, которая вообще свойственна ветхозаветному закону, ложный доносчик не заслуживал пощады и был присуждаем к тому самому наказанию, которому подвергал невинного. Преступления или проступка при ложном доносе, очевидно, не было; а наказание за сочиненное преступление уже определялось. Кому же должно было достаться это бремя, как не сочинителю его для другого? Таков был ветхозаветный суд ложным доносчикам; так например, были побиты камнями вместо невинной Сусанны ложные на нее доносчики (Дан.14,62). Ныне нет подобной строгости. Да и люди сделались столько осторожны, что умеют избегнуть при ложномдоносе заслуженного наказания. Так например, делают ложный донос по началь­ству и суду под предлогом преследования злоупотреблений по чьей-либо службе или в торговле чьей, а в самом деле по одной досаде на ближнего; так недобросовестный должник доносит на кредитора с целью отсрочить или уменьшить плату своего долга, будто кредитор, требуя с него долг, сделал ему личную обиду. Пусть подобные до­носители, не опасаясь за наказание себя, вместе с тем и не надеются доказать своего доноса; потому что совершенно невинного, и в то же время не растерявшегося духом, трудно уловить в словах и присудить к наказанию. Но они остаются довольны и тем, что очернили честь ближнего, что наделали ему беспокойство, что наделили его бессонными ночами. Сколько же здесь злости! не наветли это вражий?—Тем более вины в ложном доносе, когда доносителем бывает должностной человек. В таком случае донос делается или на равного себе или на подчиненного. В первом случае доносчик пользуется какою-нибудь слу­жебного ошибкою, иногда одною лишь опискою своего со­брата, подающею повод предположить злоупотребление, а во втором—злоупотребляет доверием, какое имеют к нему по его должности; так например, он неправильно делает худой отзыв о поведенииподчиненного, выставляет препятствия к награде кого-либо, которых между тем нет. Он рассчитывает на то, что его доноса илисведений поверять не будут, что ему поверят во имя его долж­ности. Какая недобросовестность! Он вводить в заблуждение высшую власть; допускает подлог по службе; вре­дить своему ближнему, который для него здесь в лице подчиненного. Последнему было бы гораздо легче, если б его ложный донос или только неосновательный отзыв (например, о поведении в послужном списке) подверглись исследованию: но это бывает редко. И самое меньшее, когда по доносу должностного лица не делается никакого взыскания, — и это не находка для невинного. Клевета не только сообщается присутственному месту или высшему начальнику, но и оглашается пред «третьими лицами», т.е. пред канцелярскими чинами, которые участвуют в делопроизводстве или письмоводстве. Затем, высшее на­чальство, пред которым оклеветан подчиненный, без сомнения, может иметь влияние на дальнейшую участь этого человека, если он известен и высшим лицам своею службою или должностью. Таким образом здесь, кроме оскорбления чести, угрожают оклеветанному другие неприятные последствия.—Вообще же говоря, строгая вменяемость ложного доноса,—будет ли доносителем частное или долж­ностное лицо—состоит в том,что доноситель действуете против своей совести, против личных своих убеждений. А если же он остается полуобиженным; если, не убедившись решительно, доносить в силу одних недоказанных слухов: это обличает его неосторожность или нерадение к своей должности.—Ты, читатель наш, никогда не берись за перо доносителя умышленно ложного или ни на чем не основанного, а также берегись подтверждать своей подписью чужой ложный донос, представляемый от лица многих. Письменная клевета, да еще по начальству или суду, тяжелей словесной.

Тяжбы

«Брать с братом судится… Вы имеете тяжбы между собою» (1Кор.6,6-7).Под именем тяжб надобно понимать не просто письменные жалобы по начальству и суду, который легко и скоро могут быть решены, но жалобы излишние, затем—угро­жающая продолжительным исследованием (процессом), настойчивые и повторяемые (аппеляция). Так, бывают тяжбы по имению, по обидам и притеснениям на службе и по частным оскорблениям чести. Без сомнения, вообще жа­лобы позволительны: на то и существуют суды. К жалобе иногда вынуждает долг самосохранения: жалобою преду­преждается притеснение со стороны человека сильного или же прекращается целый ряд чьих-либо обид; устраняются препятствия к какому либо полезному занятию; иногда для пользы службы раскрываются в каком либо лице неспо­собность его к делу, злые качества и незаконные действия его. Однако ж и еще лучше поступит христианин, если не прибегнет к жалобе. Почему?—В таком случае он более даст всебе места для веры, в Промысл Божий, более выразит преданность воле Божией и более докажет пожертвования собой, своими личными интересами, для по­коя ближнего. Так, например, иной терпит невинно притеснения от начальника, и—все сочувствуют ему. Но подай он жалобу на эти притеснения с тем одним намерением, чтоб избавиться от них, и тогда некоторые его же начинают осуждать, не смотря на свое убеждение в его не­винности. Слово Божие поставляет на самую высокую сте­пень любви к ближнему того человека, который имеет право пожаловаться: «имеем жалобу» (Колос.3,13), и оставляет свою жалобу; этот человек показывает себя подражателем «Христова всепрощения». Но когда в слове Божием идет речь о тяжбах, тогда прямо выражается, что тяжб не должно быть между христианами. И в самою деле, что же полезного приносят они? Если они бывают денежные и по име­нию, то нередко половина имения и уходить судам, а иногда трата-то выходит тратой, а пользы или выгоды не остается никакой. Если они бывают за оскорбление чести, то не ровен соперник: иной сумеет еще более очернить честь разными сторонними обвинениями, но так что прямо всту­питься за новые обиды нельзя. Притом, до тяжбы личное оскорбление оставалось тайною немногих лиц, а в тяжбе оно делается предметом разговора для всех и часто по­является в печати. Между тем тяжбы и времени много отнимают: текущие дела, неоконченный предприятия, неожиданные занятия вопиют о себе, а тут вот еще надобно защищаться, надобно писать на соперника, от него отписываться, являться в суд, искать совета у знатоков закона, ради тяжебного своего дела отвлекать (например, по свидетельским показаниям) от занятий других людей, затруднить мировых судей, у которых кроме разбора личных тяжб, и без того довольно дела по решении других недоумений. Тяжбы расстраивают молитву ж вообще вредят течению ду­ховной жизни: неприятности и мысли к оправданию себя, кзавинению же другого, как нарочито, приходят на молитве; от тяжб иные реже начинают ходить в церковь, отлагают совсем в пост по долгу христианскому говенье (не исповедуются и не приобщаются). Тяжбы —это бич для духа и тела: они лишают спокойствия душевного; они не дают свободы при сопернике ни поговорить искренно, потому что за каждым ведь словом следит соперник,—ни написать близкому лицу в ответ как чувствуется, так как соперник может услышать об ответе; они заставляют сберегать до времени разные бумажки; они утомляют дух ожиданием конца, даже сушат кости. От тяжб уси­ливаются вражды, возникают столкновения и споры с но­выми лицами ради того, чтоб взять верх над своим соперником. От них посторонние честные люди поставляются в состояние колебания: чью же сторону поддержать своим удостоверением в качестве свидетелей, правую или виновную? И чаще всего эти посторонние для дела люди остаются на стороне виновного, только более сильного лица. Следо­вательно, эти люда изменяют своей честности и правде дела. Виноваты они. Но этого не случилось бы, если б известий человек не завел тяжбы и не привлек их к допросу по свой тяжбе. Две-три тяжбы по начальству и суду, и—уже легко развивается наклонность тягаться; на­клонность эта делается столько сильною, что тяжебник не удовлетворяется решением одного суда, переносит свое дело в высшее судебное место, непременно старается на­стоять на своем, наконец—будто и не может жить без тяжб. Тогда этот человек (сутяга), естественно, лишается в обществе расположения и доверия: от него все устра­няются, с ним даже боятся говорить, чтоб он не при­влек к какой либо ответственности; у него на все готов закон, но только по одной букве и с злым намерением, ане до духу и для честной защиты. Скажут: «ужели же правее те, которые обижают и притесняют? Нет; если для нас не одобряется только и заводит тяжебное дело против понесенной обиды: то тем более вины, тем более греха и осуждения темлюдям, которые совершенно напрасно нас обижают. О, богобоязненный христианин! возненавидь ты эти тяжбы, избегай хождений по судам, не ищи знакомства с поверенными да адвокатами, из которых иные способны только вовлечь в тяжбу и которым легче сойдет всякое тяжебное дело, чем тебе. Еще и еще претерпи, предай свое невинное дело суду Божию, и Го­сподь защитить тебя!

Ябеды, или наушничество, и благоволение к наушникам

 «Чтобы не найти у вас …ябед» (2Кор.12,20), предупреждал апостол Павел коринфянам, собираясь прийти к ним. Ябеды, это тайный и словесный донос по начальству или старшим лицам,—донос взятый с дела, но только иной раз с прибавлением и не основанными ни на чем догад­ками. Имя наушника и шепотника еще более характеризует человека, который любит говорить ябеды: этот человек как-то согнувшись подходит к вам и высказывает свои ябеды под ухо, шепотом. По началу своему ябеды детский порок, но по своим последствиям—возму­жалое зло. Они в ходу прежде всего между детьми в школах и семьях. А затем – в службе и в кружках многолюдных, именно там, где начальствующее лицо почти одно и стоит очень высоко, подчиненных же или низших много (как, например, в каком-нибудь присутственном месте, в тюрьмах пред смотрителем, в заводе пред управителем, на фабрике пред хозяином). Чемвиновен ябедник?—Он никогда не имеет у себя доброй цели: у него одна цель—выслужиться пред высшим лицом. К этой цели присоединяется, впрочем, и желание повре­дить известному человеку, но не всегда: большею частью у ябедника нет личных неприятных отношений к тем, о проступках которых он передает. А если он иной раз доносит неосновательно, по одной догадке своей или без понимания тех побуждений и намерений, которыми руково­дился оговариваемый им в своем поступке, а также и с преувеличениями: в таком случае его наговоры принимают вид клеветы (тайной). В какое затруднительное положение поставляет он человека, на которого наговаривает! Начальник или высшее лицо видимо недовольны этим человеком, между темпричины недовольства непонятны. Лучше была, бы открытая клевета; потому что открытую было бы легче опровергнуть.—Но что же заставляет самих высших лиц принимать ж слушать наговорщиков и по наговорам-то судить о людях? Непременно какие-нибудь собственные неисправности по должности начальнической или же особенные вины пред низшими и младшими. Боится, например, начальнику чтоб об его неправдах не донесли высшему начальству, и—старается вперед узнать, от каких лиц может он опасаться этого доноса, кто особен­но недоволен ими кто говорит про него смело; мало, занимается он своею должностью, ленится входить в подробности дел, и хочет дополнить свое бездействие и ле­ность сведениями от наушников; иных обличает совесть то в грубом и жестоком обхождении с низшими, то в присвоении себе долей чужого содержания, например, в каких либо общежительных заведениях, то в удержании у рабочих при расчете денег, и—вот они хотят обезопасить себя от предвидимых оскорблений, от какого либо вреда, например, чтоб не напали на нихпо сговору в из­вестный час,—обезопасить тайными доносами наушников. А некоторым только лестно знать обо всем, что около них делается, лестно похвалиться своим «всезнанием», ко­торое без труда им достается при сидении дома в каби­нете, и будто по вдохновению приходит. Эти люди, обыкно­венно, считают наушников верными, правдивыми, ревную­щими о правде, отличают их наградами и своим вниманием. Между темне замечают того, что благоволят к недостойным, что чрез них унижают и самих себя; затем, затмевают пред собой истину, которая любить свет, а не тьму; развивают в своих подчиненных дух коварства, взаимного предательства; наконец—и самих наушников поставляют не только в неприятное отношение ко всем прочим в среде подчиненных, но и ради себя подвергают иной раз смертной опасности.—Не на­прасно же святой Давид прогонял из своего дома тех,которые тайно клеветали пред ним на ближнего (Пс.100,5) —О,читатели! не прибегайте, хоть бы и с доброю иногда целью пресечь зло,—не прибегайте к темным, незаконным путям, как посредство наушников.

Посеяние вражды и раздора между кем-либо

Евангелие, напротив, заповедует нам быть миротворцами. Оно дает высокое имя «сынов Божиих» (Мф.5,9) миротворцами, так как эти люди подражают примеру Сына Божия, Иисуса Христа, Который примирил прогневанное Бо­жество и виновное человечество. Одни вполне намеренно посевают вражду между близкими лицами из каких либо своих видов или по одной зависти доброму миру этих лиц: первому они скажут, что друг или знакомый его как либо похулил его или хочет сделать ему какой ли­бо вред, вообще не любит его, но и второму сообщают то же самое о первом. И вот мир между двумя близки­ми лицами начинает колебаться! Еще мог бы он легко между ними быть восстановлен, если б они объяснились между собой. Между тем сеятели вражды показывают се­бя дальновидными: они так поставляют дело, чтоб начинающие враждовать не встречались между собой, чтоб меж­ду прочим и преувеличения с их стороны в сообщаемых рассказах не вышли наружу (Вот жалкий пример успешного посеяния вражды в нашей отечественной истории. Царь Алексей Михайлович и патриарх Никон были самыми искренними друзьями. Они вместе молились, вместе садилась за трапезу, в полномсоюзе действовали для пользы Церкви и всего государства. Но придворные и вельможи посеяли между нимивражду в употребляли все средства, чтоб не могли они иметьмежду собой личного объяснения, или уединенного свидания. Злая цель вполне и была достигнута. Но если б царь и патриарх на один только день или час сошлись между собой, тотчас вражда их превратилась бы). Но другие, как женский пол, посевают между кем-либо раздор неосторожным и невоздержным своим словом или только ус­тупая, но без полезной цели, просьбы ближнего услышать от них: кто про его честь говорил. Чем крепче должен быть мир между кем либо, тем преступнее нарушение этого мира со стороны; так, например, поссорить друг с другом совместныхначальников, родных братьев или мужа и жену—особенная вина.—Христианин! остере­гайся быть намеренным сеятелем вражды между твоими ближними. Как быть мировым посредником между враж­дующими, и именно—на основаниях евангельского братолюбия, значит подражать примирителю неба и земли, Го­споду Христу: так напротив посевать вражду между дру­гими и с целью одной вражды, а не для того например, чтоб прервать их взаимно-вредную связь,—есть дело, свойственное только врагу-дьяволу.

Сообщение третьему лицу слышанной, но не проверенной, худой вести о ближнем

«От оболгания щадите язык» (Прем.1,11). Первые распространи­тели худого слуха о ближнем, которые нисколько не сообразят сами в себе—можно ли еще поверить слуху, ви­новнее последующих: последние уже «пересуждают», а не «разглашают». Если б первоначальный слух замирал в устах умного человека, то и дальнейшего ничего не было бы к обиде ближнего. Говорит распространитель слуха: «что слышал, той передаю»» Но чем торопиться передавать, лучше бы спросил снова того человека, от которого слышал,—на чем же этот основывает свой рассказ; а также лучше бы сам обдумал и хоть бы не­много приложил своего смысла, — применим ли еще к лицу и делу слух. Как часто случается, что слух сам в себе не вероятен или даже физически не возможен! (Например, было бы сказано, что такой-то человек толкнул от себя вещь и разрушил ее: между тем следы разрушения оказались на его же стороне, а не на противной, тогда как по законам движения должны бы быть там, откуда дань толчок; или сообщалось бы о чьем либо противозаконном действии в известном месте и в извест­ное время, тогда как этот человек совсем не был в том месте и в тот час). Распространитель слуха скажет только одному,—скажет может быть под условием секрета и вовсе без намерения оклеветать ближнего, даже сам остается не уверенным в том, что слышал. Но этот один, доверенный его, в свою очередь расскажет тоже одному, и тоже с заказом о секрете, а там уже секрет улетучивается. Таким образом слух проходит далеко. При этом каждый еще что-нибудь от себя прибавит до своим личным взглядом на предмет или по личному отношению к тому, когo касается слух. По мереже огласки возрастает и бесславие ближнего. Из ничтож­ной его ошибки сочиняют важную, из простительного делают непростительное. А что делать ему_; если относитель­но его чести производят что либо «от небытия в бытие»? Слух про него прошел такой странный ибесчестный, что с одной стороны невольно сотрясается вся душа, а с дру­гой —невозможно найти первую нить этого слуха: тот го­ворит — слышал от того, а другой от другого. Невин­ныйне знает пред кем оправдываться. Между темзамечает, что все на него смотрят с подозрением, все дают ему понять, будто он в чем-то виноват, погрешил. Не тяжелое ли это состояние?Но оно опасно еще тем, что может иного невинного раздражить против всех, против всего человечества; так и святой Василий Великий, претерпевши в жизни множество людских напраслин, вследствие их едва не дошелдо человеконенавидения (в письме к еп. Митроф.). Первый распространитель злого слуха о ближнем может быть вскоре удостоверится, что слух, дошедший до него, совершенно ложный: но как может он по­править свою ошибку? разве возможно удержать стремящийся ветер? И выходить, что он устами всех напрасно бесчестит ближнего, что все злословящие уста есть и его уста.—О, благоразумный христианин! не бери на себя от­ветственности за сообщение третьему лицу худой не прове­ренной, тобою вести о ближнем, которая вскоре же может оказаться ложною. А если к несчастью допустишь такую ошибку, еще поспеши—сколько можешь—остановить народную молву и не жалей себя, чтоб признаться пред всемив своей ошибке.

Легкомысленное доверие ко всякому слуху о человеке, а отсюда – предубеждение против него

«И много толков было о Нем в народе: одни говорили, что Он добр; а другие говорили: нет, он обольщает народ» (Ин.7,12). Есть люди, кото­рые ни сами не слагают на ближнего напраслин, ни распространяют между другими чужых слухов о нем; однако доверяют непохвальному говору о нем. «Что-то все не хвалят его, все не любят: так и я думаю о нем, что он нехорош»,—вот рассуждение их! Отсюда происходит недоверие их к этому человеку, предубеждение против него, непонимание всех слов и действий его в худую сторону, устранение его от должности или от почетного поручения, которых он вполне заслуживал бы. Прежде всего легковерные сами себя унижают: они живут чужими взглядами и суждениями, не хотят мыслить сами. Не должны ли бы они подумать, что можетбыть худое говорят об известном человеке или прямо враги его или хоть люди чуждые пристрастия, но так же основывающиеся на одной догадке? чем же виноват этот человек, если те только и имеют свидание с ними, которые готовы всег­да сказать о нем слово не в пользу его, что правиль­ный-то и беспристрастный отзыв о нем со стороны вполне его понимающих не доходит до них (а он был бы самый приятный)? Но главное: этот человек, о качествах которого толкуют часто доброе, гораздо же больше худого, не безызвестен и имсамим, а насколько они знают его—знают с хорошей стороны. Зачем же это они доверяют больше посторонним слухам, чемсобственным сведениям? если они не были самовидцами проступков его, о которых слышат со стороны, а между тем сами видят в нем лишь добрые качества и осо­бенные заслуги,—на чемже утверждают свое недоверие к нему? И вот так-то иногда увлекаются злыми слухами о ближнем самые добрые и благонамеренные люди! За то, с противной стороны, эти люди столь же легко удостаивают своего доверия и расположения тех, которых все или многие пред ними хвалят, которые умеют принаровиться к ним ичасто бывают у них, но в которых они уже и сами замечают порок, даже несколько пороков, но все не перестают благоволить. Таким образом пред этими легковерными людьми смешиваются и добрые в худые личности. Скажут имоб одном: «добр», и они считают его добрым. Скажут о другом: «не хорош», и для них этот человек сделался не хорошим. Может быть они даже любили последнего, но ради худых слухов о нем отказывают ему в своем расположении: не признак ли этой слабой, невозвышенной и даже скудоумной души? А должны бы они сами испытать неодобряемого многими; должны бы помнить, что вернее всего человек узнается в столкновениях, например, по службе, или среди таких решительных обстоятельств жизни, когда невозможно быть притворным или двоедушным; должны бы знать, что особенно в рассуждении новых лиц опасно верить первому впечатлению. Они думают, что не обидят же особенно ничем ближнего, доверяя всяким слухам о нем, что сами не разглашают о нем худого. А разве ему приятно видеть, как они сухо обходятся с ним, как предпочитают ему недостойного? разве ему не огорчительно, если он употребляет все меры заслужить их доверие, а видит исполнение над собой пословицы: «силой милому не быть»? Нет! Сам Господь всеведущий, всевидящий и вездеприсутствующий, говорил о Содоме и Гоморре: «сошед убо узрю, аще по воплю их… совершаются» (Быт.18,21). Так Он говорил собственно в наставление людям, чтоб люди не скоро верили всякому слуху о ближнем, чтоб те, которым вместе с тем принадлежит власть наказы­вать, не спешили определять наказание прежде того, как точно удостоверятся в виновности обвиняемого; известен пример Пентефрия, как этот человек без всякого дознания, по одному наговору, бросил Иосифа в темницу и как даже и после того ни разу не позаботился осведо­миться— виновен или нет Иосиф.—И так ты, благора­зумный христианин, никогда не цени и не суди людей по одним слухам, потому что слухи часто бывают ложными. Но и в частности о каком либо действии или качестве ближнего, которое раньше ты находил же добрым, почтенным, не спеши переменять твоего мнения и убеждения, если услышишь немало противных отзывов (в смысле критики).

Осуждение ближнего не по праву

«Не судите, да не судимы будете» (Мф.7,1). Есть люди, которым принадлежит законное право судить других; это например, священник, судья на своем судейском стуле, начальник на начальническом месте и глава своей семьи. Но и эти люди делаются виновными в осуждении ближнего, если осуж­дая не имеютцели, которая состоит, очевидно, в удержании других от худого, или если осуждают за глазами. Осуждение, собственно говоря, не есть клевета, потому что произносится к виду действительно худых поступков или качеств ближнего. Кто из нас не знает, что осуждать грешно, но в те же время как мало таких, которые бы не осуждали! В чем же скрывается начало наклонности осуждать? В том, что человек не сознает собственных грехов,что скрывает от себя собственные недостатки, что в осуждении других находит лучшее средство скрыть в себе худое. Да; кто любит осуждать других за худое, о том следует сделать верное заключение, что он своих грехов не видит и не помнит; напротив, начинающий сознавать свои недостатки и тяжесть своих грехов непре­менно уже перестает осуждать других. Таким образом с углублением в свои грехи и с покаянием во грехах сама собою падает вчеловеке наклонность к пересудам. В святых Божиих прежде всего ослабевала эта-то наклонность потому что исправление жизни и спасение на­чинаются с познания своих грехов. Отсюда рядом стоят: «зрети моя прегрешения и не осуждати брата», но «зрети» поставляется впереди. Если же иной, любящий вообще осу­ждать, не осуждает иной раз ближнего и в явном пороке то потому, что это явный же порок его самого; например, пьяница уже не осуждает пьяниц. За то как только тот же человек перестанет согрешать известным грехом: и—осуждает этот самый грех в других, как бы допуская вторую вину взамен первой. Так все бывает по искушению врага—дьявола, и так все происходит в жизни людей невнимательных. — Осуждение ближнего, если допу­скается редко и то увлеченно в разговоре с другими, принадлежит к числу немощей человеческих, или грехов ежедневных. Но, как страсть или всегдашний порок, оно оскорбляет Бога. Осуждающий других за грехи присвояет себе сан Божий, или право Божиего суда: «ты кто ecu cyдяп чуждему рабу? своему Господеви стоит шли падает» (Римл.14,4). Нередко самозванный судья входит в противоречие с судом Божиим, т. е. он строго осуждает того, которого уже давно помиловал Бог или которого грех уже изглажен покаянием; потому что грех-то грешника был виден, а покаяние его осталось не замеченным, а может быть он уже и десять раз покаялся в своем грехе.— Любящий осуждать оскорбляет своего ближнего; потому что отказывает ближнему в любви, которая до правилу христианскому «вся любит» (покрывает) (1Кор.13,7); потому что иногда еще и ошибочно осуждает: ошибочное суждение может быть или в смысле излишней строгости, так как могут быть обстоятельства, которые оправдывают грешника, но о которых осуждающий не знает, или же по причине не­дальновидности или просто от нехотения всмотреться в дело. Почему—случалось—и святых называли грешными, трезвых — нетрезвыми,—называли так не со слуха соб­ственно (потому что слух и доверие к слуху—другое), а по личному недосмотру (Так, в одном древнем женском монастыре некоторую монахиню сестры имели основание почитать нетрезвою, потому что видели ее часто спящею будто бы от вина в монастырской ограде. Между тем что же оказалось? Когда все ночью отходили ко сну, монахиня эта проводила часы в молитве со слезами и коленопреклонениями (алфав. Патерик) Правда, что это был подвиг со стороны монахини смелый, но он был предпринят там где и тем менее должно быть смелости в осуждении ближнего и где более могло быть тонкого внимания к подвижнической жизни других). Иные осуждают вообще народ или жителей известного города или селения в смысле описания пред другими местных характеров. Это еще ничего, если допускается в чувстве сожаления и для предостережения других. Но когда подвергают осуждению самое лицо, на которое и указывают, которое называют по имени, как фарисей указывал на мытаря: тогда осуждение вполне ви­новно. Есть такие люди, которые про каждого из знакомых своих имеют в запасе несколько случаев или примеров к осуждению их. Наконец, наклонность — привычка осуждать других решительно перестает быть маловажным грехом в виду того, сколько ею человек вредит самому себе. Да; эта наклонность отвлекает внимание человека от собственных его грехов: а не великий ли отсюда вред? Она и отнимает время и подавляет в человеке желание, чтоб человек имел пред глазами собственные грехи. Отсюда и выходит пред ним свои недостатки как только «сучек», слабости ближнего—как «бревно» (Мф.7,3). Она, эта привычка осуждать, вызывает строгий суд Божий на наши собственные грехи, как, напротив, христианское правило не осуждать никого, ослабляет строгий суд Божий к нам самим (Лк.6,37). Таким образом в первом случае мы показываем себя в отношении к себе самим немилосердными, потому что вызываем на себя большую строгость, а во втором—незаботливыми, потому что не пользуемся готовым снисхождением к нам от Господа Бога. Люди же духовной жизни за осуждение ближнего часто наказываются какими либо минут­ными падениями, что и сами сознают.

Скажут: «ужели же нужно называть худое добрым или в виду чьих либо худых действий молчать? не значит ли это быть как бы слепым»? Нет; святые не были же слепотствующими, когда смалчивали о погрешностях ближнего. Если и мы будем молчать в виду чьих либо неправильных и порочных действий: это не значит, чтоб мы не видели этих действий или чтоб соглашались с ними в душе: нет, мы только не открываем своих уст для суда над ближним, только не развиваем в себе словом— речью чувство неуважения к ближнему, которое и без того в таком случай к нам напрашивается.—Оправдывают «привычку осуждать ближнего любовью говорить правду». Когда есть вызов говорить такую правду или без особенного вызова есть польза высказать свое мнение о пороке ближнего, например, чтоб облегчить ложный—примиритель­ный взгляд, других на его порок; тогда только и можем мы говорить, тогда совсем не будет на нас вины осуждения. Всего лучше судить не человека, а его проступки: в суждении-то о грехах ближнего особенно важна цель. Но так ли между тем делают любящие осуждать дру­гих? Нет; они осуждают согрешающего более за гла­зами его и с тою целью, чтоб сопоставить в известном случай с его неисправностью свою исправность, с его не­честностью свою честность, с его пороком свою доброде­тель, следовательно осуждают только по чувству самовозвышения.—Хотят еще иные уменьшить вину своих пересудов тем, что «худые дела и качества известного чело­века и без того гласны, что при них твердит белый свет и что молчание о них уже не остановит общего говора». Но если уже гласны, то бесполезно и разглашать. Зачем и еще в некоторой мере усиливать соблазн, и еще один камешек бросать в того, на кого без того сыплется много камней?—О, добрый христианин? искореняй в себе эту привычку осуждать ближнего. Когда увидишь его согрешающим, тотчас обрати от него жалостный взгляд на самого себя, скажи: «завтра может быть и я, как слабый человек, допущу тот же тяжкий грех». Ближнего же на этот раз исправляй тем, чтоб стараться жить лучше его, а не осуждением своим.

Нестарание защитить человека от клевет, когда невинность его известна

«И помыслих (смотрел, ожидал), и никтоже заступи» (Ис.63,5.)Кто уважает истину, тот защищает ее и тогда, как она страдает в лице других. Заступаясь за невинного, этот человек почитает самую невинность; отстаивая правого, ищет торжества самой правде, оклеветанной илиугнетае­мой. Следовательно нестарание защитить всеми силами не­винного, которого невинность нам известна, показывает в нас неполноту любви и уважения к самой истине и правде. Это верно. Если б Пилат любил истину, то не так бы слабо и малодушно защищал ее в лице вечной истины, Иисуса Христа.—Затем, какая это приятная добро­детель пред Богом: защитить от напраслин невинного! Здесь нет уже своекорыстия; а иной раз может быть еще самопожертвование не пред теми только лицами, от которых мы защищаем невинного, вступая с ними в борьбу, но даже пред самим невинным; потому что невинным иногда бывает личный враг наш, в невинно­сти которого на этот раз между тем мы уверены.—Ка­кая важная услуга ближнему: защитить его от клевет! Это значить поднять человека, затоптанного злыми людьми в грязь; значит оживить полумертвого и помочь оживлению в нем всей прежней, добросовестной и общеполезной его деятельности. Притом, в такой защите нуждаются не одни бессильные люди, но иной раз самые сильные. Следова­тельно, она есть взаимный братский долг наш. Почему же даже и сильные не в силах бывают защитить себя? по­тому что не всегда самозащищению невинного верят; не совсем доверяют и той защите его, которая бывает со стороны близких кнему лиц, например, от сына или брата; не каждый раз желательно ему самому самозащищение, почему же? потому что он, защищая себя, должен указать на своидобрые заслуги, иногда на тайные добродетели, от чего по смирению христианскому свойственно ему уклониться; иногда для него неудобно и по месту самозащищение, так как лица, к которым донесена на него клевета и которые не имеют основания не верить клевете и таким образом верят,—те лица живут от него далеко или же не совсем доступны и в случае письменного обращения к ним.—Между темвсегда ли трудно намзащитить невинного? Нет, иной раз достаточно од­ного слова нашего, одной речи, и гнусная клевете будет разоблачена.

Теперь судите же, добрые, люди,—какое это важное опущение пред Богом, пред святой истиной, пред своим ближним, когда имеющие возможность защитить невинно оклеветанного не подают ему никакой помощи! Нужно бы защитить и того человека, который не просит нас о защите и не думает и не знает, как попросить. Между тем,что же бывает на практике жизни нашей?—Вот кто либо из высших или влиятельных или богатых лиц с достоверностью рассказывает о слышанной худой вести относительно известного человека, и все, которые тут сидят и которым раньше была известна эта пустая весть, все молчат: точно у них не стало на этот раз совсем языка. Отчего же молчать? Чтоб не навлечь на себя самих неприятности защитою, возражением лицу высшему или сильному, чтоб не заговорить в первом голосе, между тем как сказано: «Глаголах о свидениих твоих пред цари, и не стыдяхся» (Пс.118,46). А часто отыскиваются и такие, которые еще стараются поддержать клевету, хоть не прямо, но вообще поносным словом на невинного, я хоть не всегда по зависти или ненависти к невинному, а собствен­но из угождения к лицу влиятельному, в котором заметили предубеждение и нерасположение в этому человеку. Тем более нужно бы нам защитить невинного после то­го, как он умоляет нас о защите себя, как со всею подробностью и доказательностью раскрываете пред нами на словах или в письмеклеветы, которые на него сло­жены, и как сами мы видим—клеветы, то угрожают ему еще более тягостными последствиями. А мы что? Мы не хотим поднести с ним его тяжести, даже и перстом отказываемся­ двинутьего тяжесть. Вся наша помощь емуокан­чивается словом: «жалею, жалко…». Между темможет быть нам стоило бы для оправдания его только видеться снесколькими лицами,—только бы прочитать пред однимиз этих лиц подлинное оправдательное письмо его. Ужели и мы сами никогда не думаем встретить какую либо клевету от других и не понуждаемся в оправдательном слове со стороны знающих нас? Если б мы были святы, то пожалуй не имели бы нужды в посторонней помощи на сей раз. От чего же? Не оттого, что святые были сво­бодны от злого языка человеческого; но что они, с одной стороны, имели больше силы духа перенести незаслуженную клевету, а с другой—могли легко чудесною силою оправ­дать себя от клевет: они заставляли и мертвых отве­чать из могилы, кто этих мертвых убил, и младенцев грудных говорить, от кого эти младенцы родились (Алф. Патерик). Как же мы-то не сострадаем и не помогаем друг другу, на­прасно подвергаясь клеветам! И сколько-сколько мы опускаем таких случаев, когда моглибы защитить от наговоров невинного, ине защищаем! Вместе с тем, как эти опущения мало трогают нашу совесть, как мыни почем считаем их, будто они и должны быть! Да; все люди споткнулись на этом грехе. Ты же,истинный христианин, еще порадуйся, когда будет тебе случай и возможность защитить от клевет невинного! Прими с великодушием под свое покровительство тех, которых всеоставили, не смотря на правоту их! Будь другом несчастных иугнетенных! Вспомни пророка Даниила, как сей великодушный муж заступился за оклеветанную Сусанну, которую все осудили и которая уже ведена была на смертную казнь (Дан.13, 48-64)!

Без нужды открытие худой тайны из жизни умершего лица

«В покои мертвеца упокой память его» (Сир.38,23). Умершие также ближние наши в духовном отношении. Они только отсутствуют, или как бы отлучились от нас. Но честь отсутствующих тоже следует охранять; клевете, например, одинаково виновна,—в лицо или заочно говорится: тут имеют значение сторонние лица, которые слышат эту клевету, а не присутствие самого оклеветываемого. Так-то и относи­тельно оскорбления чести умерших людей. Вина оскорбления в настоящем случае увеличивается от того самого, что на мертвеца все можно говорить: он не вступится за себя, как вступается живой кто, хоть бы и отсутствующий. Затем, худая тайна, открываемая на мертвого, например, что он имел с кем либо прелюбодейную связь, как-то не мирится с его настоящим состоянием: он уже не может более удовлетворять своим страстям; жизнь его мы представляем в одной душе без плоти; он уже ушел от суда человеческого и предстал на суд Божий: зачем же прилагать к нему чувственное? Наконец, если мы с уважением относились к этому человеку, когда он быль жив, то худая тайна, какую услышишь о нем, вдруг разрушает в нас чувство уважения к нему: не полезнее ли было бы нам не узнать этой тайны, чтоб не раскаиваться в своем уважении к нему? Вот история, которая передает как добрые, так и худые действия давно умерших лиц,—это иное дело: тут выводятся уроки для жизни людям последующего времени. А в частности худая тайна об умершем, которого мы знали, который жил в наши дни, ничего не принесет нам, кроме соблазна.—Нет, христианин! без нужды не говори ничего худого о тех, которые уже все покончили с тобой по внешней жизни. Держись на сей раз древней пословицы: «об умерших или доброе или ничего».

Излишняя мнительность, или подозрения на других без оснований

Напрасные подозрения на ближнего, это «клевета в сердце». Здесь не то, чтоб человек говорил сам напрасно на других или основывался на чужом рассказе или имел бы прямые поводы (данные) заключать худое о другом, нет! Большею частью бывает совсем не так; но он на основании какой либо ничтожной догадки составляет подозрение на ближнего, и—подозревав непременно в худую сторону, злое, недоверчивое, т.е. он сам сочиняетподозрение. Бывают подозрения безотносительные к своему лицу. Так, например, заключают о человеке по нехотению его ответить или по краткости его ответа, что он вообще горд, что даже и разговаривать не хочет, между темкак он не дал ответа (положим,так и не раз и не два) noтому лишь, что обдумывал что либо серьезное и что по­дробностью ответа не хотел прервать нить своих размышлений. (Кто часто и глубоко размышляет, тот знает, как даже одним сказанным словом прерывается на не­сколько мгновений мысль). Так на основании того, что иной человек прилично одевается иди занимает такое место или должность, где другие богатеют, на основании этого думают, что и он богат, даже определяют цифру его капитала, ничему противному не хотят верить, например, когда бы он просил о займе, когда бы и следовало по­мочь ему, между тем как он еще в долгах или во всяком случай не имеет денежных запасов. Так по лицу иного заключают о его нетрезвости, тогда как он воздержен в вине; по походки и телодвижениям делают заключение о душевном состоянии, или о характере, и—ча­сто ошибаются; предполагают о чьем либо падении в блуд, а падения не было. (И при благоприятствующих обстоятельствах подозрение последнего рода оказывается иногда ложным: так-то на этот раз нужно быть осторожным, чтоб не заподозрить напрасно). Но чаще подозрения бы­вают «личные», или по опасению вреда самому себе со стороны тех, на кого падает подозрение; так один думает, будто ближний пожаловался или наговорил на него высшему начальству, с которым он имел свидание, между темни жалобы, ни худого отзыва не было; другой представляет себе, что до него касалась чья либо в поношение речь, тогда как о нем и помину не было; честолю­бивый и властолюбивый вообразил себе, что известный человек препятствует его честолюбивым целям, но совсем напрасно.—Мнительность, особенно под старость лет, у некоторых доходит даже до болезни. На этот раз она сходственна с «физическою» мнительностью, или с воображаемостью у себя всяких болезней (каждую болезнь, о которой услышит мнительный, относит к себе. Один где-то и когда-то даже представил себя умершим, не стал есть и наверное бы умер бы с голоду, если б умный друг его притворился так же покойником и не уговорил его поесть вместе с собой, считая его и себя на том уже свете), хотя мнительные в то же время бывают часто крепки телосложением и не трусливы на болезни. Мнительным людям вдвойне все слышится ивидится, а пожалуй иной раз представляется глазам их ито, чего совсем нетна деле (Преп. Дорофей рассказывает об одном человеке, который привык все основывать на своих догадках или подозрениях, что этот человек будто бы видел своего товарища, как он украдкой ел в саду плоды. Из-за этого обманчивого видения подозреваемый едва было не лишился св. приобщения, так как подозрение падало в утро причастного дня его, когда он не только красть, но и есть не должен был. Но что же оказалось? Он совсем не был дома в те часы и не заходил в сад).

Что же сказать о вменяемости этого характера? Мни­тельные люди прежде всего беспокоят самих себя: они ни­кому не доверяют, всех и каждого остерегаются без при­чины; иной раз стыдятся пред самими собой своих нелепых подозрений на ближнего, т. е. если их подозрения изобличают на деле, и потому-то они, обыкновенно, таят свои подозрения в душе. — Они оскорбляют ближних сами по себе или втайне, а во многих случаях и заведомо. Они не имеют христианской любви к ближнему, которая «всему веру емлет» (1Кор.13,7) (всему верит, и больше верить доб­рому, чем худому). Для них наконец все люди худые,— все воры, все обманщика, все неискренние и не доброже­лательные люди: вот как они чернят в душе своей род человеческий! Пусть люди, действительно, изменчивы: пусть многим и очень многим доверять нельзя. Но и сам мнительный не в числе ли тех, о которых сказано: всяк человек ложь? (Пс.115,2). Более неизменная верность человека возможна только в христианстве. И—вот лучше бы мни­тельный и недоверчивый старался развивать вдругих христианский то дух словом убеждения, а еще более при­мерами собственной верности. Когда ближнее видят его недоверие к себе, терпят от него напрасные подозрения; тогда и не стараются заслуживать у него доверие. Напрасные подозрения его тем обиднее, чем предмет их важнeе или же не применимее к лицу подозреваемому; например, подозревает мнительный, что известный человек хотел подвести его под ушиб или удар, которых ине могло произойти,—или думают о комлибо без всякого основания, что этот человек в каком либо деле покорысто­вался несколькими аршинами дешевой материи, тогда как с его стороны было еще пожертвование. Мнительный во зло пользуется простотою ближнего. Ближний говорит с ним откровенно, пусть иной раз и лишнее: а он выво­дит из речей свои догадки во вред ближнему. Да что же сам-то он в отношении чистоты дел? Казалось бы, по его опасливости встретить везде худое сам он уже бе­режется всего худого. Напротив. Он потому-то более и склонен к подозрению, что расположен к злу. Когда бы он быль далек от зла, тогда менее всего подозревал бы и в других злое. Как злой человек легко обвиняет и доброго; так напротив добрый не вдруг решается об­винить и злого. И выходит опять: истинная «любы всему веру емлет». Особенно характер мнительный, подозревающий всех и все, тяжело переносить в начальнике.—Ты, христианская душа, не нарушай и собственного мира в не оскорбляй чести ближних подозрениями, для которых нет никаких основания, которые из прямого-то правила делают кривое. Доверяй больше доброму в ближних, опасайся от них худого, и за простоту свою сам больше встретишь от других доверия.

Предположение о человеке благочестивом по поводу особенного несчастья с ним или постоянных неудач в его жизни, будто он великий грешник (о неповинных страданиях)

«Сядите ныне (одумайтесь), и да не будет неправедно» (Иов.6,29) (чтоб не допустить вам несправедливости своим обличением). Так отвечал Иов друзьям своим, которые, не зная за ним никакого порока, объясняли его страдания тем, что видно он «тайный преступник». Неразумные друзья предполагали например, что он может быть грабил других (Иов.11,14), что вообще за тайные свои грехи заслуживает еще больших страданий, чемкакие терпят на гноище, что прежняя его богобоязненность, за которую он был уважаем, теперь подлежит сомнению (Иов.4,6). И так советовали чтоб поспешил покаяться пред Богом.—Те же суждения нередко повторяются и ныне. Так, когда иной строгой благочестивой жизни бывает застигнут либо особенным несчастьем или же везде встречает неудачи, тогда одни начинают сомневаться в искренности его благочестия, готовы почесть его только лицемером; другие прямо думают о нем, как о человеке недостойном пред Богом и как о великом тайном грешнике; третьи даже выдают себя на сей раз за пророков,—говорят, что «и надлежало ожидать такого наказания ему за грехиего, что несомненно Бог нашел его за тяжкие грехи»; четвертые совершенно сходственно с мнениемдрузей Иова обвиняют его в самообольщении, советуют ему всмотреться в свою тайную жизнь и поскорее покаяться пред Богом; а пятые приэтом признают бесполезным его святой подвиг, например, проповедь слова Божия или подаяниямилостынь,—говорят, что и без этого подвига, которому он посвятил себя, мог бы он быть добрым христианином. Почему же такой взгляд на страдающего праведника нужно назвать ошибочным?—Ему в горькие дни и часы его жизни более известно, чем посторонним людям, за тяжкиели грехи Бог наказывает его или же посещает с иною какою целью: совесть его тогда особенно бывает верным советником и учителем ему (Иов.5,17). Он и убежден, что Бог облегчит его участь, только не знает,—когда и как. Пусть каждый христианин должен избегать самооправданий; пусть благоразумно, и сознавая себя невинными, винить нас себя во грехах. Кто же в самом деле из смертных, встретив чрезвы­чайный какой либо удар в своей жизни или встречая сряду скорби,—кто может в строгом смысле судиться с Богом или требовать себе отчета: «за что же это Бог столько карает меня»? Если б кто дерзнул поставить та­кой вопрос,—и уже не в виде сыновней жалобы на Го­спода Бога самому же Богу, а как обиженный пред обидящим: тогда Господь противопоставил бы ему тысячу обвинений в его совести, и он не в силах был бы дать никакого ответа. Однако этот же самый человек не может на основании посторонних намеков ему или прямых упреков, т. е. сове­стью других,—не может завинить себя в тайных тяжких грехах, которых не допустил, тем более сознаться в том, будто вера и богобоязненность, которые всегда за­мечали в нем другие, были неискренни и как пустые слова (К одному преподобному пришли некоторые высказать, в чем он многими подозреваем. Посетители говорили ему, будто он горд, любит клеветать на других и даже виновен в блудной страсти. Святой все эти клеветы принял на себя со смирением. Наконец, ему сказали, что он неистинно верует в Бога, что принадлежит к числу еретиков. Тогда он решительно отвергнул от себя подозрение. Почему же? Потому что не осознавать себя верующим, отказаться от чувств религиозных, значит уже прервать связь с Господом Богом (это был св. Агафон)). Отнять у него это сознание своей невинности, значило бы отнять последнее утешение в его страданиях. Пусть подозревающие его в тайных чрезмерно тяжких грехах, не доверяющие ему и после того, как он свидетельство­вался бы пред ними своею совестью в своей неповинностью таким грехам,—пусть видят тут его заблуждение: но ему лучше остаться со своим заблуждением, как луч­шею отрадою в несчастии, чем согласиться с ними, чем завинить себя в преступлениях, которых страшится его душа, чем, по крайней мере, отпереться от своего христианскогонаправления. О, легче же было бы ему не поз­нать пути истины, чем, познав этот путь и столько идя по нему, возвратиться назад! (2Петр,2,12). Иное дело исправляться ему от того, что есть в этом самом направлении несовершенного, например, от нетерпеливости. Праведный Товит также не мог перенести едкой укоризны от своей жены, будто его милостыни и попечение об умерших ничего не значат(Тов.2,14;3,1). А Езекия, когда был в самой страшной скорби, потому что пророк Исаия объявил ему час смерти,—даже дерзнул напомнить Богу о прежних своих заслугах и молился со слезами, чтоб Бог помиловалего ради этих заслуг (4Цар.20,3-5). Так, что для Иова было тяжестью отказаться от прежней «своей богобоязненности: то же и нынесоставляет душевную тяжесть ревностному христианину встретиться с такою мыслью, будто он бесполезно трудится в каком-либо душеспасительном деле. Для чего же вводить самому себя в заблуждение? Труд христианский, например, в роде указанной проповеди слова Божия или милостыни, без сомнения полезен. Иное также дело стараться отделять свою личность от этого труда, т. е. отделять в том смысле, чтоб не возвышать себя, за него, чтоб все-таки и «сотворив повеленная» признавать себя «неключимым рабом» (Лк.17,10).

Но где же начало ложного взгляда на несчастия, постигающие человека несомненно святой жизни? Начало то же самое, которого держались и друзья Иова, объяснявшее страдания великого праведника тайными его преступлениями, так как в явных грехах и пороках не могли, осудить его (Иов.8,4; гл.22). Именно думают, будто внешнее счастье или несчастье в этой жизни имеют естественную связь с делами человека, будто доброму и непременно живется счастливо, а злому—напротив; будто там, где случилось чрезвычайное несчастье,—там непременно существует и великий грешник. Этих мыслей могли еще держаться несовершенные в вере из ветхозаветных. Но в Новом Завете понятие о несчастьях и страданиях идет радом с понятием о царстве небесном: «блажени плачущии…»,сказано в Мф.5,4; «многими скорбями подобает… внити в царствие Божие» (Деян.14,22) Так многие из несчастий в этой жизни для верующего и высокодобродетельного христианина являются не как очищение нрав­ственное, потому что у него нет особенной нечистоты, и не как непременная казнь ему (Иак.1,12; 1Петр.1,6)даже и не как прямая воля Божия, но собственно приходят к нему по злобе на него мира и по нападениям врага — дьявола. Ведь надобно пересоздать весь мир, исторгнуть совсем с поля мира плевелы (Мф.13,29), чтоб верующие и благочестивые люди могли оставаться в совершенном покое со стороны неверующих и порочных людей. Затем, немало несчастий или только неприятностей в жизни богобоязненный человек несет, и вроде испытания своей веры в Промысл Божийи как вообще знак любви к нему Бога. По учению слова Божия те и не дети Отца Небесного (Евр.12,3-10), которые не терпят наказаний, следовательно не терпят никаких несчастий или кратковременных сильных печалей. Святые угодники глубоко усвоили это учение, так что самые высокие из них радовались, тогда должны были терпеть (Иак.1,2). Любящий Бога и Христа, правда, познается и в счастье своем. По какому же признаку или доказательству?—по смирению. Но еще более он познается в несчастье. Здесь же почему?— по терпению и покорности своей Богу. Да; несчастья его-то особенно смиряют, приводят ему на память его грехи и слабости, так что после этого он и стыдится по смирению посмотреть в лицо другим, готов всем дать пред собой предпочтение.—Еще полезны для него несчастья, чтоб нисколько не прекращалась его молитваи была бы его молитва самою теплою.—Попускает ему Бог быть в несчастии или неуспехах, многих сряду, также и потому, что иногда он хочет служитьБогу,но вместе с тем не думает еще оставить служения какой-либо мирской страсти, тем более—нескольким страстям: тогда Бог как бы совсем предоставляет его самому себе. Отсюда например, выходит: он искал чести у известных мирских лиц, а эти люди еще более бесчестят его. Должен бы он про­тивиться больше врагам невидимым, духам злобы: тогда скорее бы Бог смирил пред ним и врагов человеческих—(О тех же людях, которые собственными неосторожностями, собственным невоздержанием и явными своими пороками и страстями вызывают на себя несчастия и страдания в жизни,—о тех и речи здесь не может быть).

Итак, что же остается сказать о вменяемости напрасного подозрения на людей благочестивых по поводу несчастий с ними? Так как со стороны милосердия и правосудия Божия нельзя ожидать, чтоб правые и святые люди без причины были караемы тяжкими страданиями, то говорить об этих людях: «Бог карает их за тяжкие грехи» значит предлагать свою несправедливость правде Божией и, так сказать, «льстить Богу» своею несправедливостью. Затем, следуют здесь тяжкие обиды ближнему, насилуют его coвесть, навязывая ему тайные и главным образом— смертные, тяжкие грехи; советуют ему, как тяжкому греш­нику, раскаяться во грехах, чтоб прошло его несчастье; слагают на него всю вину даже таких страданий, которые очевидно пришли к нему по зависти, ненависти и злобе людей; не берут назад своего несправедливого упрека ему и после того, как он хотел успокоить их от напрасного подозрения, как открывался пред ними по совести в незаслуженных имстраданиях; не оказывают ему и того утешения, какое оказывает злодей злодею в несчастии; готовы таким образом сбить его совсем с доброй дороги.—Ты, верующая душа! не предугадывай по своему судьбы праведного человека, когда постигнет его какое-либо несчастье. Будь лучше «пророком токмо во отечествии своем» (Мрк.6,4), предусматривай—не заслуживаешь ли сам-то ты по своим винам пред Богом тяжкого наказания.

Напрасное беспокойство чьего либо духа противным разговором или неосновательным замечанием и упреком

Господь выразил сильное негодование на апост. Петра, когда Петр говорил противное относительно Его страданий и смерти, которые по Его словам и по вечному предопределению должны были исполниться (Мф.16,22-23).—Как же часто некоторые из нас заводят разговор, противный ближ­нему! Не тот здесь разумеется разговор, без сомнения неприятный,—который нужен для исправления или предостережений других от зла, который неизбежен в виду угрожающей кому либо опасности, но случайный и при этом еще по самому своему содержанию неправильный. Видим, что ближнему не нравится наш разговор, еще хуже и раньше имели мы случай слышать его суждение об известном предмете: однако не прекращаем своего разговора, хотим убедить его в том, в чем его убеждение или правильнее или по крайней мере не представляет ника­кого ущерба для нравственности.—Как нередко иные об­ращаются к ближнему с неосновательным замечанием или упреком! Блудница например, с усердием изливала миро на ноги Спасителя, а ее упрекают в напрасной трате мира (Мф.26.). Говорят к иному человеку: «тебя не лю­бит такой-то», между тем эта нелюбовь ничем не выз­вана с его стороны. Подобных примеров не мало пред­ставляет ежедневная жизнь. Что же бывает последствием этих неприятных разговоров или неосновательных замечаний и упреков? Обеспокоение духа в ближнем, а часто и возбуждение его к гневу, раздражению. «Тебя не любят тот и этот или многие»,—разве легко встретить такое известие о тех людях, которые за любовь платят злом, которым по крайней мере не подано ни малейшего повода питать нелюбовь и которые сами-то темменее до­стойны любви других? Дух наш (в смысле настроения) ведь не вещь какая либо, которую можно было бы легко переложить с места на место. Кто же из нас может совладеть со своим духом втакой степени, чтоб вдруг из состояния огорчения в покой, из печали врадость, из задумчивости в веселость? Такое самообладание показывали только великие святые. Как иногда на долго отлагаем мы разговор с другими, неприятный соб­ственно для нас то самих! Как даже совсем не говорим о прошедшем каком либо случае, чтоб воспоминанием о нем не возмутить своего духа! Мы нисколько не забыли про этот неприятный случай, касающийся нас самих или близкого к нам лицалица, и тот человек, кото­рый с нами сидит и беседует, также помнит о нем и может быть один извсех и знает его. Казалось бы, не было нам ничего опасного или оскорбительного завести разговор об этом предмете. Однако мы молчим, хоть быть может одновременно с собеседником заняты одною и тою же мыслью. Почему же молчим?—Потому что иное — мысль и иное—слово. Мысль или воспоминание скорee про­ходит, если не сопровождаются словом. От слова же более развивается мысль,— икогда в мысли одна неприятность, тогда оно только усиливает огорчение для духа.—Обыкно­венно, мы избегаем же противного разговора с высшими нас: тут чаще всего управляет нами подобострастие. Зачем же не сдерживаемся от неприятного разговора, от неуместного замечания,от неосновательной укоризны пред равными нам, а еще чаще пред низшими нас?—На этот раз мы не сдерживаемся потому, что не опасаемся для себя неприятных последствий,—думаем, чтовсе перенесут и должны перенести от нас.—Нет, ты, христианин, щади душевный мир и покой каждого человека! Не вдруг при­ступай к ближнему и с таким неприятным для него разговором или известием, которые рано или поздно должен ему высказать.

Излишнее смущение кого либо собственным духом от клевет и оттого, что имеет он много напрасных врагов

«Хулим, утешаемся» (1Кор.4,13). Можно не быть, как и не следует быть, клеветником на ближнего: но трудно самому избегнуть клевет и напраслин. В том особенный признак падшего человечества, что люди любят осуждать в других недостатки. Когда же нет в ком недостатков или нет средств узнать об этих недостатках: тогда прибегают к вымыслам; тогда к действительному что либо прибавляют или относят совсем противный смысл. В основании своем клевета всегда имеет нечто взятое с дела или с жизни; так Господь говорит о разорении церкви тела своего, а клеветники отнесли эту речь к Иeрусалимскому храму (Мф.26,61). Для того, кто слышит клевету на себя, сейчас же понятно, и часто ему одному только и остается понятным,—с чего возникла клевета: иногда он и вперед чувствует или предчувствует среди неблагонамеренных людей предмет клеветы. Равным образом можно не враждовать, как и не следует враждовать, против дру­гих: но трудно доброму и правдивому человеку прожить так, чтоб не нажить себе врагов. Иной вовсе не подает повода, чтоб против него враждовали: он часто и разго­вора или свидания с враждующими не имеет: между тем против него враждуют. Его лучшие таланты, его нравственное направление, несходственное с направлением дру­гих, его взгляд на чью либо вольность в жизни или страсть,—взгляд или действительно выраженный им или только предполагаемый с его стороны: все это для неумных и пристрастных людей, любящих за себя обвинять дру­гих, бывает поводом к вражде на него.—Как же быть христианину среди таких вымышленных напраслин и та­кой непрошенной вражды к нему? Без сомнения, он не должен отвечать за клевету клеветой, за вражду враждой. Да и это не всегда было бы для него возможно; потому что час­то доходят до его слуха только клевета или следы враж­ды к нему, но лиц, которые клевещут на него или по вражде своей вредят eмy, он совсем не знает. Как же ему быть? — Он не должен слишком беспокоиться или упадать духом, когда слышит на себя напраслины, когда знает, что у него есть враг и что немало напрасных врагов. Чем же он может успокаивать себя? Спокойным размышлением о деле, спокойною совестью, пол­ною готовностью со своей стороны быть терпеливым, уживчивым и вниманием к путям Промысла Божия в своей жизни. Объяснимся подробнее. Так, своими думами и сердечным беспокойством он не остановит же клевет и не удалит от себя врагов. Зачем же ему слишком тревожиться?—Клеветы и вражда против него не имеют подтверждения в его совести, а жить со своею совестью всего важнее и приятнее. Можно, положим, и оправдываться против клевета и враждований. Но усиленное оправдание иной раз еще более унижает или возбуждает действительные подозрения. Нет; гнусные клеветы не стоять да­же оправдания, если особенно не требуется от нас, чтоб мы оправдались в них. Они всего лучше обличаются спокойным величием духа имолчанием (Мф.27,14).—Затем они, рав­но как и непрошенная вражда, не всегда же мешают нам (если мы невинны) продолжать полезные труды и строгую жизнь. Клеветники и врага всегда останутся позади нас: а мы, с Божиею помощью, не останавливаясь пойдем по той самой дороге, по которой следовало бы и каждому умному идти и которая приведет нас после всех толчков и своей тесноты на широкую свободу вечного живота (Мф.7,13). Ис­тина в истине и добродетель в добродетели тем то и познаются, что встречают себе клеветы и вражду: это их участь (Ин.15,19-21) и вместе венец. И нечего надеяться христианину (снова повторим здесь), хоть бы он сам «с ненавидящими мира быль мирен» (Пс.119,6),—надеяться ему на мир и любовь к себе со стороны тех, в которых нет или мало ве­ры, которые забыли Бога. Одна христианская любовь к Богу и0 терпеливость могут пережить все несогласия со стороны людей. Но грешный мир дотоле не будет знать и любить благочестивого человека, доколе не позаботится познать Самого Бога (1Ин.3,1). Нужно только со своей-то стороны решительнее быть готовым к терпеливости, к уживчи­вости, к миру,—«начинать мир взаимный с самого себя» (Один инок везде встречал к себе нерасположенных и врагов. Потому и переменял монастыри. Но так как он сам-то еще не утвердил себя в братской христианской терпеливости, то число врагов его постепенно увеличивалось. В первом монастыре у него был один только враг, а во втором он встретил уже двух, а в третьем же – и пять. После этого он остановился в новом монастыре и уже решился все переносить (пролог под 15 февраля). Этому примеру полезно последовать в мелких распрях и враждах. А от сильной, закоренелой и преследующей вражды часто полезно удаляться. Другой инок после многих встреч человеческой вражды пошел в пустыню и стал жить совершенно один. Но и здесь встретил, к удивлению своему, врага и досадителя себе, в ком же? В мертвой вещи, в своем кувшине. Кувшин с водой, поставленный им на пол, вдруг опрокинулся. Он поправил. Кувшин пролился с водой в другой раз также без всякой причины. Наконец, тот же случай повторился и в третий раз. Тогда инок разгневался, схватил кувшин и ударил им о землю: кувшин разбился. Понял инок, откуда происходит этот повод к раздражению его, и решился с Божией помощью бороться с самим собой, быть терпеливым самому по себе). Наконец, клеветники и враги нередко бывают для нас вместо бича или кары от Самого Бога: Бог знает через кого нас наказать. И вот клеветы и вражды то напоминают нам о виновности нашей в других случаях; то приводя нас своею грубостью в испуг, предостерегают от тех самых преступных дел, в которых нас завиняют и к которым может быть мы уже и бы­ли близки, о которых может быть уже мы и помышляли. В самом деле, если всмотримся в свою жизнь внима­тельнее, то не найдем ли, что от некоторых пороков нас спасла клевета, которая уже приписала нам эти по­роки, как действительность? Мы только имели сильное расположение к этим самым порокам, а тут и накры­ла нас людская клевета, которая так. обр. вывела нас из состояния беспечности, вразумила нас противостать соблазну, хоть клеветник и остается сам по себе, — тем же неблагонамеренным и злым человеком.—В таком слу­чае нам остается со смирением и преданностью к Промыслу Божию сказать: «да благоухает пред Богом жерт­ва» (1Цар.26,19). Давид не велел же останавливать Семея, когда Се­мей напрасно хулил его (2Цар.16,11).—Вспомним еще, что и Сам Господь наш был оклеветан. Святые Божии также встре­чали много самых невероятных клевет.—И так ты верующая и благочестивая душа! не смущайся, не упадай, если застигнет тебя какая либо человеческая клевета или если ты терпишь напрасную вражду человеческую. Не те­ряй к себе уважения и любви среди этих клевет и враждований. Не то худо, чтоб терпеть напраслины, но худо самому слагать их на другого; и не то порок, чтоб иметь врагов, а самому враждовать против других. Напрасный клеветы и вражда составляют для нас, несо­мненно, крест от Бога и дорогое приобретение (Мф.5,11).

Раздел: Брань на ближнего

Личное бесчестие ближнему на словах, а также в письме или другим каким образом

Спаситель сказал: «иже аще (всуе) речеш брату своему, «рака» (пустой или негодный человек): повинен есть сонмищу» (Мф.5,22)—Брань, очевидно, отличается от клеветы и пересудов: потому что она состоит не в том, чтоб от­нести к ближнему известный постыдный поступок, а во­обще в словах или движениях ругательного свойства. Это есть по преимуществу злословие. Но не равна брань. Например, название человека, в лицо, а тем более в присут­ствии других, словом: «подлый» совмещает в себе целый ряд бесчестных поступков. А название «бессовестный, отчаянный» темеще хуже; «потому что отнимает у человека и надежду быть честным и добрым: таким обр. за последнее слово уже делается угроза «геенною»огненною; т. е. не временным уже наказанием, а вечным. Ругатель­ство: «скотом» или именем одного из скотов лишает человека разума и смысла, сравнивает человека с бессловесными. Подобная брань признается личным оскорблением и тогда, как касается только личности жены, роди­телей или детей. Нам кажется чрезмерно строгим такой приговор слова Божия за одно бранное слово. Но ничем незаслуженная личная брань в роде «бессовестного» доказывает уже прекращение всякой любви к ближнему. А с прекращением братской любви прекращаются и все добрые отношения к человеку; во вражде то и заключаются все грехи к другим, например, кража, клевета, убийство, как напротив вискренней братской любви — «исполнение закона» (Римл.13,9).Ругательство, как признак оскудения любви, усилятся в числепрочих пороков пред кончиною мира (2Петр.3,3)Но и когда столь строго осуждает евангелие за одни бранные слова ближнему,—как же между тем легко многие оскорбляют других этими словами, например, называют другого «подлецом, бессовестным, скотиною, злодеем, мерзким человеком»,—называют так даже в семейном быту?! Одно лишь уменьшает тяжесть этого греха, или ослабляет страх наказания за него: это — именно то, что многие так бранятся не по злости, а в минутном гневе и по силе привычки.—Затем, обида ближнему на письме также считается личною, если письмо прямо следует в руки обижаемого: вместо слуха ближний принимает здесь обиду зрением. Брань на письме, равная по смыслу и выражениям той словесной брани, о которой мы сейчас сказали, еще виновнее; потому что перо менее стремительно, чем язык, следовательно, предполагает большую умышленность и хладнокровность в обиде, к тому же написанное с ругательствами письмо можно было бы удержаться—отправить. Особый вид письменной обиды — такие знаки или изображения, которые имеют целью опо­зорить чужую честь. О, это и дерзкая и жестокая личная обида! (Так,например, выбивают у кого либо стекла, чернят ворота дегтем).—Нет, благопочтенный читатель! не допускай и в самом сильном гневе бранных слов на кого либо. У благородного человека и гнев-то выходит благородным, чужд каких либо грубых, ругательных слов. Что же до бесчестных знаков на ближнего, которые делаются из-за угла и между тем составляют пуб­личное бесчестие ближнему, то никогда твоя душа не дол­жна мириться с этою низкою мерою повредить ближнему.

Печатная гласность о ком либо в преувеличенном или извращенном виде

Церковь не отвергает гласности, которою раскрываются чьи либо темные дела. Цель здесь—раскрытие истины. А где только и след истины, там уже нечто близкое к христианству, которое составляет вечную истину. От темных дел в жизни гражданской и церковно-общественной стра­дают светлые души,стесняется в своем правильном развитии самая жизнь. Печатною гласностью и разоблача­ются темные дела эти. Она, значит, врачевство против общественных зол: после законодательной, судебной и правительственной сил, это есть четвертая сила в жизни об­щегосударственной. Но люди способны злоупотреблять и тем, что само в себе или по своей цели прекрасное, доброе. Так-то многие злоупотребляют и печатною гласно­стью. В таком случае газетная гласность оказывается уже не врачевством общественных зол, а иной раз на­чалом общественных болезней. Предают печати недостатки и погрешности человека, которые надлежало бы покрыть снисхождением; печатно ведут между собой споры и малые денежные счеты, не стоящие внимания читателей, отнимающее только у читателей время, которым можно бы­ло бы воспользоваться для чтения, более разумного; до того в газете преувеличивают или извращают дело, что тот-час же в одном из последующих номеров появляет­ся подробное опровержение напечатанных обвинений, кото­рому нельзя не поверить больше в сравнении с первой корреспонденцией; по одной только личности описывают чьи либо злоупотребления, заменяя словесную свою брань печатною, но совсем не думают гласностью разрешить какие либо недоумения, принести какую либо общую пользу; легко успевают повредить, хоть на некоторое время, име­ни самых почтенных людей в том случай, если эти лю­ди не хотят вести печатную защиту (полемику), которую и действительно лучше оставить; потому что некоторых она совсем расстроила в жизни; свела с прекрасной до­роги.—Но и в той печатной гласности, которая оценивает чей либо литературный труд, иные руководятся вовсе не любовью к истине, хотя и уверяют в своем желании сказать одну истину, а только личными отношениями к сочинителю или к книге его. Так например,. набрасывают тень подозрения на личные намерения и качества сочини­теля, которые не относятся к делу критики, привязыва­ются к мелочам, опуская из виду достоинства сочинения в общем, между тем как эти общие достоинства может быть раньше были признаны уже многими другими крити­ками, и они-то собственно и возбудили новую завистливую критику. Таким образом роняют и труд и честь сочинителя книги; не допускают до читателей полезнейшее издание. После всего этого печатная газетная гласность сама по себе лишается доверия у серьезных читателей, а кого она касается—тех же в свою очередь лишает доверия и уважения пред легковерными читателями (Книжная же гласность совсем не то, что журнальная. Книга более живуча, чем газета. Она не новость дня, в слово сколько современное, столько же и для дальнего последующего времени. Если же она нравоучительная или историческая, то имеет достоинство и приносит пользу тем более, чем правдивее изображает характер людей. Таким образом, хотя бы иной видел в книге точь в точь свой характер и свои пороки, не должен ею оскорбляться). Она сама виновата в том, что теряет доверие к себе. Опытные чи­татели, для которых притом большая часть описываемых в газете личностей бывает известна, обыкновенно, не вполне доверяют, когда газета кого либо хвалит: потому что знают, что похвалы ее преувеличены, что кого она уж будет величать, в том всякое качество выставляет в превосходной степени. Но эти читатели столько же не верят и печатной хуле на кого либо; потому что ожидают в скором времени оправдательную корреспонденцию;—по­тому что газета извращает дело. Нет! если какое в осо­бенности слово, то печатное-то должно быть в высшей сте­пени осторожным и верным. Это потому, что печати многие безусловно веруют. А газетной печати и нельзя не ве­рить, кто не знает лично дела и не опытен еще в чтении корреспонденций, касающихся чьих либо злоупотреблений; потому что это не сочинение, с доводами или доказа­тельствами которого можно и не согласиться: она передает только факты, на основании которых здравой мысли остается сделать то или другое заключение. Таким образом она (впрочем не столько сами издатели газеты, а более местные корреспонденты ее или временные доставители статей),—она держит иногда в ложном убеждении относительно какой либо личности или дела какого множество читателей. Затем, печатное слово распространяется шире и сохраняется дольше, чем всякое иное слово. Оно трудно исправимо и на сей раз бывает подобно пущенной стреле, которую невозможно воротить: возражение в печати же, которым хотят восстановить опозоренную честь, не всякий прочи­тает, а прочитавший одно последующее без предыдущего не вполне удостоверяется в чьей либо невинности.— О, ес­ли б печатная гласность о текущих делах в жизни граж­данской и общественной не была пристрастною, умыш­ленно-ложною, но умеренною и сто раз проверенною в первых руках! Если б она преследовала не ошибки какие либо, а главным образом вопиющее зло, хоть бы и в сильных лицах, между тем как она очень редко касается на этот раз дела из подобострастия к лицам и по равнодушию к общественному делу! Если б она была отпечатком единодушия в добрых и правых делах! Если б действительно и верно помогала в таких беспорядках злоупотреблениях и неправдах, в которых и самому благонамеренному и терпеливому человеку не представляется другого исхода (вера в Промысл Божий может быть сама по себе), как предать все это гласности газетной или иной, менее обширной, например, посредством извещающего письма!

Насмешливый над ближним характер

«Сей бе, егоже имехом… в посмех» (Прем.5,3). Это то же осуждение недостатков в ближнем, но под видом шутливых слов или посредством подражания ему в его разговоре или телодвижениях, в форме прозвищ ему и делах рассказов (анекдотов) о нем. Впрочем здесь—не то что в осуждении и пересудах—редко касаются крупным не­достатков или тайных пороков ближнего. Насмешливый не говорит прямо, но большею частью с улыбкой и иронией: нужно просить его о подтверждении речи, чтоб по­нять его правильно. Пред способностью иного человека осмеивать целый белый свет не устоит: будто он не находить никого достойным, чтоб говорить с другими серьезно, и отвечает каждому отрывочно и шуточно; серьезно он начинает говорить разве на службе или тогда, как рассердится. Отсюда этот человек всемнеприятен. Не­которые, как сказано, свою насмешливость выражают и в подражаниях: сходственно повторяют голос и выговор другого человека, какие либо телодвижения его или привычки в телодвижениях. Но к чему эти подражания! как часто они бывают и там, где нет ничего смешного! Да в таком разе не в каждом ли человеке можно найти что либо смешное! Для одного то и другое кажется в ком либо смешным, а для другого вовсе нет тут смешного. Гораздо смешнее выходит тот сам, который осмеивает посредством подражаний других.—Придумывают и повторяют смешные или ругательные прозвища другим. И опять детская насмешливость! как же многим можно придумать поносные прозвища! Между темь в грубой среде людей стоит только раз произнести придуманное прозвище ближнему: а там и пойдет в ход это прозвище, и часто оно делается более отличительным и употребительным, чем обыкновенное имя.—Приводят целые рассказы на какую либо черту из жизни и деятельности известного человека, будто бы смешную, вызывают к однородным анекдотам и тех своих собеседников, которые сначала бывают только слушателями их: так анекдоты рассказываются и о самых почтенных лицах, нередко про родных дедов и бабушек; хоть родных-то и близких осмеивать жалко и не хотелось бы, но для красного словца и по привычка—и тех не щадят от осмеяния. Вообще же насмешливые люди несправедливы, неува­жительны и не имеют любви к ближнему. И вот на них иной раз буквально сбываются слова: «имже судом судите, судят вам!» (Мф.7,6) какие недостатки душевные или те­лесные они осмеивали в других,—те-то недостатки к ним приходят. Для оправдания себя они, обыкновенно, говорят: «мы только шутим, а не хотим сделать обиды ближнему; только для веселого разговора, чтоб не скучали, говорим, а нет у нас намерения оскорбить кого». Но ближнему, которого они осмеивают, что же до их намерения? По злобе или по одному легкомыслию, в котором сами сознаются, подвергают кого насмешкам,—удар для чести этого человека выходит один и тот же. Притом, в невинности намерения смеющихся можно еще посомневаться. Почему же именно на этого человека, а не на иного, они нападают с насмешками? не скрывается ли тут иной раз тайная зависть? не больше ли подстрекают их к осмеянию известного человека счастье и таланты его, чем смешное что в нем? Да и самое легкомыслие, или ветреность, по которым бы только забавлялись над честью ближнего,—разве не вина?—Нет, христианин! для тебя да будет отвратительным этот насмешливый характер над ближним!.. Суди по себе: если б кто пошутил и над маловажною твоею слабостью и без намерения обидеть тебя—не почел ли бы ты это обидою для себя? 

Посмеяние над чьим либо уродством

«Безчестяй убогие согрешает» (Притч.14,21). Можно не быть жестоким к уродам и убогим на деле, но в то же время словами, — оскорблять не от жестокости сердца, а только по легкомыслию или неведению; так например, обыкновение называть уродов не именами настоящими, или христианскими, а по убожеству их, шутят над их слепотой или глухотой или над безобразием лица. Неправильные и вредные остроты! Иным людям Господь допускает родиться уродами с тем, «да явятся дела» Его на них (Ин.9,3). Смеяться и шутить над ними, и значит уничижать в них волю Божию. Бывали примеры, что слепцы, как есть одни, путешествовали по святым местам и еще других руководили своими советами на сей раз; а иные, потемнев от болезни или по старости лет, еще более сосредоточиваются в себя, и так. обр. светлее начинают рассуждать о предметах по службе, если еще не окончательно, или не по всем частям, оставили свою службу. Вообще там, где есть уродство, телесный недостаток или особенная не красота лица, но не полоумное состояние,—так по Божией премудрости, и благости примечаются особенные душевные таланты, видны часто и особенные прекрасные качества.—Затем, кто смеется над уродством ближнего, тот в лице урода частью осмеивает и самого себя, свое грехопадение во Адаме; потому что ведь не было бы ни уродств, ни безобразий, ниразных физических недостатков, если б не было первого греха и не умножался доселе грех.—Шутка и посмеяние над уродом истинная обида ему. Если на него и только пристально посмотрят, например, как он по косноязычию долго не может выговорить слово, это одно кажется ему тягостным: а тут еще шуткою вызывают на него внимание других. Обыкновенно смеются над человеком, который под силу: в таком случае урод бывает первою игрушкою для них при других. Но умеют же эти люди сдерживаться от посмеяния и шуток, если урод сам может ответить за себе или принадлежит к знатному семейству. Во всяком случае, когда шуткою — смехом обижают урода,—это истинная обида ему в том именно смысле, что он остается без права защитить или оправдать себя (например, не может же он сказать в ответ своему ругателю: «ты сам урод»), что не в силах он извлечь для себя какой либо урок отсюда, как умные люди пользуются укоризнами в другом роде, не может же он сказать: «больше не буду уродом». Шутка над ним или одно название его по убожеству каж­дый раз напоминают ему, что он «человек обойденный, жалкий, неприятный для других». А это вызывает его на ропот пред Богом и развивает в нем характер озлоб­ленный и дикий: последнее особенно сбывается над уродами—детьми. Нет! по человеколюбию не так следует относиться к уродам, а вот как: нужно стараться—по­казать пред ними вид, будто мы и не примечаем их телесных недостатков:—когда они наравне со здоровыми ищут у нас или должности или работы какой за плату и когда труд их разве немного лишь быль бы меньшим против здоровых, мы должны предпочесть их здоровым; — когда они по слабости своих сил не доделают что, мы должны быть снисходительными к ним, а если можно—и дополнить их труд собственными силами;—когда они входят в многолюдный круг какой, например, в вагоне же­лезной дороги, нужно ободрять их ласковым взглядом или словом или услужливостью;— когда другие начинают сме­яться над ними, мы должны удерживать насмешников.— Христианин! на нарушай ты долга почтения и любви даже и к уроду; потому что и урод в числе ближних твоих,— и о нем промышляет Бог. 

Неприветливость в обхождении по высокомерию или только по привычной и сознательной грубости

«Честию друг друга больши творяще» (Рим.12,10). Приветливый чело­век, это прежде всего почтительный, а затем—ласковый, общедоступный, говорливый. (Мы будем понимать здесь при­ветливость собственно словесную, разговорную, которая естественно выражается и в глазах и улыбкой). Мир никогда не увидит столь привлекательного примера приветливости к другим, как в обращении Иисуса Христа с Апостолами, затем с простолюдинами и мытарями: Апостолов Господь почтил названием друзей; человека недостойного участвовать в брачном пире, как и самого предателя Иуду, Он назвал тем же именем; к мытарю Закхею обращался: «Закхее!», а Марфу и дважды назвал по имени: «Марфо, Mapфо!». Тот же дух приветливости выражается к посланиях апостольских под именем «братий», заочным «святым целованием их», а потом как бы в виде подарка какого— посланием верующим «мира и благодати».—Следует быть почтительным и приветливым к ближнему ради общечеловеческого достоинства его: но вмести с тем и в редких или только в самых злых ибезнравственных людях мы не встретим хоть одно личное достоинство, после чего могли бы отказать им в почтении и привете.—Поч­тительности, а особенно ласковости, как-то и желает, выжидает себе каждый человек со стороны других; и чемкто сам грубее, тем приятнее кажется ласковость к нему других. Ради одного ласкового слова, особенно от высшего илистаршего лица, иной уступает совету или требованию такого рода, исполнение которых в высшей сте­пени полезно ему и необходимо. Тем более почтительная и ласковая речь к ближнему полезна для нас самих. Если мы имеему себя врагов, то такою речью смягчаем своих врагов; в то же время, благословляя болee дру­гих, тем в меньшей мере сами подвергаемся злословию. Если же мало мы имели у себя друзей и благорасположенных, то ласковостью можем увеличить число их (Сир.6,5). Говоря о почтительности и ласковости, или «о сладких устах», мы невольно встречаемся мыслью с «лестью», как с злоупотреблением человеческой ласковости. И будет дальше особая ре6чь об этой лести, или ласкательстве).—Ласковость -приветливость к ближнему, однако, нелегкая добродетель. Она нравится нам вдругих, когда другие выражают ее к нам: но приучитьсебя к ней в такой степени, чтоб она была в нас постоянным характером, очень трудно. Для этого требуется немалая борьба с собой, немалое принуждение самому себе; нужно делать быстрые душевные переходы, чтобы, например, от гнева в домашней жизни тотчас перейти в приветливому разговору спосторонним человеком, который в минуты этого самого гнева придет к нам по делу или для свидания: когда в веселости духа и каждый готов быть несколько ласковым. Но эта трудность тем более возвышает цену всегдашней приветливости иучтивости ко всем.

Между тем исполняется ли нами долг братской поч­тительности и приветливости? О, есть даже такие высоко­мерные люди, которые не хотят назвать ближнего по имени, и притом не заочно, а прямо в лицо или в присутствии его! Например, привыкли звать своего слугу: «человек, человек»! Какая оскорбительная и вместе бессмысленная величавость! Когда слышишь эту кличку, то так и при­поминается древнее рабство. Но лучше было бы назвать слугу прямо «рабом». На зов же: «человек» и он в свою очередь может ответить зовущему господину: «и вы тоже человек, а не высшее предо мной творение, не ангел же»! Св. Церковь не стыдятся называть каждого своим именем, например, когда принимает причастников к чаше Христовой; при этом, правда, она прибавляет слово: «раб», но не иначе как в смысле раба «Божия». Человек же поставляет себе за низкое назвать своего ближнего именем или взамен имени, которое неизвестно, общим приветствием «брата-друга»! Другие привыкли звать низшего себя фамилией, и опять не только заочно, но и в лицо, а в том и другом случай вовсе не по нужде какой, например, чтоб отличить этого человека в большем собрании лиц, в какой либо перекличке или ради порядков служебных или же по забывчивости имени, но единственно по привыч­ной грубости, по необразованности. Однако эту необразован­ность и самый необразованный без всякой науки и напоминаний может сознавать. Третьи—как особенно в крестьянстве—называют других и по имени, но в уменьшительном и бранном виде: не больше ли и здесь понимающих неприличие такого зова, чем непонятливых? Наконец, между образованными-то и довольно-высокими по своей должности есть такие, которые, людей самых заслуженных в своем роде, самых почтенных, если неравных им во всем,—и этих даже при первом свидании встречают вопросом: «что скажете»? Будто и непременно приходит к ним все в качестве просителей, будто не иначе может войти к ним кто в дом или в квартиру, как только по своим нуждам, по поводу которых они готовы сделать милость или отказ; будто не могут прийти к ним для их собственной пользы или только для одной почести им! будто сам-то проситель, придя к ним, забыл о чем хочет просить,—и будто не понимают они сами, как нелегко для чувств человеческих являться униженным просителем!—Но не таковы впечатления доброй приветли­вости. Когда человека не только зовут по имени, но и величают, когда и затем в разговоре не обегают наме­ренно его имени и отчества, но часто его приветствуют име­нем: тогда он больше чувствует уважения к самому себе. Это самоуважение и не есть болезнь самовозвышения, нет! но естественное и умеренное чувство; потому что принимающий себе личное приветствие по имени и отчеству еще ничего лишнего не присвояет себе. Иное дело, когда величают кого по должности, по чину, по сану. Однако и тут должна быть выполняема заповедь: «ему же честь, честь» (Рим.13,7); не­чего отказывать другим в заслуженном. Притом и тут, может быть, кроме воздаяния заслуженной чести, прекрасная польза для чествуемых; так, например, для лиц священного сана, которым сан такое же присвоенное титло, как и христианское или по крещению имя,—для этих лиц величание может быть добрым напоминанием о том, чтоб они достойно носили свой чин или сан.—Иные в извинения себя говорят: «мы были почтительны и ласковы; но нашего доброго, благородного обхождения не оценили». И еще будьте почтительными и ласковыми. Действуйте на сей раз подобно матери, которая сколько бы ни ухаживала за детьми,—снова делает доброе так, как будто начинает делать только в первый раз. Да; любовь христианская «не гордится и долготерпит». Другие, более виновные, рассуждают: «мы любим говорить правду; оттого и считают нас неласковыми». Но надобность высказывать строгую правду встречается не часто: зачем же в остальное-то время не быть почтительным и приветливым? Да и самая правда должна высказываться без грубости. Нет; нечего прикры­вать неприветливость правдивым характером. Она может быть извинена и прямо не составляет порока только в двух случаях: когда бывает «без намерения» или «с особенным добрым намерением». С проста неприветли­вые, это такие люди, которые привыкли к уединению, сле­довательно не привыкли к общественности: они чувствуют себя как-то робкими при встречах в незнакомыми лицами; а также люди, у которых постоянно занята голова, для которых сказать и несколько слов значить потерять нить размышлений, каковы например, люди ученые, а особен­но сочинители, и еще аскеты по жизни. С добрым же намерением и неприветливые бывают только до времени: они хотят испытать человека в его характере и направлении, и потому обходятся с ним до некоторой степени сурово; когда же этот человек вынесет с честью испытание, тогда они открывают к нему объятия своей братской приветливости. На сей раз мы знаем пример из жизни Самого Господа. Так Господь долго не оказывал приветли­вости к хананеянке, не хотел слышать и просьбы за нее со стороны Апостолов. За то, когда хананеянка вынесла его испытание, Он пред всеми прославил ее веру (Мф.15,28). —О, если б мы помнили и исполняли заповедь слова Божия «о большем чествовании друг друга»! сколько тогда убавилось бы у нас неприятных столкновений в жизни и при­было бы успехов в делах! сколько бы мы усладили вза­имно свою жизнь! Но когда мы с тобой, возлюбленный брат, и не можем выразить приветливости к ближнему, например, не можем побеседовать с ним, потому что спешим куда либо или утомились или болеем или не хотим оторваться от своих серьезных размышлений: в таком случае по крайней мере объясним ему, что не можем по­говорить с ним, что просим у него извинения. А потом и постараемся в другое время вознаградить нашу сухость к нему приветливою речью.

Слишком свободное обращение с другими 

«Любы не превозносится» (1Кор.13,4), не заносится в словах и манерах в обращении, не действует с плеча, но поти­хоньку и всматриваясь. Можно и не быть грубым в обращении, выражать к ближним приветливость: но в то же время быть уже сверх меры близким, свободным на сло­вах и в движениях по общежитию. Как с другим полом слишком свободное, короткое обращение располагает к потере целомудрия (см.выше): так чрезмерною короткостью отношений вообще к ближним нарушается добрая благородная связь. Говорит на «ты», когда приличнее было бы сказать «вы»; шутит со своими знакомыми, как бы в кругу своей семьи, избранит другого будто любя; делать крикливые возгласы; небрежно употреблять в разговоре руки; вмешиваться во все со своим суждением; рассуждать и с высшими в духе ложной свободы и ложной не­зависимости, который столько свойствен нынешнему вре­мени,— рассуждать с ними так, о чем вздумается или жетолько безвременно видеться с ними; не сдерживаться ни­сколько в прикосновениях к ближним по надежде на короткость отношений, например, в пожатии рук:—вся по­добная вольность не прилична христианину и не проходит без вредных последствий. Отсюда возникает несдержан­ность в разговоре, или многословие; отсюда бывает нарушение мира с ближними и происходят взаимные укоры, так что и сбывается пословица: «дружба от недружбы близко живет»; отсюда зарождается дерзость; на ту же воль­ность или грубость вызывается в отношении к грубому и другой; присутствие слишком вольного по обращению чело­века оказывается тягостным; а главное—ничто так «не охлаждаете любви и не посевает ненависти, как это воль­ное обращение».—Христианин! не об изысканности или щеголеватости разговора и телодвижений наш совет тебе, но об умеренных выражениях и благородном обхождении, который бы вливали в душу ближнего отраду и любовь. И такому то скромному обхождению с ближними надобно бы приучать себя с детства, так что после 25 лет и трудно привыкнуть кнему. Помни, что если мы осторожно будем вести себя по внешнему человеку; то можем со­хранить и внутреннего человека.

Привычка спорить

«Заражен страстью к состязаниям и словопрениям» (1Тим.6,4). Споры, положим, неизбежны в наших разговорах; потому что с тех пор, как Адам согрешил в раю, как вслед за расстройством человеческой при­роды вообще расстроилась и мысль,—с тех пор люди потеряли единомыслие. Прения—споры теперь и существенно полезны, особенно в предметах науки; потому что ими «разъясняется истина». Но бывает излишняя или ненужная спорливость, страсть спорить. Лишь только выскажется другим мысль, произнесется какая речь, спорливый уже возражает. Хоть бы и не было ему нужды возражать, потому что дело очень ясное или же не представляется важным: он непре­менно возражает в силу одной своей привычки не согла­шаться ни с кем и ни с чем или только казаться несогласным. Жалко, что и первым возражением этот человек не удовлетворяется. Когда его опровергнут,—он заводит новый спор. Наконец, не имея чем защищаться, он играет только словами. Так. образом споры этого рода доказывают одно тщеславное намерение мыслить иначе, чем мыслят другие, и желание выстоять на своем. В таких спорах решительно нет смирения и одно беспокойство для груди и духа самого спорщика. Но приятен ли спорщик другим и полезен ли для самого дела? Нет; он нарушает тихую беседу ближних; и сам доходит и других доводит до ссоры (2Тим.2,23); поэтому заставляет обегать его в обществе. (Так как характер споров состоит в том, что один го­ворит: «это так», а другой возражаете «нет, не так», или один «это мое», а другой: «совсем не твое, а мое», то споры скоро доводят до ссоры даже иодним таким голословным препирательством! Так, двое жили между собой во всегдашнем мире, но захотели хоть искусственно и однажды между собой поссо­риться. Они поставили посреди себя одну ничтожную вещь и стали попеременно говорить: «моя вещь», «нет! вовсе не твоя, а моя». Этот спор тотчас бы я и довел их до ссоры, если б один после второго-третьего возражения не ответил: «если же твоя, то возьми» (из жит. свят.)). Да и там: где затем собственно собираются, чтоб обменяться мыслями, чтоб заявить свои мнения и предположения, как например, в съездах, советах, в общественных собраниях,—и там споры много отнимают времени. Спорили долго, а дела не вырешили. Почему же? Потому что в таком случае легко уклоняются от своей задачи и запутывают дело, между тем как впереди вопросов для решения еще много.—Напротив, как же приятна та беседа, где нет споров! С другой стороны, как благоразумны и приятны те люди, которые, собравшись вы­решить какие либо недоумения и предположения путем гласных суждений, наперед определяют себе со всею точностью спорный вопрос! А определив и сами не отступают и других удерживают отступить от предмета спора;—не дозволяют себе коснуться чьих либо личных сторон; каждый раз умеряют свой голос, чтоб громким спором не обеспокоить слушающих, особенно женский пол;—наконец, заметив совершенную бесполезность прений начинают молчать! «Но ужели (скажут) ради опасения быть названым человеком спорливым и неприятным, тотчас же соглашаться с каждым мнением»? Нет, это будет другая крайность. К сожалению, для этой крайно­сти многие жертвуют истиною мысли и правдою дела. Мож­но не пускаться в такой лишь спор, от которого не вид­но пользы. Но когда защищается неправильная мысль или неправое дело: тогда ни в душе не следует соглашаться с тем, ни на деле изъявлять на то своего согласия подписью или другим каким участием. А чтоб не обману­лись другие нашим согласием с ними, когда мы будем молчать,—хорошо сделаем, если скромно выразим, что ради только дальнейших споров начинаем молчать. Еще лучше спорный предмет отложить до другого времени; потому что время даст возможность больше вдуматься в этот самый предмет Вообще же надобно положить правилом, чтоб после спора по одному предмету до трех раз уже начать молчать; потому что все лишнее от лукавого.—Ты, христианин, не люби споров, которые нарушают мир твой с ближним, а особенно вредят семейному миру!

Привязчивость к словам ближнего с целью завинить его

«Любы» христианская «вся любит»(все покрывает) (1Кор.13,7). При­вязчивость, о которой хотим сказать, есть «жестокосердие слова» в отношении к ближнему. Иной злонамеренно поль­зуется или напрасно обижается чьим либо словом: берет вместо предмета самую личность, например, было сказано только о деле: «глупое это дело», а он огорчается, будто его самого назвали глупым. Но мало ли мы произносим поспешно и необдуманно? зачем же привязываться словам или, как говорится, «каждое слово поставлять в строку»? зачем не пощадить необдуманной речи ближнего, особенно в том случае, когда она произнесена не вдухе? Еще хуже, когда намеренно вызывают ближнего на такой ответ, чтоб он ответил резко, необдуманно, и после этого привязываются к нему; так фарисеи заки­дали Спасителя множеством вопросов, думая, что Он от­ветит им с замешательством, и что таким образом будет им повод уловить Его словом (Мрк.12,13). Ту же привяз­чивость обращают и к письменной речи: прочитывают несколько раз строки, высматривают с какой бы стороны напасть на человека в письме его и нападают. Доб­рый человек по своей простоте и доверчивости скажет в ответ или напишет что либо неровное или неточное, например, в своем словесном объяснении или в письменном условии: а тут толкуют его слова иначе, с натяж­кою. Для чего же?—Чтоб завинить его или же, не завиняя ни в чем, только приневолить его к выполнению чего либо неприятного или сверхдолжного. Вообще человек привязчивый к словам других тем виновен, что хватается за слова, упуская мысль, что гоняется за выражениями и видит в этих выражениях обиду или оскорбление себе, между тем как и уверен, что не было тут у других намерения обидеть его или оскорбить,—что обращает излишнее внимание на внешность, на форму разго­вора или на строки письма, а не ценит в ближнем доб­рой цели и доброго направления. Можно ведь и сто слов сказать таких, к которым удобно привязаться, и однако быть невинным, добрым по душе; но можно и все слова приладить или все строки написать так почтительно, что не к чему будет в них привязаться, однако же скры­вать в себе до времени злые намерения.—Ты, христианин как христианин, будь снисходителен к недогадливым словам ближнего, тем менее привязчив к смыслу та­ких слов, в которых вовсе не видно злонамеренности или значение которых сам же ближний объясняет тебе. Если б тебе привелось защищаться против чьих либо обид и если б в словах и письменных строках сво­его обидчика ты мог найти другой смысл и так. обр. его же словами опровергнуть его,—не пользуйся и этим мелочным и неблагородным способом к оправданию себя и обвинению обидящего: лучше защищаясь или доказывая отыскивай вину его в самих действиях.

Раздел: Ложь словом, соединенная с ложью мысли, равно как и заменяемая какими-либо знаками

Ложь на глазах и упорная

«Не лжите на истину» (Иак.3,14). Видов лжи много. Мы начнем с самой грубой, которая произносится на глазах. Так иной сказывает себя больным, между тем как совер­шенно здоров; —отсутствующим в доме, тогда как сидит дома и даже дает слышать свой голос тому, кто желает его видеть;—истратившим на что-либо известное и другим весь свой денежный капитал, тогда как и половины капитала не употребил: другой через несколько же минут отпирается от своих слов,—и так даже в малостях, пользуясь тем обстоятельством, что никто третий не был свидетелем его слов. Это ложь бесстыдная. Человек высказывает ее не краснея и не смущаясь, как и Иуда без стыда спрашивал о себе на ряду с прочими невинными учениками,—не он ли предатель, будучи окончательно предателем (Мф.26,25). Такой лжец большею частью и не надеется, что ему поверят. Но когда он произносит по­добную ложь, подавляя истину: тогда идет прямо против своей природы. Почему же?—потому что любовь к истине и правде более других чистых человеческих свойств осталась в нас после грехопадения Адама. Вот малые дети ближе к первобытной природе, и, смотрите, как они говорят обо всем откровенно. Вольнодумцы и развратники,— на что уже люди забывшие Бога: но и те выражают до некоторой степени уважение к истине и не дают прощения бессовестному лжецу. Они даже думают видеть осо­бую «религию честных людей» в том, чтоб говорилась правда. Затем в жизни замечается, что когда кто хочет высказать всю правду или только часть правды, между тем как не отличается правдивым словом, тогда этот человек прибавляет к своим словам: «любит Бог правду», т.е. произнесением правды он думает подражать Самому Богу. Следовательно высоко ставит правдивую речь. А в решительные минуты и самый лживый человек отзывается на голос истины по какой-то внутренней силе в себе.—Кто не способен лгать и любить говорить всегда правду, тому и завистники или враги его отдают на этот раз почтение. Зато много раз замеченный лжец до того теряет доверие других, что и справедливым словам его не доверяют, до того роняет себя пред другими, что будь он отличенный наградами или высокая какая особа, — непользуется уважением других, как и сам к себе не питает на этот раз уважения. Всего опаснее, что очевид­ный и упорный лжец удаляется от Бога, потому что де­лается родня дьяволу, который «ложь есть и отец лжи» (Ин.8,44). О, православный христианин! люби ты говорить всегда одну правду, будет ли она для тебя выгодна или иной раз не обещает тебе личной пользы. Люби распространять и между другими правдивое слово. Чем же? замечанием — когда возможно — чьей-либо явной лжи, снисхождением к человеку или смягчением ему взыскания ради того только, что он не скрывает своей вины, говорит о себе всю правду.

Обман в шутку

«Всяка лжа от истины несть» (Ин.2,21). В шуточном обмане нет, положим, намерения повредить или досадить ближ­нему ложным известием, напротив предлагается своего рода приятная услуга. Но шутка—зародыш лжи. Кто в пятый и десятый раз обманывает в шутку, тот привыкает лгать, тому начинают не верить в самой правде (говорят: «он любит шутить»). И как же обманом-то подслуживать ближнему? А иногда от этого обмана ближ­нему больше бывает напрасного томления, чемприятной или веселой услуги: человек желает скорей узнать о деле, которое интересует его, между тем от него скрывают, и — как известно ему—скрывают шутя. Вообще же сказать, шуточным обманом оскорбляется чувство исти­ны.—Ты, христианин, как любитель истины во всем, из­бегай даже и шуточной лжи. Могут быть и шутки, но невинные, но без примеси лжи. Шутит иной раз и седина, но редко употребляет обман.

Ложь по нужде или, как говорят, «во спасение»

«Почто тако обманула мя еси» (1Цар.19,17),сказал Саул Мелхоле, которая, спасая жизнь своего мужа, даже дважды пред ним солгала; потому что и положила на постель вместо болящего Давида статую, и сказала, будто Давид ей самой угрожал жизнью, если выдаст его. Примеров подобной вынужденной лжи по истории можно указать еще несколько: так Авраам, придя в Египет, назвал Сарру вместо жены своею сестрою (Быт.12,11-13); Ревекка обманом подвела к Исааку для благословения вместо старшего сына, которым был Исав, младшего—Иакова (Быт.27,6-18). Во всех этих случаях ложь была употреблена, как единственная мера избегнуть не­сравненно большего зла, чем виновен грех лжи, и как средство к полезной цели. Так, если б Мелхола не скрыла Давида, то Давид был бы убит. Авраам из двух зол: или лишится жизни чрез чужую ревнивость или видеть прелюбодейное насилие Сарре,—из этих двух зол, которых явно должен был опасаться со стороны египетского царя, но которые однако— как оказалось впоследствии—по милости Божией миновали его,—хотел путем придуманной лжи избегнуть первого зла, допуская в край­ности последнее, как меньшее. Обман Ревекки также не был гнусным обманом: она знала характеры братьев, понимала значение клятвы, с которою Исав продал свое первенство, и имела особенное откровение о преимуществе меньшего сына при самом рождении Иакова. В житиях святых и тем более примеров такой неправды на словах. Часто святые, употребив ложь, удерживали собрата от повторения какого-либо тяжкого греха (например: из двух один, встретив сильнейший соблазн, пал в блуд и решился в унынии продолжать блудную жизнь. Другой невинный, убеждая падшего покаяться и возвратиться в свое место, удаленное от соблазна, — говорил, что и он втем же грехом пал, однако твердо решается оставить грех (из жизни египет. подвижн.)), а то еще предостерегали близкий грех (Один молодой человек уже шел из своего доброго местопребывания чтоб так жe допустить плотский грех. А старец встречает его на дороге, узнает по смущенному его виду о беспокоящей его страсти ж убеждает его возвратиться,— Убеждает тем, что будто вот в самого-тo старца беспокоит та же страсть, однако соизволения его на грех отнюдь нет (там же)). Случалось, что они и не минутно только решались сказать ложное, но обдумывали целый план притворного действия, чтоб отвлечь другого от беспорядочного в душе состояния (Одного человека нужно было отвлечь от нехороших помыслов, с которыми он сам до изнеможения сил боролся. Некто из опытных велел другому огорчить его на словах, потом сам рассудил их в огорченного же признал виновным. Огорченный занялся тогда другими мыслями,—тем, что его и напрасно изобидели в напрасно осудили. После этого прежние нечистые помыслы совсемотошли в сторону и не сделали ему никакого вреда (там же)). — Случаи лжи, к которой вынуждают нас подобные обстоятельства, т.е. чтоб сохранить в целости жизнь ближнего или свою, чтоб охранить честь невинного и чтоб отвлечь других от тяжкого греха,—всегда могут повторяться. Что же,—вменяется ли эта ложь в вину? Нет! В правилах церковных она прямо называется «ложью во спасение ближнего» и признается невменяемою: «аще солжет, да спасет душу, греха не имать» (Номокан.97). Однако ж и в этом случае богобоязненному христианину нельзя совсем успокаивать себя, но нужно держаться таких правил: считать вынужденную ложь искушением для себя, а не просто решаться на нее; допускать ее не часто, а из многих случаев разве однажды, —в крайней необходимости; прибегая к ней, изъявлять пред Всеведущим свое сердечное нерасположение придумать или подтверждать ложное; если ложь по необходимости должна быть еще продолжительною;—видеть в таком положении своем, кото­рое попущено Богом, нечто в роде казни себе. Но меж­ду тем сколь же часто «ложью во спасение» прикрывают и такие случаи, в которых бывает разве одна доля поль­зы, а две доли—во вред, и которые между тем можно было бы устранить! Как нередко употребляют самые пре­ступные обманы под тем предлогом, что желают достигнуть благочестивой цели, например, выманивают и последнее у сирот или у бедных людей, чтоб эти пожерт­вовали на какое либо благотворительное дело, потворствуют самым явным порокам известных лиц, чтоб иметь на них влияние и чрез них добиться—как говорят — какой либо пользы Церкви или обществу! Нет; это уже не «ложь во спасение», а «коварный иезуитизм».—Ты, христианин, и вынужденную ложь считай уклонением от ис­тины и выражай за нее пред Господом Богом сокрушение!

Неположительность слова или суждения об одном и том же предмете

«Едино буди слово твое» (Сир.5,12). Иные говорят или отвечают неясно, нерешительно: «ни да, ни нет». От чего же это происходит?—от нетвердости их мысли, которая у них как ветер непостоянна, а также и от торопливости ответа. Отсюда, однако, немало бывает вреда. Окружающие нас (чаще всего так семейные) не поняли нас и не знают, как же они должны поступить, чтоб сделать по нам. И делают нередко на огорчение нам или вообще в ущерб делу. Но в ошибке их мы сами виновны; пото­му что мы сказали им нерешительно, «надвое», да и то без ясного определения могущих быть препятствий или перемен.—Еще хуже чья либо неположительность, чье либо непостоянство суждения об одном и том же лице или предмете до явного разноречия с самим собой. Взгляды и понятия каждого человека, положим, могут меняться по мере развитая его или по случайным обстоятельствам: в таком случае перемена взглядов еще не вменяется в вину; тогда оставаться при прежнем слове, вопреки сво­ему убеждению, из одного опасения быть названым непостоян­ными—не следует. Но в одно и то же время или об одних и тех же предметах рассуждать с явным противоречием себе, смотря только потому, с кем идет разговор наш и чью сторону выгоднее поддержать: это уже значит двоязычие.—Христианин! положи себе за правило: если не знаешь, что вдруг ответить по какому либо делу или вопросу, то лучше и не отвечай до времени. Затем, целое суждение о ком либо или о чем либо, так как тут имеешь ты не малые минуты, чтоб обдумать предмет—высказывай по мере своего разумения и убеждения,но всегда положительно и ясно, чтоб не вводить других в заблуждение, чтоб не оскорблять ближнего неясностью и не доводить самого себя до позднего раскаяния.

Оправдание себя пред другими при полном сознании в душе своей вины

«Не уклони… в словеса лукавствия, непщевати вины о гресех» (Пс.140,4). Еще можете быть оправдание себя в каких либо ошибках, опущениях и нарушениях закона незнанием дела, болезненностью состояния, крайне стеснитель­ными обстоятельствами: тогда оправдание бывает искренним и в виде искреннего то принимают его как Сам Бог, так и добрые люди. Но речь наша о самооправдании такого рода, когда человек называет себя пред дру­гими невиновным, между тем как душа его говорит ему противное,—когда он мог бы беспрепятственно исполнить что либо, между тем отвечает, что не имел никакой возможности исполнить. Не ложь ли это, которую нельзя назвать очевидною только потому, что те, пред которыми человек произносит ее,—не видят ее? В этом-то смыс­ле ложные слова произносил и первый человек в раю. Адам ссылался на жену, которая склонила его поесть от запрещенного плода и которая поэтому будто бы одна была виновата. Но он говорил противно своему сознанию; по­тому что недоумений у него относительно заповеди никаких не было, потому что заповедь он принял непосред­ственно от Бога. Он слагал частью свою вину и на то, что ему была дана жена, что будто не будь у него жены,— он может быть и не согрешил бы. Но это были слова, опять противные правде и его внутреннему убеждению; потому что Господь Бог создал ему жену после того, как он почувствовал свое одиночество, т.е. по вызову его самого. Так и ныне у многих, кто сделается виноватым, не бывает недостатка в предлогах к оправданию. Всех посторонних обстоятельств, а тем более, внутренних побуждений и расположений, какие были у нас, когда мы допустили что либо худое,—не знают ближние наши и потому иногда верят нам: но мы сами на этот раз не­верны, потому что оправдываемся против внутреннего сво­его сознания. Положим, в таком самооправдании нет еще самохвальства: но оно пропитано ложью. Затем, и в сущности дела, лукавое оправдание не приносит же нам ничего, кроме бесполезной суеты и прямого вреда; потому что «злом не исправляется зло». Самым же лучшим оправданием для нас, когда мы погрешим в чем либо, будет вот что: сказать, что «мы виновны, ошиблись, погре­шили». Это будет вполне справедливое оправдание, и вме­сте с тем успокоит тревожный дух наш, подобно то­му как твердым колом крепко придерживается к бе­регу лодка во время сильной погоды. Но скажут: «хоть человек и оправдывается на словах, но в самом серд­це наверное обвиняет себя в своих поступках. Зачем же строго судить его за самооправдание? Виноватым ни­кому не хочется быть». Сердце должно быть сердцем, и уста—устами. Когда кто противно делу и собственному сознанию оправдывает себя: все же говорит ложь и распо­лагается ко лжи на последующее время. Правда, что от сердца-то происходят лживые слова. Но вместе с тем и от слов может лгать самое сердце: начни чаще лгать языком хоть без одобрения в сердце произносимой лжи, и—сердце будет скоро лживым. Пред преступниками в тюрьме; когда хотят убежать, нужно прежде всего крепче затворить двери, а потом все остальное легко будет ула­дить: так если мы закрепим на языке ложные слова, то и внутри, в самом сердце нашем, они заглохнут. — Христианин! положи себе правилом: не запираться в своей вине противно своему убеждению. Но чем больше слов скажешь к оправданию себя пред другими, тем больше примешь на свою душу лжи.

Неискреннее почтение к сочувствию в обхождении (лесть)

«Несть лести во языце моем» (Пс.138,4).Кто был первым льстецом? Змий-искуситель в раю: он польстил Адаму и Еве, что они будут равными Богу. Так-то и всегда поступает угодливая лесть. Если вы чем либо возвышены, если вы богаты, если имеете влияние в обществе или в каких либо делах: лесть возвеличивает похвалами ваши действия, в которых иногда нет ничего особенного и которыми только выполнили вы свою обязанность; лесть находит нечто до­стойное удивления и в том, на что вы сами никогда не обращали своего внимания; она смеется и готова надрываться от смеха, лишь только заметит вашу улыбку над кем либо или над чем либо; она на все вам отвечает: «да, так»; она поддакивает вам даже и тогда, как не поймет вашего разговора; почитая вашу речь оконченною, между тем как речь вами еще не окончена, льстец уже хвалит вас; за минуту был взгляд его по известному предмету и в разговоре с другими такой-то, и взгляд на тот раз искренний, правильный: подходите вы к той же беседе, вслушиваетесь в его слова, высказываете почему либо совсем противное мнение, и он вдруг начинает с вами соглашаться в противоречие самому себе, опять поддакивает вам. Бывает лесть тонкая: эта лесть часто предупреждает вас («без лести сказать»), чтоб вы больше поверили ей; она часто берет верх и над самыми умными людьми, так что умные не замечают ее влияния на себя; но еще больше эта тонкая лесть уловляет в свои сети простоватых, над которыми потом и смеется, увидев их, как они про­стодушно поверили ей. Бывает лесть грубая, или наивная; например, будто по ошибке и незнанию, но в самом деле намеренно иной называет чиновника высшим чином, чем какой принадлежит этому человеку, а подчас и не чиновное лицо, например, купца, величает «благородием»; на­ивный льстец, смотря на вас, велит всем слушать вас, говорит, чтоб тише сидели или стояли, когда вы что либо рассказываете. Бывает лесть на словах и в глаза вам, а во всяком случае—вслух вас, а также и на письма, ка­ковы например, адресы, превышающие меру ваших заслуг и способностей. Впрочем все это примеры лести уже в полном смысле слова, или такой, которую иные не затрудняются назвать «низкою» и против которой вопиют. Но есть еще лесть повседневная, которая не строго осуждается и будто не замечается: например, встречают вас с самыми почтительными величаниями, но не от души; спрашивают вас о здоровье, но не от сердца; постоянно улыбаются, разговаривая с вами, и пожимают вам руку; но не по искреннему чувству; предлагают вам свои услуги, но только на словах; несколько раз повторяют пред вами приглашение, чтоб вы остались у них отобедать, но начинают упрашивать вас к обеду уже тогда, как узнают, что вы не можете или не хотите у них быть гостем. Затем, льстят не только низшие высшим, бедные богатым, простые знатным, а часто и равные равным, иной же раз и высшие низшим. Для своих видов и высшее лицо бе­рет руку у низшего по приятельски, думает визитом своим польстить низшему (1Цар.15,5) и т. д. Лесть в обхождении, как лесть, часто сама себя обличает своим непостоянством: перестал иной человек быть нужным, потерял силу и значение, и едва-едва поздороваются с ним. Таким образом этого рода учтивость-сочувственность никогда не выдерживает слов: «истинствующе в любви» (Еф.4,15).

Что же сказать о нравственной вменяемости лести? В ней мы видим просто «искажение способности говорить»; потому что льстец говорить каждый раз совсем не то, что у него в уме и на сердце. Какое же после этого значение имеют для него слова, если он только ложь гово­рить пред ближним (Пс.11,3), если иной раз даже и та и дру­гая сторона, т. е. и он сам и тот, кому он льстит, сознают друг пред другом, что все знаки учтивости их— одна форма и прямой обман (актерство)? Будто человеку дан язык для того, чтоб мог он искуснее скрывать свои мысли, а не сообщать ближнему свои чувства, как есть! В намеренной лести, которая на все отвечает: «так, верно», льстивый человек представляете из себя какую-то пустую вещь: будто у этого человека нет своей мысли, потому что он во всем следует чужому мнению. Когда например, говорит с ним высшее и знатное лицо: он по­жалуй не слушает всего последовательно, а только следит в разговоре за тем, за что была бы возможность ему похва­лить высшую особу, пред чем мог бы он выразить свое удивление; он ожидает окончания речи, чтоб первый мог рукоплескать этой речи. А если нет повода подивиться ка­кому либо качеству или действию высшего лица или если он неприличным или слишком смелым находит для себя хвалить высшего в лицо: в таком случае хвалит вещи этого человека, — дом, комнаты, мебель, а также вино или чай, какие предлагают ему в угощение, или он ласкает нежным образом детей того человека.—В льсти­вой речи, уверяющей почтением и преданностью, которых между тем нет, извиняющей даже недобрые качества ваши, — в такой речи, когда человек по-видимому весь был бы ваш, можно видеть не один обман, но и вредный умысел: слова такого человека мягки, как елей, но «та суть стрелы» (Пс.54,22); и чем большее зло этот человек готовится сделать вам, тем больше выражает пред вами вежливости и ласк. В этом случае лучше же неприветливый и грубый, хотя не желателен и такой,—лучше, потому что последний уже не вводит вас в обман, не закрываешь пред вами истины относительно вас самих или по делу какому, не убаюкивает в вас чувства правдивости, не приучает вас слушать лесть и от других. О, сколько же унижает себя эта угодливая лесть в обхождении, сколько она вредит делам, как должна бы тяготить и самого льстеца! Хоть бы на час льстивый человек сбросил с себя тяжелую форму лестных приветствий, истертых учтивостей и приемов, показал бы себя пред другими, как есть вздохнул бы свободнее, сказал бы другому искреннее слово, не оглядываясь по сторонам и не опасаясь за на­прасную обиду со стороны ближнего! И что же в заключение всего приобретает себе льстец? Ничего, кроме подобной же со стороны других неискренности и натянутой вежливости. В горькие минуты скорее же ваше сердце стремится к человеку прямому и простому, чем к ловкому и учти­вому, но очевидно-фальшивому.—Светская утонченность в обхождении—это просто неестественное состояние: человек тут притворяется, натягивается, не похож на самого себя. Это состояние вредно отзывается и на долговечности жизни: известно по медицине, что актеры от этой именно при­чины не пользуются долговечностью. — Нет; обхождение христианина совсем не таково должно быть. В истинном христианине от «мыслей его не отступают его слова»; если 0б была возможность быть ему переплавлену, как переплавляется серебро, то и тогда не нашли бы в нем ничего фальшивого или двоедушного (Пс.16,3).Истинный христианин обхо­дится с другими бесхитростно и просто, как бы с самим собой. Если он и приветлив на словах, если учтив и любезен в приемах, то не в одном каком либо слу­чае, а во всякое время, и не к известным только лицам, а ко всем, не с предзанятыми какими либо мыслями, а по созданию долга быть почтительным и добрым в отношении к ближнему. Но вместе с тем его ласка, его учти­вость не бессердечная, не равняющая всех, как одного, не по казенному только: но к более близким лицам или родственникам она и более близка, еще более сочувственна. Словом, обхождение христианина с другими бывает такое же, как обходятся между собой братья и сестры; потому что и все мы между собой братья по вере во Христа. — Христианин! помни, что ты называешься по имени Того, в устах которого никогда «не обретеся лесть» (1Петр.2,22)! И так поставь себе правилом: не льстить ближнему ни на сло­вах, ни в письме, но быть почтительным и сочувственным к нему в меру и в простоте души. И это еще не все. Не люби и сам принимать или выслушивать лесть; потому что многие, к сожалению, не любя льстить другим, однако легко поддаются чужой лести.

Неискренний отзыв о другом, когда требуют ответа

«Отложше лжу, глаголите истину кийждо ко искреннему своему» (Еф.4,25). Не от праздного любопытства спрашивают нас,—каков такой-то человек, но для чего же?—Чтоб избрать его на должность, чтоб доверить ему какое либо занятие, поручить ему управление имуществом, войти с ним в близкие, хоть и временные, сношения, приблизить его к себе навсегда, сноситься с ним по делам службы, соединить с ним судьбу другого лица законным браком. Нас просят дать о нем искренний отзыв, высказать относительно его способностей и характера убеждение, кото­рое не сейчас же в душе нашей составилось, но было раньше, а следовательно, без труда может быть нами вы­сказано. А мы вот не даем настоящего ответа! Или рекомендуем недостойного или уклоняемся от положительного ответа, говорим только: «не знаем; кажется, что доб­рый человек; сами увидите», или же хотим что-то ска­зать, но не досказываем. Какой вред отсюда? Тот, что известному человеку можно было бы не доверять, а между тем ему доверяют во вред и себе и ему самому. А если и не представлялось бы особенных препятствий принять его на должность или войти с ним в близкие сношения, если в нем были бы указаны только незначительные не­достатки, без которых более или менее не один человек не бывает: то можно было бы принять предосторож­ности против известных его недостатков, можно было бы с первого раза и вести с ним дело по его характеру.— Нет; ты, христианин — простота, не будь уклончив в отзыве твоем о таком человеке, которого достаточно знаешь и на счет которого просят тебя сделать отзыв. А когда без надобности, и более из любопытства чем с целью спрашивают тебя об отзыве: то или одобряй доброго и достойного или, будь кто не хорош и будь тебе все-таки не желательно осудить его словом, просто промолчи, что для умного человека и будет достаточным с твоей сто­роны отзывом.

Двусмысленная улыбка при разговоре о ком либо, возбуждающая подозрение относительно этого человека

«Блага ярость паче смеха» (Еккл.7,3). И не требуют нашего отзыва об известном человеке, но только при нас высказывают доброе мнение о нем: а мы вот вредим ему своей улыбкой. Улыбка наша показывает, что мнение о нем, направленное в его пользу,—неверно. В какой же степени оно неверно, улыбка наша не поясняет, так что нужно думать, будто этот человек никуда не годен. Не лучше ли было бы нам прямо высказать, что есть худого в нем? А почему же мы этого не высказываем. Может быть и потому, что он, действительно, недостоин одобрения: но в таком случае не следовало бы увеличивать его бесчестие и вводить других в неопределенное понятие от­носительно его чести. Может быть, не высказываем и по той причине, что открытый отзыв требуется подтвердить, между тем как для подтверждения мы не имеем примеров (фактов). Может быть, думаем оправдаться, что го­ворить-то против того человека мы ничего не говорили, между тем, как своею улыбкою, возбуждающею подозрение, еще больше наговорили. Словом, это ложьмыслью, вы­шедшая уже на уста, но недосказанная. Ирод только по­смеялся над Иисусом Христом, о котором должен был произнести суд: но словами также ничего не выразил,— виновен ли Он или нет. Так-то и ныне нередко одними двусмысленными улыбками отделываются относительно тех людей, против чести которых ничего серьезного или основательного не могут сказать: очень легкий способ повре­дить ближнему!—Для тебя, христианин, да будет чужда эта двусмысленность не только на словах, но и в самой улыбке, когда дело касается чести ближнего.

Неизъявление сочувствия и почтения к человеку, которого напрасно не любят или теснят

«От всех враг моих бых… страх знаемым моими» (сделался я от множества врагов страшилищем для знакомых моих): «видящии меня вон (так даже на улице) бежаша от мне» (Пс.30,12). Помилуйте, добрые люди,—чего же вы стыдитесь или боитесь пойти к тому человеку, которого другие не любят или же одно только высшее лицо теснит, например, начальник, равно как опасаетесь к себе при­гласить его наравне с другими, а то и еще меньше—в случайной встрече боитесь остановиться с ним. Всем знакомым вы делаете свое посещение, например, в годовой праздник, а также и по особой просьбе бываете у своих знакомых, например, в именины их: а к этому человеку боитесь прийти, чтоб не прошел слух, что посетили его. Что же, разве он преступник какой и разве вы очень высоки и достойны перед ним, что он должен считать особенным благоволением для себя ваше посещение? Всех знакомых вы заботитесь пригла­сить к себе самим на обед, на вечер, и только исклю­чаете на сей раз из списка ваших знакомых это­го человека. Что же, разве он недостоин вашего обеда? Разве все прочие более близки к вам, более послужили и доброжелательствуют вам, чем он? разве он своею бытностью у вас осквернил бы ваши комнаты, ваш дом или квартиру? Даже и с незнакомым, даже и с неприятным для вас человеком, вы готовы при встрече сказать слово, пройти «поприще едино» (Мф.5,41): а от того, которого другие не любят или гонят, вы стараетесь поскорей убежать. Что же, разве он вреден чем? разве разговор с ним менее был бы для вас приятен, чем с другими? Нет! вы и довольно хорошо знаете этого человека; вы и никаких сомнений или подозрений относительно его ума, честно­сти, невинности, правдивости и заслуг не имеете; вы и не питаете к нему никакой личной неприязни, напротив—в душе своей уважаете его, жалеете его, сочувствуете ему; вы готовы бы по душе и сами быть у него и его видеть у себя и наговориться с ним при встрече: но только все так невидимкой бы и неслышимо для других. В чем же причина? Вся причина только в том, что этого человека другие не любят или одно высшее лицо к нему не благо­волит. Стало быть вы не любите его чужою нелюбовью, не жалуете его по примеру чужого неблаговоления, бегаете его из угождения другим лицам, которые более нужны для вас, чем он по своему внешнему положению, чуждаетесь его из одного опасения быть названым его другом и сообщником. Какое малодушие! какая трусливость! Где же ваш собственный взгляд на этого человека? где же ваше личное убеждение относительно его личности? Да если б он и действительно был виноват против других, если б он подавал какой либо повод не благоволить к нему: вам-то что до враждебных отношений к нему со стороны других? Если он хорош для вас: зачем же вы отказываете себе в удовольствии видеть его у себя, посетить его, разделить с ним беседу при встрече? Если б он и явно вошел в неприятные отношения к высшим или знатным лицам, например, не соглашаясь с ними в мнении, как и должен был не согласиться,—принося на них жалобу, как и мог по справедливости пожаловаться: вам-то зачем прерывать с ним добрую связь? ужели в таком случае никто не должен и продавать ему в рынке или магазинах, и не пить и не есть вместе с ним за одним столом и не молиться вместе в церкви? О, как же это люди всегда стыдят унижают себя таким малодушием и такою несправедливостью в отношении к тому, которого напрасно не любят или же угнетают! Где жеу этих людей христианская прямота и сочувственность?—Думают иногда, что тот человек, которого они для одного вида чуждаются, но которого однако и не хотят видимо утешить,—думают, что он по своей доброте не взыщет с них. Но ах! Если б они поставили себя на его месте и в его положении! Тогда увидали бы, как тяжело быть обойденным ото всех без всякой причины! И ради чего же они обижают его своим невниманием и отчуждением?— ради пустых опасений или для мирской только суеты своей.— Нет, ты—христианин, ты верная ближнему душа! еще больше и смелей изъявляй знаки почтения и сочувствия к тому человеку, которого напрасно не любят или же без причины теснят. Вспомни при этом пример Иосифа аримафейского: с какою прямотою и смелостью Иосиф выразил чувства своего благоговения к Тому, Которого между тем человеческая ненависть и месть довели до смерти! Ока­зывай ты в некоторой мере сочувствие и сострадание даже и к судьбе виновных.

Раздел: Относительно данных обещаний ближнему

Неисполнение данного слова в свое время

От воли человека зависит назначить время, когда он готов исполнить что либо по просьбе других. А если и другие назначают ему это время, то все же не без его согласия (в делах неслужебных). Нет совсем определенного срока исполнить?—в таком случае меньшая лежит на нас забота. Но во всяком случае мы должны раньше или позже оправдать данное слово; потому что свя­зали себя им. Скорее могут забыть наше обещание другие, пред которыми мы обещались (если предмет обещания не важен), чем мы сами. И чем неожиданнее будет с нашей стороны исполнение, т. е. если другие уже забыли, что мы обещали им, если почему либо прошло много времени после нашего обещания: тем больше будет верности нашей данному слову и приятного для ближних. Но в случае определенного срока мы должны употребить все­возможное усилие, чтоб оправдать этот срок, и тем самым очистить себя от данного слова, а ближнего успокоить. Отсрочка может быть. Но тогда уже мы имеем нужду из­виниться или просить прощения в своей неаккуратности. Вот если б так-то дела человеческие текли по службе, в общежитии, по ремеслам и в кругу семейном или домашнем: то, без сомнения, больше было бы у нас успехов в самых делах и меньше переписки и взаимных неудовольствий. Между тем, сколько же ныне таких, ко­торые даже ни разу не выполнят в свое время, что обе­щали! Когда они говорят: «завтра придем, пошлем, сделаем»; этих «завтра» еще много надобно выслушать от них, чтоб дождаться исполнения, подобно тому, как бед­ная вдова все на «завтра» же волей и неволей должна была надеяться со стороны судьи (Лк.18,4). Если есть возможность сейчас исполнить обещанное; если исполнение уже предрешено; и если самое исполнение может состоять всего в одном слове или позволении; какое же удовольствие отлагать дело до «завтра» и что же лучшего принесет нам это «завтра»? Говорить в таком случае: «завтра, завтра» не значит ли только шутить над ближним, лишать его совсем надежды быть удовлетворенным? Много уже назначенных нами или для нас сроков нарушено нами: какое же основание имеет ближний надеяться на нас? (И действительно: телюди, которые сами-то точны, исполнительны в данном обещании, с первого же раза перестают верить тому, кто свое­временно не исполнил пред ними обещанного. Но это уже пожалуй слабость их). Или когда иные говорят: «через неделю изготовим дело», то знайте, что исполнение их будет разве через пять недель. А когда назначают срока месяц, то предайте себя терпению на полгода, если не дольше.

Неисполнительные оправдывают себя: «все же мы не отказываемся от своего слова» или: «все же мы исполнили свое обещание». Но не тяжелое ли это было состояние для ближнего, когда он со дня на день или с часу на час ожидал нашего ответа, свидания, помощи или вещи и дела какого от нас? Иногда он в минуты ожидания и не способен был заниматься текущими делами: потому что так уже настроил себя, чтоб видеть нас у себя или получить от нас что. Иногда он терял от нашей неисполнительности время; потому что мог бы или к другому ли­цу обратиться по тому же предмету или же сам исполнить то, чего ожидал от нас; но не решался ни на то ни на другое, чтоб не вышли его труд или трата какая вдвойне. Потерю для него времени составляло и то, что он много раз ходил за нами и просил нас, чтоб мы поспеши­ли выполнить данное ему обещание. Еще больше может быть он потерпел чрез нас ущерба в самых делах: надеялся в известное время на нашу услугу, и опустил те или иные выгоды по своим делам. Да и великая ли это честь исполнить после времени срока то, что когда-ни­будь должны же были мы исполнить? Не столько ли раз мы солгали пред ближним, сколько сроков изменили сво­ему обещанию? О, как это ныне утратилась исполнитель­ность обещаний! Не такие примеры оставили нам Христос-Спаситель и Апостолы. Обещался Спаситель увидеть учеников в Галилее после своего воскресения, и даже предварил исполнение данного обещания (Мрк.16,7 снес. Ин.20,19). Апостол Павел назначал свои свиданья с церквами, и выполнял их (1Кор.4,19 снес. Деян.18,21), не смотря на множество отклоняющих обстоятельств (Римл.15,22).—Ты, христианин, положи себе правилом: не тотчас давать обещание другим в чем либо, но по соображении со своими силами и обстоятельствами. Впрочем и от назначения срока, когда просят о сроке, не уклоняйся под тем например, предлогом, будто сроком должен связать себя, будто и без этого готов бы выполнить: если пред­ложишь от себя срок или согласишься на предложенный, то гораздо больше успокоишь ближнего. А затем к на­значенному времени при помощи Божией и старайся оправ­дать свое слово. Чтоб точнее оправдать данное слово, луч­ше же по возможности отдали срок его: тогда еще можешь и раньше срока исполнить обещанное к большему удовольствию того человека, которому обещался.

Неисполнение совсем обещания

В священной истории известен такой пример верности данному обещанию. Навин, вождь евреев, дал слово Гаваонитянам, которые пришли и просили его о пощаде, что они не будут тронуты его воинским оружием. Между тем, оказалось, что они обманом довели его до этого сло­ва. Что же? Ответил ли он им изменой за измену? Нет, он со своей стороны остался верен данному обещанию (Нав. 9). Правда, что человек может обещать только по человечески же, т. е. под таким условием: «если буду жив и здоров». А безусловно один Господь Бог есть «верен обещавый» (Евр.10,23). Как всеведущий, Господь видит вперед до точности, что обещает нам и, значит, Сам ни в чем не может обмануться; а как всемогущий, Он имеет силу привести в исполнение Свои слова; наконец, как святые, Он не хочет напрасно наобещать что либо или не может ввести кого либо в обман. У человека же нет этих качеств. Поэтому обещание человеческое может, действительно, не исполниться. Однако в отношении последнего качества нельзя не требовать и от самого чело­века точности. Не обладая безусловно святостью, человек однако может (потому что свободен) и должен (потому что Господь «погубляет вся глаголющия лжу» (Пс.5,7),—может и должен обещать другим также без обмана, с сердечным намерением исполнить обещаемое. Если же он так обещает, то и наверное исполнит. Что же до ошибочных его обещаний, т. е. когда он обещает что либо по недоразумению, а также невозможных, когда встретит непреодолимые препятствия исполнить (например, пожар, отлучку): то эти обещания, без сомнения, не вменяются ему в вину. —За неисполнение таких обещаний или только за отлагательство их, обыкновенно, и другие бывают к нему не взыскательны. Между тем какие же более обещания всвете нарушаются? Нравственно-возможные. Например, дали слово прийти к вам, и не приходят по лени или неза­ботливости; обещались вам помочь, и не помогают по ску­пости или холодности; уверяли вас, что исполнят такое-то поручение или такую-то просьбу вашу, и совсем забывают исполнить или не принимают никаких мер к исполнению. Тем прискорбнее встретить нарушение данного обещания влице высшем, например, в начальнике; пото­му что чем выше лицо по своей власти или внешнему состоянию, тем и больше имеет средств выполнить свое обещание. Высшее или знатное лицо должно бы подражать такому, не напрасному, верованию о царском слове: «цар­ское слово неизменно».—Что же за вред от нарушения обещаний? Тогда человек показывает прямой обман, по меньшей мере, непостоянство характера. Обнадежил он другого своим обещанием, и потом вдруг отказывается от своего слова или извиняется в неисполнении обстоя­тельствами, которые составляют один предлог. Тем ху­же с его стороны и тем тяжелей для других, если он несколько раз подтвердит свое обещание с уверением: «непременно», и после всего этого изменяет. Да икак можно надеяться, чтоб такой человек когда либо исполнил свое обещание? Он с тем и обещался, чтоб не исполнить. Дал обещание, и тотчас же забыл. При пер­вой встрече с тем, кому обещался, еще вспомнит про свое обещание и для приличия пожалуй извинится. Но затем при новых встречах уже не стыдится и не извиняется, будто дело так и должно быть. Как же это не краснея нисколько обещаться другому, между тем как нет совсем вдуше намерения исполнить? Этот человек столько верен в своей лжи, что если б вдруг другие стали уве­рять его, что он исполнит свое обещание, он затруднился бы поверить. И так он только лицедействует пред другими. Но за то он уже и жалок, за то он и теряет у других доверие. Есть еще люди неточные или льстивые на словах; но когда они пообещаются чем либо другому, то остаются верными и точными. Не таков изменчивый в обещаниях. Ему нипочем дать сто обещаний: он щедр на обещания. Боже милостивый и праведный! а не таков ли ныне характер людей? Не на то ли ныне люди живут, чтоб льстить друг другу обещаниями? Ты, возлюбленный собрат наш! Положи себе другие правила: когда обеща­ешься другому, имей в душе искреннее намерение испол­нить; выразив окончательно свое обещание, которое по содержанию своему и цели доброе, а по средствам твоим возможное, в точности исполни, хоть бы тот человек, которому ты обещался, и сам не исполнял пред тобой свои обещания или хоть бы он сделался твоим врагом!

Раздел: О воздержании языка

Празднословие и болтливость

«Всяко слово праздно… воздадят о нем слово в день суд­ный» (Мф.12,36); «от многословия не избежиши греха» (Притч.10,19). Можно и не быть злоречивым, например, не оскорблять ближнего сло­вами; но в то же время можно вести почти каждый раз речь праздную или же быть болтливым. Правильное ли это употребление человеческого слова? Без сомнения, нет. Слово наше есть своего рода творчество: не было слова, и мы производим его вмир. Господь Бог словом Своим сотворил мир: так и наше слово должно бы творить только одно полезное, если не великое. Иное слово столько может быть долговечным, что доживет до последнего суда и там-то будет свидетельствовать о человеке или на спасение его или на погибель. Между тем наши же ежед­невные разговоры бывают у многих, например, в кругу знакомых, в гостях и при встречах, в семье и частью на самой службе, или в промежутки службы? Это разго­воры о погоде, о ценах на вещи, о вкусах, а у любите­лей животных —о породе их, и даже до последних тон­костей вида или характера иного животного! не празднословие ли это? Скажут: «о чем же больше говорить? для чего же и дань человеку язык, если столько будем стеснять себя в разговоре»? Могут быть разговоры по нуждам семейным, о том, как лучше выполнять ремесло или должность; нет также ничего худого говорить об устройстве города, о ходе текущих дел в обществе, об исторических событиях и т. под. Но конечно, всего полез­нее и важнее были бы разговоры о духовных предметах, и это уже была бы беседа духовная (о ней мы на этот раз не говорим). Однако ж  (исключая предметов ученых и духовно-нравственных) и те все невинные разго­воры, на которые мы сейчас указали—не должны быть про­должительными: иначе не избегнем мы многословия, а в многословии не избегаем грехa. Как многие имеют сла­бость многословить—заговариваться или непрестанно гово­рить (порок это и мужчин, а более женщин!) Рукам и ногам своим дают отдых, а языку—нет: сидите вы с этими людьми целый день, и—они неутомимо будут гово­рить к вам, и все одни говорить. Молчание для них было наказанием, некоторою пыткою.—Чем же вредит такая болтливость? Вот чем: человек болтливый едва ли когда будет с сильным умом; ему нет времени обду­мывать свои мысли: прежде чем созреет у него мысль, он уже выпускает ее. Так сказать, он и думает вслух других: его язык как осел у неогороженного стойла: приходи и отвязывай осла, кто хочешь. Этот человек не удерживается от пересудов и других грехов языка. Он охлаждает всебе добрую теплоту сердца, подобно тому, как чем чаще отворяется в комнате дверь, тем более остуживается комната. Он чувствует позыв на сон, так что иные на разговорах перед сном и засыпают.—Он невольно увлекает к болтливости и других, потому вреден в кругу собеседников.

Но между тем как прекрасно умеренное молчание! Не потому нужно молчать, что мы не имеем в готовности ответа, но чтоб знать время и меру для своего разговора. (Впрочем и не противно разумному молчанию говорить иной раз с утра до вечера, — только о полезном). Разумное молчание девять предметов держит в душе, и разве одному дозволяет выйти чрез двери уст (Сир.25,9). С таким молчанием везде можно найти себе больше покоя. Будем ли мы в каком-либо затруднительном положении, и — молчание большая помощь нам, даже может быть на этот раз нашею победою: Христос —Спаситель молчанием привел в стыд Пилата. Молчание, только бы им не смущался наш ближний, только бы оно не было в ущерб нашему самозащищению или предупреждению ближнего от зла,— такое уместное молчание наблюдатель за нашими сердечными помыслами, прибавлением нам ума, учебник к большему познанию самого себя, враг нашей дерзости, свеча для молитвы. Вот сколь дорого молчание,—впрочем не по природе, но по свободной сдержанности, между тем как иные признают это качество в человеке недостатком!

Но как же нам быть? Пользу умеренного молчания многие из нас сами сознают, а за болтливость часто раскаиваются. Какие же средства обуздать язык? Обуздание языка, действительно, трудная работа над собой. В слове Божием говорится, что кто обуздывает свой язык, способен обуздать и все тело (Иак.3,2). Святые угодники долго и много трудились, чтоб защитить себя от собственного языка. Они принуждали себя к молчанию не только внут­ренними средствами, но иногда и механическими (так, например, Агафон Великий три года носил камешек во рту, доколе не приучил себя к строжайшей сдержанности языка (Достоп. сказания, 31,15)). Так-то, и для нас первое средство против празднословия и болтливости — принудить себя молчать. Принужденное же молчание рождает от себя нечто такое, что располагает к самому молчанию: тогда человек видит, что и лучше ему молчать, тогда он начинает чувствовать особенное удовольствие от молчания. Надобно строже держать себя в те минуты, когда нам сильно хочется говорить. А эти минуты бывают или при особенной радости или в осо­бенной печали. Так, когда мы бываем чем-либо особенно обрадованы, то спешим поделиться своими чувствами с другими. Естественное и невинное это чувство. Но легко и тут погрешить, например, тщеславием. Потому лучше иной раз пропустить первые порывы радости и не пойти к знакомым, чтоб тотчас же сообщить им про свою радость. В случае особенной своей радости нужно больше в благодарном сердце слагать слова к Богу — Благодетелю; чем рассказывать другим про свои успехи. Так, в скорби или во множестве сряду разных скорбей очень желательно нам поговорить с другими. Это также естественная и невинная потребность души. Но смотрите вы, печальные друзья! в своих вздохах, по-видимому и смиренных, не выражаете ли вы своей непокорности воли Божией? не больше ли людям вы жалуетесь на свои печали, чем открываете (Пс.141,2) их сердцеведцу Богу, и таким образом не отдаляете ли от себя время Божественного утешения? Словом, мы должны быть внимательны, чтоб «не по страсти» говорить или мол­чать, но только Бога ради. Если видим, что можем гово­рить по Богу: то и ничего стесняться разговором, не должно быть даже особенной заботы нашей и о том, что сказать. А если сознаем, что лучше молчать, то промолчим Бога ради. Наконец, так как сам с собой человек не будет празднословить и многословить, a скорее он, оставаясь один, будет петь или читать, то для обуздания языка и чтоб не раскаиваться за свои слова и разговоры, для этого прекрасное средство больше сидеть дома. А если кто живет среди многолюдства, если для кого неизбежны по службе и по делам встречи и неожиданные столкновения, тому опять да поможете Бог принудить себя к молчанию. А чтоб не стали называть его угрюмым, чтоб не огор­чались его неразговорчивостью, недостаток разговора хо­рошо он может пополнять приветливым взглядом, дружескою улыбкою. Святые угодники в настоящем слу­чай также делали себе самопринуждение до механических мероприятий. Так например, иные из них привязы­вали себя к камню или связывали себя, чтоб не пойти к другим и не наговорить лишнего (Исаак Сирин). А некоторые отда­вали себя в продолжение известных часов на голод, чтоб прошло желание видеть других и разговаривать с другими; потому что и действительно иной раз лишние речи происходят от многоядения, особенно у подвизающихся, между тем как минуты голода помогают укрощению чувств, а таким образом и к обузданию языка. Заключаем тебе, христианин, свои наставления относительно сдержанности языка такими словами одного пустынника: «убегайте, братия, убегайте»! Братия спросили его: «куда же еще нам бежать, когда мы без того далеко убежали»? «Убегайте этого», сказал святой, положив персть на свои уста (Макарий Великий).

Безвременный и чрезмерный (неподобный) смех

В одном месте на странницах Библии сказано: «есть время смеятися» (Еккл.3,4). Значит позволяется и смех, как те­лесное выражение радости. Смех, равно как и обращение с людьми доброго и веселого характера, прекрасно действуют на здоровье. Из всех телесных движений, которые потрясают и тело и  вместе с тем душу, смех есть самое здоровое: он помогает пищеварению, благоприятствует кровообращению, ободрять жизнь. Но, вместе с тем, в слове Божием сказано: «буй» (глупый) «в смехе возносит глас свой» (поднимает громкий смех): «разумный едва тихо осклабится» (тихо улыбнется) (Сир.21,23). Об этом то безобразном смехе, а также о частовременном и безвременном, и говорим мы, как о нравственной вине христианина. Неподобный смех (хохот) уже и для здоровья вреден: от него надсажается грудь (некто в древности Филимон до того хохотал над ослом, который ел приготовленное на столе, что в припадке этого хохота и умер). Он неприятен для благородного слуха. А когда он бывает безвременным и непрерывным, как у молодых девиц и юношей (совсем не над чем сме­яться, а смеются): то, подобно болтливости, составляет признак неразумия и обличает крайнюю рассеянность. Для духовного христианина излишний смех тем вреден, что те смешные предметы или слова, над которыми он много смеялся, возобновляются ему на молитве. Этот смех про­исходит тоже от пресыщения пищею, а также и от беса блуда.—И так ты, христианин, будь умерен в выражениях твоей веселости посредством смеха. Притом, и пред­меты твоих улыбок должны быть только невинные, а не на обиду ближнему.

Пустые или суетные по содержанию басни и сказки

«Скверных и бабиих басней отрицайся» (1Тим.4,7), вот как осудил апост. Павел басни в роде детских сказок. Чем же они вредны и почему же вменяются в вину? Они подавляют в душе чувство истины. Но так как они рассказываются больше детям, то здесь еще новая беда от них. Дети не способны отличить действительное от вы­мысла. Таким образом дети обманываются на счет техлиц и предметов, о которых слышат в сказках, но которых на самом деле — нет. При этом дети меньше делаются восприимчивыми к рассказам из священной истории, между тем как священные рассказы представляют одну сущую и назидательную действительность.—И так, христианин, не смотри снисходительно и на сказки: в них несомненное злоупотребление даром слова.

Самохвальство вообще и случайными какими либо преимуществами, особенно пред новыми лицами

«Да хвалит тя искренний, а не твои уста, чуждий, а не твои устне» (Притч.27,2). Самохвальство сходственно с «тщеславием и гордостью» (о которых, как о страстях, мы ска­зали выше, в своем месте (грехи против 2-й заповеди)). Но оно и отличается от этих страстей. Так, положим, тщеславный тоже ищет себе похвал,—только его искательство выражается в действиях или посредством вещей, а не на словах: самохвал же исключительно языком выражает похвалы себе. Тщеславный, как и славолюб, домогаются, чтоб другие о них говорили или писали (в газете, например): а самохвал не прибегает к посредствам и не ожидает посредств, но сам себя превозносит или на словах или так же в печати. Но если он иной раз не только не относит к себе похвал, напротив еще унижает себя,— говорит, что в нем нет тех или других качеств, т.е. нет именно тех-то, какие имеет: то здесь виден только вызов других на то, чтоб другие стали опровер­гать его, а опровергая, естественно, указали бы на добрые качества или заслуги его. Следовательно в этом случай он так же сам себя восхваляет, но только языком других. Положим и гордый гордится теми же преимущест­вами, например, властью, ученостью, произведениями ума, как величается и самохвал: но гордость гордого более «в духе», чем на словах; даже по самой-то гордости гордец не хочет прибегнуть к самохвальству. Самохвал же прямо величает себя пред другими. Утонченность его приемов разве тем выражается, что он при встречи с но­выми лицами, которые совсем не знают его, —так и ведет свою речь чтоб эти люди тотчас поняли, с кем имеют встречу. Кратко сказать, самохвальство есть тщеславие на словах или горделивость на языке: вся причина здесь в речи, в словах. Признаемся искренно,—кто же из нас не готов похвалиться собой и своим? Но и на эту слабость мы должны обратить свое внимание. А в ком она сильно развита, тот хоть незаметно, но, несомненно, вредит самому себе. Чем же? Он отклоняете от себя любовь других; потому что каждый раз будто укалывает других, напоминая им о своих достоинствах, которых у его собеседников нет. Указывая на свои успехи иной раз намеренно, а иной раз только по излишней общи­тельности характера и по детскому доверию, он наскучивает другим: ему думается, что его успехи в делах занимают всех, между тем как своим рассказом о них он только возбуждает в других зависть. Привыч­кою к самохвальству, как отсюда видно, страдают иног­да и люди весьма достойные. Но есть такие, которые хва­лятся добрыми качествами почти не имея их, например, чест­ностью, или же выхваляют в себе ничтожные заслуги, о которых иной никогда не скажет. Такого рода хвастливые встречают со стороны ближних уже презрение или осмеяние. Вообще самохвалделается неприятен другим; потому что занят исключительно самим собой, говорит толь­ко про себя и склоняет других говорить только о нем, а к положению ближнего равнодушен. Таким образом и выходит на практике, что люди скорее хвалят того, кто сам себя не хвалит: но иной раз более достойного совсем обходят похвалами. Словом, это большая ошибка, истинный вред в отношении к самому себе, к своей чести, когда человек, то и дело, восхваляет себя пред другими: разве только семейные и домашние будут к не­му сносливы. Но всему причиною эта привычка: «я» и «я», особенно развитая с молодых лет.—Самохвал прогневляет и Бога; потому что сказано: «хваляйся, о Гocnoде да хвалится» (1Кор.1,31), Вместо того, чтоб хвалить Бога вообще и за особенные благодеяния в своей жизни, он более выхваляет самого себя (забывая простую пословицу: «не хва­лись, а лучше Богу помолись»). Вместо оглашения дел Божиих, милости и правды Божией, он более оглашает собственные дела. Он не проникается сознанием величия Божия: иначе не стал бы хвалить себя. Если б он больше помнил о величии Божием, если б имел в живейшем сознании бесконечные совершенства Божия: то и больше молчал бы о своих достоинствах и заслугах; тогда все хорошее он относил бы к Богу, а в себе самом находил бы одно худое. И так самохвальство нельзя наз­вать незначительною, безвредною слабостью.

Чем же можем мы исправить себя от этого порока? Если помысл искушает нас, чтоб мы рассказали о себе что либо достойное похвалы, могущее даже удивить дру­гих: тотчас вспомним о тайных своих грехах пред Богом; тогда у нас будет сознание, что мы недостойны похвал. Если между прочим хотим мы похвалиться, что вот мы лично известны каким либо знатным особам, графам и князьям или что бывали во многих странах: вспомним, что эта наша известность и бывалость не спасут же нас в критических обстоятельствах жизни, по крайней мере для людей духовной жизни все это редко по­лезно, так что в иных случаях неизвестные никому и нигде не бывавшие больше успевают. При встрече с не­знакомыми лицами, например, в дороги, когда язык наш так и порывается сказать, кто мы, какие имеем достоин­ства,— употребим ууереор.лдыив 2 заповедигодать и  ное лицо и обличатьдругому наказанию более строгому, потому что и он присоединяет к своей вине  обуздать свой язык : пусть лучше узнают и помнят нас по нашему скромному и привет­ливому обращению, по нашим благородным поступкам, чем по внешним преимуществам.—Особенная осторож­ность требуется от нас, когда уже без нашего намека хвалят нас в глаза. Пусть тогда мы и не самохвалы. Но похвалы нам со стороны других все же сладки как мед. Между тем свойство меда, если он употребляется часто или в излишестве,—увеличивает желчь: подобно это­му и похвалы, часто выслушиваемый нами с услаждением, увеличивают в нас самонадеянность, а затем охлаждают ревность кдобру. И так без вреда выслушивать похвалы способны не многие. И так нужно нам по возможности уклоняться от похвал (принять же одобрение сво­их действий или утешение в своей скорби—иное дело). Лучше всего отвечать на похвалы молчанием. Молчание, часто принимаемое как знак согласия, здесь же служит совсем противным признаком. Здесь оно не означает согласия, но скорее дает понять тем, которые хвалят нас, что мы сознаем себя недостойными похвалы, что и не находим что сказать в ответ. Даже лучше и в тоне смирения не отвечать на похвалы, т. е, будто мы недостойны их.— Христианин! остерегайся самохвальства и хвастливости. Себе-то самому ты должен быть более известен, чем другим. И если глубоко всмотришься в себя, то и придешь в сознание, что не чем тебе хвалиться, и не будешь ты хвалиться.

Незаботливость о своем добром имени или же, напротив, излишняя забота о том

«Пецыся (заботься) о имени» (Сир.41,15); «подобает и свидетельство добро имети от внешних» (1Тим.3,7). «Доброе имя, общественное мнение, добрая о человеке молва», это понятия однозначные. Но здесь нет славолюбия (в смысле страсти): здесь речь не о славном или громком имени, но только о честном и добром: до­бивающееся громкого и великого имени, напротив часто теряют доброе имя, или общественную доверенность. А также забота о добром имени и не есть самохвальство или хвастовство: в настоящем случае человек старается за­владеть себе похвалу и доверие от других не языком, но самыми делами,—не похвальбою своей честности, но са­мою честностью. И не так он скоро успевает на этот раз, как минутна бывает его сама восхваляющая речь, которой иногда и верят: но заслуживает доброе имя толь­ко годами, подобно росту долголетних деревьев, которые за то бывают и крепки. Впрочем, может кто либо упот­ребит и слова, может и гласно высказать пред другими свои достоинства и заслуги, за которые должно принадле­жать ему доброе имя и на основании которых должно со­ставиться о нем мнение или целого общества или же только известных лиц в пользу его. Когда же так может каждый поступить?—Если не понимают его; если хотят променять его на других, и не только с явною оби­дою его личности, но и в ущерб делу; если уронили его доброе имя, в котором выражается вся личность каждого человека в общественной жизни и которое лучше богат­ства, дороже золота и серебра; если он опасается потерять уважение и доверие не у тех только, которым сколько не угождай, никогда не угодишь даже и самою честностью и трудом, но у людей достопочтенных и уважаемых им; если тем более он имеет опасение лишиться должности или службы; если всего главнее—надеется достигнуть этим путем каких либо высоких целей на общую пользу. Ап. Павел в том же послании к Коринфянам, в котором самохвальство назвал качеством людей неразумных (2Кор.11,16), сам хвалится, или перечисляет права на похвалу себя, как то: родопроисхождение от Авраама, принадлежимость свою к избранному народу, преимущественную пред другими апостолами проповедь; гораздо большие в сравнении с другими гонения за дело проповеди и чрезвычайные божественные видения (2Кор.12,22-29). Но речь его о себе в этом тоне отнюдь не само­хвальство, а только защита своего апостольского достоинства, которое иные недоброжелатели унижали,—только противопоставление себя людям, к которым Коринфяне имели пристрастие, и между тем как эти люди, под видом добрых учителей, подчиняли Коринфян своему влиянию и объедали последних (2Кор.11,19,20). Затем тут была его забота о дальнейших успехах проповеди слова Божия. Тут еще видим мы, как он прославляет Бога, Который чрез него, как чрез посредника или служителя верного, столько совершил полезных дел. Этот пример апостола показывает нам, почему и в каком смысле мы должны дорожить доброю народною молвою к себе. Как добрая совесть нужна нам для нас самих, так нуждаемся мы в добром имени в отношении к людям. Доброе имя поставляет нас в добрые отношения к другим. Давид говорил о себе, что по одному слуху знают его другие (Пс.17,45). Так то и ныне одно имя или фамилия того человека, который правдою а не искательством, заслужил себе общее уважение и доверие, бывает вместо рекомендательного письма. Просит ли этот человек за кого либо принять на должность или в услужение?—ради доверия к нему принимаюсь. Является ли кто от его имени с письмом или с одним приветствием почтения (с поклоном)?- подателю письма или пок­лона оказывают прием или помощь или снисхождение, словом —что только будет нужно. Переходит ли от него служащий на другое место?—если переходит только по обстоятельствам, то легко соглашаются дать искателю место; а если по отказу, то также отказывают ради одного убеждения, что значит этот человек нехорош, коли не мог быть терпим и тем почтеннейшим лицом.—Добрая народная молва, доброе имя у людей, кто дорожит ими сдерживают от низких поступков. Сколько бы убави­лось пороков и бесчестных дел у человека, если б он каждый раз задавал себе вопрос: «что же скажут о мне добрые люди, как узнают о моем поступке!» Но какого добра можно ожидать от тех, которые, допуская худые дела, еще рассуждают: «пусть говорят о нас другие, что хотят!» Это уже значит: «и человек не срамляяся» (Лк.18,2); это есть соль, сама в себя испортившаяся. С добрым именем (с авторитетом) можно приносить гораздо большую пользу другим; мнение почтенного человека, принимается с уважением; мнением такого человека, когда оно известно, руководятся другие даже и в отсутствие его (Пс.17,45). Наконец, оценка доброму имени в отвлеченном смысле (в идее) выражается нами и невольно, когда мы говорим другим при встрече или пишем в заглавии: «почтеннейший, достопочтенный, достоуважаемый», когда считаем это приветствие и выше слов: «милостивый го­сударь». А в общественно-государственной жизни за осо­бенную награду признаются титла: «почетный член», «по­четный гражданин», «почетный судья». Доброе имя остается и после смерти человека: отсюда «вечная память» доброму человеку.

Чем же можем заслуживать доброе людское мнение о себе?—Честностью дел, верностью своих слов, постоянством характера, ревностью о добре. Самая же лучшая рекомендация о нас была бы: «он христианин или хри­стианка». Хорошая также рекомендация о человеке это «истинно-русский человек» по душе, или как «воистину израильтянам, в нем же льсти несть» (Ин.1,47). Внынешнее время, когда даже и к малому просвещению так скоро прививается вольность мысли и направления, ныне быть истинно-русским составляет в своем роде честь. Но возразят: «и честные люди, которые кажется уже вполне заслуживают уважения и доверия, очень часто не пользу­ются доверием в обществе; например, при выборах, особенно тайными голосами, их обходят. Как же после этого понимать значение доброго имени в обществе? Да; многие, очень многие из самых почтенных людей век свой живут в неуважении и недоверии у своего общества, между тем как бесчестные и низкие по душе слывут добрыми, получают звание «почетных», пользуются преимуществом личного выбора. Но те, почтенные люди только терпят бесчестие, а не заслуживают его. Иной ведь раз и целые общества могут так же неверно понимать, как заблуждается один человек. Бывали примеры, что народ­ные приговоры падали на самых честных тружеников (Да, не каждый раз верна бывает и эта пословица: «глас народа – глас Божий»). Пусть эти достопочтенные люди не в списке любимых и почитаемых миром: за то имена их «написана суть на небесех» (Лк.10,20). Впрочем, может быть и к ним имеют внут­реннее уважение, и даже большее в сравнении с другими; но уважение уважением, а выбор на какую либо общест­венную должность выбором; в последнем случае, обходя их, избиратели или хотят удружить выбором другому лицу или не хотят как либо досадить самим себе, т. е. своему самолюбию или своей слабости. А иногда в последующем уже времени и эти почтенные люди достигают полного уважения и доверия. И так усиливаться—заслужить доброе имя в обществ не следует, но только лишь нужно всегда быть честным и постоянным. «Как же поступить, если иные действительно сами виновны в потери доброго имени»? Они должны принести искреннее признание в своей вине пред теми, которых мнение и доверие особенно до­роги для них и которые готовы уже и изменить свое отношение к ним. Затем, пусть они снова заслуживают, как у этих лиц так и у прочих, доброе имя добрыми качествами, и при этом не досадуют на медленность своей выслуги: апостолу Петру, после того как он допустила измену, потребовалось трижды уверить Иисуса Христа в том, что он искренно любить своего учителя и Господа. Но вместе с тем напрасно иные до того дорожат общественным о себе мнением, что постоянно справляются: «как же об них думают и отзываются другие? что сказал о них такой-то и такой-то»? Излишнее внимание людей к молве народной и увеличивает о них молву, но только не к чести их, а к бесчестию. Еще хуже: они начинают заботиться не о добросовестном служении Богу, а только о том, как бы угодить на вкус других. Эти люди сами себя сбивают с доброй дороги; по­тому что, гоняясь за тем, «да добре рекут» о них «вси человецы» (Лк.6,26) они так и располагают своими действиями, чтоб сказали им все на похвалу, хоть пред Богом-то на горе.

И так ты, христианин, дорожи добрым мнением о себе, прежде всего в твоем обществе и в среде окружающих тебя. А затем не пренебрегай мнением и тех, которые далеко живут от тебя, с которыми ты ни разу в жизни больше не встретишься или же никогда не встре­чался раньше. Ближний, хотя бы находился за несколько тысяч верст от нас, все же ближний нам. Если он, например, по какой либо переписке или по какой либо связи с нами, имеет повод думать и отозваться о нас худо,—мы должны исправить это мнение, как только можем. Да; ошибка это многих, будто с кем не придется никогда встретиться, с теми и можем мы обходиться как хотим. Пред Господом Богом все люди, как одна семья. 

Heтерпение обличающей правды

«Обличение нечестивому раны ему» (Притч.9,7); «бысть нам во обличение» (Прем.2,19)… Сам-то человек (исключая тех, которые ищут совершенства христианского) не видит всех своих ошибок, иногда не сознает и явных неправд или пороков, скрывает от своей личности самого себя, и таким образом находится в жалком самообольщении. Зная характеры многих людей, он не знает только самого себя. Всему этому причиною самолюбие. Но даже и при христианской на­строенности, даже и при готовности сознать в себе ошибки и худые стороны, не вдруг иные приходят к сознанию: но только при особенной Божией помощи и в силу дружеских им напоминаний или, напротив, упреков от врага. Посему как естественно с одной стороны то, чтоб другие высказывали нам неправильные наши действия, так с другой желательно, чтоб все из нас выслушивали напоминания и обличения. Поэтому как естественно с одной стороны то, чтоб другие высказывали нам неправильные наши действия, так с другой желательно, чтоб все из нас выслушивали чужие напоминания и обличения. Умные-то люди так и смотрят на правду, которая высказывается пред ними относительно их самих или ближайших к ним лиц. Умный чело­век готов даже рассердить другого с тем, чтобы последний в гневе своем упрекнул его слабыми сторонами. А некоторые из святых даже давали деньги, чтоб укорил их кто и чтоб могли они приучить себя к терпению (по словам Великого Варсануфия). Они выслушивали самые колкие укоризны с лицом светлым и ласковым. Так и апостол Петр благодушно выслушал обличение Павла (Галл.2,11). Здесь мы не говорим о не­заслуженных ничем укоризнах или обличениях: прини­мать такие обличения, значит, приготовлять себе вечную на­граду на небе (Мф.5,11). Но если человек с терпением выслушивает и те замечания, на которые сам вызвал своими винами или к которым только подал поводы и в таком случае он, хоть бы выслушивал их неизбежно, оказывает своего рода подвиг. Почему же? потому что это показывает, что он уважает и любит истину, что ревнует больше об истине, чем о самом себе, позволяя другим обличать себя за оскорбление истины, что не отвергает своего спасения, преодолевает свое себялюбие. (За­мечательно, что и люди духовные по жизни скорее перенесут обличение от самих себя, от своей совести, чем от других: один подвижник столько унижал себя за свои грехи, что считал себя и недостойным жить на свете; а когда его обличил другой, что вот он напрасно пере­ходит с места на место,—тогда он тотчас огорчился (Алф. Патерик о преп. Серапионе). И почему бы это нам не любить выслушивать от других справедливые, а пожалуй иной раз и преувеличен­ные обличения? Если лесть подобна меду, при своей сладо­сти увеличивающему желчь: то и обличения подобны полыни, которая горька на вкус, зато очищает внутреннюю не­чистоту. Что убудет у нас, если кто выскажет нам не­сколько обличений? Если мы не заслужили этих обличений, то и слава Богу. А если заслужили, то лучше ли нам не знать своих недостатков и пороков? больше ли будет уважать нас тот человек, который хоть знает про нас худое и готов бы вразумить нас, но молчит? Однако ж люди не любят, очень не любят выслушивать обличающую их правду. Не терпят обличений не только от низших и равных, но даже и от тех, которые имеют право и долг обличить их, как начальники, родители, наконец и духовные отцы, обличающие на духу. Еще не беда, если иной примет обличение с вспыльчивостью; но затем тотчас же и сознает себя виновными. Гораздо хуже, если кто и не убежит от обличителя, не захлопнет пред вами дверей, выслушает вас, а потом досадует на вас и злопамятствует. И еще хуже: когда иной не видит и не слышит лично обличающего, когда обличитель даже и не ка­сается его личности прямо, например, когда он только встре­тит книгу, в которой без пощады осуждается его грех, как особенно против VII заповеди (Не прелюбодействуй); и—вот начинает сер­диться на сочинителя этой книги, которого раньше может быть любил же и уважал. Преудивительное это дело, как люди оскорбляются за обличения! Иной, например, погибает от пьянства: здоровье его день ото дня разрушается; все знают его, как нетрезвого человека. Но начните ему го­ворить, что он губит своею нетрезвостью и душу и тело свое, он назовет ваши слова ложными и разгневается на вас. Кто-либо из прислуги скажет матери по чистому доброжелательству о пороке ее сына. Мать встревожится, потому что порок сына пугает ее и во всяком случае нежелателен ей в любимом сыне. Но потом она начинает сомневаться: верно ли сказано; не принимает во внимание самой честности, серьезности того человека, кото­рый сказал; начинает по своему толковать слова этого человека. И чем же оканчивается дело? Ропотом на справедливого человека, даже обвинением его в том, что он только возмутитель семьи и клеветник. Значит, для подобных людей ничего, если и погибают они сами или кров­ное лицо их: только бы им не знать и не слышать об этой погибели. Пусть знает про все Господь Бог, но лишь бы им оставаться в приятном незнании. Как же это они не рассуждают, что к их же пользе высказывается правда, как это они отвергают очевидный свой порок! Не притворство ли это? Как обвинят в своем пороке не себя, а того, кто заметил этот порок? Не противно ли это сердечному убеждению? Если желаете быть виноватым известным человеком или только неприятным ему: ска­жите ему всю правду относительно его личности, и—ваше желание исполнится. Ирод все «со сладостью» слушал Иоанна (Мрк.6,20), значит любил же частью истину, желал же себе пользы. Но лишь только Иоанн коснулся его больного места, его беззаконной и соблазнительной для всех связи с Иродиадою, и тотчас он восстал против обличителя. Так бывает и всегда. Иные люди охотно слушают вообще правду. Но лишь только кто войдет в противоречие с их ложным убеждением, лишь только обличит господствующую в них страсть, потребует от них своим прямодушным суждением или советом расстаться с любимою их привычкою или только изменить положение к которому они привыкли: тотчас с их стороны возникают недовольство, нелюбовь и гнев. Какие же отсюда происходят последствия? В отношении тех, которых обличают, вред уже очевидный: они остаются в прежнем заблуждении или в прежнем пороке, более и более коснеют в том или другом. А в отношении других или вообще в жизни человеческой от нетерпения обличений усиливается тонкая уклончивость людей, чтоб не сказать правды, обессиливается правда, падает взаимная доверенность.—Ты, возлюбленный мой собрат! никогда не отвращай своего слуха, если будет к тебе обличительное слово. И если раздражает тебя это слово,—будь уверен, что в тебе есть какое-нибудь, заблуждение, а еще скорее какая-нибудь страсть, с которыми тебе не хочется расстаться, но которые, очевидно, тебе же самому вредят.

Открытие тайны своей или чужой прежде времени или когда не требуется это

Чтоб хранить тайны, нет выше на это примера, как молчание Пресвятой Богородицы и обручника ее Иосифа. Здесь мы видим глубокое хранение и своей и чужой тайны. Пресвятая Дева хранила собственную тайну, а Иосиф молчал пред другими о ее тайне, не зная еще смысла этой тайны. Могла бы Божия Матерь открыть Свою тайну о чревоношении и по доверенности человеческой, потому что Иосифу была открыта ее чистая жизнь, как в свою очередь и благочестие Иосифа было ей известно. Тем более должна бы она, судя по человечески, с большим  обнаружением день ото дня своей тайны сказать о себе обручнику из страха, если не большей какой беды, то по крайней мере обличения со стороны Иосифа, который, повторяем, ничего не знал об Архангеле благовестителе. Но Она умолчала о Своей тайне и предоставляла за Себя говорить пред Иосифом ангелу же от имени Божия. Иосиф также молчал об Ее тайне, и только  придумывал средство, как бы предотвратить затруднение или вред по поводу этой тайны. Высок пример, но зато он разом обнимает наш долг относительно хранения тайн. Начнем с тайн духовных же, или по духовной жизни. Если и можем мы сообщать о тайной своей добродетели, то или только глубокому христианину или лучше в третьем лице (2Кор.12,2-6). Иначе потерпим вред. Так, откроем ли мы неосторожно тайну только что предпринимаемого своего дела? Можем повредить успеху этого дела с двух сторон: и со стороны врага—дьявола, который постарается поставить нам препятствия в полезном и святом деле, и со стороны людей, которые будут завидовать нам и по зависти также препятствовать. А если нам завещана чужая духовная тайна, например, до смерти известного лица, подобно тому, как Христос—Спаситель не велел говорить о Своем преображении прежде Своего воскресения (Мф.17,9), то преждевременным раскрытием ее можем мы и подстрекнуть к духовной гордости того, кого она касается, и повредить собственному спокойствию духа. Из тайн житейских (мы имеем здесь ввиду только добрые тайны) свою тайну хранить нужно также для собственной, пользы. Но как много мы вредим себе, насказывая на свою голову! Расскажем откровенно о свидании  или о переписке с кем-либо из высших лиц, и тем навлекаем на себя неожиданную неприятность. Ведь не было бы преступной и хитрой скрытности нашей, если б мы и смол­чали о том, о чем нас не спрашивают и что знать другим нет пользы; была бы тогда одна сдержанность языка. Но если и со стороны кто-либо, например, человек сильный в каком-либо отношении, шутя стал бы выведывать от нас тайну, чтоб затем воспользоваться нашею откровенностью по каким-либо своим видам: то и в таком слу­чае мы должны быть осторожны в своем слове (Сир.13,14). Как неблагоразумно хвалится надевающий на себя оружие, чтоб воевать, наравне с теми, которые уже снимают с себя оружие после войны (Цар.20,11), так и не умно говорить вперед о задуманном своем деле, которое не требуется знать другим и которое очень важно. Но еще чаще мы не сохраня­ем чужой тайны, которая и доверена нам под условием сохранить ее. В таком случае к нам относится постыд­ное имя перенощиков (Притч.20.19); тогда мы отталкиваем от себя доверенных друзей или знакомых; а в делах политических, как, например, весть о войне или о престолонаследии царского дома, такая весть, известная нам только по частному письму или разговору и неосторожно нами раз­глашаемая, и без вины делает нас виноватыми. Почему бы нам не удержаться от сообщения всякой чужой тайны? ужели тайна, так сказать, разорвала бы нас (Сир.19,10), если б мы погребли ее в себе? Скажут: «трудно быть между двух сторон: одна просить сохранить тайну, а другая заклинает открыть ее; первая будет опечалена открытием тайны, а последняя — оскорблена сокрытием». Но кто произносит клятву, на том и будет грех: вверенную же тайну следует сохранить. Читатель! особенно в хранении-то тайн покажи обуздание твоего языка. Тогда ты недалек будешь от того, чтоб и обуздать все тело твое».

Раздел: Об излишнем любопытстве

Любопытство к чужим письмам и бумагам

Любопытство к чужой переписке может быть «наме­ренное и ненамеренное». В первом случае сами скрывают письма (до или после почты) или же обращаются к посредству других, чтоб могли тайно прочесть чье либо письмо, затем прочитывают открытае (на бланках) пись­ма прежде передачи их тем, к кому они адресованы, или только от досуга роются в чужих бумагах в отсутствие хозяина и без всякой цели. Ненамеренное же или случайное любопытство на этот раз составляют: придя в чужой кабинет или поместившись в кабинете на некоторое время, например, во время гостьбы, иной читает попадающиеся ему на глаза письма и деловые бумаги, смотрят на денежные счета, которые лежат пред ним, обращает внимание на мелкие записки и заметки; другой, подняв где либо брошенное письмо, также прочитывает это письмо. Подобным любопытством оскорбляется право ближнего знать то, что ему одному принадлежит; неожиданно предаются гласности его секреты, а отсюда происходить ущерб его доброму имени или имуществу. К чему же все это любопытство? Какие полезные знания оно принесет нам? Кто привык сидеть за сочинением бумаг или за чтением дел и книг, тому не довольно ли было бы работы для глаз у себя в доме? Не лучше ли было бы ему, если б он дал отдых своим глазам и своей мысли в чужом доме и кабинете, чем по привычке, или по пристрастию к книжным и письменным занятиям, придя вот и в чужой дом или квартиру, все только искал бы глазами какое-нибудь хоть малейшее чтение? (Что же до печатного, то печатное, которое уже получило смысл публичного чтения, конечно, может быть везде читаемо: книгу в чужом доме всегда можно от досуга взять в руки и просмотреть). Зачем же в чужих письмах подвергать своей поверке чувства других,—чувства иногда очень нежные, например, в переписке отца с детьми или сестры с братом? Да к чему и этот механический труд: перечитывать чужие пись­ма и бумаги, которых может быть у иного или в ином месте целая груда? Потом, нужно посмотреть на настоящий предмет с духовной стороны. Святые угодники избегали всякого излишнего знания; например, иной раз они не любопытствовали даже и пред теми, которые с ними жили,— куда их сожители пошли или откуда пришли, где были долгое время (о св. Филим. в Добротол. ч.4). Чего же они боялись, заботливо охраняя себя от такого любопытства и знания? Того, чтоб не нарушить своего внутренняя безмолвия, чтоб творить умную молитву или не прерывать таинственной беседы с Богом. Если же мы и далеки от подобной духовной высоты: все же любопытство к чужой переписки может расстроить наш дух. Полюбопытствовали прочесть чужую бумагу, чу­жое письмо, а там встретили возмутительные для целомудрия картины или какую либо не совсем приятную речь на самих себя, написанную однако с проста, или без решительного намерения обидеть нас.— Нет, ты христианин, никогда не любопытствуй читать чужие письма и бумаги. Где печать, там должна быть и тайна. И не только не отыскивай чужих писем, деловых записей, чтоб про­честь их, но даже намеренно отводи свои глаза от чу­жих бумаг, которые будут лежать пред тобой.

Привычка подслушивать или подсматривать

«Наказание человеку (невежда) слушати при дверех; бе­зумный дверми приничет в храмину»(сквозь дверь смотрит (Сир.21,26-27). Да, это и невежество и неблагородство, когда подслушивают чужой разговор, например, чрез тонкую дверь или перегородку, как в совместных квартирных помещениях; или когда подсматривают тайно и недозволенно на чужие занятия, например, в щель двери, через ворота, проходя по тротуарам мимо окон, высматривая в приблизительную (подзорную) трубу. Так примечают (соглядают), обыкновенно за тем, что не должно быть открытым и что составляет секрет, например, в жизни какой либо семьи, в совещании какого либо комитета или комиссии, в разговоре начальника с подчиненным. Мало ли что творится или делается в кругу семьи или лиц, секретно и служебно занятых одним делом? Кроме оскорбления ближнего, здесь может пострадать и честь его. Иной раз чья либо честь в настоящем случае пострадает совсем напрасно; потому что будет подслушана или подсмотрена только минута из жизни семьи или из слу­жебной деятельности каких либо лиц, только десятая часть, и эта-то часть выпадет не хорошая, между тем как девять добрых останутся неизвестными. Не ошибочное ли после этого будет заключение о порядке чьей либо жизни или деятельности?—Нет; ты, христианин, не уни­жай своего достоинства этим детским подслушиванием и подсматриванием на недозволенное.

Праздное дознание о слабых сторонах ближнего

«Слышим некия.,. лукавно обходящия» (2Солун.3,11) (все любопытствующие- с греч.). Бесцельная пытливость о слабостях ближнего виновнее осуждения. В осуждении человек имеет уже готовую слабость ближнего, а иной раз осуждает только потому, что чужой порок резко бросается в глаза, или же по увлечению примером других. Но в пытливых расспросах о том, как поживает такой-то,—нет ли у него таких-то пороков, например, если он холостой или вдовец, то честно ли ведет себя: в этом случае человек сам себе изобретает грех осуждения или собирает материалы для пересудов. Здесь заключается начало забвения собственных грехов. Но если пытливый и не допускает словесного осуждения (полюбопытствует, расспросит и замолчит): все же зачем ему обременять свою память знанием чужих недостатков? Не довольно ли своих грехов, чтоб заняться ими, чем старательно отыскивать чужие? Вообще благоразумно, ли ослаблять в себе уважение к ближнему бесцельным любопытством относительно его слабостей? Любопытствуют же на этот раз больше не о соседях и знакомых; а о лицах высших и знатных: будто человеку и легче будет, если он успеет узнать, что те и другие также порочны.—Нет, христианин! И те пороки ближнего, которые пред глазами нашими, мы дол­жны как бы не видеть,—о которых неожиданно доходит до нас слух, должны как бы не слышать, покрывая все снисхождением: так и поступал между святыми Макарий великий, которого называли «богом земным» в том смы­сле, что он, подобно Богу, покрывающему мир, покрывал все недостатки других (Четь-мин. под 19 янв.). Только обязанности отца семьи, пастыря прихода или наставника учащихся позволяют и заставляют вникать в жизнь других собственно и с ху­дой стороны.

Страсть расспрашивать или рассказывать о новостях

«Ни во что же же ино упражняхуся» (ни в чем охотнее не проводили времени), «разве глаголати что или слышати новое» (Деян.17,21), так замечается об афинянах, любителях ново­стей. Но такие любители и никогда не переводятся. «Что нового, или новенького», вот их первый вопрос при разговоре. Иные из своего рассказа о новостях извлекают для себя и корыстные виды. То раньше других они стараются услужить известным лицам новостью, а до времени одни втайне владеют ею, чтоб сообщить ее с большею для себя пользою или в час, более для себя удобный. С другой стороны, любящие слушать новости иной раз отлагают и взыскание с того человека, который, придя к ним дать отчет о своих ошибочных действиях, между прочим или даже прежде всего старается рассказать им про новость: ради сообщаемой новости они не исполняют к нему долга справедливости, мирятся с ним, между тем как не должны бы мириться в известном случае. Газеты также до того спешат услужить новостями читателям, что и ошибочно передают новости, а затем к вине своей прибавляют новую вину, что не выполняют требования ого­вориться в ложном слухе. Христианин и дозволенным должен пользоваться в меру. Новости же как хотите — составляют услаждение для слуха, и слуха рассеянного, исключая общественных, которые составляют общий интерес. Они—как хотите—влекут мысль только к случаям дня и отвлекают ум от вечного, или от «единаго на по­требу».Напротив, когда бы человек больше обращал свою мысль к вечности, тогда менее интересовало бы его вре­менное и ежедневное, не стал бы он ожидать с нетерпением почты или гостя, которые вот-вот принесут к нему что-нибудь новенькое: случится ему услышать новость, выслушает; нет ее — не скучает. — И ты, читатель, лучше держи себя чуждым этого увлечения афинян заниматься только новостями. Поставляй себя на этот раз в положение такого сельского жителя или прямо — затворника, до которых и почта-то не доходит, вблизи которых нет мно­голюдства, и которые таким образом живут совсем без новостей, но только изо дня в день трудятся над своим делом. Новость для себя они находят в том, чтоб приращать свой честный и спасительный труд.

Раздел: Об улучшении своей речи, или дара словесного

Необдуманная, или небрежная речь

«Прежде нежели возлаголаши, увеждь»(обдумай) (Сир.18,19). Так например, иной называет человека или вещь какую совсем не тем именем, как следует, скажет что либо на­изнанку,—и это допускает довольно нередко. Другие делают вопрос или сами отвечают на вопросы тупо, отрывочно; произносят целую речь или прочитывают что либо к другим в один тон; проговорить так скоро, что слова их мелькают подобно колесу или же, напротив, в рассказе своем бывают медлительны до усыпляющей скуки. Если одни из этих недостатков происходят от торопливости, которая и в других случаях больше путает дело, чем ускоряет его, то тут еще одна случайность. Человеку, который то­ропится, сберегая свое время, уже не до слов: он стре­мится только к делу. Поэтому к отрывочной или извра­щенной речи этого человека можно иметь снисхождение. Но чаще причиною небрежной речи бывает только рассеянность или одна неуважительность к тем, с кем в известный час мы говорим. Напрасно! Мы должны совер­шенствовать все дары, какие имеем от Бога: так и дар выражать мысли требует своего совершенства. Приятная речь, т. е. умеренно-громкая, раздельная, с переменою тонов, с мягкостью голоса, точная в выражениях, главнее всего—естественная, а не модная и вычурная,—такая речь привлекает собеседников. И если придется нам склонять других к чему либо доброму или отклонять от худого: при таких то качествах речь наша произведет гораздо большее впечатление.—И ты, христианин, не огорчай ближнего небрежною своею речью, равно и небрежным неясным почерком руки в письме (одни точки). По-видимому, все это мелочи: но из — этих то мелочей и слагается боль­шая часть нашей жизни. Этими мелочами мы часто оскорбляем ближнего или только затрудняем его в выполнении наших требований; например, сказали мы что либо не­внятно (особенно так при старости лет, когда и зубов у нас не станет, когда выговор делается шипящим), а слушавший нас стыдится попросить нас о повторении к нему речи, чтоб не показаться или глуховатым или непонятливым: и вот таким образом выходят недоумения!

Привычка пересекать чужую речь

«Иному глаголющу не многослови» (Сир.32,11). Здесь видим и на­прасное усиление голоса: к нам только начинают гово­рить, а мы пересекаем чужую речь, чтоб волей и нево­лей нас выслушали; собеседник же усиливает пред нами свой голос (точно к глухим),—и все это продолжается несколько раз или дотоле, пока мы не замолчим. Отсюда происходит и забитость—забвение мысли: была хорошая мысль, но мы не дали другому досказать ее, и она затерялась. Этим же самым мы лишаем других права быть выслушанными, не уважаем чужой речи: другой хочет вы­сказать нам или при нас кому либо свое мнение, а мы не даем ему говорить, предвосхищая себе одним право слова, и таким образом для него проходит охота или же срок говорить. Отсюда происходят недоумия с обеих сторон: и той, которая пересекает речь, и чьи слова не вы­слушиваются; оканчивают между собой разговор и расходятся, не поняв друг друга вполне. Тем хуже, если иные намеренно пересекают или заминают чужую речь,чтоб разговаривающий с ними не договорился до упреков им, которых они заслужили и ожидают, или чтоб незаметно отвлечь их собеседника от напоминаний, которые для них-то были бы неприятны, хотя и законны. Понятно, что такой человек пользуется промежутками молчания, скорее начинает новый разговор, чтоб не припомнилось и не сказалось другим по его вине какое либо слово.—Ты, читатель наш, не люби пересекать чужой речи и будь терпелив выслушивать других; иначе будут тяготиться разговором с тобой.

Безотвязная просьба или же только учащаемая без крайней нужды

Один Господь Бог долготерпелив и многомилостив: Его и можем мы просить неотступно в своих нуждах. На сей раз Он благоволил сравнивать Себя с судьей, которого неотступно просила одна вдова и который ради только «безочтсва»ее исполнил ее просьбу (Лук.11,8). Но не таков человек. Он делается нетерпелив к неотступному просителю. Он скучает от частых просьб одного и того же лица, и особенно по одному предмету. О другой сто­роны правда и то, что просьбы иногда бывают без край­ней нужды, по одной привычке просить и быть безотвязным. — Ты, читатель наш, и щади ближнего твоего, чтоб не привести его в досаду своими безотвязными и часто-временными просьбами, и не вреди самому себе безуспеш­ностью просьб и самоунижением. Положи себе правилом: «по самому нужному делу просить не более трех раз». А иначе твоя просьба получить вид спора, прекословия. Иначе ты будешь с первого раза внушать своей встречей страх тем, у кого хочешь просить что или привык про­сить. При этом не считай излишнею и такого рода преду­смотрительность, чтоб заранее приготовить другого к выслушанию твоей просьбы.

Нехотение ответить на чье-либо письмо

Христос—Спаситель ответил на письмо к Авгарю, когда Авгарь в простоте своей просил Его, чтоб Он пришел к нему в город и навсегда поместился бы у него (Евс. Кн.1,гл.13). Если мы молчим на чье либо письмо только по недосугам своим или по причине большой переписки: от этого не легче же тому, кто ожидает от нас ответа и может быть снова не раз повторяет к нам свои зап­росы или просьбу, или вовсе не зная о наших недосугах или не имея к другому кому обратиться к крайней своей нужде. Да коли у нас нет времени для ответов, можем отвечать с помощью других лиц, чтоб, с одной сто­роны, успокоить человека пишущего к нам, а с дру­гой—так или иначе оправдать то доверие, которое вообще к нам имеют, и те надежды других, которые на нас полагают. Между тем не чаще ли всего мы не отвечаем, притом —на несколько писем сряду, совсем по другим причинам? Например, отложив ответ до времени, мы совсем забываем о нем, теряем самое письмо;—не хотим выпол­нить того, о чем нас просят или что даже мы были бы обязаны выполнить; считаем для себя за низкое ответить, показать только почерк своей руки тому, кто к нам обращается. Ах! зачем же это мы томим ближнего напрасным ожиданием от нас ответа? зачемже обижаем его своим невниманием и горделивостью? ужели унижение для нас ответить человеку—положим —и очень простому в таких по крайней мере словах: «да или нет»? Если б не было у него нужды до нас, тогда он и не писал бы к нам: и не повторял бы своих писем до двух -трех раз. Точно как камень в реку его письма к нам: никакого ответа никогда он от нас не дождется; или будто для ответа он должен сам прийти или приехать к нам за сотню или тысячу верст! Огор­чаясь нашим молчанием он представляет нас господи­нами неумолимыми, величавыми, презирающими других. Пусть его представления и будут преувеличены: но все же он имеет основание для них.—Нет ты, благородный и великодушный христианин, поставь себе правилом отве­чать на каждое письмо, хоть бы ответ твой состоял в отказе и хоть бы по обстоятельствам было опущено то­бою довольно времени для этого ответа. Но доколе ты не дал ответа на чье либо письмо, дотоле считай себя в долгу пред пишущим тебе, сколько бы этот человек ни был прост по своему званию, или низок по своему положению против тебя. Хоть бы и арестант из тюрьмы послал к тебе записку: и арестанта удостой ответа письменного или словесного узаконенным порядком. Можно разве оставлять без ответов письма только лишь искательные, например, с поздравлениями от подчиненных, или просительные без всякой нужды или требующие уведомления для одной формы (например, о получении чего либо через почту),—и то извинившись при случае пред пишущими в своем молчании.

The post 9-я заповедь. «Не лжесвидетельствуй». Е. Попов. Нравственное богословие для мирян appeared first on НИ-КА.

Скачать Заповедь 8 в формате docx

Раздел: Против грабительства, или явного и насильственного присвоение себе чужих вещей
*** Грабеж, равно как не подание против него помощи ближнему
*** Поджог, или только неосторожное обращение с огнем, особенно при курении табака, и бездействие на пожаре
*** Обирательство домов вдовиц и сирот
*** Притеснение дорожного человека платою
*** Повреждение путей и способов сообщения
*** Во время неурожая или в случайной нужде чрезмерно дорогая продажа жизненных припасов
*** Вообще несоразмерные цены за товар, за службу свою или за личную какую услугу
*** Казнокрадство при подрядах, а порученном хранении или расходовании казенных денег или вещей
*** Угнетение должника и самое одолжение его с обдуманным раньше планом, чтоб перевести в свою собственность все остальное имущество его
*** Привычка входить в долги и медленная уплата их или же совсем не платеж
*** Банкротство по свое вине или же совсем ложное
*** Невознаграждение ближнего за его убытки или труд, сколько требовалось вознаградить
*** Насильственное задержание чужого капитала или чужой собственности, которые случайно перешли в руки
*** Искание чужого или непринадлежащего наследства
*** Корысть с пожара, наводнения и вообще в тревожных обстоятельствах ближнего
*** Корысть с мертвого тела, особенно с поруганием для мертвеца
***Утаение найденной вещи, особенно когда известен ее хозяин

Раздел: Виды кражи или тайного присвоения себе чужой собственности
*** Кража как сильная привычка, или страсть
*** Принятие для хранения или покупка заведомо краденного, а также вещей сомнительной собственности
*** Необличение знаемого вора
*** Принятие закладов от нетрезвого или игрока для удовлетворения их страсти
*** Безгласное завладение чужим под видом остатка
*** Тайноедение, а также и тайнопитие, особенно вина
*** Кража по домам во время всенощной или в церкви
*** Святотатство
*** Святокупство (симония)
*** Злоупотребление пожертвованиями других, которые сделаны на какое-нибудь богоугодное святое дело

Раздел: Неправедное присвоение чужой собственности обманом
*** Делание фальшивой монеты или только сбыт ее заведомо
*** Незаконная продажа золота, равно как такая же работа из него вещей
*** Подложные в деньгах или по имуществу документы, а также утайка подлинных
*** Продажа или изготовление вещей, которые продавать и изготавливать можно по особенному лишь дозволению и праву
*** Тайная уклончивость от положенных пошлин
*** Похищение чужого вместе с другим, или чрез совместный обман
*** Неверный вес, неточная мера и недочет денег при сдаче
*** Сокрытие недостатков в том, что продается или обменивается
*** Привычка говорить о своих нуждах, или притворная бедность
*** Составление себе состояния притворным нищенством

Раздел: О бережливом употреблении чужой и своей собственности
*** Употребление чужой собственности без спроса, а также и без всякой бережливости
*** Непредупреждение ближнего относительно убытков или потерь, которых он сам не предвидит
*** Чрезмерная цена за ремесленную работу и художество
*** Некрепкая работа вещи из-за моды или от нерадения
*** Незаботливое хранение своего имущества, а отсюда – повод другим к легкой покраже его
*** Роскошь и расточительство
*** Вызов на трату денег, с одной стороны, и трата их, с другой, на театры, цирки и трактиры
*** Напрасный отказ ближнему в займе или в поручительстве за него или же, напротив, одолжение его не по средствам

Раздел: О неправедных приобретениях
*** Незаконные проценты
*** Лихоимство (взятки)
*** Излишний торг при покупке чего-либо или притеснение в цене продавца, когда он – видимо – нуждается продать товар или вещи свои
*** Скряжничество (голодание за собственным столом)
*** Требование себе платы за каждую малейшую услугу
*** Выманивание чужих денег посредством работы и продажи бездельных вещей

После того как Господь Бог (шестою заповедью) оградил от вреда с нашей стороны физическую жизнь ближ­него, внушая нам в то же время беречь собственную жизнь, а затем (седьмою) указал нам вести жизнь и по душе и по телу в целомудрии и вообще в правилах чистой нрав­ственности: после всего этого Он ограждает ближних от наших обид и в том, что только отвне или материально принадлежит им, и вместе с тем заповедует нам, чтоб мы сами благоразумно, с пользою относились к своей собственности. На это произнесена Им восьмая заповедь: не укради. Все, что только касается имущества чужого и своего, от денежного капитала до иголки и нитки,—все это и входит в круг наших обязанностей по восьмой запо­веди Божией, все должно быть изложено в общих правилах под заглавием этой заповеди.

Раздел: Против грабительства, или явного и насильственного присвоение себе чужих вещей

Грабеж, равно как не подание против него помощи ближнему

«Не насильствуй» (не будь грабителем!). Всякой вещи, всякому имению есть свой владелец. (Никем необладаемое имущество, это разве пустые пространства земли. Здесь только непосредственное приобретение может принадлежать тому, кто первый завладел бы частицей земли или стал бы обрабатывать землю на известном пространстве: это право завладения, притом, принадлежит более государствам и народам, чем частным лицам). Существенный признак грабежа составляет насилье пред лицом самого владельца, или хозяина ограбляемых вещей, хотя и без опасности для его жизни. Но когда это насилие выражается в угрозах и бывает вооруженным, тогда грабеж пере­ходит в разбой: видя оружие в руках нападающего, владелец тем скорее отдать то имущество, кото­рое бывает предметом похищения. Но пусть иногда насильственные действия и угрозы не представляют опасности ни для здоровья ни для свободы владельца. Пусть даже совсем не будет здесь орудия и угроз. Однако владелец по необходимости уступаете свою собственность: потому что видит неравенство сил могущему быть против него насилию; потому что у него непременно хотят отнять то, на что отнимающее не имеют никакого права, и отнять с целью похищения. Это-то наглое нарушение грабителями прав чужой собственности и есть преступнейшая вина в грабеже. Тем виновнее, значит, грабеж, когда он до­пускается на улице, т.е. пред большим количеством людей, присутствия которых надлежало бы постыдиться: подбегают к другому, срывают с него одежду или выхватывают из рук вещь, и убегают. Виновнее также грабеж, когда происходит на дороге, в путешествии чьем либо: в это время нужда в вещах для каждого более ощутительна, и следовательно собственность каждого еще болеe дорога для него самого. Но и еще виновнее грабеж на особых путях сообщения, как, например, большая трактовая дорога, пристань у реки, вагоны на железной дороге; потому что в таком случае делается оскорбление и пра­вительству, так как правительство особенно покровительствует путям сообщения; тогда нарушается безопасность, которая особенно должна быть на путях сообщения. Словом: одно имя «грабителя» устрашает. Грабитель — общий враг благосостояния других: он обнаруживает дерзость злой воли, которая нисколько не уважает правды. А если иногда и нет на глазах хозяина вещей, которые он похищает: все же он похищает открыто, в присутствии дру­гих людей. Равным образом не подать помощи против грабежа, например, от крика «грабят» и прятаться в сторону или уходить внутрь своего дома – большая вина, потому что это значит допустить другому совершить грабеж. Да в таком случае и себя с имуществом и домом нельзя считать безопасным: этого дня ограбили моего соседа, а завтра могут ограбить и меня, если я из опасения допросов на суде или вообще по равнодушию к собственности ближнего не постараюсь по мере сил моих остановить грабителя. — Грабитель-грабитель, возможное ли это слово в обществе православных христиан? И если ты еще носишь имя христианина, вспомни голос Христа, как голос строгого обличителя: «как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями» (Мф.26,55). Ты отнимаешь у ближнего и личную свободу на время и собственность его на всегда, или почти на всегда! И, о! если б ты скорей пришел к чувствам того другого разбойника, который умолял Христа о царстве небесном.

Поджог, или только неосторожное обращение с огнем, особенно при курении табака, и бездействие на пожаре

Умышленный поджог, это такое ужасное злодеяние, примеров которого не видим ни в свящ. истории, ни в жизни древних народов. Подумайте, на что решается и какие разрушения делает поджигатель! Он, например, зажигает не­жилой дом в досаде на то. что этот дом должен отойти от него к другому наследнику или покупателю: и в один час не стает дома, который строился долго и которым могли бы пользоваться другие еще продолжительное время; да кроме того хоть дом быль и не жилой, но нахо­дился вблизи других жилых домов, которым, и угрожала явная опасность сгореть. Он по злости своей зажигает в поле чужой хлеб или скошенное сено или же у городского жителя фруктовый сад, магазин с съестными припасами (особенная опасность от этого пожара, если припасы были жирные), склад дров, кладовую с суконными товарами, которые пусть и не издадут от себя пламени, но будут только тлеть: и вот не остается следов от того, чем Бог наделил и людей и скот для пропитания, чем с уме­ренностью и благодаря Бога люди долго-долго питались бы и со­держали себя! Он из мести подкладывает огонь под дом соседа, а то ради особенной прибыли зажигает собственный (застрахованный) дом, и огонь против ожидания его обнимает прочие строения: в таком случай он грабитель­ски отнимает у ближних самое необходимое в жизни, т.е. приют, в котором не отказывают и животным; разом он лишает многих всего имущества, которое было ско­пляемо многими годами и трудами; разом делает многих нищими; зажигая же и истребляя что либо собственное, но застрахованное, вредит страховой компании. Он истребляет огнем ту деревню или то селение, откуда изгнали его в ссылку: и от бедные жители с горькими слеза­ми, с ропотом на свою судьбу или же с проклятиям на злодея, которого предполагают, так-то привозят дерево по дереву и камень по камню, чтоб не остаться под открытым небом и на время самой зимы! Шайка злонамеренных людей сначала подбрасывает записки о пожаре (значит, это самое тяжелое для совести преступление, ког­да невольно предупреждают о нем, между тем как не предупреждая безприпятственнее могли бы совершить его!); предуведомив жителей записками или одним говором, шайка зажигает целый город с разных концов, кидает­ся с огнем внутрь дворов и домов: на все это злодей­ское и с такою дерзкою отвагою она решается ради того только, чтоб например, отмстить правительству (месть поли­тическая) или же принудить жителей к большому застрахованию домов (бывали такие замыслы у некоторых бога­чей): и вот одни из домов горят, а при этом может быть в прах обращаются вековые памятники и такие драгоценные вещи, которых уже ничем нельзя возобновить или заменить; в других домах только происходит ломка и потеря множества вещей; в третьих хозяева несут напрасные траты, чтоб вывезти дальше загород свое иму­щество и сохранить его в продолжении нескольких тревожных дней; в четвертых и последний рубль отдают, чтоб строения их на последующее время были застрахованы от огня в обществе ради одного страха потерять все: между тем и деньги на этот раз не имеют иногда своей цены; потому что дома не такая вещь, которую можно всегда найти в готовности, как другие вещи покупаются в ма­газине: для них нужны материалы, руки и время; когда все это будет готово, тогда лишь погоревшие увидят восполнение своих потерь. Особенно как страшна вина умышленного поджога ночью, когда человек и не придумает, что спасать из своего имущества, когда и пожарные слу­жители с своими огнегасительными снарядами запаздывают или в темноте без успеха действуют! как страшен поджог порохового погреба, еще — рудников, которые требуют особенно больших издержек для устройства их! Здесь уже мы не говорим о впечатлениях поджога на здо­ровье жителей; о тревожном набате в колокол, потрясающем и старых и малых, или о страхе черных вывешенных шаров; об увечьях на пожаре; о простудах ночью, которая иногда оканчивается смертью; о сгорании людей; о близости к центру пожара больницы, где несчаст­ные не могут спасти и самих себя. Не злодеяния ли это одно другого ужаснее? и не злодей ли из злодеев после этого умышленный поджигатель? чем виновны дома и имущество, которые он истребляет? не духам ли только злым свойственно так бездельно все разрушать по одной злобе? Да; здесь и припоминается злоба дьявола, по действию которого сгорели посевы у праведного Иова; приходит на память злоба бесов, которые со стадом свиней бросились в воду. (Вина поджигателя не уничтожается, если его под­жог будет предупрежден усилием других или потушен в самом начале независимо от его воли. Только к таком разе вина его, и следовательно наказание ему умень­шаются, если он, подложив горючие вещества к строению, сам же известит о начавшемся пожаре, или кроме того окажет с опасностью для своей жизни помощь против пожара: тогда видим его виновным только в покушении на зажигательство; видим его раскаявшимся, так как иначе его содействия против пожара не могло бы быть до самоотвержения и пренебрежения личною опасностью). Не свойственно ли после этого злонамеренным зажигателям целого города ожидать, что первая же молния во время гро­зы падет на их головы? можно ли им не считать себя заслужившими за свой злой огонь вечного огня на том све­те? Боже мой, как страшно их преступление!

За тем, и только неосторожное обращение с огнем и удобосгораемыми предметами составляет великую вину; по­тому что эта неосторожность часто приводить к таким же последствиям, как и умышленный или подготовленный по­жар: эта неосторожность одна из самых преступных неосторожностей человеческих. Не говоря о случаях, так сказать, забытого огня, например, когда допущена противоза­конная теснота в постройках: когда опасно устроены пе­чи, не чистятся дымовые трубы, неосторожно хранятся где либо удобовоспламеняющиеся предметы и огнесветительные материалы; сколько же случаев таких, в которых человек, нося в своих руках огонь, оставляет после се­бя след целого пламени! Например, будет оставлен в по­ле не погашенным костер вблизи леса, соломы, стоящего на корне или сжатого хлеба, там же будут выжигать кустарники, коренья, сучья в недозволенное время, т.е. когда бывает сильный ветер или жаркая и сухая погода: и вот начинается лесной пожар! сколько тут напрасно погибает древесного материала! сколько после этого бедных людей позябнет зимой в своих домах, по нужде задумываясь над каждым поленом вследствие возвышен­ной цены на дрова! сколько новой траты ради того, чтоб потушить лесной пожар,—траты и труда и времени; по­тому что лесные пожары продолжаются иногда целые неде­ли, огонь от них проникает и внутрь земли (где есть торф), вообще требуют огромного запаса противодействую­щей им силы! Оставлен будет во время топки овин без всякого надзора, и в короткое время погибает хлеб, этот дар Божий, которым бы пропитались многие семьи! Ходил кто либо перед ночью с зажженной лучиной по своему двору или со свечей в кладовую, вообще в помещения вне жилых комнат (в последних местах искра огня еще могла бы быть замечена), неосторожно иной поставил лампу, не погасил где или не унес откуда свечи, оставил на ветру для охлаждения горячие угли или самовар с горячими углями: и—вот во всех подобных случаях и сам хозяин дома вдруг теряет все свое иму­щество и соседей своих делает бездомными! (Когда же вор крадет ночью со свечей и производит не намеренно пожар, тогда различаются два, проступка: и кража и нео­сторожный поджог).

А сколько горит домов, строений и разных материалов от курения табаку! Не курение ли табаку увеличивает в последнее время пожары? не от него ли загорают­ся дворовые строения, сгорают самые дома и целые на­селенные кварталы? Курята, на сеновалах и чердаках, курят на улицах и площадях там, где это запрещено, например, где есть щепки от строения, курят в хвойных лесах, бросают недокуренный табак перед сном на стол, где бумаги: и вот ради прихотливого удовольствия, которым наслаждался в данное время один какой либо человек, истребляются многие драгоценности, лишаются невинные или бедные люди самого необходимого в жизни, как теплый уголок! Для курения табаку человек имеет нужду везде ходить с огнем, в чем не нуждался рань­ше и не нуждаются другие не курящие.

Что сказать о таком еще обращении с огнем, которое показывает явную и дерзкую неосторожность, но которое к счастью остается безвредным? Например, не хотят ос­мотреть двор и кладовую, куда ходили при ветре и пе­ред ночью со свечей, варят смолу без всякой предо­сторожности, не смотрят за железной печкой в столярной, где груда стружек и леса сухого? Вину этих людей мож­но сопоставить с виною того человека, который стреляет в цель там, где много проходящих, но к счастью ни­кому не делает убийства. О, сколько же беспечности, легко­мыслия и дерзости в обращении этих людей с огнем.

Наконец, и бездействие на пожаре — вина против собственности ближнего; потому что усиливающейся пожар усиливает и потери. Бездействие это составляет: равнодушное смотрение на пожар вместо тушения, которое между тем возможно и к которому приглашаются все зрители; неизвещение о случившемся пожаре и непризвание других на помощь; непоспешение без уважительных причин на пожар в лесах; самовольное оставление только потухающего пожара, а не потухшего совсем; отзыв, когда горят дом, фабрика, пароход, склад товаров,—отзыв та­кого рода, что хозяин того или другого в силах понес­ти пожарные убытки или же совсем не стоит сожаления; а отсюда вместо жалости смех-хохот на пожаре, вместо возбуждения других к тушению пожара охлаждение чужой ревности тушить его, затем, незаботливость приобрести пожарные инструменты и иметь в достаточном количеств пожарных служителей (пожарное депо).

О, сколько бы добра хозяйственного было сохранено и достало бы для владения в продолжение целых десятков лет, сколько бы совсем напрасных трат и нужд было предотвращено, если б не было у нас пожаров, если б люди береглись огня, как есть «огня», на каждом шагу! Может ли Церковь не вопиять против этого житейского зла, если оно оставляет после себя столь разрушительные следы для благосостояния народного, если от поджогов или только от неосторожного обращения с огнем горят  и храмы Божии, самые святыни? — Вот почему, читатель, мы с подробностью изложили пред тобой этот вопрос! И на счет экономии общественной и против тревоги жителей мы искренно заботимся; потому что все это имеет большое влияние на жизнь народа религиозно-церковную. О, если б и враги, зажигатели, прекратились на свете! Если б и неосторожные с огнем, ненамеренные враги, но все же враги общего благосостояния и покоя, со всею осторожностью стали обращаться с этою опасною стихией и не подавали бы, между прочим, повода к печальным известиям в летних номерах газет о пожарах и пожарах! 

Обирательство домов вдовиц и сирот

Горе объявил Христос-Спаситель книжникам и фарисеям за то, что они снедали (т.е. под предлогом на­божности обирали) дома вдовиц (Мф.23,14). А в Ветхом Завете строго был осуждаем тот человек, который только брал в заклад последнюю вдовью одежду: «у вдовы не бери одежды в залог» (Втор.24,17); там же нуждающаяся вдовица ради своих нужд поставлялась рядом с левитами (Исх.22,22-24). Посему обижать вдов и сирот по имуществу— великий грех. И прямо ли кто присваивает себе их капитал или же обирает под предлогом доброжелательства и пользуясь их доверием или только расстраивает их имение,—конец выходит один: обеднение вдовы или тем большее обнищание сирот. Это даже грех «вопиющий на небо» (Втор.14,28); потому что вдова существо беззащитное: у нее одна только защи­та, одно только оружие слезы. Этот грех и еще на нес­колько степеней увеличивается, если обирает сирот опекун или душеприказчик; потому что тут, кроме злостного грабительства, употребляется во зло доверие, которое ока­зали к честности опекуна закон и добрые люди. —Христианин! особенно вдовье и сиротское да будет для тебя неприкосновенным. Как одну щепку бросить уделить на двор бедной вдовы есть уже добро: так и отнять оттуда не более как щепку зло.

Притеснение дорожного человека платою

«Пришельца не притесняй и не угнетай его (Исх.22,21). О древних мытарях известно, что они притесняли народ излишними поборами на мостах и на прочих пунктах сообщения. И вот ныне не лучше того такие мытар­ства!—Извозчики (ямщики) в непогоду или же в случае недостатка запасных подвод назначают дорожному человеку за проезд двойную и тройную плату и, назначив так, не хотят даже и продолжать разговора; содержатели под­вод трактовых за определенную уже плату и на определенном пространстве и места притязательно стерегут и тре­буют, чтобы никто — и самый малосостоятельный человек — не обходил их, все бы брали только у них подводы, сколько бы ни дорого было платить им: иначе они и экипаж с посторонними конями остановят и путника задер­жат;—перевозчики через реку, обязанные бесплатно пере­правлять по своему условно с местным или земским учреждением, не иначе поднимаются ночью для своего дела, как выслушав обещание об особом вознаграждении себе или же получив это вознаграждение вперед; а также и днем в весеннее время, когда по реке еще не устроена правильная переправа, между тем проезжему человеку нужно спешить, и днем они за какой-нибудь час своей работы полагают втрое против положенной таксы, задерживают своим вымогательством целые обозы;—капитаны на пароходах или сами хозяева пароходов требуют настоятельно и с грубостью дополнительную плату с того человека, ко­торый от ненастной или холодной ночи желал бы по сла­бости своих сил укрыться в каютное помещение, между тем не в состоянии сделать им новую плату и между тем помещение в каютах (классе) остается же свободным;—-прибрежные жители как бы рады случаю, когда нужно снимать чье либо судно или пароход, занесенные к ним на берег или на мель: они объявляют за свой труд плату вместо десятков рублей сотни, а вместо нескольких сотен—тысячи;—наблюдающие на пристанях за судоходством незаконно задерживают судно или плот под предлогом прописки и осмотра или прямо производят не­законный сбор с водоходцев;—кондукторы или даже сами начальники на железных дорогах привязываются к не­значительной ручной поклаже пассажира, если видят малейший повод к тому, требуя особой платы за эту поклажу или же подвергая ее штрафу: лишают они иной раз удоб­ства в низшем классе и заснут, вынуждая этим занять высший или же особый (спальный) класс; — доставители стола— съестных припасов на пароходах и при железной дороге за все полагают двойную и тройную цену;— содержатели постоялого двора, как за пищу и помещение для самого проезжего, так и за корм для его дорожного скота, а также кузнецы за поправки дорожных экипажей,— не удовлетворяются прибавлением к обыкновенной плате полтрети или трети, но назначают больше, словом—как только захотят взять содержатели номеров и гостиниц для проезжающих за один час помещения сверх суток берут как за целые сутки; самое же помещение у себя, услугу, содержание до того высоко оценивают, что попитаться их столом, подышать воздухом в их номере в продолжении одного дня равняется где, либо содержанию ме­сячному (свечи, вода умыться и для чаю, вино, — на все чрезмерные цены). — Ужели же здесь не мытарства? ужели все это не насильственное обирательство, тяжкое для дорожного человека еще потому, что соединено бывает с горделивым взглядом на него, с сухими и грубыми отве­тами, с готовностью задержать его в пути за противоречие заплатить недостающий рубль или даже копейки? Надле­жало бы путеводителям помнить, что положение каждого человека в дороге, есть положение частью критическое: к такому положению, напротив, надлежало бы относиться с сочувствием и снисхождением. При этом каждый дорож­ный человек, действительно, находится в некоторой за­висимости от них. Но что для иных дорожных ничего не стоит оплачивать их высокие цены за подводы, за номера или содержание, что иные только и ищут может быть по тщеславию высоких цен, например, чтоб остановиться в самой дорогой гостинице: это не оправдание для них, когда они берут дорого или лишнее. Зачем брать те же цены и с людей менее состоятельных? Иной человек пожалуй и может быть назван состоятельным: но в дороге он истрачивает все денежные запасы. Другой же не спорит за плату ради только своего достоинства, тяготясь однако высокой платой и не имея возможности найти иное путесообщение или иную дорожную квартиру. Нет, приведенные нами примеры—настоящее мытарство и они неизвинительны в отношении даже к состоятельным людям между проез­жающими, а к бедноте и нищете и преступны. (Один, например, начальник по экспедиции ссыльных обирал же препровождаемых в ссылку, а наконец сам-то был отправлен, как преступник с ссыльными) —Что же делать, чего же пожелать против этих притеснений дорожному, где они бывают? С одной стороны неприятно, да и не извинительно, невежество простолюдинов (извощиков, дворосодержателей и т.п.), которые притесняют платою дорожных людей. Нужно, значит, пожелать им образования, общительности в обхождении и умеренности в требованиях за свое добро. С другой, далеко-далеко недостаточно и одной внешней образованности, даже строгих наказов от правительства, от хозяев путей сообщения, еще и самых жалоб в газете за денежное притеснение проезжающим,— недостаточно всех этих мер, чтоб путеводители (от буфетчика на пароходе до начальника станции по железной дороги) ща­дили состояние дорожного человека, поступающего на изве­стное время во власть их. Нужно главным образом этим, как и тем—первым, чтоб имели христианскую доброту сердца, чтоб поставляли самих себя в положение проезжающего или проходящего и сострадали бы дорожным.— О! если ты, читатель наш, сам из дорожных путеводи­телей или только часто встречаешься с ними по знакомству,—в первом случае помни про себя, а во втором— объясни другим, что притеснение ближнего в дороге пла­тою самое бесчестное качество и грех пред Богом. За то как приятен, как любезен добрый и снисходительный в платах и приемах путеводитель! Такого путеводителя дорожный человек долго с приятностью вспоминает и сто раз готов бы принять его у себя в доме с благодар­ными объятиями! Благодетелем признается самарянин, поднявший с дороги избитого и бескорыстно ухаживавший за избитым. Но и гостинник, у которого он остановился с избитым; оказался очень добрым: потому что получил два серебренника, и больше не требовал (Лк.10,35).

Повреждение путей и способов сообщения

«Опустошение и гибель на стезях их» (Ис.59,7). Это также частью вид грабительства, когда кто по крайней не­брежности не поправляет дорог, тем более с явною злонамеренностью и по своекорыстию портит их, равно как и другие способы сообщения. Так например, препятствуют проходу по тротуарам и мосткам, проезду по улицам и в поле, оставляя на указанной для всех до­роге что-либо тяжелое и громоздкое; разрушают плотину или в нужное время не спускают воды, не разводит плавучих мостов, перекладывают канаты с одного берега на другой, не отводят паромных перевозов, и вот таким образом неизбежно останавливают ход судов, пароходов, плотов с деревьями; повреждают телеграф, чтоб похитить из состава его какие-либо вещи, или производят в телеграфе замешательство—замедление, чтоб успеть выполнить какой-либо преступный замысел против чьей-либо собственности, — в почтовом сообщении теряют по неосторожности, по забывчивости или умышленно простые и страховые письма, только задерживают у себя разносимые письма и пакеты, замедляют дольше указанного времени отправкой проходящей почты, отказывают в приеме и выдачи писем и посылок без уважительной причины, и притом, с гру­бостью, не доставляют подавателям сведений или не удовлетворяют их по случаю потерь в почте и т.п. В таких случаях оказываются напрасными те расходы и труды, которые уже употреблены и употребляются казною или обществом на пути сообщения. А затем отнимается время в путешествии, в доставке или посылке чего-либо, время, которое часто бывает дороже и денег. Что же в особенности до почты, то ей каждый из публики доверяет свое имущество и даже свое лицо, свои личные тайны. Она, как и прочие казенные транспорты, существует в силу доверия публики. Потому и чувствительны остановки, неудовлетворения, оскорбления лицам приходящим, которые отправляют или получают. Простое письмо, например, ничего не значит для посторонних,—менее чем клочок бумажки, который остается бросить или сжечь. Но оно (особенно семейное) дорого для тех, от кого и к кому отправляет­ся.— Так, читатель, в путях и способах сообщения, ко­торыми иные заведывают остается только исполнить и ис­полнить. Тут нет ничего со стороны исполнителей своего или дарственного, а все только казенное или общественное. И опять как приятны и дороги те исполнители, которые без всякой задержки и до самоотвержения встречают и провожают кого-либо или что-либо в путесообщении!

Во время неурожая или в случайной нужде чрезмерно дорогая продажа жизненных припасов

«Кто удерживает у себя хлеб, того клянет народ» (Прит.11,26). Жизненные припасы, как: хлеб, продукты из зерна и овощные, корм для скота, топливо для печей, — не предметы роскоши и не прихоть, которую можно оставить и хорошо бы оставлять. Но это такие покупки, без которых обойтись нельзя и в которых нуждается как богатый так и бедный. Поэтому торговля ими сколько чистая и честная и, так сказать, патриархальная: столько же может быть в руках иных людей или в иное время и похожею на грабительство. Иной сам-то хозяйственным образом приготовил себе или же только дешевою ценою купил хлеб, сено, осветительные материалы, а предлагает для продажи во много раз дороже и даже медлит продавать, хоть бы случился неурожай или временный недостаток в этих припасах за бездорожьем, — медлит, чтобы дождаться еще высших цен. В таком случае он не по праву берет себе лишнее, а у бедных отнимает и последние копейки, пользуясь затруднительным положением всех; он как бы рад неурожаю и случившейся для продовольствия нужде, как бы рад народному несчастью, тогда как все прочие вздыхают. Не с благодарностью Богу за свои хозяйственные запасы он предлагает их другим в продаже, но только ищет случая, как бы продать дороже. Нет; тор­говля жизненными припасами, как первостепенными потреб­ностями для существования человека, всегда требует умеренно­сти, и тогда нет честнее ее. Но если вовремя неурожая или в случайной нужде иные торговцы извлекают себе из этой торговли средство сравнительно обогатится: тогда бедность, действительно, готова проклинать их. И надобно заме­тить, это проклятие не похоже на то, которое произносится в одной злобе, в минуты раздражения: вызванное голодом и страданием, оно и может иметь свою разрушительную силу (Сир.4,6). Ради чего же так поступает купец, который и не потерпел бы ущерба, если б стал продавать припасы и в половину дешевле? Но и непомерное понижение цены на жизненные припасы бывает насилием для собственности ближнего, если допускается предумышленно. Роняют цену на предметы продовольствия, которые привозятся или достав­ляются со стороны. И что же выходит? Эти предметы и перестают привозить, потому что очевидный убыток от их привоза. Тогда вместо избытка происходит действи­тельный недостаток в предметах самой первой необхо­димости, и купцы, имеющие запас их, опять непомерно возвышают на них цену. Христианин! Если от тебя зависит и в какой ни есть мере будет зависеть: употребляй все меры и уступки от себя, чтобы удешевлены были необходимейшие припасы в жизни человеческой. Тогда ты будешь другом народа, благодетелем твоих ближних.

Вообще несоразмерные цены за товар, за службу свою или за личную какую услугу

Можно ли каждый раз определять соразмерные цены за товар, а за частную должность или за кратковременную какую услугу вознаграждение? Можно, Эта соразмерность известна каждому, кто занимается подобными делами. Товар приготовляется дома или у других покупается оптом: таким образом, прибавление на него цены сверх стоимости легко можно определить. Плату за частную какую службу, например, по постройке железной дороги, по земству или за особенную услугу кому, например, исполнить поручение, также есть воз­можность назначить и просить себе частью по сравнению этих занятий с трудами других лиц, частью по употреблению на эти занятия того или другого количества времени. Но вот какого-либо товара другие не держат и торгуют им (например, погребковыми винами) в каком-либо месте единицы, и продается этот товар несоразмерной ценой: не насильственное ли здесь присвоение себе чужих денег? Покупатель мог бы не брать дорогого товара: но волей и неволей берет, потому что взять его не знает где, между тем как это необходимая для него по обстоятельствам покупка. Идет он из магазина со вздохом и, может быть, с пустым кошельком, а продавец веселится и торжествует; до бедности покупателя продавцу нет дела. Или вот иной назначает и получает за свою службу многие тысячи в год, пользуясь тем обстоятель­ством, что приглашается служить для огромного капитального дела и что лиц, подобно ему приспособленных для этого дела найдется немного. Но не грех ли такая чрез­мерная оценка самого себя, своих способностей и знаний? не пользуется ли здесь человек случаем только «нажиться, составить себе капитал»? и не часто ли его огромное вознаграждение (например, по земской службе) идет тоже в раскладку на народ, в среде которого между тем много бедных? Равным образом честно ли поступают те люди, которые, раньше не предъявив о плате им за личную какую услугу, требуют потом такой платы, которая и велика сама по себе и не по средствам ближнего, принявшего от них услугу, например, за домашние уроки? Ведь возвышать дену за товар или вознаграждение за труды при благоприятствующих обстоятельствах можно и бесконечно. —О, дорогие люди за свои товары или за личные услуги и службы, дорогие не столько по существу дела, сколько по своему корыстолюбию в самомнению! Вам все мало, сколько бы вы ни получали. Но посмотрите, как другие и не менее вас способны к делам и более еще вас трудятся, однако довольствуются за свое добро и занятие гораздо меньшим. Смотрите, чтоб после дорогих и недоступных не остаться вам совсем незанятыми ничем. Бог нередко поступает так с подобными людьми!

Казнокрадство при подрядах, а порученном хранении или расходовании казенных денег или вещей

Казна есть общее достояние государства. Пусть ограбляющий ее не видит лицом к лицу хозяина, но в отдаленном смысле хозяином ее можно назвать каждого честного члена в государстве, который непременно участвует в составлении казенных капиталов и имущество своими податями, повинностями, пошлинами и особыми пожертвованиями. Следовательно, грабитель казны отнимает достояние не у одного человека, а у множества лиц; не приметна как бы тяжесть его грабительства для других, но она верна. Отсюда следует преступность казнокрадства. Так, например, крадут казну должностные лица при подрядах. Здесь двойной грех: и деньгам казенным убыль потому что подрядчик отсчитывает особую сумму должностному лицу, производящему торги, между тем как мог оставить лишнюю сумму в казне, и вещи доставляет или постройки производит не в полной доброте; потому что взявший от него деньги не подряд боится или совестится быть требовательным к нему. А иной раз должностные люди тех мест, где производятся казенные торги, и сами на себя берут подряд от имени жены или чрез другое подставное лицо. Так люди, имеющие на руках своих казенные деньги или вещи, употребляют все это для собственной надобности (доколе не откроется недочет на них) или ссуждают других деньгами из за прибытка, равно и вещами, например, тем, которые от подрядчиков следуют к поставка. Так лицо, уполномоченное прини­мать и расходовать суммы и вещи казенные, либо записывает их на приход в меньшем количестве, чем дей­ствительно поступает, либо в расхода помечает, а то другому, который и должен получить их за свою работу или за службу или в виде награды, велит пометить соб­ственноручной распиской гораздо больше, чем выдает в действительности. Казенные хлеб и соль, военные снаря­ды и одежды, показываются или попорченными, чтоб затем продать их с публичного торга и на торгах на себя же перевести, или числятся совсем утраченными будто бы от непредвиденных обстоятельств, чтоб без дальних вопросов обратить их в собственность. И если возмож­ность исчислить все хищнические нападения в этом роде на казну, которой почему-то все не жалеют и которую считают неистощимою? Правда, закон гражданский строго судит за обличенное казнокрадство: но оно трудно изобли­чается и легко допускается там, где нет христианской совести и твердой богобоязненности. (Для поставщика на­пример, легче иной раз отдать деньги, чем вещи и материалы, следующие по подряду в казну, и приемщик берет от него деньги—без сомнения в меньшем количестве взамен вещей, которые таким образом считаются принятыми в казну, но в казне никогда не окажутся). И так против казнокрадства вернейшее предостережете только христианская совесть и довольство положенным за службу или должность вознаграждением. Вина этого греха может быть меньшею только тогда, когда растративши или насильно присвоивши себе казенные деньги и вещи сам возвратит их вполне, притом, прежде чем открыты будут его злоупотребления. Читатели! Казна уважает же нашу личную собственность; например, она признает владения наследственные в фамилиях. Так должны и члены государства уважать ее достояния.

Угнетение должника и самое одолжение его с обдуманным раньше планом, чтоб перевести в свою собственность все остальное имущество его

«Его (должника) душил, говоря: отдай мне, что должен… Пошел и посади его в темницу» (Мф.18,28-30). Долги в нуждах семейной жизни, а особенно в делах торговых, бывают неизбежны. Своих денежных средств недостаточно или совсем нет, а расход, а потребности иногда не терпят отлагательства, как, например, брак дочери, похороны, пу­тешествие, разрушение какое в доме, срок платежа за товар по займу, наконец, и только исключительное время запастись какими-нибудь покупками. Тогда нельзя не при­бегнуть к займу, нельзя не сделаться должником. Заем и есть законный оборот дела, равно как со стороны кре­дитора эта законная временная уступка другому своих денег или тратимых вещей: должник делается их хозяином и за все случаи потери их отвечает. К таким-то особенно должникам богатый заимодавец должен быть снисходительным. Чтобы оказать снисхождение, он может избрать два пути: или а) простить совсем долг или б) от­срочить уплату его. Если прощение долга бывает не вы­нужденное обстоятельствами, но вполне добровольное, так что кредитор мог бы по закону подвергнуть своего должни­ка и тюремному заключению: тогда это добродетель евангель­ская. Тогда кредитор верующий и по вере своей так поступающий, сам удостаивается особенной милости от Бога: ему прощаются грехи, которые составляют его собственный долг Господу Богу и в которых он приносит покаяние (Мф.18,35). И отсрочка долга в своем роде тоже милосердая мера в отношении к должнику: но она частью уже по спра­ведливости должна быть. Богатый кредитор не потерпит от нее особенной потери, а бедный плательщик между тем успеет поправиться своими делами. Но вот иной из кредиторов, не хочет сделать ни того, ни другого,— и не прощает долга и не отсрочивает его. А, рассуждая по духовному, мог бы он совсем простить бедняку долг; потому что сам-то остается должником (Богу) десятью тыся­чами талантов, между тем, как должник обязан ему только сотнею динариев. В чем же, однако, вина кредитора против чужого имущества, если он теснит за долг? В том, что угнетаемый им должник для уплаты ему долга принужден продавать свои вещи за малую цену и даже может быть совсем лишиться дома. (Кредитор) то и дело посылает к должнику за долгом, а между тем знает верно, что должник рад был бы заплатить, если бы имел сколько-нибудь денег. (Вина кредитора в том) что угрожает бедному должнику и личным задержанием (арестом), наконец — действительно садит его в тюрьму. Тюремное заключение за долг (не говори уже о тревоге духа и бесчестии) отнимает у должника вре­мя, которым бы он мог воспользоваться для поправления своих дел, и еще более расстраивает его хозяйственные дела. (Мы не имеем в виду здесь злостной или беззабот­ной несостоятельности и не вырешенных вопросов о том: сколько, кому и от какой причины вошел в большие долги должник, — вопросов, в силу которых требуется иногда действительно задержать его). Когда же и взять с должника нечего и долг его незначителен, да притом, последовал долг не от бесчестных причин (например, ему самому изменили должники), тогда кредитор, заклю­чая должника в тюрьму, пропитывая его там на свой счет, чего же больше хочет, как не того, чтоб только удовлетворить своей мести? В таком случай и должник, вытерпев срок тюремного заключения, который по закону должен равняться цифре его долга, уже перестает быть должником.—Еще хуже, если заимодавец раньше обдумает и убедится, что должник не в состоянии будет уплатить ему долга и что в крайности вынужден будет расстаться с последним своим имением, например, с домом, фабрикой. Находя остальное имущество его выгод­ным для себя, богатый заимодавец с готовностью одолжает его требуемой суммой: но при этом с первого раза так поставляет и затем в последующее время так ведет дело, чтоб остальное имущество должника легко перевести к себе в собственность. Не тонкое ля это граби­тельство? Можно ли тут ожидать «милости не сотворшему милости» (Иак.2,13)? — Ты, христианин, будь милостив к должнику, который искренно говорить тебе: «потерпи на мне, я все тебе заплачу» (Мф.18,26), который сердечно желает уплатить. Принудительные же меры на сей раз не прибавят ему возможности к уплате, не выжмут у него денег, коли их нет».

Привычка входить в долги и медленная уплата их или же совсем не платеж

 Решаться на долги нужно только в самых тесных обстоятельствах. Между тем, иные просят одолжить их деньгами или же берут вещи, материалы в долг без всякой нужды, потому только, что их одалживают; этого дня взяли они в долг, но и завтра просят одолжить; сего­дня одолжили у одного, а завтра делают заем у дру­гого, хотя, положим, без намерения еще отказаться от долга; словом — занимают до тех пор, пока их одалживают. Не обременение ли это для других и не насилие ли для чужой собственности? Отказать кредитор может быть стыдится, между тем как сам имеет нужду в наличном капи­тале. А чаще всего готов бы он отказать; но, дав взай­мы раньше, опасается, чтобы огорченный им должник, не отперся и от прежнего долга. Затем, входить в долги нужно в такой мере, как есть надежда погасить их, и с указанием на определенный или только приблизитель­ный для платежа их срок. Когда своевременно, а тем более до назначенного срока, должник принесет свой долг, тогда кредитор спокоен и доволен. Тогда креди­тор готов снова вверить ему в долг. Иным состоятельным людям в таком случае приятна собственно честность или исполнительность должника; во имя честности то они и готовы снова одалживать. Но задержанный долг может быть заставляет самого заимодавца кредитоваться у дру­гих, «ходить и просить из-за своих денег»; лишает его самого возможности быть точным в платежах другим; делает ему потери, потому что он рассчитывал в известном случае на деньги от своего должника, как на деньги собственные и наличные, а между тем обманулся; а также наводит его на сомнение и беспокойство. И опять не насилие ли это для собственности ближнего? Напомнят должнику о долге, и он отвечает: «через неделю отдам», снова напомнят, и он назначает новый срок, и так еще несколько сроков, оправдывая разве самый последний из них. Эта мед­ленность в платеже происходит или оттого, что займут не по средствам или же от одной беззаботности уплатить.

Наконец, входить в долги нужно без сомнения с душевным расположением заплатить их. Заем в том и состоит, чтобы занимающий возвратил своему заимодавцу денежную ли сумму в полном ее количестве (если не было договора об особенном росте) или вещи или материалы по их числу, в полноте меры или веса, словом все в равном займу количестве и качеству. Между тем, иной возьмет в долг, и по выходе от кредитора уже забывает о долге; решается на заем, и не думает когда-нибудь заплатить, даже имея у себя состояние; пользуется от своего заимо­давца вовсе не предметами прихоти, которые так же в его воле было покупать или не покупать (как из магазина модные вещи и т.п.), но первейшею потребностью, или самым необходимым в жизни, как квартирование в чьем-либо доме (на улице нельзя же было бы жить), и не дорожит этим; не успевает уплатить долг и не имеет верной надежды для уплаты, а между тем продолжает жить, нисколько не ограничивая себя в излишних расходах, не увеличивает своего труда, чтоб иметь возможность хоть по частям уплачивать. Сто раз слышит напоминание о долге, много раз получает письменный счет, читает с почты письма с теми же напоминаниями, даже вынуждает самого заимодавца быть у него, приехать к нему, может быть из дальнего места. И вот то молчит, то отзывается недостатком денег, то прячется от кредитора, то совсем не признает долга, то, обличаясь в долге письменным каким документом или очевидными свидетелями, гневается на своего кредитора: дотоле все был мир, все был называем дающий в долг добрым, прекрасным человеком, а как только он стал просить себе долг, хоть бы и скромно, так и мира с ним нет, так и враг он, так и недобрый человек, будто порок собственно напоминать о долге, а не удерживать у себя чужое. Не захват ли это чужого состояния? Да; неплательщик долгов ограбляет прежде всего своего кредитора; потому что oт неустойки его вместе с подобными ему у иных совсем падают капитал –торговля. По крайней мере неплательщик вводит кре­дитора в очевидные убытки и делает ему тревогу: ре­шается кредитор на новые траты, например, предъявляет ко взысканию в суд, и, однако, ничего не получает; тратит время, чтобы быть у мировых судей и в судах, однако и тут долгое время не удовлетворяется из-за уклончивости должника; много раз бранит его в душе или гласно, и не видит никакой пользы от самой брани. Неплательщик (значительных) долгов ограбляет и других, к которым по видимому уже не имеет никакого отношения. Как же ограбляет? заставляя их платить его-то кредитору излишнее за товар покупки, так как иной кредитор-купец по недостатку великодушия хочет загладить свои пропадающие в долгах деньги излишнею ценою на товары. Ужели же все это со стороны должника не подобие грабительства? и как же думает он умереть, оставляя после себя беспечные и злонамеренные долги? не узы ли это для его души большие долги? — А вот, напротив, богобоязненный христианин, если по нужде и задолжается, никогда не потерпит, чтобы к нему приходили в дом с требованием долга. Он сам заботится о своих долгах. Он даже любит платить долги; чувствует себя в особенном каком-то удовольствии и покое, когда честно рассчитывается со своими заимодавцами, потому что здесь и действительно есть для него некоторое напоминание, некоторая связь по делу его нравственных долгов. (Разумеем грехи пред Богом: эти-то долги ведь еще сильнее связывают совесть и беспокоят душу). Ты, благоразумный христианин! с Божиею помощью держись на этот раз таких правил: жить и вести свои житейские дела только наличными средствами; в случае же вынужденных долгов просить у заимодавцев извинения и снисхождения относительно платежей, при самых платежах благодарить их за одолжение и терпеливость.

Банкротство по свое вине или же совсем ложное

«Должен был десять тысяч талантов» (Мф.18,24). Это и есть неоплатный должник, который в торговом сословии называется «банкротом», т.е. человеком до того несостоятельным, что ни капитала, ни товара, ни имущества его далеко не достало бы для пополнения всех долгов его, которые предъявлены на него или еще остаются неизвестными. По собственной вине банкротство бывает от нерадивого или, напротив, от смелого, слишком предприимчивого ведения торговых дел. Доверяет купец управление своей торговлей другим, сам же любит только пиршествовать или проводить время в общественных удовольствиях, не заботится своевременно заготовить материалы для фабрики или не пользуется лучшим временем для продажи своих произведений — и вот, таким образом, расстраивает свое состояние. А то берется за подряды не по силам, прибавляет к существующим делам в торговли, к фа­бричному какому производству, новые дела без запаса средств, заводит многие постройки, не выяснив себе пользы от них, за бесценок продает свои товары, чтоб только не упустить сделать обширную покупку новых: и вот вдруг делается банкротом. Разве это произвольная и бескорыстная бедность? Нет; если кто банкрот от нерадения, то значит не умел «вдати сребро… торжником» (Мф.18,25,27,28); a если от излишней и смелой предприимчивости, то был алчен к составлению себе капитала. В том и другом случае, называясь «неосторожным банкротом», он карает и других. Так может быть иная вдова, желая иметь прибыток от своего наличного состояния, и последнюю сотню рублей вручила ему, как человеку по общим отзывам бо­гатому. А он вдруг предъявляет себя несостоятельным или волей и неволей признается таким со стороны главных своих кредиторов. После этого не доводит ли он чрез себя и других до нищеты? можно ли ему доварить продолжать торговлю? И вот справедливо по закону он лишается прав торговли.

«Горе тому, кто без меры обогащает себя не своим» (Аввак.2,6). Это уже злонамеренный банкрот. Представление себя ложно несостоятельным есть «злостное банкротство». Правда, и у такого должника дале­ко нет наличных денег или наличного имущества, чтоб покрыть свои долги. Но он, прежде чем предъявить себя несостоятельным, перекрепляет свое имение или передает имущество безденежно в другие руки, скрывает у себя остальной капитал, перевозит свой товар в чужие ма­газины, а в своих лавках или кладовых оставляет для вида только немногое и худшее: и все это он делает един­ственно с таким умыслом, чтоб под предлогом несчастных дел предложить в уплату вместо рубля поло­вину или даже менее. Этого банкрота обязывают по закону подпискою, чтоб он не скрыл ничего из своего имуще­ства: а между тем он и все дело основывает на том, чтоб «скрыть», и чтоб после легкого расчета с креди­торами завладеть их капиталами, которые по частям были доварены ему. Кредиторы волей и неволей соглашаются на половинную плату от него, а иногда и на какую ни есть. Они видят в его руках свою собственность, скрытую только на время, и не могут изобличить его; потому что все улики раньше им устранены. Но он редко действует один в настоящем случае, у него бывает друг-покровитель, который принимает на себя вид его заимодавца. Этот друг и мнимый богач-кредитор то первый уступает ему в принятии от него ничтожного платежа дол­гов, то сам платит за него прочим заимодавцами — во всяком случай тут же составляет себе из чужих капиталов какое либо состояние. Ужели все это не насилие собственности других? ужели не ограбление? Общественное мнение преследует злостного банкрота, как и соучастников его: потому-то, и покончив с выгодою свои дела, он боится вдруг показываться в обществе. Но еще сильнее преследует его совесть: еще большую казнь встречает он в неуспехе последующих своих дел. По суду своей совести, например, он сам себя лишает права сделать какое либо значительное пожертвование в церкви; потому что из награбленного имения жертва Богу не угод­на. О, несостоятельный большими капиталами должник! Не лучше ли было бы тебе признаться пред заимодав­цами в своем бессилии уплатить им долги и отдать во власть и на усмотрение их как остатки наличного своего капитала, так и все имение свое? А ты столько и стольким лицам делаешь тяжких обид! столько прогневляешь Бога обманами, напрасными клятвами, еще и добровольным, как бы тюремным заключением себя дома и праздным бездействие до решения дела о твоих долгах! 

Невознаграждение ближнего за его убытки или труд, сколько требовалось вознаградить

В Ветхом Завете был закон вознаграждать челове­ка за те убытки, какие другой кто-либо сделал ему, например, если бы у него были потравлены поле, сад или жатва,— вознаграждать или большим количеством против потраченного или вещами, лучшими по качеству (Исх.22,5-6). Новозавет­ная правда христианина, без сомнения, должна преизбыточествовать перед этою правдою. Какие же могут быть убытки со стороны ближнего для нас? Они могут состоять или в деньгах, которые он потратил в нашу пользу или в имуществе его, которое мы повредили или совсем потеряли, например, нанимая у него в доме квартиру. Сюда же относятся приношения подарки нам от художника, со­чинителя, ремесленника, мастерицы их благородными произведениями. Пусть это и подарки, но такого рода, что приносит их бедный или малосостоятельный, а принимает имеющий состояние; приносит по усердию и уважению, но вместе с тем, кроме личного своего труда, исам он должен заплатить другим по какой-либо части за прино­симое;—приносит, положим, без всякого вызова других или по своей ошибке, по ложной надежде на помощь, на вознаграждение, но все же тратится, теряет, делая приношение, между тем, как для принимающего ничего не сто­ило бы ему заплатить, а то была бы возможность и откло­нить—возвратить само приношение его. Сколько бывает таких неоплачиваемых приношений в обиду и огорчение приносящим! Если вообще ближний и не требует с нас вознаграждения за убыток по своей совестливости или по­тому, что не может очевидно доказать понесенный потери, которые между тем не подлежат сомнению: то мы сами должны предложить ему вознаграждение, которое в его воле принять или не принять. А если он ожидает вознаграждения: в таком случае отказ снашей стороны будет насильственным отнятием его собственности.  

Равным образом, как нечестно оставить без всякого вознаграждения личный чей-либо труд или же вознаградить за него слишком скупо! (Здесь мы не имеем в виду выполнения платы по договору: коли была договорена или оп­ределенно обещана плата-награда за труд, то и остается буквально выполнить ее, как и самый труд в точности же выполнен. Но может быть предлагалась плата в таких только словах: «заплачу, не оставлю без благодарности»). За личный труд человеку, который пропитывается от своих рук, должна быть награда соразмерная тому, как подобный труд награждается в других случаях или другими лицами; таковы, например, бывают частные мелочные работы ремесленника в продолжение дня или нескольких часов; переписчика каких-либо бумаг и т.п. «Личные силы», т.е. телесные и душевные, — это есть внутренняя «коренная собственность»человека, личность его. Положим, человек тут не несет никакого убытка, не отдает от себя ничего материально или не убавляет из своего ко­шелька. Но не еще ли важнее его услуга, когда он слу­жить нам не мертвым имуществом или денежным кошельком, а лично своими силами? Особенное внимание, особенная соразмерность должны быть оказаны на сей раз к услугам ближнего высшим и самым достопочтенным, в которых, т.е. более участвовали ум и сердце его, чем физические силы, как, например, услуга умного, но бедного состоянием советника в делах, священника, исправляющего церковные требы. И так «горе»тому…«кто заставляет ближнего своего работать даром и не отдает ему платы его» (Иереем.22,13). Ты, христианин, в настоящем случае положи себе такие правила: за понесенные уже дру­гими траты для тебя старайся вознаградить; а если у тебя нет средств для вознаграждения или малое только вознаграждение можешь сделать, то искренно проси извинения; в таких трудах для тебя ближнего, за которые без сомнения должна быть плата, хоть и небольшая, по возможности вперед условливайся с ним, чтоб предложением ему по незнанию малой платы не оскорбить его и с мира не перейти к неприятным спорам или же, в случай недостатка твоих средств, мог бы ты отказаться совсем от его услуги.

Насильственное задержание чужого капитала или чужой собственности, которые случайно перешли в руки

«Вот тебе твое» (Мф.25,25). Следует ли возвра­тить задаток денежный или имущественный после дела, которое начиналось, но не состоялось; ошибочно ли полу­чены кем вместо известного лица деньги, по случаю ли пришел в руки полный капитал чей; переданы ли нам кем-либо при счете или плате лишние деньги; оказалось ли застроенным чужое место взамен своего; случайно ли с нашим скотом пришел из табуна во двор наш чужой скот; забыта ли будет гостем или посетителем у нас ценная вещь: все это, от тысячи рублей до чужой трости или палки, мы должны возвратить законному владельцу по первому требованию его. Как только раскроется пред нами заблуждение, что мы не законные владельцы тех денег или того имущества, которым дотоле пользовались в качествe хозяев: тотчас и должны возвратить в целости чужую собственность или в случае невозможности физического возврата—заплатить деньгами. Ни давность владения, например, каким-либо участком земли, ни привычка — при­вязанность к владеемым вещам или одушевленным предметам, например, к животному, не оправдывают нас на сей раз; равным образом, если б и грубо или на­сильственно нападал хозяин на те вещи, которые еще находятся у нас, и на которые он имеет бесспорное право,—мы не должны поставлять это поводом отказать ему в этих вещах: с его стороны тут допускаются только нетерпеливость или самоуправство. Нет; не возвра­щая чужого после того, как убедились мы, что оно чужое для нас, и получив заявление хозяина о принадлежащей ему собственности, мы грешим несомненно. Тяжесть греха здесь заключается, между прочим, в полной возможности поправить дело. Чужой капитал или чужая собственность сохраняются в наших руках целыми и законный владелец их, не имея может быть только внешних доказательств настоятельно требовать их от нас, просить, умоляет отдать ему: а между тем наш захват, наше противозаконное завладение остаются в прежней силе. Виновно также здесь завладение чужим ученым или художественным произведением, которое есть благороднейшая и пожизненная, собственность человека. Да; нужно всегда охра­нять и умственный труд ближнего, в смысле автора, пе­реводчика, первого издателя, а не располагать, как бы своею собственностью, его трудовыми мыслями и собран­ными им сведениями или художественным произведением, а не воспроизводить чужой труд просто, не употребив нимало личных сил, не испросив согласия первого произ­водителя, не указав и на источник, откуда сделано заимствование, извлекая себе отсюда денежные выгоды. (Нравственная же, душеспасительная польза здесь иное дело,— на нее и будет рад, благодарен первый производитель). Вообще насильственным, хоть бы и под благовидными предлогами, присвоением чужого связывается душа. Как же после этого человек придет к исповеди и будет просить разрешения в грехах, коли сам не разрешает себя от чужого капитала или имущества?—О, христианин! твое и мое в собственности да будет для тебя всегда самым строгим различием.

Искание чужого или непринадлежащего наследства

«Завладеем наследством его!» (Лк.21,38). Так как наследник вступает в права умершего, кото­рому принадлежали деньги или имение: то, прежде всего, искатель такого наследства, которое не принадлежит ему, не как наследственное, или потомственное, т.е. по наслед­ственности кровного родства, и не как произвольное, т.е. по воле или завещанию владельца, — искатель этого рода оскорбляет память покойника. Покойник и не думал иметь его своим наследником, а он хочет получить долю в оставшемся имении или даже завладеть всем имением. Покойник прямо завещал свое имение иному лицу и прямо же может быть устранял его от наследства (на такое завещание и имеет каждый владелец пол­ное право даже в последние минуты своей жизни): а он насильно вступается в права наследства. Скорее же может иной добровольно отказаться от наследства, которое принадлежит ему или отчислено для него, чем незаконно при­своить себе наследство.—Искатель чужого наследства вдвойне обижает законного наследника. Так, лишь только он заявит свои права считаться наследником, имущество наследуемое до решения дела подвергается запрещению: а от времени дви­жимое имущество, обыкновенно, утрачивает свою крепость и цену. Затем, законный наследник должен напрасно тратиться, чтоб защитить от него свои права. Но если теми или иными путями он успеет в своем искании: то уже и делается полными грабителем ближнего под видом ложно примененных прав. Тем хуже, если он отнимает наследство не у лица родственного, а у благотворительного какого заведения или церкви, в пользу которых завещал покойник всю собственность или часть своего капитала. В таком случае отнятие чужого бывает и материальное и частью в смысле духовном. У богоугодного заведения или у церкви искатель захватываете себе деньги или дом, вещи и проживает их, а покойника лишает духовных плодов от пожертвования. Покойник, распределяя свое имущество по бедным людям да по церквам, хотел и еще оказать этим заслугу пред Господом Богом, желал, чтоб его поминали за упокой, как жертвователя: а тот дерзкий не дает созреть таким прекрасным плодам, посягает ради своего корыстолюбия или праздной и веселой жизни на вечную награду покойника.— О, читатель! не льстись в жизни твоей на чужие наслед­ства. Лучше тебе оставаться под соломенной крышей, чем жить не по праву в наследственном богатом доме.

Корысть с пожара, наводнения и вообще в тревожных обстоятельствах ближнего

В правилах церковных на сей раз сказано: «время, всем угрожающее погибелью, почитать для себя временем корысти, это свойственно есть людям нечестивым и богоненавистным, дошедшим до крайней степени гнусности. Посему справедливым признается всех таковых отлучать от Церкви» (Григ.Неокес.3). Ближний и без того терпит страшные по­тери, может быть до последней своей одежды, например, когда горит его дом, когда водой разнесло все строение его или товар; и без того иной находится в тревоге и опасности, например, когда повозка или сани его погрузли в снегу и он оставляет все это на дороге без всякого над­зора, чтоб пойти и попросить других о помощи; и без того кто либо страдает душевно и телесно, например, когда провожает на тот свет жену, и при этой-то го­рести забывает или не успевает затворить свои ящики с имением и вещами. Между тем бесчестные люди в это время отнимают у ближних собственность и тем еще более увеличивают их потери или душевные страдания. Едва несчастный успеет опомниться от тревоги, и—видит, что кругом его уже ничего нет (все растащили). Не гра­бительство ли это? Да, здесь не просто кража, хотя и тайно дело делается, но грабеж: потому что вместо собственных угроз и насилий, свойственных грабежу, вор здесь поль­зуется теми угрозами и насилиями, которые произвел не­счастный случай. Тем хуже и тем справедливее название «нечестивых и богоненавистных» относится к таким обманщикам, которые в каком либо народном собрании вдруг кричат о пожаре, которого между тем нет,— чтоб произвести тревогу и во время этой-то тревоги гра­бить, рвать с испуганных людей украшения и вообще дорогие вещи.— О, наглые грабители! Нажиться во время тревожных обстоятельств ближнего, действительно, случай удобный, и вы торопливо пользуетесь этим случаем. Но кто недобр к людям в счастье их, тот может быть еще пощадит несчастного. А у вас и этого нет. Сомни­тельна, значит, ваша доброта к человеку в какое ни есть время. Лучше пробудите в себе доброту и честность.

Корысть с мертвого тела, особенно с поруганием для мертвеца

Это доказывает, с одной стороны, алчность к вещам, а с другой—крайнюю неуважительность к имени и лицу человека. Будто мало для ограбления других предметов и с живых лиц, если уж желательно грабить: будто гра­битель мертвых сам не смертный, будто он не будет в свою очередь столь же неподвижным и беззащитными! Где же ближе каждому человеку представить себе собствен­ную смерть и таким образом прийти бы в чувство раскаяния, как не в виду мертвеца и не под обонянием мертвого запаха? А грабитель между тем бросается на легкую корысть, —берет себе что либо с мертвого тела.— Тем страшнее этот грех, когда ограбление соединяется с поруганием для мертвеца: например, когда бросают мертвого вниз лицом; когда обнажают его совсем или до сорочки и так тo оставляют его на открытом месте, на показ людям; когда наконец, разрывают его могилу, будто знают, что он положен в хороших одеждах или с какими либо дорогими вещами. В древние времена гра­бительство последнего рода (в могилах) встречалось столь же нередко, как ныне бесчестные люди непременно оснимают мертвеца, когда найдут его в поле или на улице ночью. Древние гробокопатели с целью грабежа подверга­лись строжайшему наказанию: они отлучались от св. причастия на 10 лет, притом—с самыми строгими подвигами покаяния, например, должны были полагать каждый день по 200 поклонов и стоять на коленах (Вас.Вел.66).—О, человек—человек! зачем же трогаешь ты мертвых? И тебя самого ожидает какая-нибудь могила. Да смотри, не случилось бы так, что тебя и не примет могила, что чужая-то мо­гила, раскапываемая тобой для грабежа, вдруг обвалится и придавит тебя!

Утаение найденной вещи, особенно когда известен ее хозяин

 «Когда увидишь вола брата твоего или овцу его, заблудившихся, не оставляй их, но возврати их брату твоему; если же не близко будет к тебе брат твой, или ты не знаешь его, то прибери их в дом свой, и пусть они будут у тебя, доколе брат твой не будет искать их, и тогда возврати ему их; так поступай и с ослом его, так поступай с одеждой его, так поступай и со всякой потерянной вещью брата твоего…» (Втор.22, 1-3). Если потерянная вещь принадлежит и врагу или недоброжелателю: «заблудшего приведи» (Исх.23, 4-5). По­терять нетрудно каждому что-либо из своих вещей, а особенно деньги. Но ужели потерянная собственность перестала быть нашею собственностью потому только, что выпала из рук наших? …Нет; право человека владеть потерянным не прекращается. Но говорят: «иной раньше потерял такую же точно вещь и приблизительно такой же цены: ужели не может пополнить свою потерю этою находкою»? Не может, по смыслу церковных правил: «обольщают себя, удерживая найден­ную чужую собственность, вместо своей утраченной». Это значило бы делать обиду за обиду в вещах, или точнее сказать, вымещать свою потерю на собственности ближнего. Еще иной говорит: «не известно, кто потерял вещь; а не посторонняя ли это для меня забота отыскивать хо­зяина ее»? Если находка ничтожна (например, будет она меньше 10 рублей, в таком случай и без упрека совести может оставить ее у себя тот, кто нашел ее и не знает, чья это собственность); если, напротив, находка очень значительная: нужно объя­вить о ней во всеуслышанье на том месте, где она най­дена, или же дать знать начальству или чрез печатное слово. Хуже, когда она будет изобличена: тогда и прави­лами церковными полагается епитимия. Еще виновнее утаение чужой потери, если потерявший сам объявляет о себе в газете, а кто нашел вещь и прочитал газету или получил газетное известие чрез других, молчит и молчит. Более виновна также утайка в том случай, если не предъявляет о вещи смотрителя или сторожа тех за­ведений или мест, где вещь потеряна: в таком случай нарушается этими людьми доверие к нам со стороны других лиц. Но доколе не явится хозяин найденной вещи (а после объявления хозяин поспешит явиться): следует хранить ее в целости. Когда же хозяин будет просить вещь: нужно возвратить ее прямо или, смотря по обстоятельствам, с посредством гражданского начальства. Словом, утаить найденное есть грех насильственного присвоения чужой собственности: ни права употребления, ни права обладания над находкою не имеет тот, кто нашел ее и думал бы воспользоваться ею под предлогом «сво­его счастья». Мало того: по-христиански этот человек должен возвратить находку без всякого (вознаграждения) скверностяжательства, не требуя себе доли за то, что или указал, где лежит потерянная вещь, или похранил ее, но предоставить вознаграждение за нее усердию ее хозяина. – Ты, христианин, так всегда и поступай, если случится быть в твоих руках чужой потере! Не удерживай ее и под бескорыстным каким предлогом, например, чтобы помолиться за того, кому она принадлежит.

Раздел: Виды кражи или тайного присвоения себе чужой собственности

Кража как сильная привычка, или страсть

«Воры… царствия Божиего не наследуют» (1Кор.6,10). Если же отказывается им в царстве небесном: то значит доля их ад, вечная мука. Как бы пред такою угрозою не оста­новиться вору! Между тем несчастный сам себя вовлекает в такое состояние, что не хочет исправиться и часто делает свое исправление крайне затруднительным. Его подстрекает к краже легкость приобретения: там еще нужно трудиться да терпеть, а тут в один час может быть нажива для пропитания или для веселой жизни в продолжение целого месяца. Его подстрекает к повторению кражи невоздержанная или пьянственная жизнь: самая большая часть краж обыкновенно происходит от нетрезвости или от разгула жизни. Страдающему от запоя или от пьянства не до того, чтобы усидчиво зарабатывать себе кусок хлеба, и он бросается на чужую собственность, чтобы скорее удовлетворить своей страсти и дольше продлить удовлетворение ее. Всего же более подстрекает вора в кра­же заманчивость ее. Так как существенным признаком ее, в противоположность грабежу, бывает тайность, отсутствие хозяина или владельца вещей, вообще—отсутствие всяких насильственных, грубых мер и угроз, свойственных грабительству и разбою: то здесь льстит чело­веку борьба его с легкими большею частью препятствиями к похищению, нравятся его самолюбию то искусство и та хитрость, с которыми он успевает достигнуть своего намерения, или одерживает верх над теми мерами хозяина, которые хозяин со своей стороны употреблял, чтоб охранить от его рук свое имущество. Таким образом, в краже вор находит своего рода удовольствие—наслаждение даже и помимо материала своей страсти, т.е. кроме тех денег или вещей, которые крадет. Иной раз он совсем не успевает извлечь себе выгоду или пользу из украденного: еще не успеет положить или унести вещь, а уже обличается или задерживается. (Однако ж и тогда он нрав­ственно виновен, потому что одним этим прикосновением к чужой вещи возмутил уже в другом спокойствие владения). Казалось бы, таким образом, безуспешная кража произведет на него впечатлиние не в пользу привычки красть. Но нет! ему нравилось самое приготовление к краже: он с приятностью прошел ряд этих подкрадываний, затаенных вздохов, наблюдательных осмотров кругом себя. Поэтому самый неуспех в краже часто подстрекает его к новым попыткам красть; на сей раз «тайную кражу» можно сравнить с «тайным блудом». (Бывает пристрастие и к кражам особого рода: это «материальные стороны кражи». Кто на что сделался искусным, тот за тем более и гоняется, чтоб украсть; например, один крадет железо и все, что носит характер железа,—другой любить обирать готовое платье, третий—серебряные вещи, а некто имел страсть воровать бриллианты). И вот таким обра­зом человек развивает в себе страсть к воровству, особенно когда с малолетства начал красть. И вот по­чему всегда большее число заключенных в тюрьме бы­вает «по краже» (из 20 человек в камере один толь­ко сидит не за кражу,—и все это более молодой народ); потом, всегда более возвращаются в тюремное заключение или подпадают снова суду не за другие преступления, как за кражу в разных видах ее. Отсюда—неисправимость вора, отсюда и страшная угроза ему лишением царства небесного.

Вины его, действительно, тяжкие. Так например, он безжалостно отнимает у других в короткое время то, что другие приобретали в продолжение многих лет и многими трудами; так он нередко лишает семейного человека и куска хлеба; вводит других еще прежде своей кражи в напрасные траты; все это—наем ночного караула, построй­ка высоких и твердых стен, крепкие затворы у дверей и окон, железные сундуки и множество замков,—все это было ли бы нужным, если б не было воров? От вора также нужно застраховать свое имущество, как и от огня.— Так он даром загубляет самые дары природы: помнет, разломает многое, но не найдет по себе ничего украсть. (Взлом увеличивает его вину, а особенно внутренний, или для свободного входа внутрь самого дома или комнаты,—уве­личивает; потому что тут преодолеваются уже сильные препятствия, следовательно, показывается особенное усилие злой, преступной воли). Или скроет вор вещи в лес, в подземелье, и—не успеет оттуда взять их по причине своего ареста или по другому случаю, так что вещи на­всегда остаются скрытыми или только без наблюдения портятся. После всего этого, очевидно, вор,—самый злой враг собственности и благосостояния ближних. Но, вместе с тем, ни сила заманчивой страсти, ни наследственность ее, как может быть от родителей, ни соблазн и сговор со стороны других, ни бедность, ни самый голод (Лк.15,13-16) не извиняют его и не извинят на страшном суде. Его страсть (например, и к однопредметной краже,— мономания) тогда бы только была непреодолимым побуждением красть и таким образом уничтожала бы вменяемость или ослабляла бы вменение его поступка, если бы рука его могла делать кражи против его воли. Беден ли он? но его бедность и происходит от кражи; потому что, если у него двигают­ся руки, то и мог бы он найти себе пропитание, особен­но в нынешние времена, когда рабочие руки почти везде столь дороги. А если он беден до крайности и голодует, то должен обратиться за помощью к тем, которые ес­тественно или ближе других могут пособить ему, а не красть. Блудный сын довел себя и до последней крайно­сти, однако, лучше захотел питаться со свиньями, нанявшись пасти стадо их, чем красть и пропитываться краденым. (Такой случай, чтоб отец для спасения своего се­мейства от несомненной голодной смерти взял тайно чужие съестные припасы, т. е. случай столкновения прав, хоть все же неравных, может быть слишком в редкость и не повторяемый). —Не извиняет вора также и то, если он воруя подбрасывает украденные вещи, с которыми не знает куда деваться. Иное еще дело, если б он добровольно отдал украденное. В церковных правилах на этот раз, действительно, смягчается вина его: «укравший, аще сам по себе раскаясь, обвинит себя, на год да будет отлучен от причастия токмо св. Таин: аще же обличен будет, то на два года» (Вас.Вел.61). — Что же, читатель, посоветуем привыкшему красть для исправления его от бесчестной страсти? Самый главный совет передадим ему из слова Божия: «Кто крал, вперед не кради, а лучше трудись» (Еф.4,28). Личный труд научит его ценить и чужие тру­ды. Зная по опыту, чего стоят деньги или вещи, владеемые им, он будет предчувствовать неприятное положение быть обкраденным и считать вперед похитителя своей собственности врагом своим и злодеем: а таким образом и не будет касаться собственности других. Действительным также предостережением против наклонности к краже нужно почесть не касаться чужого наедине и во­обще избегать тайных действий. Еще—для исправления от этой страсти в самом сильном развитии ее хорошо ис­кать благонамеренной помощи от других, как например, преподобный Дорофей исправил от нее одного близкого к себе человека (Душеполезные поучения).

Принятие для хранения или покупка заведомо краденного, а также вещей сомнительной собственности

Кто принимает похранить у себя краденое или покупает это или продает со знанием, тот, положим, лично и не совершает кражи и в этом смысле еще не вор, не зачинщик и не пособник в краже, потому что является действующим лицом уже после совершившегося преступления, потому что злая воля его проявляется, когда представился случай проявить ее. Однако ж его вина в краже несомненная, так что со­ставилась народная пословица: «не тот вор, который ворует, а тот, который принимает». И действительно. Если бы не было принимающих и покупающих краденые вещи, тогда большинство воров должны были бы оставить свой промысел, потому что деньги наличные всего реже им удается украсть, а украденные вещи они затруднялись бы каждый раз обращать в деньги. Не имея же возмож­ности или нужды сами пользоваться ими, должны были бы бросать их. Таким образом, приниматели и покупатели краденого, не совершая лично кражи и даже не содействуя в ней предварительно ворам, в то же время поддерживают воровство. «Татемъ прииматель… едино лето да не причастится», положительно карает этих людей правило церковное (Номокан.47). Тем большая вина тех из них, которые до самой кражи обещались принять краденое, или же покупают, зная и случай недавней кражи и лицо, у которого похищены веши.—Но и покупать вещи сомнительной соб­ственности—вина. Пусть продавец не скажет что вещь его «краденая», в даже будет уверять в противном, даже предлагает от себя расписку, будто продаваемое — его собственность. Но разве с честной продажей скрываются от людей? А продающий краденое, обыкновенно, старается продать один на один или же в отдаленном месте от своего жительства. Разве при честной продаже продается вещь за что ни есть, а продавец воровских вещей поче­му-то продает их за бесценок? Во всяком случай принявший или купивший сомнительную вещь не может успокоить себя относительно владения ею, как честный и за­конный владелец. Потому лучше было бы ему и не поку­пать этой вещи. О, напрасно успокаивают себя неучастием вчужом грехе приниматели или покупатели краденых или сомнительных вещей! Не будь у них любостяжания и сребролюбия, они и не решились бы ни на при­нятие, ни на покупку!

Необличение знаемого вора

«Когда видишь вора, сходишься с ним» (Пс.49,18). Нужно обличать злого вора и пред судом, если суд отыскивает его, и пред теми, у которых он крадет, и пред соб­ственною его совестью. Между тем его прикрывают, сами блюстители общественного порядка из-за денег же, со­граждане или односельцы—из опасения, чтобы он не обокрал их самих, попечители казенного или общественного—благотворительного заведения по своему невниманию или из подобострастия к старшему в своей среди, ко­торый будто бы также знает о нем, и снисходит. Пер­вые прямо «сходятся с ним»и уже увеличивают общест­во воров; вторые ошибаются в своем расчете, потому что вор обкрадет и их, если будет случай; третьи, хоть «сами» не «творят» кражи (как и вторые), «но… соизволяют творящим» (Рим.1,32): ясно они видят, что, например, какой-нибудь смотритель или эконом казенного дома по всем частям хозяйства присваивает себе и быстро богатеет, но не делают ему ревизию, но не подают голоса против его злоупотреблений, просто только подписывают счетные книги и журналы. (Меньшая или прямо простительная на сей раз вина, если не объявляет вора близкий родственник или лицо облагодетельствованное им, т.е.первые не объявляют по расположению кровному, а последние – по благодарному чувству признательности) (Улож. о наказ.128). Ради чего же знающие о воре, и даже обязанные обличить его, сносят его или еще принимают его у себя, как честного человека? Сам он, может быть, согрешая, ссылается на бедность или на соблазны, хотя и никакие оправдания его не извиняют; а прикрывающие его какое же удовольствие получают от своего молчания? Сам он может быть и раскаивается в своем грехе; а укрыватели даже и не думают о своей вине пред Богом, когда укрывают, успокаивая себя тем, что не они ведь крадут. Сколько от­сюда происходить зла! Казна или ближний терпят потери, которые между тем была бы возможность вознаградить или только на последующее время предотвратить. Пред су­дом скрываются или уничтожаются следы преступления. Наконец, вор искажает суд совести над самим со­бой, начинает смотреть на свой грех, как на что-то обыкновенное. Он не видит, чтобы им оскорблялись или от него отвращались: что же ему-то самому осуждать себя? зачем терять смелость? Известно, что человек часто судит о том, что должен делать не по своей совести, но соблазняется мнением других. (Впрочем и открывать— обличать вора следует не так, как обличают иногда на рынке. На площади оденут пойманного с покражей во что-либо особенное и кричат и стучат о нем. Это и не по христиански и не послужит на пользу виновному, а особенно виновной: тогда преступное лицо теряет всякий стыд. А между тем и покража, например, со стороны женского лица, может быть сделана ничтожная. Бывают примеры, что женские лица после такого бесчестия и заболевали). Высшая степень греха,_; о котором идет речь, состоит в том, когда вору дают убежище, где он может или воспользоваться плодами своего преступления (например, сосчитать и привести в порядок украденное) или же на первое время укрыться от преследования законной власти. А давать заведомо и постоянно пристанище ворам — значит вступить в общество их, и вполне разделять с ними преступные кражи. Пусть участие тут выражается только вобещании принять вора, и даже дается обещание не прямое, а безмолвное. Но оно уже обличается своим постоянством: постоянно или каждый раз принимают у себя воров. Нет, благочестивый и чистый христианин! все мыдолжны общими силами предупреждать развитие во­ровства и искоренять в других этот порок. Ветхоза­ветный закон, во всем строгий, в отношении же к ворам был, по-видимому, снисходительным. Он преследовал только вред имуществу других, какой они делали, и тре­бовал вознаграждения за убытки (Исх.22,3), а не заботился казнить воровство, как страсть, как распространенный порок, потому что предполагал, что ради только насущного хлеба иной решается взять чужое (Притч.6,30). Ныне же у нас не то. Кражи, утайки, присвоения допускаются по привычке, по алчности и искусственно в высшей степени. И так должны ли мы проходить мимо, молчать и прикрывать, когда видим крадущих?

Принятие закладов от нетрезвого или игрока для удовлетворения их страсти

Здесь мы хотим сказать преимущественно о временном увеличении иных к пороку, например, человека нетрезвого или картежного игрока. Пройдет разгар их страстей и они обращаются к своим обыкновенным занятиям. Но как же они находят себя после этого относительно своего состояния или средств? Вот иной крайне нуждается в своих вещах, например, зимой в теплой одеждe: между тем его вещи просто лежат в чужом доме, как обеспечение долга. Таким образом, залогоприниматель в лице его лишает ближнего необходимого довольства жизни. Затем, должнику остается усиливать свой труд, чтоб одно­временно и удовлетворить текущим потребностям по содержанию своей семьи или одного только себя, и приобретать деньги на выкуп заклада, и еще особо уплатить за одолжение деньгами. Не в силах он понести такой труд, а то для удовлетворения своей страсти делает новые за­клады, и—вот залогоприниматель совсем завладевает его вещами, которые всегда дороже ссудных денег. Не обирательство ли это ближнего?—А завлечение его в грех? а пособничество ему в страсти? Нетрезвый и игрок по неволе остановились бы, если б залогоприниматели не снаб­жали их наличными деньгами. Относительно ссуды денег пьянице между прочим замечают, что «на всякую другую крайнюю нужду трудно кому ни есть найти в долг денег, а на вино почти всегда находят». Какие же это благоде­тели, одолжающие на сей раз деньгами? Это—благодетели только себе, а враги ближнему. Они как бы желают, чтоб ближний их напивался вином или обыгрывался в карты.— Особенно низкими обирателями в этом случае бывают прямо торгующие вином в раздробительной продаже. Сколько бы ни приносил им нетрезвый своих вещей в заклад, они с охотою принимают, одолжая не самыми деньгами, а вином. Принесет ли им иной для заклада даже свя­тую икону или серебряный с груди крест? и—к тем вещам протягивают руку. (А в часы свирепой страсти запоя и действительно человек ничем не дорожит, — только бы ему утолить свою жажду вином). Принесет ли он к ним последнюю обувь? и—от того не отказывается. Обещает ли им плату в счет будущего урожая, распо­ряжаясь тем, чего еще не получил от Господа Бога? принимают от него и эту будущую плату, только бы сбы­валось у них вино. Предлагает ли им в промен имеющийся хлеб и другие сельские производства? с особенною охотою соглашаются на промен. Даже и телесный труд такого человека мелкие виноторговцы принимают под заклад вина: вместо денег они оплачивают произведенную им работу известною мерою вина. Справедливо же закон наказывает таких залогопринимателей, если они будут изобличены тем, что и вещи от них возвращаются за­кладчику и долг им считается не заслуживающим пла­тежа. Закон так-то строго воспрещает продажу вина в долг и под заклады вовсе не в тех соображениях (фискальных), чтоб соблюдены были на сей раз денеж­ные интересы казны, но исключительно в нравственных целях, чтоб не расстраивалась народная нравственность, чтоб сохранилось общественное благочиние. Но этого наказания дающим деньги или вино под заклад еще недо­статочно; потому что эти люди окрадывают ближнего вдвойне: и вещественно и нравственно. Они тяжко грешат пред Богом.—О, как же низка и виновна их прибыльная жизнь! Видно, и им наскучило честно трудиться и приобретать!

Безгласное завладение чужим под видом остатка

 «В малом ты был верен» (Мф.25,23). Иногда остаток денег или материалов может только с первого раза показаться остатком, например, при расходе их: постыднее же будет возвращать его, если вскоре окажется в нем недостаток. Во всяком случае, остаток не нам принадлежит, хоть бы был составлен нашим усердием или экономией. Поэтому нужно возвратить его хозяину, от воли которого зависит, принять его себе или отдать нам в награду. «Нет вблизи хозяина, чтоб возвратить? А то нет лица, которые имели бы право усчитать нас в хранимых или употребляемых нами материалах? Да и сам остаток незначительный?» В таком случае прежде, чем оставить его за собой, можем огласить его хоть пред посторонними лицами. Положим, эти лица не имеют права разрешить вам владение чужим: но здесь важно отсутствие тайности, скрытности пред самим собою; важно не дать самим себе повода допустить и в другом и в третьем случае скрытность, притаённость (внешнюю), которая вообще бывает признаком кражи и может частью развивать в человеке кражу. Впрочем, христианин, мне и тебе позволительно иной раз и безгласно воспользоваться самим для себя или для других незначительным остатком чужих денег или вещей, позволительно, если мы уже утвердились в характере не брать ничего чужого. В таком случае, мы стоим выше мелких опасений и мелочных злоупотреблений, именно потому, что действуем в духе «свободы Христовой» (Гал.5,1). 

Тайноедение, а также и тайнопитие, особенно вина

 Бывает тайноедение и благонамеренное, невинное, чтобы не сделать смятение между другими, не соблазнить кого: так апостол Петр таился в пище между антиохийскими христианами из язычников в виду пришедших в Антиохию иудеев. Конечно, не об этом тайноедении и тайнопитии наша речь. Но, во-первых, о том, которое бывает большею частью из взятого тайно: едят и пьют тайком от хозяев или собственников какой-либо пищи или питья (Один святой тайно брал остатки хлеба, и тайно ел их, а также пил тайно. В особом сновидении, на котором осуждались его дела, и видел он, что за это поили его смолой вместе с серой (Евстафий, в алф. патер.). Таким образом здесь может быть и лишение ближнего в том, что он приготовил для самого себя поесть – испить, значит, лишение его в существенной потребности. Затем, тайность на этот раз допускается даже по собственной пище или питье: не хотят поделиться с другими, пригласить к столу человека, которые еще не трапезовал, и потому таятся; и только лишь не во время пьют или едят, и потому скрываются, чтобы не оговорили их (например, рано утром в воскресенье пьют чай). Такого-то рода тайноедение или тайнопитие помимо тех причин, которые к нему побуждают, и которые то еще более увеличивают вменяемость его, то уменьшают, — не может не беспокоить совести христианина: таким образом требует самоосуждения пред Богом. Но особенно виновно тайнопитие вина. Оно может быть или в гостях, когда, например, отвернется в сторону хозяин, которому принадлежит право угощать, или у себя в доме, чтоб не показаться пред другими пьющим. Скрытное, келейное тайнопитие вина очень способно развивать страсть и даже запой (особенно в женском лице). Как и вообще порок затаенный быстрее развивается в силу того, между прочим, что не встречает себе противодействие со стороны других благонамеренных лиц. И так ты, христианин, вспомнив между прочим кражеское тайноедение Евы в раю от запрещенного плода, избегай тайноедений и тайнопитий нечестных по приобретению или только своекорыстных или же для удовлетворения страсти.

Кража по домам во время всенощной или в церкви

Имущественная обида ближнему в первом случай состоит в том, что вор идет украсть ночью. (А вообще вина ночной кражи увеличивается; потому что ночной вор, пользуясь темнотой ночи, действуете смелее и больше уно­сит. Таким образом, по дерзости его и защита против него позволяется большая, чем днем, — нет тут ответ­ственности пред совестью и за тяжкие удары ему. Вторгаясь в дом во время всенощной, он идет на беззащитных, т.е. на престарелых или детей, которые остались стражами дома. Следовательно, он идет взять большее, и действительно берет большее, если не может унести все­го. Это самое и составляет особенность вины крадущего по домам во время всенощной. Затем, следует в его про­ступке сторона религиозно-нравственная. Из-за вора лишний человек остается дома и не идет в церковь, например, к стоянию на «страсти», ко всенощной на «Благовещение», к заутреням в «Рождество и Пасху», не идет по не­воле, чтоб не встретить потом своих комнат и ящиков пустыми. Но и придя в церковь, не имеющий у себе семьи беспокоится духом, что вот-де вор вторгнется в его дом-квартиру и похитит все, и следовательно, не молится с полнм вниманием. Малодушные же люди, потерпев действительную потерю во время своей бытности в церкви, ропщут-досадуют на самую службу церковную, которая сделалась виною их разорения. Таким образом, крадущий по домам во время всенощных делает убыль ближ­нему и вещественную и религиозно-церковную. Сам по себе он глубоко оскорбляет Господние праздники: чем свет­лее для прочих праздник, тем мрачнее для него по черным делам его.—Что же до кражи в церкви, то здесь нравственная сторона проступка так важна, что об иму­щественной обиде ближнему можно и не говорить. Там, где учат добродетели, где кругом такие свидетели, как святые Божии в своих ликах, где присутствует Господь Бог своею благодатью и славою, где люди молятся и приносят покаяние во грехах,—там вор или целая партия хищников крадут, срывают с других вещи…! И это допускается ими преимущественно в минуты особенного умиления и благоговения богомольцев, например, когда все подходят ко кресту, к налойной иконе, прикладываются к мощам или чудотворному образу. Таким образом, хищ­ники в церкви (пусть и не церковных, а мирских вещей) не дают богомольцу спокойно излить свою душу пред святыней, заставляют его каждую минуту беспокоиться за деньги и другие вещи, которые находятся с ним. Таким образом, обокрав его, они оставляют неприятное впечатление в нем после исполнения им святой обязанности или давнего обета,—отталкивают и других от посещения святынь: а всем этим умаляют достоинство самих святынь или честь храма часовни, где хранится святыня.— О, если б эти наглые хищники, сознав свои тяжкие вины, поспешили в церковь только для того, чтоб помолиться и раскаяться в грехах своих пред Богом, чтоб изъ­явить пред духовным отцом твердую решимость не красть больше ни в церкви и нигде!

Святотатство

 «Святотатствуешь» (Римл.2,22). В грехе святотатства различаются: а) церковные вещи (имущество); б) вещи, освященные и употребляемые при богослужении и в) те, которые принадлежат к евхаристии; наконец – дары Христовы и святое миро. Церковные вещи могут храниться и, следовательно, быть похищаемы, не в церкви только, но и вне ее: в часовнях, в ризницах, в кладовых, в столбах с образами. (Впрочем, икона из дома, временно находящаяся в церкви, например, во время сорокоустного поминовения по умершем, кружки при церкви в пользу бедных или для благотворительного употребления не составляют церковного имущества). Похитить что-либо из церковных вещей, например, свечи, которые еще не были поставлены пред иконами, деньги с блюда или под замка, из материалов каких, например, кирпич, листы железа, дрова, — это только кража, но кража выходящая из ряда других краж. Затем, и временно только пользоваться чем-либо из церковных вещей, например, коврами, настольными подсвечниками, обыкновенной посудой и бельем (полотенцами), — пользоваться в своем доме или квартире не для молитвенного и богослужебного употребления или не по случаю какого-либо духовного праздника – собрания, а только взамен мирских вещей, которыми бы можно было позаимствоваться из мирских домов – все это также составляет немалый грех. По правилам святых Апостолов похититель церковного воска и елея должен возвратить в церковь впятеро больше (Прав.72). Да, вещи, принесенные в жертву храма и уже освященные богослужебным употреблением, например, огарки, иконы и оклады у иконам, кадила, ризы, богослужебные книги (кроме напрестольного Евангелия) скорее могут быть проданы за ветхостью или по избытку в них для подобного священного употребления, и только лишь некоторые (как, например, металл) с переделкою, с переливкою, отданы за плату пожалуй и для обыкновенной мирской потребности, — чем поступить для мирского употребления и в мирской дом. Умышленно же красть из церкви освященное богослужением и церковным употреблением значит допустить грех Иуды, который в намерении своем уже крал дорогое миро, изливаемое Мариею на пречистые ноги Спасителя (Ин.12, 3-9).

Наконец похитить с престола или из ризницы употребляемые евангелие, крест, потир, дарохранительницу, антиминс, святое миро, самые дары Христовы или только покрывало или пелену с престола—похитить одну из этих святынь также из кратковременного хранилища, например, из дома священника, или пользоваться в домашнем и мирском употреблении которою либо из них (исключая, разумеется, мира и святых даров): это-то самое и почитается в строгом смысле святотатством: «святотатецъ, сие есть, иже украдет что из церкве священное от святаго жертвенника, от сосуд церковныхъ», сказано в но­моканоне Прав.50,183). Такому святотатцу полагается епитимия 15-летняя (Григ.Нисск.8). А Валтасар, дерзнувши употребить церковные сосуды для своего пира, наказан был сначала самым тре­вожным страхом, затем—и неожиданною смертью (Дан.5). Тя­жесть святотатственной кражи увеличивается, когда она сое­динена бывает с оскорблением для святыни (растворят царские двери, опрокинут сосуд с миром, окровавят пол и стены храма в побоях защитникам святынь, после чего требуется уже освящать церковь и священный вещи).—О! не рука ли только некрещенного может под­няться на кражу таких вещей? не довольно ли для жадного грабителя мирских домов и вещей, чтоб ограблять? Не значит ли это, например, похищая крест, потир, лжицу,— ограблять Самого Христа? О, страшные хищники! Но даждь им, Господи, «прежде конца покаяние»!

В обширном или духовном смысле святотатством еще почитается: употребить для таинства не то вещество или не того качества, как требуется по правилам церковным, например, для обедни подать вино спиртовое, окислое, жидкое, дешевое или просфоры черные, черствые (все это нередкие злоупотребления и самочиние церковных старост: мягкую и лучшую по форме просфору продадут мирянину для поминовения, а для литургии, для евхаристии нарочито выбирают черствые и худшие); самовольно совершать таинства (у раскольников служат и берутся крестить, исповедовать, венчать их попы, а в православии тот кто состоит под законным запрещением); допускать к св. тайнам явно для всех и по существу дела человека недостойного (Мф.6,6)).

Святокупство (симония)

«Серебро твое да будет в погибель с тобою…, покайся в том грехе своем…» (Деян.8,20,22). Так было сказано волхву Симону, который за деньги хотел получить от Апостолов высший духовный дар сообщать другим посредством возложения рук Духа Святого. От него и произошло название греха – симония. Тот же грех и ныне повторяется: когда прямо за известную сумму денег или желая самим себе особенного почета рукополагают кого в сан священнический или дьяконский; когда за деньги же, которые прямо показываются или обещаются или только ожидаются – разрешают кого в грехах; когда по излишней вере деньгам приобретают себе часть от св. мощей или только покровцы от хранителя этих святынь (употребить же на сей раз подарок или денежную плату лицу некрещеному, в руках, которого была бы святыня, не составляет греха); когда известною суммою определяют и без приноса  ее даже и не допускают приложиться к мощам и чудотворной иконе. Пророк Даниил строго ответил, когда ему предлагали за проявление дара прозорливости серебро и высокую почесть: «дары твои пусть останутся у тебя, и почести отдай другому» (Дан.5,17). Соборные правила также гремят на тех, которые с одной стороны покупают, а с другой продают благодать, которая между тем не продаваема: то они лишают за этот грех священной должности, то подвергают анафеме. Преступно здесь, что духовное оценивается вещественным, бесценное отдается за прах, «даром» приятое сообщается «даром» (Мф.10,8), — что происходит торговля священным с обоих сторон. Вина этого смертного греха распространяется и на тех, которые только посредственно, но однако сознательно, содействуют ему: и равно и тяжкая вина – будут ли деньги приняты вперед или после. О, как страшно заносит эту домашнюю и низкую страсть сребролюбия в самое святилище Божие!

Злоупотребление пожертвованиями других, которые сделаны на какое-нибудь богоугодное святое дело

 «Сказал же он не потому, чтобы заботился о нищих, но потому что был вор» (Ион.12,6). Здесь глубоко оскорбляется религиозное чувство ближнего. Каждый, кто от искреннего усердия жертвует в церковь или на миссионерское дело или на богоугодное какое заведение или по случаю какой-либо особой молитвы, например, молебна, — каждый желает, чтобы его пожертвование достигло своего назначения, чтобы принесло свою пользу и даже только не без умной бережливости было употреблено. Это сердечное желание жертво­вателя тем достопочтеннее, что иной раз он жертвует не от избытков своих, а с отказом самому себе в некоторых потребностях; жертвует за недостатком де­нег и вещами или произведениями своими, как толь­ко может, например, книгами, хлебом, холстом и т.п. Между тем те люди, в руки которых по доверию к ним поступили эти пожертвования для передачи куда следует, или для безотчетного употребления по их усмотрению, или для постепенного расходования, положим, и с записью, те люди употребляют чужие жертвы не для славы Божией, а в свою пользу; например, удерживают у себя под каким-нибудь предлогом или без всякого размышления деньги, которые были вручены им на свечи, для молебна, на покупку какой вещи к церкви, для раз­дачи бедным; пользуются для своих только корыстных или иных личных видов материалами или вещами, например, духовными книгами, которые предназначены беднякам или приходским школам. Если же и не так употребляют все то, что вручено им с известною священною целью, небережливо, непроизводительно для духовного дела, например, в миссионерстве, словом, как только стороннюю для себя собственность. О, воры святых пожертвований ближнего! представьте себе доброе и невинное чаяние жертвователя, как он думает удостоиться милости Божией в силу своего пожертвования, как предполагает, что его пожертвованием давно пользуются, кому он назначил пользоваться, как от его пожертвования возрастают духовные плоды! Между тем всего этого еще нет на деле, все это вот вы задержали в своих руках. Поспешите же исправить свои злоупотребления, если еще можете — самым делом, а если нет —глубоким покаянием пред Богом.

Раздел: Неправедное присвоение чужой собственности обманом

 Делание фальшивой монеты или только сбыт ее заведомо

«Чье это изображение и надпись? Говорят ему: кесарево» (Мф.22,20-21). Да; самому царю принадлежит право повелеть – производить денежную монету, а государству всему следует доход от нее. Таким образом работа фальшивой монеты, хоть бы из металла и материалов того же достоинства, составляет кражу у самого царя и всего государства. Каждому открыты способы трудится для приобретения состояния: между тем работою фальшивой монеты и кредитных билетов, имеющих в общем обрашении свое достоинство, иные не тру­дясь хотят вдруг обогатится в счет государства; они хотят жать там, где не сеяли и не работали; они собственным трудом и преобразования никакого не делают в монете по виду ее, а только копируют произведение царя и тем самым еще оскорбляют самое произведение. Главное же: изготовляя деньги, эти люди обессиливают госу­дарство в основании его, хотят усвоить себе самим часть государственной силы посредством быстрого обогащения. Государство, посему, и справедливо вступается за свои права: так например, оно преследует даже тех, которые хоть не принимают никакого участия в работе фальшивой монеты, но знают о ней достоверно и между тем не доводят до сведения правительства; преследует и одну случай­ность получения фальшивых денег, если кто положим, добросовестно получил монету, не зная об ее фальшиво­сти, но жалеет потерять собственное и потому спешит передать ее другому под видом настоящей. — О, если б подделыватели или переводчики фальшивых денег, до привлечения их к делу, вразумились и добровольно по­спешили открыть правительству своих соумышленников, еще не известных! Тогда они доставили бы средства обна­ружить и пресечь преступные действия других к пользе государства, а сами были бы помилованы правительством: их имена даже сохранились бы втайне, по крайней до гласного разбора дела.

Незаконная продажа золота, равно как такая же работа из него вещей

«Лучше тысяч золота и серебра» (Пс.118,72), сказано в слове Божием о дарах духовных. Следовательно, между дарами же вещественными, или в природе видимой, золото есть первая драгоценность. Кому же, как не целому государству, перво­начально должна принадлежать эта драгоценность? Да; уже государство предоставляет от себя другим как добычу золота, так и торговлю им по частям. Но скажут: «не счастье ли человека, который случайно нашел целый самородок золота или серебра или же кусок драгоценного какого камня, например, алмаза»? Счастье пусть будет счастьем. Но как всякую находку надобно предъявить хозяину ее; так известно каждому и хозяин драгоценностей из недр земли. Хозяин в настоящем случае—казна. Она не оставляет без вознаграждения того, кто случайно найдет кусок золота или драгоценного камня; но она не предоставляет этому человеку непосредственно продавать най­денное, которое он и стал бы продавать ничтожною це­ною. Золото на этот раз можно отнести к вещам, которые общи для всех, как свет или воздух, и которых исключительно один кто либо не может зачислить за со­бой собственностью. Как в семье все имеют одинаковое право смотреть на какую либо драгоценность или пользо­ваться этой драгоценностью: так и члены всей государствен­ной семьи равны в правах на драгоценное. Где же бу­дет справедливость, если один кто завладеете золотом? Еще скажут: «иной отыскивал золото или обработал его». Но и другой также употреблял усилия отыскать: чем  же достойнее первый, чтоб исключительно и без­гласно один мог завладеть отысканным? А если личным трудом на обработку золота признать тот труд, который употребляется на обращение золота в слитки: то пред ценностью металла в природе этот труд ничего не зна­чит.—После сего преступно поступают и те, которые производят и продают какие либо золотые вещи без установленных клейм, которые сплавляют золото и се­ребро не в пробирном учреждении, употребляют только в малом виде серебро для вещей без законной пробы, а также выдают под видом золотых вещей бронзу и т.под.—Так, читатель, золото нельзя сравнить с ягодой в поле, которую может всякий сорвать и съесть. Да иной раз, например, в садах, и ягоды не дают рвать.

Подложные в деньгах или по имуществу документы, а также утайка подлинных

Пример таких подлогов видим из евангелия в приставнике дома. Этот человек дозволил должникам своего господина писать фальшивые долговые расписки и сам скреплял каждую из расписок. Так, например, кто был должен сотнею мер пшеницы, тому он говорит: «напиши восемьдесят». И ныне есть люди, поступающие так же в делах денежных или имущественных. Но, к сожалению, они еще хотят оправдать себя примером этого человека, потому что сказано-де в евангелии: «и похвал господин управителя (Лк.16,7-8). Напрасно! Похвала здесь от­носится не к утайке, которую никак нельзя похвалить с нравственной стороны, а собственно к самозаботливости. «Приставник» заботился задобрить должников господина, чтоб затем найти у них пристанище и покровительство, т.е. в случае удаления своего от должности. Что он действовал и в настоящий раз не так, как позволительно было бы каждому поступить в затруднительных обстоятельствах жизни,—видим из собственного его взгляда на свои действия и, затем, из постороннего свидетель­ства о его действиях. Сам он только «призвав должников господина своего, каждого порознь» (Лк.16,5), заставлял писать фальшивые до­кументы, т.е. вел дело с каждым из должников не иначе, как только порознь или с глазу на глаз: следовательно, опасался того, чтоб не открылась его сделка. А посторонний голос называет его «неправедными» (Лк.16,9) даже и после того, как он такою ловкостью вышел из опасного состояния.—Ты, христианин, отвергай и в душе и на деле все эти хитрости, которые придумывает корысть человеческая, чтоб завладеть чужим и только посредством бумаг, имеющих достоинство денег или предоставляющих право на имение!

Продажа или изготовление вещей, которые продавать и изготавливать можно по особенному лишь дозволению и праву

Так например, в аптеках продают настоящие яды или только сильно действующие вещества не в таком вид или не тем лицам, в каком и каким дозволено про­давать, продают т же ядовитые вещества и другие, кото­рые вовсе не имеют на то права по закону; некоторые производят недозволенно табак и имеют иные фабрики, например, карточные, без узаконенных дозволений и свидетельств. Вина этих людей заключается в том, что они вредят чужим интересам: другие оплачивают права, а они под чужими правами продают и сбывают еще и больше других; потому что могут уступать больше или же пользуются слабостью людей бросаться на запрещенные покупки.—О, производители запрещенной продажи иди производства! у вас одна только забота, чтоб взять огромный барыш. А о том вы не подумайте, что вещью, которую тайно продаете или изготавливаете, например, порохом, может иной страшно злоупотребить! (Сколько вот этот же порох в связи с модными и распространенными револь­верами делает ныне ужасных, невозвратимых бед!)

Тайная уклончивость от положенных пошлин

«И от тайных моих, очисти меня» (Пс.18,3). Так, например, на таможне просто провозят или покупают вещи, хоть и дозволенные законом, но обложенные пошлинами; там же пассажиры провозят товары или вещи не оплаченными в тайных, например, в своих в экипажах (автомобилях) или около себя, например, зашитыми в одежду. Посылают по почте под видом казенного, следовательно, без платы, свое частное и личное, например, пакет, посылку (часто это допускается должностными лицами); на почте же оценивают уже чрезмерно малою цифрою и при средствах своих что-либо посылаемое, чтобы меньше заплатить в страховой сбор или же отправляют опять в тайных помещениях ящика поклажи такое, что подлежит особой пошлине. Затем, оценивают доход от своего завода или строения во много раз меньше, чтобы не увеличен был на них узаконенный налог. И сколько случаев, где легко и неуловимо уклоняются от положенных пошлин! Но тут-то христианин и должен показать, что действует по со­вести, что не дожидается посторонних настояний или на­поминаний к уплате того, что требуется пошлинными пра­вилами. Он помнит, что, если и успеет сберечь малое, то в другом месте потеряет немалое; потому что не оплатил пошлины с сознанием; и эта уклончивость его остается тайною только для людей, но она открыта пред лицом всевидящего Бога. Он не оправдывает себя на сей раз тем, что у него и без того много таких потребностей в жизни домашней и общественной, в которых уже никак не может обойтись без платежей, если не в данное время, то после. Но если он и во многом нуждается, если даже и для всех ныне предметы продовольствия в жизни дороги; то первоначальную причину всего этого он полагает не в ином чем, как в грехе человеческом, ко­торый породил и поддерживает скудость на земле. — Впрочем, благочестивый христианин, и здесь также можем мы с тобой по духу «свободы Христовой» (Пс.18,13), без боязни и недоумения обойти иной раз малую пошлину. Это можем мы позволить себе, когда находимся в особенной нужде не платить пошлины (все уважительные исключения в общем законе не могут же быть исчислены), когда тем более выполняем такое полезное дело, пред которым неоплаченная пошлина как капля воды в море и которое между тем могло бы замедлиться.

Похищение чужого вместе с другим, или чрез совместный обман

Так, например, с торгов продается имение, состоящее под запрещением или опекой, и—приставленные для про­дажи входят в сделку с одним каким либо покупателем, чтоб удалить других; а еще чаще сами покупатели предварительно соглашаются между собой в пользу одного, взяв от последнего плату: в первом случай убыток бывает честной стороне покупателей, а во втором—тому, чье имущество продается с аукциона.—Так работники ка­кой либо фабрики, сговорившись между собой, приходят к хозяину и просят возвысить им плату без всякой нужды, только потому, что есть случай—предлог просить. Еще хуже: в фабрике или заводе совместно с ближай­шими надзирателями утаивают богатство заводчика, например, железо.—Особые члены торгового общества, товарищества или компании делят между собой какой либо денежный до­ход или часть имущества с убытком прочим членам: предоставляя по обыкновенно прочим отчет, например, го­дичный, они ложно уверяют, что нельзя было получить большого прибытка от торговли или что такие-то вещи израсходованы или повредились. Подобным образом осо­бые члены какой либо частной, но капитальной постройки, разделяют между собой часть строительных денег или материалов, а смотрители и экономы какого либо заведения пользуются после общего соглашения между собой экономией от потребляемых предметов. Крестьяне целым транспортом, или более 9 человек, отправляются в чужие лесные дачи и там истребляют лес или только портят его, например, пастьбою своего скота, насечками для до­бытия сока: лесные же чины и полесовщики этих дач, получая с них хорошую награду деньгами, также совместно потворствуют им. Все подобные кражи посредством совместного обмана (а как много их на белом свете!) виновны особенно тем, что показывают открытость—наг­лость воровства или дружное воровство. В виду их чест­ный человек невольно задает себе вопрос: «к кому же после этого иметь общественное доверие, если и целое то­варищество, целое учреждение крадет»? В отношении же к владельцам денег или вещей, у которых крадут, кроме материальной обиды им, и допускается это-то глав­ное в такой краже: обман. То или другое берут у них не с бою, а большею частью дружно и мирно. Владелец бывает поставлен в такой обман, что сам соглашается передать похитителям свои деньги или вещи, полагая, что они имеют на то известное право.—Нет! для тебя, христианин должно быть противно участие в таком дележе присвоенного обманом. Сказано в слове Божием: «блажен муж, иже не иде на совет нечестивых» (Пс.1,1).

Неверный вес, неточная мера и недочет денег при сдаче

Древние пророки обличали за все это торгующих: «уменьшит меру… и обманывать неверными весами» (Амос.8,5). Спаситель же на сей раз возвысил нравственные требования: «мерою доброю», т.е. вообще не уменьшенную, полную; «нагнетенною», потому что придавив рыхлый материал (например, пух) можно выдать его мерой и больше; «утрясенною», так как если потрясти (например, рожь, овес), то и войдет в меру более; «переполненную»(например, масло бы вровень с краями посуды); «в лоно ваше», т.е. до того полную меру, что остается класть уже в пазуху (Лк.6,38). После этого не противно ли христианской совести поступают те, которые обвешивают, обмеривают и не досчитывают де­нег, пользуясь или доверием покупателей, которые не будут перевешивать и перемеривать, или неопытностью их, например, при отпуске товара детям! Мало того: иные с умыслом для обмана имеют у себя и веса или меры меньшего, неуказного размера, а также делают мерила уменьшенные, чтоб вымерить что либо громоздкое, например, дрова, камень, межу, еще иной раз и прибавляют к продаваемым вещам искусственную тяжесть (например, в сено кладут сучья дерев, клочки снега, а чаю дают отсыреть или обкладывают его, равно как и сахар, излишними бумагами, чтоб больше было веса).—Наконец, некоторые не только не помнят о утрясенной мере, но и в противо­положность тому «растрясывают» свой товар, чтоб он казался большим на вид, и чтоб увеличить за него цену. Во всем этом не присвоение ли себе чужой собствен­ности путем мелочного обмана?—Нет, торгующие и продающие! Вы-то всегда можете более прибавить, и во всяком случае,—не уменьшить свою меру, чем покупатель приба­вить вам к своей плате; потому что деньги-то наличные, которые он предлагает вам, считаются дороже ваших вещей. Хоть и малые деньги иногда платит он, да все же это деньги.

Сокрытие недостатков в том, что продается или обменивается

Здесь допускается: а) также обман, тем более оскор­бительный для покупателя, что может быть покупатель и не пожалел бы заплатить больше, да была бы вещь без порчи или животное (покупаемое или обмениваемое) без порока; б) убыток покупателю или принявшему обмен; потому что эти лица должны снова тратиться на те вещи, в которых ошиблись и без которых, между тем, не могут обойтись; и в) злоприобретение: берут чистые день­ги, а сдают гнилое и поврежденное, или же в мене сами получают хорошую вещь, а от себя предлагают худую. Купля и продажа не есть какая либо игра, но своего, рода договор, или только кратковременное сближение двух лиц: продавец бывает рад покупателю, но и покупатель как бы своим представляет себя на минуту продавца. Сколь­ко же тут лицемерия и фальшивого возбуждения чувств с одной стороны, раскаяния и досады с другой, если со­крыт бывает порок в проданной вещи и если, притом, цена за вещь взята полная! Будто покупатель не в свое отечество попал, когда видит себя после своих покупок со всех сторон обманутым и наказанным убытками! Будто и продавец не в своем отечестве хочет оставаться, утаивая от того и другого и третьего из покупателей недостатки в своем товаре! Естественно, последний лишается доверия от прежних покупателей и должен ожидать себе новых или вовсе незнающих его, если хочет и этих также ввести в обман и убыток. Непрочная торговля, а в тоже время и совесть нечистая!

Привычка говорить о своих нуждах, или притворная бедность

Если б и действительно нужды далеко не покрывались теми наличными средствами к жизни, которые иной полу­чает, то и тот частый говор о нуждах неуместен. Разве только друг какой или особенный благотворитель вызовутся помочь ему, а прочим от его речей одна ску­ка. Таким образом, когда он жалуется каждый раз на свои нужды, то не получает себе пользы, а еще более обеспокоивает свой дух (одни непременно противопоставят ему собственные нужды, а другие вовсе не поверят ему). Нет; пусть же лучше этот человек помолится Го­споду Богу, чтоб Господь помог ему прожить нужное время, чем вести пред каждым разговор свой так, чтоб пожаловаться на недостаточность своего содержания.

Но бывает, действительно, притворное беднячество. Говорят иные состоятельные люди, что вот уже и последние деньги они расходуют на содержание себя или же вовсе не имеют чего расходовать. Случится ли у них какой убыток по хозяйству или уменьшение дохода от должности или небольшая пропажа денег, они столько жалуются, что как бы ни у кого нет такого несчастья, как их несчастье. Коснется ли речь дороговизны на что либо или дальнейших лет их жизни, и высказывают опасение, что, пожалуй, придется им «по миру ходить». Какие все пустые речи! Эти люди, так сказать, крадут у самих себя: они имеют довольно, и жалуются на свои недостатки; говорят о своих долгах, которых только по своим расчетам не оплатили, но у себя еще больше имеют должников, которые и верны в благонадежны. Обык­новенно, они толкуют о своих нуждах или пред теми, которые готовы попросить у них денег, чтобы не дать просителям денег, чтоб вперед отказать или же перед людьми состоятельными, чтоб самим покорыстоваться от последних. Они нередко пристыжают самих себя пред обществом: случится у них кража денег, и тогда пред всеми изобличается их беднячество, которым дотоле прикрывали себя или постигнет их смерть, и все узнают про их состояние. Если же эти люди прямо пристрастные к деньгам, или сребролюбцы; то еще менее выдерживают до конца роль бедняков. Так, например, их просят о зай­ме, и они сначала отвечают, что нисколько не имеют денег, что сами ищут человека у которого бы могли занять. Но лишь только скажут им о хорошем залоге или о процентах, тотчас же переменяют свой взгляд и тон речи. Говорят, что «есть какие-то там у них оставшиеся или сберегаемые на что-то деньги, что, пожалуй, готовы они одолжить, что еще и с отцом-то просителя, кажется, были знакомы» и так далее. Эти-то люди, судя по себе, не доверяют нуждам и бедности других. Они любят возвеличивать только чужие доходы или средства к жизни, а уменьшают цифру собственных средств. А им-то уже совсем нельзя верить в нуждах их, потому что расходов они не делают, милостынь не подают, о пожертвовании каком и не подумают, да и потерь или утрат никаких не имели. — Наконец, они неблагодарны и лжецы пред Богом. Бог дал им, а они прибедняются; там в ящике лежат у них денежные билеты или наличные день­ги и, положим, люди не придут проверить их состояние, только Богу все известно: они же готовы побожиться, что ничего не имеют. Или деньги у них отданы частным лицам в рост (для процентов) и, значит, дома лишь нет у них денег: а между тем они как бы по чистой совести открываются, что во всем доме у них нет ни копейки. Будто те деньги, которые отданы ими в посторонние руки, уже не их собственность и будто в счет этих денег и вообще в верной надежде каких-либо денежных получений не могут они займовать и не стесняя се­бя расходовать. У них есть достаточный в сравнении с другими капитал и цифра этого капитала постоянно у них на памяти: а они выдают себя за нестяжательных, за безсеребренников (приятно ведь составить о себе в людях такое понятие…), представляют себя младенцами, даже и не умеющими сосчитать денег. — Так мы распространились о привычке говорить про свои нужды собственно потому, что этою привычкою люди питают в себе порок сребролюбия; сребролюбивы или корыстолюбивы они на сей раз на словах. Притом, привычка отзываться недостаточностью денег ныне сделалась и общею. И сильные богачи говорят: «где же нам взять средств?», как будто ныне и звания богатых уже не существует и будто у богачей насильно мог бы взять кто деньги, если бы они открылись, что имеют состояние. Ты же, христианин, лучше помни слова Святого Писания: «Имея пропитание и одежду, будем довольны тем» (1Тим.6,8).

Составление себе состояния притворным нищенством

Когда и совсем нет сил самому пропитывать себя, нужно принимать милостыню только по мере надобности, а не излишнюю. Между тем иные, получив первые пять – десять милостынь может быть по действительной нужде, затем решаются на другие милостыни уже без всякой нужды. Отчего же? Оттого что, увидев у себя в руках деньги, начинают привыкать к деньгам, что нашли легкий способ для приобретения денег. Мы не говорим, чтоб эти люди злоупотребляли милостыней для нетрезвой жизни или в поблажку своей лености, как другие нищие. Нет, они, может быть, и трезвы и частью занимаются делом. Но они иным образов злоупотребляют милостынями. У милостынных денег они развивают и питают в себе страсть сребролюбия, подобно тому, как Иуда развивал и питал в себе страсть у ящика подаяний в пользу общины Христовой. Таким образом, эти люди скопляют значительные суммы денег, как, например, в столицах. (Когда откажут им в пособии тем, что «мелких нет», они в забытье говорят: «можем разменять») Что же сказать о вине этих нищих – богачей? Принимая подаяние из рук людей богатых, они переводят на себя то, что могло бы увеличить милостыню истинно бедным. А чаще они крадут обманом у небогатых же людей, которые подают им, сами имея семейства и претерпевая нужды. Хоть эти люди и не предлагают им серебряных монет, за то на каждом почти шагу подают: а из мелких монет составляются ведь рубли. Итак, горе вам, нищие – сребролюбцы, если вы не поспешите обратить свою милостыню для милостыни же нищим! (Не так вот поступали не этот раз благочестивые люди. Эти отказывались от денег, когда могли обогатиться, принимая деньги в виде пособия. Так один богатый человек принес много золота в скит братьев. Но ни настоятель, ни братия не коснулись до его золоту. Он положил целую корзину с золотом у церковных дверей, чтоб желающие брали, сколько хотят. И тут никто не подошел в его деньгам (Древ. патерик, гл.6,23).  

Раздел: О бережливом употреблении чужой и своей собственности

Употребление чужой собственности без спроса, а также и без всякой бережливости

Каждому дорога его собственность, особенно та, которая приобретена личным, да еще тяжелым трудом. Отсюда происходит у нас желание, чтоб не касались нашей соб­ственности, чтоб уважали ее. Мало того: берегли бы ее и в то время, как мы сами почему либо не может уберечь, например, когда отсутствуем. Но это желание у многих бывает только лично для себя, или про себя. Видать, что у другого вещь свободная или что у него много подобного рода вещей, и пользуются чужою вещью: подобное пользованье чужим допускается от чашки или ложки до помещения в целом доме. Говорят: «у вещи ничего не убыло и она в целости возвращается владельцу». Так. Но зачем же на­рушать право владения? Почему не спросить хозяина о поз­волении? А может случиться, что он сам в то же вре­мя понуждается в своей вещи? Тогда, естественно, будет остановка в его занятиях,—остановка еще и в том смысле, что иной раз, не зная у кого вещь находится, он тратит время на отыскание ее около себя. Нет; «в той мере, в какой пользуемся мы чужим, и крадем это чу­жое для себя». «Но если (говорят) спросить хозяина о его вещи, он откажет по своей скупости: между тем в вещи крайняя нужда, например, зимой в теплой одежде, во время голода в хлебе- или в каких либо съестных припасах». Вот в этом-то случае, т.е. для сохранения здо­ровья от явной опасности или для целости жизни своей и семейства своего, в этом одном случае и можно взять чужое не спросившись. Хотя и тут права не настолько равные, как двое держались бы на реке за одну доску и каждому нужна была бы доска для сохранения его жизни: однако ж чувство самосохранения должно взять верх над стыдливостью воспользоваться чужим без спроса или тай­но. (Этот поступок близок по своему смыслу к необхо­димой оборони против врага жизни). Христос-Спаситель не обвинил же своих учеников, когда ученики, проходя посевами и томясь от голода, рвали чужие колосья (Мф.12,1-4). Но дальше этой нужды пользоваться чужим без спроса было бы послаблением своей нравственности: раз утолить голод чужим хлебом можно, но воровать для того, чтоб кормиться, например, за недостатком работ,—явное престу­пление. Во всяком случае употребившие чужую собствен­ность без спроса должны положить себе правилом: если известен или вблизи находится ее хозяин,—пусть же уведомят хозяина хоть в последствии времени, чтоб почтить чужое право владения.

Иные же к безгласному временному владению чужим присоединяют еще новую вину: и не берегут чужого, вла­дея им. Такая небережливость допускается ими от книги до экипажа или рабочей лошади. Иногда рядом лежат вещи совершенно однородные: своя и чужая, и вот первую берегут, а последней не жалеют, одну оставляют совсем без употребления из экономии, а другую без поща­ды употребляют. Есть ли тут какое-нибудь уважение и верность в отношении к чужой собственности? Недобро­совестно еще употреблять для своих нужд такие вещи, которые взяты только на сохранение, а также не беречь того, что дано на подержание. Здесь уже был своего рода договор: один вверил свое добро, а другой принял. Приня­тое нужно возвратить в целости, за исключением случайного убытка у вещей, который падает уже на хозяина их. —Честная, христианская душа! Пусть хозяин тех вещей, которые находятся у тебя на сохранении или почему либо близ­ки к тебе, живет в глубокой дали. Пусть луч солнечный не достигнет до хозяина их с такою вестью, что его вещи и употребляются в дело и не берегутся. Но ты пом­ни, что всевидящий «Господь близь есть» (Пс.118,151).., и потому не пользуйся чужим без ведома или в ущерб хозяину.

Непредупреждение ближнего относительно убытков или потерь, которых он сам не предвидит

В торговле, в каких либо достройках или в покупках иной прямо идет к убыткам и потерям, потому что не предвидеть того по своей неопытности или недаль­новидности, Таким образом сожаление к ближнему и жалость на­прасной траты им труда или денег побуждают нас пре­дупредить его. Между тем, видя все это, одни из нас молчат по равнодушно, другие— злонамеренно, например, в однородной торговле, а третьи и по такой надежде —не до­станется чего им по дешевой плате или же бесплатно от этого человека, подобно тому, как кто рад бывает во­спользоваться одеждою, которая осталась на берегу от уто­пленника. Постыдное своекорыстие! Впрочем, и предупре­ждать об убытках нужно не так, чтоб одному была польза, а прочим всем потеря; например, на хлеб скоро повысится цена, и хлебный торговец, получив такое известие, совсем приостанавливает свою продажу, между тем как у других хлеба в запасе нет или мало. «Гневаются, ос­корбляются за подобные предупреждения» (например, молодые люди)? Если убытки или потери им угрожают значительные, да от этих убытков может произойти вред иму­ществу многих лиц,—нужно перенести напрасный гнев, тем более, что гневливые впоследствии времени несомненно будут нам благодарны.—Читатель! когда ты потерпишь в чем либо по незнанию большие убытки, чувствуешь же в душе недовольство на тех, которые знали, и не пре­дупредили тебя, не допускай, чтоб и другие в подобном случае, оставались с тем же чувством недовольства в отношении к тебе.

Чрезмерная цена за ремесленную работу и художество

Повод ремесленникам возвышать цены подают суетные и роскошные потребители работ их, например, одежды, обуви: но брать лишнее не следует даже и с людей состоятельных. Между тем в том же дорогом мастере может понуждаться и человек среднего состояния: откуда же последней возьмет средства, чтоб оплатить ему чрезмерные цены? что у этого останется на семью и на содержание дома после одной, двух вещей, которые со вздохами он оплатил дорогому мастеру? Мастер о том и не подумает. Он только прибавляет год от года цену за свою работу, поль­зуясь тем обстоятельством, что успел взять с некоторых лиц дороже. Таким образом, он богатеет за счет других, пускается в роскошь и уже начинает жить не скромным ремесленником, а купцом или дворянином, выдает себя за образованного, не будучи образованными. Но иногда он вредит и собственному состоянию: чтоб избавиться от его тяжких цен по ремеслу, стараются выписывать его работу из другого города или места. Да, настоящее это бремя для народа—чрезмерно дорогие мастера и мастерицы! (Святые тоже приносили на рынок для про­дажи свое рукоделье: но они очень заботились о том, как бы не взять лишнего. Иные из них и не пересчитывали денег, которые им давали за вещи).—Что же до художников, то чрезмерные цены на произведения их и делают недоступным приобретение их произведений (а между тем, что же например нужнее, как не иконы?) и убавляют честь у благородного труда их.—Помилуйте, мастера и мастерицы! до чего же вы возвышаете свои платы, между тем как на иную вещь, вышедшую из рук ваших, и посмотреть нечего—до того она мала? Вы бы должны благодарить Бога, что Он дал вам способность к ремеслу или художеству (Исх.31,3-5), и служить ближнему ремеслом, не отягощая ближнего. Вы хотите приобретать себе не столько количеством труда, всегда любимого Богом, сколько качеством, т. е. хотите меньше работать, да больше заработать. Нет, лучше облег­чайте жизнь народную, а не отягощайте ее; потому что и сами вы нуждаетесь в других случаях в труде ближ­него: потому что ваша-то дороговизна работ между прочим заставляет иных бегать и женитьбы, чтоб не горевать с семье, чем, например, они «одеждутся». (А удерживать от женитьбы прямо или косвенно—великое зло). Умеряйте же, сколько возможно, свои платы за труд ремесленный!

Некрепкая работа вещи из-за моды или от нерадения

«Все они надеются на руки свои, и каждый умудряется в своем деле», говорится о ремесленниках  (Сир.38,36). Корысть также заставляет некоторых мастеров заботиться только о виде или фасоне вещей, чтоб привлечь покупателя, а не о крепости их; для приглядности, или вернее сказать—для нового рисунка вещи они жертвуют и удобством ее: например, стулья, действительно, аккуратны, но за то сесть-то на них некуда, потому что они воздушны. Нет, мудрость ремесленников и художников должна состоять прежде всего в том, чтоб вещь, которую они делают по заказу или на продажу, была крепкою, а затем более бы соответствовала своему употреблению. Старинные вещи отличаются крепостью, хотя в сравнении с нынешними менее красивы на глаз. Это значит, что прежде мастера как не жалели материала для производимых ими вещей, так и усидчивы были за ра­ботой, так и заботились особенно об удобстве употребления вещей. Нынешние, напротив, своим искусством ста­раются услужить суетности публики. Но этим они частью унижают свой труд; затем, не берегут состояния ближних, которые вместо одной по прежнему вещи должны дер­жать две-три; наконец, и опять вредят своему же инте­ресу, потому что огласка чьей либо некрепкой работы отво­дит заказчиков или покупателей от его произведений.— О, ремесленники! пожалейте вы денег ближнего, чтоб он не имел нужды чрез короткое время опять заводить те же вещи, тем более, что всяких вещей требует жизнь его. Работайте же так, чтоб он дольше пользовался ва­шею вещью и вас же с честью поминал.

Незаботливое хранение своего имущества, а отсюда – повод другим к легкой покраже его

«То бодрствовал бы и не допустил бы подкопать свой дом» (Лк.12,39). Да; кто не хранит тем или иным способом своих де­нег или имущества, тот сам отворяет к себе дверь вору и виноват во многом. Он добровольно лишает себя денег или имения, разбрасывая все это и не справ­ляясь по временам о целости своих достояний: и так поступает он не потому, что испытал верность окружающих лиц, но по одной беспечности. А лишившись вещей, он и сам беспокоится и других беспокоит, сколько для отыскания потерянного, столько же подозревая напрасно тех и иных в краже. Вместе с тем, он подает по­воды одним начать красть (как людям молодым, от которых не затворяет даже и денег), а другим упражняться в любимой краже. Вещей иногда не жалко, потому что они ничтожны. Но жалко того, что их крадут, и крадут, как большею частью бывает, лица близкие и домашние. Впрочем, иметь ключи от всевозможных шкафов и постоянно носить с собой пачку этих ключей, оставлять счетом каждую копейку или вещицу в доме,— это оскорбляет честь тех, от которых так оберегаются, а иногда и подстрекает этих употребить против бдения свое бдение, против хитрости свою хитрость. И так тре­буется умеренность и в хранении своего имущества.—Чи­татель! хоть замки и караулы показывают неестественность человеческой жизни: но делать нечего, против бесстыдного воровства или же утонченной кражи нужно вооружаться дозволенными мерами. Эго будет своего рода борьба со грехом.

Роскошь и расточительство

«Одевался в порфиру…и каждый день пиршествовал блистательно» (Лк.16,19). Роскошь состоит в том, когда тратят многое и излишнее на свои одежды, на ежедневный стол, на обеды и вечера, на при­слугу, на выезды, на украшение дома или квартиры, на вознаграждение жалованьем или отдельной платой кого-либо и за что-либо сверх всякой нужды ради одного щеголь­ства. Для роскоши нужны средства и постоянное прибавление средств или доходов: иначе она немыслима. Пусть она и не истощает всего капитала у богача или не превышает чьего-либо большего жалованья; пусть свое, а не чужое люди тратят роскошествуя; однако зачем же столько тратить одному на себя, сколько достало бы на содержание многих?  «Питающийся пространно осуждается в слове Божием» (1Тим.5,6). К чему, например, эти бутылки вина за обедами, оплачивае­мые многими рублями и осушаемые в один час? К чему это гореть десяткам свеч, когда достаточно было бы трех—четырех, или для чего отапливать огромный дом, когда никто не живет в нем? Ведь это значит напрасно истреблять жизненные материалы. Сколько можно указать подобных примеров роскоши! Но еще более роскошь ви­новна, когда поедает все наличные средства, даже заставляет входить в долги. Тогда-то особенно человек и не имеет «из чего уделять нуждающемуся» (Еф.4,28),т. е. нарушает ту за­поведь слова Божия, которая относится к употреблению нами остатков или излишков нашего состояния. (Св.Иоанн милостивый не мог заснуть под шелковым одеялом, которого дороговизна, по-видимому, и не могла бы беспокоить его, потому что это была не покупка, а подарок ему. Отчего же он не мог заснуть? Оттого, что тем одеялом, по убеждению его, могли бы прикрыться многие бедные семьи. И вот он продал дорогую вещь, а деньги раздал нищим (Четь-Мин. под 12 ноября)). Потом, отсюда-то происходит такая погоня людей за деньгами, такая расчитанность в каждом деле на большую цифру денег. А это тягостно отзывается на общенародном довольстве. От этого каждый старается увеличить плату за свой труд или товар. В самом деле, начиная от дворового слуги и доходя до чиновника и ученого, от чего же ныне все заняты этим одним—как бы увеличить свое жалованье? Оттого собственно, что жизнь сделалась дорога, что нужно-де одеться прилично, отпраздновать именины, сделать вечер и т. д. О, эта опустошительная роскошь! зачем же ей нет преграды? не будь ее, тогда многим не было бы нужды изнурять себя трудом или прямо прибегать к обманам и неправедным приобретениям.

Что же до расточительности, пример которой по Евангелию видим впритчи о блудном сыне: «расточил имение свое» (Лк.15,13), то здесь с первого раза представляется будто еще характер нестяжательности, какая-то «беззаветная доброта». Но если всмотримся, то выйдет «простота хуже воровства». Расточительный расходует деньгами или материалами уже не по средствам своим. У него только вре­менно в руках бывают деньги, и он уверен, что за случайным избытком их, снова его постигнуть нужды. Казалось бы, всего благоразумнее было ему поберечь запас денег на последующее время, тратить их постепенно и только на самые необходимые предметы. Но нет! он как бы зол на свои деньги: так и сорит их, пьет и ест сладкое и дорогое, покупает себе вещи вовсе не нужные. Что же выходит из его щедрости? Он стесняет самого себя в довольстве жизни; потому что, расточив вдруг все деньги, начинает голодать: не лучше ли было бы ему разложить на многие месяцы то, что он тратит в один месяц? Но он стесняет и других; по­тому что просит часто у тех же, пред которыми хва­лился своею щедростью и простотою, которых осуждал в излишней скупости, принимая их бережливость за скупость: не лучше ли ему было бы отказать себе в излишних прихотях, чем обременять других? Щедрость его была не в чужой ли счет? О, безумная расточительность! — Христианин! если ты не привык к роскоши и расточи­тельности, то и счастлив. Те,которым роскошь и расто­чительность обратились в привычку, уже неспособны отли­чать роскошное от довольного и, сколько им ни давайте денег, израсходуют, всякую сумму; эти примеры видим особенно на детях богачей. Но чрезмерная роскошь и расточительность редко проходят без обнищания (Притч.23,31): от них беднеют и частные лица и целые общества. И так ты и на последующее время никогда не мирись с этими при­вычками.

Вызов на трату денег, с одной стороны, и трата их, с другой, на театры, цирки и трактиры

Вот «поедаете домы» (Мф.23,14) те люди, которые представляют в театрах, содержать цирки, устраивают увесели­тельные места, а также открывают трактиры с музыкой во время обедов и ужинов там, где между тем искони каждый имел свою домашность! Не было еще в городе одного лишнего расхода, и поселяются в нем или же временно приезжают в него эти празднолюбцы. Они нанимают временное помещение, рассылают объявления, в народ толпами собирается к ним. А рядом с увеселительными яствами их поставляется торговля закусками, и питьями (буфет). И начинают сыпать к ним деньги, да не копейками, но полтинами и рублями! Им нет нужды до того, трудовые ли это деньги приносят им или легко нажитые, от избытка или от скудости: им бы только побольше иметь свою выручку; они не будут благодарить народ, а разве посмеются над его простотой. (И непости­жимо уму, откуда это берутся у народа деньги на театры, цирки, трактиры!). Все приманки увеселители употребляют чтобы привлечь к себе народ: музыка в их трактирах во время обеда тоже протянутая рука к деньгам. Взгля­нуть только на них, как на искусников, услышать их голос, увидать движения: все это так ценится, что нужно платить им полтины и рубли. О, безжалостные люди! (Ими бывают больше чуждые для русского, иностранцы).

Но еще более не извинительна нежалостливость к себе самим тех из народа, которые посещают их заведения. Будто у посетителей покрыты все необходимые и существенные расходы, когда они несут деньги в театры, цирки, балаганы и гостиницы. Не честнее ли было бы, этим людям уплатить свои долги или повинность обще­ственную, чем сносить деньги в ненасытимые места? не лучше ли было бы им позаботиться о постройке или покупке себе дома или же исправить на доме крышу, кото­рая протекает, чем в продолжение года истратить порядоч­ную сумму денег на пустые удовольствия? На чем же они пополняют невозвратимую трату своих денег? На том, например, что у них и помину нет о расходах в пользу чистых наслаждений для души, например, купить бы духовную книгу для чтения, содержать церковный хор, или же прямо в пользу спасения души, какова милостыня бедным. Но скажут: «само правительство дозволяет театры, цирки» и т.п. Дозволяет, но не посылает туда, но не советует нести на увеселения последние деньги. Правительство— не Церковь: оно не учит строгим правилам жизни и тому, что составляет «единое на потребу» (Лк.10,42), потому что право этого учи­тельства принадлежать только Церкви Христовой; оно не касается совести и частной жизни каждого из граждан, но только преследует прямое зло для народа в хозяйственном или нравственном отношении, иногда же оно предпочитает меньшее зло большему. Нет, правительством не­чего прикрывать свою вину, как содержателям народных увеселений, так и тех которые ходят на эти увеселения. Правительству еще будет приятнее, если в народе больше сохранится местного богатства и довольства (а ведь целые тысячи в одно лето уходят из иного города, а не особенно великого, после этих гостей с увеселительными представлениями, со зверями, с чудесными фокусами). В старину люди не знали же подобных увеселений; за то они и не горевали о напрасных тратах и были запасливее нас, как по хозяйству, так и для душевноспасительных расходов. – Православный христианин! Ты не иначе смотри на представителей разных увеселений и зрелищ, как на посягателей твоего состояния. Убеждаем тебя – похрани же от них свои остатки, а тем более пожалей уносить им последнее.

Напрасный отказ ближнему в займе или в поручительстве за него или же, напротив, одолжение его не по средствам

«Просящему у тебя, дай» (Мф.5,42) «добрый человек поручится за ближнего» (Сир.29,17). Одолжениe и поручительство составляют взаимное вспомоществование (2Кор.8,14), сбережение собственности и ближнего и своей от напрасных трат. Одолжить чем-либо верному чело­веку какая же потеря? Если он и делается полным хозяином взятого взаймы и истрачивает взятое, то возвращает тем же количеством, тою же мерою или весом, а относительно денег, которые составляют общий способ размена, отдает их в той же цифре. Тем более поручиться за такого человека какой убыток? В поручительстве требуется одно удостоверение, или обнадеживание за другого. Итак, истинная эта обида честному человеку, кото­рый всегда платил долги и желает заплатить, но кото­рому в случившейся нужде отказывают, даже и тe, которым он сам некогда одалживал. Идет он к иному с верною надеждою занять, а слышит в ответ: «сожалею, но не имею денег, чтобы дать». Это и выходит любовь к ближнему только «словом» и «языком»,а не «делом» (1Ин.3,18). Нуж­дающийся в деньгах может быть не спит ночи, не зная где занять их на нужное время. Но тот, который мог бы одолжить его, не думает об его бессонных ночах и беспокойствах: этот человек или не испытал крайних нужд или, давно живя в довольстве, забыл про свои прежние нужды. Он предлагает просящему взаймы только та­кую услугу, чтобы этот обратился для займа к такому то: но чем бы советовать бесполезно, потому что и другой наверное так же откажет, лучше бы помог. Он отказывает потому будто бы, что «не имеет денег»: но чем так очевидно лгать, лучше бы прямо ответил, что «не намерен одолжить». Начинает он рассказывать про свои собственные нужды: но про­сителю от этих рассказов еще тяжелей, потому что они толь­ко сильнее дают ему почувствовать любовь к нему ближ­него не более, как «словом» и «языком». И так лучше же человеку нуждающемуся после многих напрасных просьб о займе или поручительстве совсем не просить, лучше и не тратить времени; но положиться единственно на помощь Божию и ожидать перемены своих обстоятельства иначе он может почувствовать отвращение ко всем своим знакомым. Но кредиторы рассуждают: «многие не сдерживают своего слова по займу; говорят смиренным голосом и готовы целовать руки, пока не дадут им в долг де­нег; а как получат деньги, то и считают их своей на­ходкой» (Сир.29,4). Это относится к людям неизвестным или же сомнительным своею верностью. Есть нам на случай ссу­ды ближнего и другая заповедь слова Божия: «помогай ближнему по силе твоей» (Сир.29,23); а особенно «поручительство привело в разорение многих» (Сир.29,20), т. е. привело к потере собственного иму­щества; например, человеку семейному, только что обеспечивающему содержанием свою семью и дом, очевидно, не до того, чтобы давать в долг деньги или поручаться за кого. Кроме того, иному совсем не по занятиям и досугам, чтобы ходить и предъявлять ко взысканию с должников, которые не стали бы платить. В последнем случае лучше прямо помочь человеку неизвестному, который просит о займе, но в то же время готов принять пособие, чем отпустить его от себя ни с чем. А во всяком разе у каждого из нас есть возможность давать взаймы тратимые вещи, например, хлеб, свечу. — Нет; ты, добрый христианин, положи себе правилами: если имеешь состояние, ссужай день­гами известного тебе по честности человека; уже такова твоя доля, чтоб ссужать. Если же не имеешь запасов денежных, то никогда не отказывай соседу в займе хоть мелочными вещами или материалами, какие имеешь. Пусть ты сам не беспокоишь других займом денег, тем более не ходишь или не посылаешь к соседям ни за чем, имея у себя в запасе всякие вещи. Но одолжи ближнему «ради заповеди» Божией и для успокоения его.

Раздел: О неправедных приобретениях

Незаконные проценты

«Не бери от него (бедного) роста и прибыли и бойся Бога твоего» (Лев.25,36). В отношении к тому же бедному дана нам в Евангелии заповедь: «взаймы давайте, не ожидая ничего» (Лк.6,35). Значит процентов (рост) не следует тре­бовать от бедняка, который берет взаймы или деньги или материалы какие, берет не в видах своего прибытка или обогащения, а только для пополнения своих нужд. Например, если он строит или покупает себе дом, которого у не­го не было и в котором крайне нуждается, потому что имеет большую семью: богатый человек обязан одол­жить его деньгами  «не ожидая ничего». Если в сельском бы­ту подобный бедняк просит взаймы ржи для весеннего посева: зажиточный крестьянин должен ссудить его про­сто, а не требовать двойного количества ржи или же вознаграждения личною работою за заем сверх платежа. Подобным бедным людям и в подобных нуждах назна­чать проценты возбраняет совесть и строго осуждают церковные правила (1всел.17 и др.): нужно пополнить недостатки ближне­го, между тем процентами они увеличиваются. И так для бедных христианин «серебра своего не дает в рост» (Пс.14,5). Но вместе с тем непротивны христианскому закону и про­центы на деньги, равно как на меру и вес занимаемых материалов, если должник получает от ссуды особенный плод, или прибыток. Почему не противны? Потому что от такого займа ему выгоды и для выгод-то он занимает: вправе же, конечно, участвовать в этих выгодах и заимодавец. Затем, данный взаймы капитал или материал подвергаются опасности: не должно ли быть вознаграж­дено это опасение? Впрочем, не всегда и существенно про центы принадлежат займу; от воли кредитора зависит или с процентами одолжить или просто, хоть бы на целый год, и хоть бы был одолжен человек не бедный, и не в воздаяние за взаимную от него когда либо ссуду, а только из уважения к его благородной нужде. Без сомнения, проценты должны быть умеренные, и—тогда только они не противны христианскому закону. Как же определить их меру? Они умеренны, следовательно, не противозаконны, тогда как от них получает пользу та и другая сторона, и кредитор, и лиходатель. Но если от них выгоды един­ственно на стороне кредитора, явный убыток должнику: тогда они составляют лихву,—грех пред Богом и преступление закона гражданского. Но так как и тут цифра их еще не определяется и так как исключительно произволом кредиторов она не может быть определена: то этот вопрос могло решить (и решает) одно правитель­ство. По закону проценты свыше 6 считаются лихвенными и в случае утраты займа должником не только не поступают под защиту закона, но и подлежат суду. Сверх этого количества закон позволяет принимать проценты только с целью благотворительною, например, в опеку при займов опекунских денег. Также свыше 6 процентов могут одни предлагать, а другие брать, если нет никакого усилия с одной стороны и очевидна польза другой. После этого понятно, как вопреки всем законам поступают те из христиан, которые, по примеру евреев—ростовщиков, назначают лиходателям вдвое и втрое проценты сверх положенных, и притом не на годичный срок, а на полго­да или даже менее. Не вопиющее ли это злоприобретение? Разве для лиходателя такие проценты могут быть выгод­ными? В сущности дела они только увеличат его заем, и следовательно, нужды: если не тотчас, то последствии време­ни, они непременно скажутся ему тяжким бременем. Если б он не нуждался в деньгах, то и не просил бы с усилием. Но оправдывают себя банкиры: «занимающий деньги сам соглашается платить проценты, какие ему предлагают». Нет, не он соглашается, а нужда его, или точнее сказать—он соглашается на какие ни есть процен­ты, глотая слезу; потому что иначе не получил бы в заем денег. Да, требовать и брать высокие проценты, это тоже значит это со слез и вздохов ближнего собирать себе деньги. Тут и злоприобретение и бесчеловечие! – Ты, христианин, в одних случаях следуй на сей раз христианскому закону, а в других – не отступай от гражданских узаконений. 

Лихоимство (взятки)

«Мы никого не обидели,…ни от кого не искали корысти» (2Кор.7,2). Лихоимством называется подарок – приношение деньгами, вещами, намеренным проигрышем, например, в карты, продажей чего-либо за бесценок, одною работою ремесленника или рабочего для дома – незаконный подарок, с одной стороны, и принятие (его) — с другой. Цель здесь единственно та, чтобы принявший подарок сделал в пользу приносителя что-либо противное обязанностям своей службы или долгу правды. Лихоимство признается законченным, если деньги или вещи только обещаны и изъявлено согласие из-за них отступить от закона и от самой силы закона. Но нет еще взяточничества в платах за составление таких бумаг, которые поступают не в то место, где служит сам составитель их, или которые поступают не в то место, где служит сам составитель их, или которые составляют с дозволения начальства. А также не составляет взяток подарки за доброе лишь усердие к службе и гласные, может быть, за службу совсем без жалования, во всяком случае – не ради уступок закону и правде. Тяжелее вина взяточничества, когда назначаются известные поборы, допускается вымогательство или томится в ожидании чего-либо тот, который мог бы принести подарок: так, например, Феликс томил апостола Павла в темнице, — не принесет ли ему Павел взятку (Деян.24,26). В этом грехе, кроме двух сторон, дающей и принимающей, имеют иногда участие другие лица. Так иной берется передать взятку (случается, и затаивает ее); другой, как например, начальник, достоверно знает о взяточничестве своего приближенного, и потворствует взяточничеству или ради собственной корысти (как всего чаще бывает), или только по слабости характера.

Какая же вина взяточника собственно с денежной или имущественной стороны? Он неправдою собирает себе деньги, чтобы проживать или составить капитал. Он получает по своей должности жалование, и не хочет довольствоваться между тем, как сказано: «довольствуйтесь своим жалованием» (Лк.3,14). Говорят на сей раз: «иному очень мыло жалование, а потребности велики». В таком случае мог бы этот человек подыскать себе другую должность с большим окладом, или же найти дополнительный какой труд к должности своей с оплатою. Злоупотреблять же, равно как и красть, даже и в бедном состоянии не позволительно.  «Совсем без жалования несу какую побочную должность». Если должность отнимает у него время для содержания, он вправе отказаться от нее. А если должность принята из чести и по усердию, то из чести же только и следует нести ее. — Взяточник обижает ближнего, получая от него не принадлежащее и часто еще выжимая у бедного полтину – рубль. Большею частью он бывает состоятельнее лиходателя: значит, тут бедняк наделяет богача! И этот богач – взяточник без всякого стыда оставляет у себя чужие деньги даже в таком случае, когда ничего по обещанию своему не успеет сделать. Бедный лиходатель сто раз понуждается в деньгах, которые снес к нему и которые воображает себе просто лежащими у него там в куче с прочими приобретениями или которые уже перешли от него в наследство к родственникам: но взять обратно своих денег он уже не может. Ныне иные не берут мелочных взяток и в этом случае выдают себя бескорыстными: но разве крупные взятки и изредка не то же взяточничество и разве они не злоупотребление, если получаются и от самого богатого человека? Разве годовые оклады от целых учреждений, компаний и контор не те же взятки незначительного чиновника? Говорят в оправдание себя: «подарок принес мне без предварительного моего согласия и не был желаем мною». Если так, то и следовало бы возвратить его: иначе все будут носить подарки, не спрашиваясь и не договариваясь, а то иной раз и будто бы забывают у вас вещь или будто по неуменью играть в карты проигрывают вам  деньги. «(Меня) умоляют даже принять подарок». Умолять не стали бы, если бы ради подарка не ожидали отступления от закона или прикрытия опущений и злоупотреблений. Без нужды никто не станет бросать деньги, это верно; искренность же и смиренность просьбы бывает здесь только до той поры, пока не будут сданы деньги или вещи: а там уже смотрят на взяточника, хоть бы он был и высокий начальник, как на человека купленного, и обходятся с ним смелее, без всякого в душе уважения. Но «при подарке и отступления-то от закона и несправедливости никакой не допущено, а только оказано снисхождение, только ускорен ход дела, обойдены некоторые обряды без ущерба делу в смысле законности». Все это надлежало бы сделать и без вынуждаемого (намеком, замедлением, томлением) подарка, собственно по человеколюбию, из уважения к лицу просителя или к обстоятельствам его. Словом: конца не будет предлогам и извинениям, если кто хочет брать денежные и имущественные подарки по службе или же в таких делах, которые обязан был исполнить безвозмездно. Взяточничество обращается, наконец, в привычку, в страсть своего рода. И увеличение вдвое жалования не исправляет иных от порока, как напротив, честный человек даже при малом жаловании, но в тоже время при большой у себя семье, не решается же на взятки: квартира у этого служащего тесна, и стол, одежда, прием посетителей у него бедноваты, за то совесть его спокойна, за то он более тверд на своем месте. А кто привык к взяткам, как к легкому и скорому обогащению, тот будто и не имеет заботы о самом себе на последующее время. Хоть бы на долгое время за свою вину оставался без службы, но, получив должность, снова бросается на взятки, думая вознаградить свои потери. За то через полгода же или через год и снова теряет он место. Нет; нужна самая твердая решимость отказываться от взяток, и эту решимость может пробудить и поддержать в душе только одно: «христианская совесть». (Где же те чистые, бескорыстные личности, которых бы нельзя было подкупать никакими приношениями, которые бы не терпели взяток и в других лицах, — все так ради одной христианской правды и честности и без допущения другого зла в своей службе именно «не делать ничего»; где же эти личности? Мы бы «прославили их, потому что они – чудо» (Сир.31,9), каждый в своем месте. Но дай их, Господи, больше для каждого времени!)

Что же сказать о виновности тех, которые дают взятки? Вина лиходателей тоже несомненная, хоть и меньшая. Они дают лихву против собственных убеждений, следовательно, признают ее делом незаконным. Они также иногда через взятку богатеют, например, по какому-нибудь подряду, или только беспрепятственно продолжают свои злоприобретения денег-имущества, например, на какой-либо должности. Они покупают себе деньгами то награду, то место службы, то невинность в своем проступке. Они склоняют к делу, противному обязанностям службы, к явной несправедливости, или самого начальника или секретаря его или приближенных к нему. Зло увеличивается, если они приносят взятку, например, высшему лицу под видом богоугодного или благотворительного пожертвования, ни раньше, ни после тоже не жертвуя. Нельзя умолчать и о том оскорблении, какое они делают честным лицам, которым, судя по себе или по примеру других, так и толкают в руку пачку денег и упрашивают принять ни с того, ни с сего. Истинно честный человек, положим, пожалеет о таком поступке их и не будет взыскивать: но все же тяжело для его нравственного чувства, когда он скажет, что не может принять подарка, и однако его упрашивают принять. — Наконец, дающие взятку напрасно лишают сами себя денег или вещей. Лишают себя вместе с тем права жаловаться на взяточника, если подарок окажется напрасною тратою: только гласным осуждением, упреками и презрением они платят этому человеку, и когда же? Тогда как он не будет больше иметь на них влияния, потеряв должность, отъезжает от них. Да! Предлагать и давать взятки дело также постыдное и виновное пред Богом. Ты, христианин, не связывай себя ни тем, ни другим – ни предложением, ни принятием взяток, если будешь поставлен в искусительное на сей раз состояние. Так у тебя все будет развязано, все будет в доброй свободе: и совесть и язык и руки, и просьба собственная и отказ другому в просьбе.

Излишний торг при покупке чего-либо или притеснение в цене продавца, когда он – видимо – нуждается продать товар или вещи свои

Так в свою очередь и покупатели обижают продавцов,—чем же? Понижением цен на их вещи. Предлагают от себя такую цену, которая или ниже товара или едва лишь равняется стоимости его; следовательно, хотят как бы даром взять товар или вещь. Одни так посту­пают по незнанию настоящих цен за покупаемые вещи, другие—по недоверию к продавцу, судя о нем по примеру других, т.е. будто он запрашивает и хочет взять лишнее. Продавец уже не знает, чем удостоверить их в истине своих слов: таким образом, они доводят его и до божбы, если он имеет привычку божиться. Он, наконец, (если особенно это не сам хозяин, а только до­веренный в магазине) приходит в самое напряженное состояние духа от излишней ряды покупателей, потому что предлагают ему за товар ни с чем несообразную цену; указывают на другие лавки, где будто бы те же вещи про­даются дешевле; унижают доброту его товара. Но сделать резкий ответ, который бы заставил покупателей ели скорее решиться на покупку или, что всего вернее, уйти из лавки,—так ответить он не может: потому что он человек в своем роде зависимый от покупателей; потому что иначе может заслужить молву грубого приказчика. И вот, случалось, иные даже заболевали, вынося сряду от многих покупателей такое напряженное состояние духа.— Но особенно составляет вину излишний торг в том случае, когда бывает с сознанием и преднамеренно. Вот, например, иной купец находится в критическом положении по своей торговле: нуждается поскорей сбыть свой товар и получить деньги. Или вот чиновник, должностное какое лицо, перемещающееся куда либо для службы, должен как ни есть продать недвижимое свое имение, а также может быть и дом. Или вот родственники умершего имеют нужду обратить в деньги вещи, в которых не имеют для себя никакой нужды. К этим людям прежде других являются покупатели, которые предлагают им за вещи половинную и даже меньшую цену. Покупатели иной раз совсем не нуждаются в покупаемых вещах, но только пользуются случаем даровой покупки их, чтоб потом продать другим дороже или же чтоб самим владеть уже без жалости тем, что приобрели за бесценок. Будто они рады критическому положению своего ближнего. Будто они сами не могут быть в том же положении: ведь если не перемещение куда временное по должности или по другим обстоятельствам, то последнее и общее для всех перемещение в вечность постигнет и их; таким образом могли бы они подумать, что после них также будут предлагаемые для продажи вещи, которыми они владели.—Для чего же это нам, в самом деле, насиловать продавца излишним торгом? Если у вас нет средств оплатить покупаемую вещь, то и должны мы отказать себе в пристрастном желании приобрести ее или же купить ту же вещь низшей доброты, следовательно, по низшей цене. Купец не виноват, что у нас не достает денег выдать ему настоящую цену. А между тем войдем в его положение: как ему чувствительно наше недоверие! как огорчительно насилие с нашей стороны воспользоваться не по праву его собствен­ностью! и как дорого иногда для него время, чтоб напрасно говорить с нами! Равным образом, для чего же это нам притеснять тех, которые продают вещи при своем отъезде или после смерти чей? не прямое ли это злоприобретение? Пусть они соглашаются на самые крайние уступки: но согласие их вынужденное. В душе же своей они ропщут на нас. Нужно бы по христиански помочь им, чтоб скорее развязались с связывающими их вещами, а не притеснять. Не напрасно же некоторые  благонамеренные люди, имея в виду других покупателей, полагают себе правилом: не покупать ничего после несчастий ближнего. —Ты, христианин, избегай излишнего препирательства с продавцами, в котором скрывается корыстолюбие, обида купцу и беспокойство собственного духа!

Скряжничество (голодание за собственным столом)

«Против скупого на хлеб будет роптать город» (Сир.31.28) «даже на хлеб и в столе своем терпит скудость» (Сир.14,10). Когда, с одной стороны, множество существенных нужд в семье и по дому, а с другой—ограниченность средств, заставляют нас отказаться от желания сделать у себя обед или ужин, да возвеселились бы мы «с друзьями моими» (Лк.15,29): тогда это и бла­горазумно и едва ли вызовет чей либо ропот из нас. В таком случай мы и самим себе отказываем во многих потребностях жизни. Но если кто отказывает себе и другим при хороших средствах; если, например, никогда и никого не пригласит к себе для хлеба-соли, между тем сам посещает чужие обеды и ужины; если дома у себя ест только сухое и соленое, если одевается в засаленные, дырявые и бедные одежды; пешком идет в дороге, когда бы мог проехать, или же путешествует на медлен­ной и дешевой подводе вместо скорой и покойной: такой отказывает себе в существенном не ради какого-нибудь подвижничества или чтобы иметь больше остатков в пользу бедных, а только по жалости денег или материалов, только для большего еще приращения своих средств, такой-то отказ называется «скряжничеством». Это есть самое безум­ное злоприобретение, крайняя степень сребролюбия. На что похоже скряжничество? Его ни с чем нельзя сравнить. Сравнивая его в нравственном смысле с расточитель­ностью, все же расточительность найдем менее худшею. Расточительный полагает цель жизни по крайней мере в части своего лица; скряга же полагает ее вне себя, — в деньгах и имуществе. В отношении к Господу Богу этот человек — неблагодарное существо: он не умеет благода­рить Бога, «дающего нам все обильно для наслаждения» (1Тим.6,17); потому что не испытывает удовольствия от своих благ, потому что блага лежат у него, как бы погребенные в земле. Ближнему он досаждает тем, что всегда сух к каждому, кто бывает у него: и может ли тот быть добрым для других, кто зол для самого себя? Кажется, скорее же скряга отдаст часть своего тела, чем удалит ближнему из своих денег или хлеба. Но повторяем — особенно для себя-то он зол или враг. Он и голодует и зябнет, и утомляется в ходьбе ине досыпает, не зная сам из-за чего. Будто он поставлен беречь чужое, а не иметь собственного. Он завидует самому себе (Сир.14,6), и вместе с тем —крадет у самого себя. Он собирает ихранит только для других: над чем он задумывался, кчему не смел прикоснуться, то после него пойдет по разным рукам и будет быстро тратиться.—Христианин! подивись тому, как это люди бывают или роскошны и расточительны или напротив, скупы до скряжничества! Как в редкость такой человек, который бы не прельщался деньгами и так или иначе не злоупотреблял бы ими (Сир.31,9). «Невозможное человекам возможно Богу» (Лк.18,27). 

Требование себе платы за каждую малейшую услугу

«И кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два» (Мф.5,41). Общий смысл этой еван­гельской заповеди тот, чтоб в случае требования кем-либо от нас небольшой услуга мы старались оказать двойную услугу. О, как особенно ныне-то забывается эта заповедь! Прошел кто одну улицу, чтобы указать приезжему неизвестный дом, или поднесь в дороге чьи-либо вещи на пространстве нескольких шагов или попрошен сходить куда в продолжение пяти-десяти минут или помог снять верх­нюю одежду в чьей-либо передней, и что же? За все это каждый требует себе платы на чай, на калач, на вино. Так бывает со стороны простолюдинов. Но лучше ли всословии образованных иблагородных? Адвокат или знаток законов высказал кому-либо на дому у себя совет по делу, искусный в счетоводстве проверил чей-либо счет, и непременно требует заплатить ему. Всякая услуга ныне ожидает себе платы, всякий талант оцени­вается на деньги. Что жеэто за обирательство ближнего на каждом шагу, и иной раз такого из ближних, для которого еще приятно было бы послужить, например, для лица духовного? где же благородный, бескорыстный труд в пользу ближнего? как здесь забывается слово: «ближний!»как люди показывают себя чужими друг другу! Не жалко ведь заплатить за малейшую услугу (хоть больших таких, которые не могут на каждом шагу платить): но тяжелое в душе чувство пробуждается, когда видишь, что не хотят тебе оказать и малейшую услугу просто, по братскому расположению, когда, притом, не представляет твоей собственной свободы и заботливости вознаградить за услугу, а напоминают и осаждают просьбами. Ты, христианин, если и не богат, люби бескорыстную услужливость ближнему хоть в малом-то! Если скажут тебе за услугу: «спасибо», и то прими с утешением; потому что, разложив это слово на составные его части, мы получаем такое благожелание от ближнего: «спаси тебя Бог!». Повтори за ближние в душе ту же речь, заменив в ней слово «тебя» словом «меня», и тогда почувствуешь некоторое облегчение после услуги ближнему.

Выманивание чужих денег посредством работы и продажи бездельных вещей

Бездельными вещами называются вещи не для капитального и существенного употребления, но для одной суетности. Часто и удобства нет в употреблении их. Одно удовольствие от них разве для глаз, да для мысли – новизна, т.к. люди любят бросаться на что-либо яркое и новое. Где бы можно было совсем обойтись без вещи или удовлетвориться самою простотою, домашнею или самодельною вещью: там придумывают вещь хитрую, иногда забавную и являются особые торговцы и лавки для продажи подобных вещей. Между тем, все эти вещи – от коробки для спичек до серебряных вместилищ к табаку – довольны ценны. Не очевидно ли, что мастера и продавцы их только выманивают ими чужие деньги? Не злоупотребление ли это в некоторой мере со стороны мастеров и купцов? Ужели руки первых и магазины последних не могли бы быть заняты предметами, более разумными и полезными для употребления? – Читатель! Если ты мастер или торгующий мелкими вещами, не вовлекай же ближнего в напрасные траты, предлагая ему от себя – притом недешевые ценой – бездельное и не совсем нужное. Может быть ему нужен хлеб, а не твои модные или забавные вещи.

The post 8-я зап. «Не укради». Е. Попов. Нравственное богословие для мирян appeared first on НИ-КА.

Скачать Заповедь 7 в формате docx

Заповедь 7: «Не прелюбодействуй» — не вреди целомудрию ближнего, равно как и своему – вообще жизни душевно-нравственной в других и в себе 

Раздел 1: Виды сердечной похоти
** Блудные помыслы, или представления
** Похотный взгляд на другой пол и пристрастие к красивым лицам
** Чтение книг, описывающих страстную любовь
** Сладострастные разговоры или слушание таких разговоров
** Скверная (матерная) брань и слушание ее
** Песни, выражающие любовь к другому полу
** Страстная музыка
** Бесстыдные танцы и пляска, бытность при них, равно как и на бесстыдных зрелищах
** Переписка о любви или списывание в том же духе стихов
** Свободное, или короткое, обращение с лицами другого пола
** Желание нравиться, чтоб прельстить собой другой пол
** Чрезмерная угодливость женскому полу, или, так называемое, ухаживание
** Возложение на себя одежда чужого пола и личины (маски)
** Подсматривание на чужую обнаженность или полуобнаженность
** Соблазн на собственную наготу
** Неотклонение себя от живых соблазнительных картин плотской похоти
** Украшение дома, особенно опочивальни, соблазнительными картинами или статуями
** Разжжение похоти искусственными способами
** Изысканная и нескромная одежда

Раздел 2: Виды телесного блуда
** Скоктание, или щекотание; страстное осязание и лобызание
** Искушения во сне
** Возобновление в памяти сонного соблазна
** Истечения
** Лишение себя невинности или целомудрия
** Незаконная беременность
** Обольщение невинного лица
** Насильственное растление
** Любодеяние, соединенное с насилием над другим лицом
** Подпадение чьему-либо насилию
** Деторастление
** Похищение из дома девы или замужней, а то и бегство их самих для гнусной похоти3
** Наложничество
** Разврат
** Сводный брак (в расколе)
** Гражданский брак, устроенный без церковного венчания, или только одобрение такого брака
** Падение в кумовстве или же с самой крестницей, вообще – в духовном родстве
** Кровосмешение
** Падение или постоянная связь с иноплеменным лицом
** Малакия
** Муженеистовство
** Ознакомление невинного лица с малакией и муженеистовством
** Женонеистовство
** Скотонеистовство

Раздел 3: Участие в блуде других
** Извинение в других плотского греха разными предлогами
** Попущение близкому лицу согрешить блудом
** Дружеское принятие у себя или посещение самим лиц, живущих в незаконной связи
** Предоставление у себя дома убежище блуду
** Тайное сведение других для блуда
** Публичное содержание блудниц

Раздел 4: О холостой жизни
** Отговор и прямое препятствие другим вступить в брак
** Долгое отлагательство своего брака по привязанности к вольной холостой жизни
** Выбор себе невесты за одну красоту или богатство
** Брак без участия родителей или же решительно против воли и благословения их
** Брак раньше или же после узаконенных лет без всякой нужды и неравный по летам
** Искание брака в близком родстве
** Вольное обращение между собой жениха и невесты до брака или супружеские отношения прежде венца
** Суета и рассеянность пред браком
** Непощение до венца и неблагоговение во время венчания
** Неприличные увеселения и безобразная нетрезвость на браке
** Гнушение браком, как чем-то нечистым

Раздел 5: О супружеской жизни
** Холодность в супружестве или же любовь только кратковременная, по одному животному возбуждению
** Супружеское сношение в непозволительные (физические времена)
** Неумеренность в супружеском ложе
** Невоздержание от супружеского ложа в Великий пост
** Прелюбодеяние
** Взаимное увольнение супругов для свободной жизни с другими
** Самовольный развод
** Вступление в брак при живой жене или при живом муже
** Супружеская ревность, а с другой стороны — нехотение прекратить поводы к ней
** Неснисхождение к недостаткам друг друга, но и нестарание о взаимном исправлении этих недостатков
** Разглашение пред другими своих супружеский несогласий
** Открытие в супружестве тайн родительского дома или же только из прежней своей жизни
** Оставление женою мужа, и наоборот – мужем своей жены, во время болезни и в несчастье каком
** Неуважение и невспоможение жениным родственникам, и наоборот
** Нестарание привлечь к православию не православную свою чету
** Незаботливость о взаимном спасении души и немоление на сей раз друг о друге
** Супружеская вражда из-за религиозного направления
** Попреки неплодством в супружестве

Раздел 6: Отношения мужа к жене
** Непротивление суетности жены и угождение ее до женообожания
** Презрительное обращение с женой
** Жестокие побои жены
** Непропитание жены с оставлением на ее опеку и детей

Раздел 7: Отношения жены к мужу
** Нарушение заповеди: «жена своим телом не владеет, но муж» (1Кор.7.4)
** Искание и достижение господства над мужем и во всем доме
** Усиление каждый раз раздора с мужем
** Безучастие и несочувствие к трудам мужа
** Траты в обременение мужу
** Решимость на жизнь мужа

Раздел 8: Относительно вдовцов и вдовиц
** Чрезмерная печаль о чете или, напротив, забвение
** Неусердие помянуть за упокой чету
** Неусиление в себе духа веры и молитвы, особенно свойственных вдовам
** При вдовстве наряды, роскошь и хождение на мирские увеселения
** Решимость на второй или третий брак
** Попреки при новом браке счастьем прежнего

Раздел 9: О соблазнах
** Дерзкая или только беспечная открытость своего греха
** Основание или одно одобрение основываемых увеселительных заведений и народных игрищ
** Издание и распространение соблазнительных сочинений, картин или изображений
** Знакомство с людьми, имеющими какой-либо особенный порок, или вообще порочной жизни
** Скорое чувство соблазна на ближнего и даже только притворный соблазн
** Неотказ себе в чем-либо позволительном, но соблазняющем, или смущающем других
** При холостой или вдовьей жизни сожительство в доме с посторонним лицом другого пола, хоть бы и без преступной цели
** Удержание себя от порочных дел по одному лишь опасению людского соблазна
** Отлагательство самых добрых дел из опасения соблазнить ими других или завинение кого в соблазне по поводу этих дел

Важны обязанности наши к телесной жизни ближнего, равно как и к собственной, и виновно пред Богом нарушение этих обязанностей, от помехи чьему-либо сну до удара оружием. Но обязанности в отношении к душе, или к внутренней – нравственной жизни, столько же важнее их, сколько душа дороже тела: нарушения обязанностей последнего рода в сравнении со грехами против тела (исключая решительного убийства или самоубийства) еще преступнее. После шестой заповеди Божией, которая запрещает касаться со вредом телесной жизни ближнего и своей, и напоминаются нам следующей (седьмой) эти обязанности наши относительно чистоты нравов в своем и чужом образе жизни. Требуется, главным образом, целомудрие не только телесное, но и душевное целомудрие, как наилучшее украшение человека.

Раздел 1: Виды сердечной похоти

Блудные помыслы, или представления

Бывают помыслы о блуде невольные, у иных только минутные. Они требуют исповедания пред духовным отцом, но еще не вменяются в вину. И вообще худые помыслы полезно выводить из себя наружу пред другими, притом — не пред духовным только отцом, которого иногда не близко или не легко увидать, но и пред мирянами, только бы известными строгою жизнью. А особенно с блудными-то помыслами нечего таиться пред искренним и благочестивым человеком. Святые подвижники, обыкновенно, спешили открывать их опытным старцам, а медлительные терпели вред (Патер. гл.5, сказ.17). С другой стороны, те, пред которыми кто-либо открывает свою борьбу с блудными помыслами, как и с самою телесною похотью, те должны иметь осторожность, чтобы не пренебречь этим человеком, будто бы человеком нехорошей жизни.

Бывают блудные помыслы или представления, как воспоминание прежних падений. И эти помыслы тоже не составляют вины, если только человек не услаждается ими, если с первого раза отвергает их, стыдясь себя и испуская вздох самоосуждения пред Богом. Но когда кто останавливается приятным воспоминанием на них, например, как он первоначально познал сласть плотского совокупления с другим полом или как впоследствии допускал тот же грех или как недавно, несколько лишь дней или часов назад, согрешил: это самое показывает, что он не от врага — дьявола, а «…искушается увлекаясь и обольщаясь собственною похотью» (Иак.1,14). Тут две вины: и повод от себя, по прежней своей жизни, к плотским помыслам, и согласие с ними (а иначе, т. е. если бы они не нравились, то нечего было бы и останавливаться на них). Тогда человек может дойти или до нового падения или до падения только духом.

Бывают, наконец, такие блудные помыслы, которые человек сам намеренно возбуждает в себе и подолгу питает в своей душе, приобретая к ним любимую привычку: это любострастная фантазия, распутство мыслей. Человеку, например, живо представляются любовные целования с лицом другого пола, к которому есть влечение; воображается нагота иного пола (видит, например, он женщину, как она ходит, и представляет ее себе нагою); собственная обнаженность; рисуются в уме все телесные движения к совершению плотского греха, так что одно лишь тело остается не оскверненным, а душа уже вся в блуде. Действительно, в таком случае бывает прямое желание плотского греха, но только нет возможности совершить грех по каким-либо обстоятельствам, это значит зажигать огонь в своем теле. Евангельский закон решительно осуждает подобные помыслы как блуд, преследуя зло в самом корне, а не запрещая одно лишь внешнее прелюбодеяние, как запрещалось более в Ветхом Завете: «уже прелюбодействует с нею в сердце своем», сказано в Ев. от Матф.5,28. (Говоря о сладострастных помыслах, мы не повторяем здесь о нападение такими-то помыслами, вместе с огненным распалением плоти, со стороны врага — дьявола, и этому подвергаются люди благочестивые и святые (См. в 1части под 2-ой заповедью «о страстях»): здесь и помыслы и самое распаление тела – не вина).

Кто же вообще хочет избавиться от блудных помыслов и скверных плотских картин, тот с пользою может представлять себе, как эти гнусные тайны для грешника нераскаянного изобличатся пред всеми на страшном суде; как они сходствуют с зловонием в нечистых местах; как наша собственная плоть, которою теперь мы занимаемся и чужая красота, которою прельщаемся, как после смерти они обезображиваются, гниют и оставляют от себя одни кости (остов). Неосуждение ближнего, воздержание в пищи и молитва также сильные средства против блудных мыслей и представлений.

Похотный взгляд на другой пол и пристрастие к красивым лицам

«Глаза у них исполнены любострастия» (2Петр.2.14); «не засматривайся на чужую красоту» (Сир.9,8). Как мысли блудные пробуждают в теле страсть и тело может быть доведено от них до настоящего блуда; так, с противной стороны, телесное впечатление вносит в душу блудную мысль. Яснее сказать: «от внутреннего блуда заражается и внешний, но и от внешнего возникает внутренний». Праведный Иов потому-то и полагал себе зарок не смотреть на красоту женскую (Иов.31,1), что «за воззрением следует мысль, за мыслью — услаждение, за услаждением страстное пожелание, а за пожеланием — и само падение». Кто препобедит из этих искушений первое, т.е. соблазнительный взгляд (как в свою очередь и блудную мысль): тот разом удаляет от себя все остальное. (Против блудных помыслов должны вооружаться преимущественно люди одинокие, например, монашествующие, которые редко встречаются с лицами другого пола; а против взглядов должны беречь себя преимущественно те, которые постоянно обращаются среди мира). Но если и от непредвиденного, однако, неосторожного, любопытного взгляда на лицо другого пола бывает вред целомудрию: то тем более такого вреда и, затем, вины в том, чтобы искать посмотреть на красивых другого пола. Любопытны до того, что, так сказать, раскрывают рот (зевают) на чужую красоту, — думают, как бы с такою-то красавицею или красавцем поговорить или посидеть. Равным образом, нецеломудренное чувство изобличается и такого рода пристрастием к красивым лицам, когда для человека красивой наружности, за одну его наружность, с первого раза делают предпочтение пред другими и в том, и в другом и третьем случае; а также когда любят окружать себя миловидными и молодыми лицами, например, в прислуге. Очевидно, здесь управляет сердцем не любовь к ближнему, но собственная похоть. Пристрастие к красивым наружностям и похотливое услаждение ими глаз, наконец, распространяются и на мертвые портреты!

О! как же необходимо, поэтому, преследовать в себе зло на первых порах его. Скорее же всегда можно удержаться от осязания, возбуждающего похоть, чем совладеть с глазами: глаза везде с нами и их не закроешь. Потому через глаз легко приходит в душу похоть. И потому-то зрение требуется охранять со всею осторожностью. Отсюда у человека целомудренного и желающего сохранить себя вполне целомудренным бывает взгляд более потупленный, чем прямой и острый, особенно на противоположный пол. Отсюда у такого человека (будет ли то молодость или самая старость) видна благороднейшая, достожелаемая краска в лице, когда на него посмотрят пристально. Отсюда у святых подвижников было до того осторожное хранение глаз, что они старались не встречаться глазами и не сидели рядом с лицами другого пола, мало этого и с лицами одного пола с собой, к которым замечали в себе некоторое нецеломудренное влечение. Без сомнения, это не брезгливость, а только добрая бережливость себя и других.

Чтение книг, описывающих страстную любовь

«От сердца бо (вот главным образом откуда) исходят… прелюбодеяния, любодеяния» (Мф.156,19). А кто любит читать комедии, модные романы и любовные стихотворения, того сердце переполняется любострастными картинами. Волнуя душу, чтение этих книг волнует и кровь. Но пусть любовные романы и повести еще не сводят человека со степени целомудрия. Во всяком случае они лишают девственности душу, доводят читателя или читательницу до внутреннего саморастления, которое сопровождается своего рода истощением и физических сил. Романическое чтение, разгорячая воображение, возбуждает также к ложной чувствительности и доводит до увлечений. Для женщины например, оно вредно не только в данное время, т. е. когда женщина молода и живет по светски, но и в последующем ее времени; именно те женщины, которые много читали романов, а потом сделались набожными,— те и в новой духовной жизни хотят выказать более романтического, чем аскетического, хотят и по духовному настроению быть слишком нежными. И так напрасно думают, будто не вредит и не грех чтение романов. У скольких же лиц оно расстроило дух мысли!

Сладострастные разговоры или слушание таких разговоров

«Признались в похоти своей», сказано о старцах, которые имели скверный замысел относительно Сусанны (Дан.13,14). Сладострастные разговоры бывают и всецело, т.е. по содержанию своему, когда, например, кто рассказывает историю своей постыдной связи, и по тону своему, когда другие искусственно смягчают свой голос или с нежною, но по смыслу своему бесстыдною, шуткою обращаются к невинному, целомудренному лицу, наконец, и по движениям, которые то утонченно, то грубо, поставляют пред глаза блудный грех. Кто любит такие разговоры и шутки, тот, без сомнения, обнаруживает в себе любострастное направление, хоть бы уже не предавался любострастию, например, в старости лет, или же жил законным браком. Он до того находит их для себя приятными, что думает, будто и другим они приятны; и потому готов так шутить в веселом расположении духа без разбора лиц, среди которых сидит, например, и в присутствии духовного лица; и до того, любя их, считает ничего незначащими, позволительными, что неосторожно допускает их и при девицах, даже иногда при собственных детях. Какое легкомыслие!

Но виновно и одно слушание сладострастных разговоров. Если они не производят краски в лице у тех, которые их слушают, напротив, выслушиваются с любопытством и удовольствием; это также показывает развращенность сердца. В той мере, как одни рады случаю рассказать, что вот они тогда-то победили невинность; другие рады очень послушать, тотчас же подсядут к рассказчику. И вообще нехорошие разговоры, действуя только на слух, сильно действуют на пробуждение душевных страстей: это доказывает самый первый грех, который вошел в мир путем слуха. Но сладострастные рассказы, например, о чьем-либо падении в плотской грех, удивительно как пробуждают похоть в говорящих и слушающих. И так «удержи язык твой от зла…, еже не глаголати льсти» (Пс.33, 14) блудной.

Скверная (матерная) брань и слушание ее 

«Отложите … сквернословие (срамословие) от уст ваших», запрещаете слово Божие (Колос.3,8). Этот грех столько не маловажен, что был подвергнут обсуждению (и осужден) на одном из соборов: «непотребными словами (сказано) оскорбляют честь матерей семейств и целомудрие других» (Карфаг.71). Да; употребляющий скверную брань, прежде всего, безжало­стно позорит честь матерей, нагло ругается над богоустановленными законами рождения, забывая, что и сам родился тем же путем «хотения плоти, хотения мужа» (ср.Ин.1,13). Как бы он чудовище какое, когда пред словом: «мать, мать» поставляет себе понятие только о блуде и издевается, бу­дучи рожден и воспитан матерью же! Затем, так как он произносит свою гнилую брань не шепотом и про себя, а большею частью громко, и тогда как по какому-нибудь случаю рассердится, думая найти в ней не то подкрепление, или некоторую важность своему гневу, не то облегчение от гнева: то его брань иной раз неизбежно выслушивают и люди вполне стыдливые и целомудренные. Какой же это безобразный оскорбитель нравственного чув­ства ближних! Как он бьет своим бесстыдным сквернословием по невинному и благородному слуху других! Иногда от его сквернословия возмущается и вся внутренность: иногда ссорящаяся на площади толпа старается перещеголять друг друга искусным подбором оскорбительных для целомудрия слов. Сам же по себе этот человек оскверняет и уста и всего себя: уста его, как грязный и зловонный источник, особенно в часы нетрезвости его. Иной до того привыкнет к матерней брани, что с унижением себя, своего чина или звания, допускает ее и пред низшими: для простолюдинов же это просто как поговорка, преступная еще потому, что иной раз произносится вслед за божбой: опьяневшего, например, простолюдина и не думаешь встретить без матерней брани.

Но и только не останав­ливать этой брани, когда на то есть некоторое право или старшинство, не уходить от нее, когда есть возможность уйти, равнодушно выслушивать ее, когда надлежало бы стыдиться ее: все это также показываете нецеломудренную душу. О? богомерзкая брань! зачем же она так особенно слышится от русского человека? нарушается ли еще где заповедь Божия о чистоте и целомудрии языка, как к стыду сказать, у нас? С глубокою скорбью некогда говорил Карфагенский собор об этой брани: «и изрещи стыд есть». Так же скорбит и ныне Церковь за сквернословящихся между православными.

Песни, выражающие любовь к другому полу

Исключая народных гимнов и тех немногих песен, в которых выражаются то жалоба (протест) молодых невест, насильно выдаваемых в замужество за стариков, то плач на притеснение от мачехи или свекрови, — все прочие светские и мирские песни что же иное, как не голос страстной любви к другому полу вне законного брака? Поются ли они в домах или на улицах, рабочими на работе или путешественником в дороге, мужчиною или женщиною, возрастными или малыми детьми (дети поют их, как иные мальчики и сквернословятся, по примеру старших), — дух в них один: это дух похоти, блуда (ты мой… моя…, я люблю…). Сказать, что здесь воспевается та любовь, которой требуют Бог и закон, будет странно и преступно. Услаждение этими-то песнями и показывает в человеке нецеломудренную душу. А чем ближе кто стоит к грубому, плотскому греху: тем грубее и бесстыднее того песни. Но и, так называемые, романсы и пьесы ни­сколько не лучше простонародных песен, хоть выражаются в более мягких и красивых словах, хоть поются более нежным или же тоскливым голосом. Напротив, романсы еще пленительнее, еще более расслабляют душу: вместе с тем между ними есть самые бесстыдные (как например: «прекрасная Елена»). Любители искусственного пения романсов и пьес даже до того пристращаются к ним, до того привыкают к этой рассеянности, что первая свободная минута у них или только малый промежуток в занятиях, и они начинают выпивать романсы своим голосом или же свистом, например, проходя улицей; до того они этими романсами изнеживают свою душу, что скучают в церкви простым пением, что ради только искусных певчих с охотою вдуть в церковь, что желали бы и здесь слышать более оперное пение. В какой степени мирские и любовные песни составляют запрещенный плод пред Богом, это видно из того, что к ним, как к запрещенному, осо­бенно располагается поврежденная грехом природа человека: многие, например, из крестьян знают по десятку песен, и не знают ни одной молитвы; самые малые дети, осо­бенно женского пола, воспитанные не под строгим христианским надзором, скорее выучивают нехорошие песни и поют их бессознательно, чем знают хоть одну краткую молитву. О, какая печаль для христолюбивой души! На этот раз все люди ученые и все очень памятливые. Что же до внутреннего действия или влияния на человека любовных песен, романсов и пьес, то, без сомнения, они растлевают душу и подготовляют к телесному блуду. (Укажут ли на потребность к пению? Но зачем же ее обращать к превратную сторону? Если б люди так воспитывались, что с малолетства привыкали бы к духовному пению: то всей душой полюбили бы пение духовное. И есть такие, даже из светских. Быв певчими, они и дома не поют мирских песен, но в часы досуга — благодушия поют только духовное, к которому приучили свое ухо и вкус)

Страстная музыка

Первым изобретателем музыки был некто Иувал. Этот человек «был отец всех играющих на гуслях и свирели (Быт.4,21). (Бытописатель Моисей, однако, не совсем в похвалу упоминает о нем). Музыка, как искусство, как чувство изящного, если и не будет прямо или исключительно обращена для священных песней, все же может не служить для похотей человека. Она, подобно поэзии и живописи, не делаясь чисто-священною или религиозною, иногда также выражает прекрасные нравственные чувства. Такова, например, музыка, возбуждающая патриотические чувствования, и военно-походная, воодушевляющая воинов и придающая им часть и телесных сил. Но мы хотим сказать только о страстной музыке, которая как прежде, так и ныне, употребляется в свете. Иной композитор, будучи сам человеком развращенным, вложит в музыку свои чувства, которые действуют решительно на половое стремление. И как в книге мысль сочинителя усвояется читателями: так и эта музыка, не сопровождаясь даже пением или не выражаясь в словах, но, состоя в одних мелодических звуках, возбуждает те же страстные стремления и в том человеке, который выигрывает ее или слушает. Она прямо проходит в сердце, минуя голову, которая могла бы еще попрепятствовать развитию чувственных образов. С другой стороны, у простолюдинов известна своя разгульная музыка. И так на стороне страстной и разгульной музыки несомненная доля развития в человеке похоти. Доходят до слуха звуки музыкальные, и чувствует человек досаду на то или тоску о том, что он вот один, что нет у него вблизи лица иного пола, что хорошо бы быть этому лицу сейчас же или тут же, словом, отдаться бы наслаждениям плотской любви. Это равняется чтению целого романа, особенно когда музыка соединяется с самым искусственным пением романсов. Кто когда-либо в жизни своей падал грехом нецеломудрия, тот, слушая звуки страстной музыки, вдруг припомнит себе все эти падения. Если сравним и оперную музыку с духовным чтением, то вполне сознаем вредное влияние ее на душу: как духовное чтение привлекает к Богу, так эта музыка отвлекает мысль от Бога. — После сего «читающий да разумеет» (Мк.13,14).

Бесстыдные танцы и пляска, бытность при них, равно как и на бесстыдных зрелищах 

«Дочь Иродиады вошла, плясала и угодила Ироду и возлежавшим с ним» (Мрк.6,22): здесь видим грех и пляски и смотрения на пляску. Нельзя назвать совершенно невинными вообще танцы с лицами другого пола. Это сознают сами танцующие и дозволяющие танцевать; потому что неприличным же, оскорбительным для целомудрия было бы при­знано то, когда бы вне танцев девица одну руку свою прямо отдала постороннему мужчине, а другую положила на плечо ему. А также разве ничего не значат для молодой девицы такие минуты: в промежутки танцев она сидит с незнакомым мужчиною, который может говорить с ней под звуки заглушающей музыки, о чем хочет? И вот, как же многие в танцевальных залах захвати­ли заразу для девственной души своей! Но бывают танцы, это именно балетные и канкан (сюда же относится просто­народная площадная пляска), танцы, в которых и ми­мика и движения и костюмы — все рассчитано на то, чтоб заставить душу похотствовать и в теле пробудить похоть. Надобно быть ангелом бесплотным, чтоб в виду этой пляски сохранить себя в чувстве целомудрия. Выходить же на такую пляску, а с другой стороны—прямо просить ее (кричать: «канкан, канкан…»!)—полнейшее бесстыдство. (Для такой-то пляски особенно применимы слова св.отцов, которые вообще осуждали танцы: «праздник дьяволу» (Ефрем Сирин), «подводный камень невинности и могила для нравственно­сти» (Амвросий Медиоланский).

Затем, не менее воспламеняют и питают похоть плоти и бесстыдные зрелища, т.е. такие зрелища, где например, слышится разговор двух лиц, мужского и женского, о плотской любви (а в каком же театре нет этого?); где можно видеть тесное приближение друг ко другу муж­чины и женщины (в лице актеров) до немногих шагов к самому акту греха, запрещаемых седьмою запо­ведью; где представляются разные обольстительные телодвижения, где также, как и в пляске, приняты короткие и обтянутая одежды у женского пола; и где при этом действия — игры девиц или женщин выполняются на возвышении, например, в цирке бег их на лошади с поднятием ног в виде пляски, а в садах — хождение их по канату. Одному Богу известно, сколько душ вовлечено в грех от таких зрелищ! Женатые и семейные с них возвращаются домой в расстроенном духе, возвращаются не одни, но вместе с театральною женщиною, т.е. не вводят же они этой женщины открыто в дом, против чего восстала бы законная жена, но вносят и оставляют ее в своем сознании; а иные и совсем не приходят в тот вечер к семейству, уклонившись на распутия порока. Холостые же тотчас обращаются в постыдные дома; слу­чается еще, иной из холостых, пленившись искусством и наружностью актрисы, вступает с этой актрисой в брак: по увлечению брак не приносит им обоим счастья. И так справедливо св. Церковь на своих соборах отлучает от себя представителей и посетителей таких бесстыдных зрелищ (6 Всел,51 снес.Карфаг.,18).

Переписка о любви или списывание в том же духе стихов

То и другое показывает не только легкомысленную лич­ность, но и готовую предаться преступной связи. Два че­ловека разных полов уверяют друг друга в любви, выражают тоску о разлуке, назначают часы для уединенного свидания. Или одно которое либо (им почти всегда бывает девица), не имея определенно никого для своей по­ловой любви, только любовными стихами услаждает свою душу. Любовь к лицу другого пола может быть в пределах лишь закона, или под условием законного брака. Говорить же, что она к известному лицу есть невольное сочувствие (симпатия) или невинное расположение — и опять странно. Ужели она неизбежная потребность? Ужели по здравому смыслу верны слова о женском поле: «прекрас­ный пол», а о мужчинах: «кавалеры» (т.е. рыцари)? уже­ли, например, женщина без мужчины немыслима, или как бы бесцельное, незаконченное существо? Нет; такой взгляд на взаимные отношения полов был бы как взгляд языч­ника, притом —средневековых времен. Каждое лицо, и мужчина и женщина, есть отдельное, самостоятельное лицо. Нет непременной необходимости человеку привязываться любовью к лицу иного пола (как и нет нужды каждому соединяться браком). Евангелие желающему любить указывает гораздо шире пределы для его любви. Это любовь не к одному лицу (да уже не слепая и страстная), а ко все­му человечеству. Для проявлений ее в самых делах еще более представляется возможности или удобства тем, ко­торые никому не отдали своего сердца ни вне брака, ни в законном браке. Лазарь (сторона мужская) и сестры его (сторона женская), оставаясь одинокими, какие же были любящие души и какие это высокие личности! И так перепи­сываться о любви или списывать откуда либо любовные стихи, забавляя себя ими, — все это легкомысленность и шаг к постыдной связи. Но тут присоединяется и новая вина: тайность от родителей. Переписываются, обыкновенно, несовершеннолетние и во всяком разе из женского пола; еще не вышедшие из дома и попечения родительского. А говоря здраво и по совести, разве у детей несовер­шеннолетних и не пристроенных могут быть в пере­писке с кем-либо секреты пред родителями? Очевидно, нет; потому что родители и первые наставники их во всем и первые друзья для них и первый предмет их любви. Коли они таятся в какой ни есть переписки, коли скрывают от глаз родителей выписку стихов любовных: то уже и понятно, что тут есть нечистота отношений их к другим. Отсюда-то заботы, которые делает отцу взрослая дочь. Как печалится втайне отец, чтоб дочь не посрамила его пред всеми, чтоб не сделала его посмешищем особенно для врагов; его между прочим — вот и слухом о письмах ее к какому либо холостому человеку или мужчине (Сир.41,11). Но дочь-христианка не доведет своего отца до такой печали.

Свободное, или короткое, обращение с лицами другого пола

«Может ли кто ходить по горящим угольям, чтобы не обжечь ног своих? То же бывает и с тем, кто входит к жене ближнего своего» (Притч.6.27,28). Кто живет в мире, для того обращение с лицами иного пола неизбежно, и, без сомнения, не составляет греха, если бывает в границах нравственности. Короткость же обращения опасна и предо­судительна. Ее составляют например: близкая встреча глаз; пожатие рук; хождение под руку; разговор на сердечные вопросы (темы); бытность друг с другом наедине, особенно продолжительная, например, прогулка по саду, в лесу, в дороге, для уроков, т.е. когда один учителем, а другая ученицей, и оба — молодые; пешеходное путешествие куда-либо двух лиц, мужского и женского, с ночлегами в поле; вход в комнату к неодетым или полуодетым другого пола; служение постороннему больному с прикосновениями к обнаженным частям, которое можно было бы заменить людьми того же пола, и во всяком случай—тре­бовалось бы обставить другими посредствами; не прекращение тотчас знакомства и встреч с таким человеком, к которому уже чувствуется плотское влечение (а лучше бы и оставить дело, требующее свидания, чем губить душу, или же выполнить бы это дело через других); неумеренное воспоминание о другом поле, т.е. даже и за глазами его или вдали от него (некоторые из святых подвижников и не без разбора молились о женском поле), а в личном свидании продолжительный разговор с шутками и хохотом; наконец — сидение за вином (как у семейных и пожилых) вместе с замужнею женщиною (Сир.9,10), столь же опас­ное, как трудно, чтоб уголь в пазухе не прожег платья.

Почему все это нравственно не одобряется? Потому что с самого грехопадения Адама в раю чистые отношения полов; мужского и женского, изменились. Теперь, чем ко­роче, вольные и чаще бывает сближение между собой посторонних юноши и девицы или мужчины и женщины,— тем более желается повторять такие встречи и свидания, тем сильнее становится взаимное влияние их тел, а воля по мере этого слабеет, и тем более бывает порывов к решительному падению. (Между прочим, надобно заметить, что более действует на плотскую страсть, следова­тельно, более опасна, близость к мужчине девицы, чем замужней женщины). В этом-то случае нельзя доверять ни своему, ни чужому целомудрию, которое будто бы не до­зволит себе решиться на грубый порок; нельзя всегда успокаиваться и за болезнь, при страданиях от которой по-видимому не до помыслов бы блудных (К одному человеку очень строгой жизни прикоснулась женская рука, прикрывающая его ноги во время ухода за ним по болезни его, и он почувствовал в себе телесные силы для греха и подвергся страшному искушению. Поэтому пр. Пафнутий Боровский, всю жизнь остерегавшийся непосредственных прикосновений к чужой обнаженности, даже до рукопожатий, тотчас отвлек свою руку от человека, который неосторожно взял его за ладонь, проводя его крайне больного в церковь (Четь-мин. Под 1 мая). На этот же случай есть наставление у Антония Великого); нельзя пола­гаться ни на свою, ни на чужую старость лет (Уже омертвело мое тело», говорил один старец тем, которые предостерегали его от короткости с женским полом. Понадеялся он на свою старость, не принял предостережений, и подвергся также страшному искушению (Древ.Пат.5,38); нельзя оставаться спокойным даже со стороны убогого или урода (глупого от природы). Но если короткость с другим полом многих еще и не привела к падению, несомненно, она сопровождается расстройством мыслей и чувств. Пусть иные из светских лиц хвалятся, что вот они и близко и часто обращаются в обществе другого пола, однако не чувствуют в душе никаких нечистых представлений, ни в теле страстного распаления. Так можно сказать только о том обращении, которое бывает в границах приличия: тут, если будет лицо другого пола и очень красивое, но нравственное, но чистое по сердцу, незнающее плотских грехов, обращение с этою личностью может вливать в душу добрые расположения. Но не таковы впечатления после вольного разнузданного обхождения с обоих сторон или же только с одной которой либо. Когда ничего вредного от этих впечатлений не чувствуют, это показывает скорее неспособность совсем внимать себе: «если не имеешь помыслов, то имеешь дело» (Древ. Пат.5,5), можно сказать в таком случай человеку, который смеется над предосторожностями в обращении с другим полом и хвалится своей бесстрастием. (Действительно, кто не борется в душе со страстью, а прямо впадает в плотской грех, тот по бесчувственности своей и перестает возмущаться помыслами). Или же не чувствуют вреда от свободного обращения с другим полом в то одно лишь время, когда воспринимают впечатления. Придя же домой или оставшись в уединении, мужчина (равно как в своем месте и в свою очередь и женщина) после коротких разговоров между собой, по­сле свободных телодвижений, например, во время игры, чувствуют в себе полную войну: в их душе остаются и беспокоят их и красивое лицо, и приятный голос, и взгляд, и походка, и одежда той личности; с которою они провели время. Нет, ни от чего столько не может воз­никнуть сильнейшее искушение к блудной страсти и по­следовать самое падение ею, как от свободного обращения с другим полом. В других случаях свободное до дер­зости обращение с ближним сопровождается другими вред­ными последствиями: а с лицами иного пола оно ведет к потере целомудрия. Это сознали все, которые старались сохранить себя целомудренными. Тут и ничтожное обстоятель­ство вдруг может изменить расположенность душевную и самый образ мыслей. И так отчуждение себя от другого пола вне законного брака вовсе не произвол, а сознанная после множества опытов необходимость. Вовсе это не вражда или пренебрежение, а напротив — истинная любовь к ближ­нему, которая с сознанием своей и чужой немощи охраняет от падения себя и других. И грешат, по сему, грешат против своего целомудрия (особенно так в нынешний век) дозволяющее себе вольное обращение с другим полом, даже смеющиеся над девственною скром­ностью других, поставляющие, например, в молодой девице признаком образованности смелость и открытость ее, кото­рые будто бы не дают заметить в ней женской слабости.

Желание нравиться, чтоб прельстить собой другой пол

«Но ты понадеялась на красоту твою и пользуясь славою твоею, стала блудить и расточала блудодейство твое на всякого мимоходящего..» (Иезек.16,15). Желание прельстить собой, однако, обнаруживают не одни женщины, но и мужчины. Оно возникает от сознания своей красоты. Да; и мужчины любят рисоваться красотой своего лица или всего стана пред женским полом; натурально или искусственно они отличают себя тем, что особенно может нравиться в них женскому полу, как например, осанка, звучный голос; заучивают какие-нибудь стихотворения, анекдоты, поговорки, чтобы занимать и веселить женский пол. Но как это неблагонамеренно и неумно со стороны их! Они должны бы, напротив, показывать себя пред женщинами примером рассудительности и степенности. Должны бы щадить женщину, как существо слабее себя, — от соблазна, от прельщения своею красотою. (Святые же Божии, если обладали особенной красотой, то с особенным же старанием избегали встречи с женским полом, и даже иные из них носили в таком случае на лице своем покрывало, как например, Димитрий Прилуцкий (Четь-мин.под 11 февраля)).

Но преимущественно прельщать своей наружностью — порок женского пола (так называемое, кокетство). У девицы или женщины, которые усвоили себе этот порок — и взгляд и улыбка и тон речи и походка и все движения (не говоря здесь о том, что относится к одежде): все у них направлено к тому, чтобы привлечь к себе внимание других, чтобы понравиться другому полу. При недостатке же природной красоты или при упадке ее с годами, искусство прельщать собой усиливается или только в силу привычки не оставляется, делаясь уже тогда смешным и жалким: тогда-то, например, употребляют румяна, как румянилась Иезавель (4Цар.9,30), чернят брови сажей (равно как постаревшие мужчины красят седины в своей голове, забывая слова Спасителя: «не можешь одного волоса сделать белым или черным» (Мф.5,36). Это женская прелесть сильно расстраивает дух страстных мужчин; она играет душами других, приманивает к себе всех без цели или большею частью для того только, чтоб поторжествовать своей красивой наружностью. Как погрешает здесь женский пол! Когда Евангелие строго говорит к мужчине: «всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействует» (Мф.5,28), тогда оно возвышает и женщину, устраняя, охраняя ее от чувственного наслаждения со стороны мужчины. А между тем женщина своею женскою прелестью сама старается бросить в мужчину стрелу, хочет возбудить в нем чувственные пожелания. Не унижает ли она этим своего нравственного достоинства и не подлежит ли за прельщение мужчины тому же суду, какой произносится на мужчину за похотный взгляд на нее? Вместе с тем, любя жеманство, кокетство, она сама поставляет себя в фальшивое (обманчивое) положение. Вместо любви или поклонения, мужчина проницательный платит ей тайным пренебрежением, а развратные в кругу подобных себе только осыпают ее насмешками. Нет! когда женское лицо чуждо всякого притворства, всякой заботы понравиться другому полу, когда оно показывает себя как есть, без ломки своего языка, без изнеженных повышений голоса, без ложных сожалений или ахов: тогда-то, напротив, эта простота, эта непринужденность, истина и скромность более всего украшают женщину и располагают к ней.

Чрезмерная угодливость женскому полу, или, так называемое, ухаживание

Женский пол, действительно, по самой природе своей требует как бы особенного внимания к нему. Он слабее мужского. Сказано: «сотворим ему помощника, соответственного ему» (Быт.2,18), «помощника», а не более. Эта сравнительная слабость, по са­мому созданию женского пола, увеличилась с грехопадением человека. После греха в раю, который усвоила себе прежде жена, уже вполне образовалось и теперь вполне прилично название женскому полу «немощнейшего сосуда» (1Петр,3,7). И вот эта то немощь женщин и требует особенного внимания к ним, но в каком смысле? Только в смысле «помощи, руководства, снисхождения, покровительства». «А что сверх этого, то от лукавого» (Мф.5,37). Так например, отдавать особенную почтительность девице или женщине за один их пол: выполнять (в делах даже общественных или служебных) по их просьбе и ходатайству что либо с уступками правде и закону; спешить угодить каждому желанию их; чрезмерно оберегать их покой, делать за них лично или же руками других то, что составляет сущест­венный долг их; придумывать разные случаи, «чтоб только вызвать у них улыбку довольства или слово благодарности: как бы и теряться духом, из лица мужественного и самостоятельного делаться бессильным, когда они прибавят себе красоты уборами; наконец, в самом храме Божием раболепствовать пред ними: все это не имеет для себя никакого законного основания. Разве немощь составляет достоинство или заслугу человека? разве она дает особен­ное право на то, чтоб пользоваться уважительностью и всевозможными уступками со стороны других? Но что же именно изобличает эта чрезмерная угодливость женскому полу? Ради чего мужчина унижает свое достоинство, как мужчина, поклоняясь женщине, раболепствуя пред ней? Ради только чувственных наклонностей своих. (От­того-то нет уже раболепства лицам престарелым в женском поле. В древности например, святые жены Таисия и Пелагея, обладавшие привлекательной красотой, до обращения своего в полном смысле были кумиром для похотливых мужчин; богатые кидали к ногам их огромные деньги, а небогатые разорялись для них займами: когда они проходили или проезжали по улице свита поклонников всякого возраста окружала их (Четь-мин. под 8 окт.). Ухаживая за женским полом, мужчина питает в себе внутреннюю похоть таким сознанием, что на него обращается внимание женского лица, что женское лицо к нему признательно и сочувствует: да и то одно ему приятно, что он вращается в кругу женщин. А затем или в иное время этот поклонник достигает на самом деле худой цели. За то, достигнув своей цели, не он уже (как бывает в боль­шинстве случаев) раболепствует женскому лицу, а женское лицо делается ему рабом. Да; для самого женского пола чрезмерная угодливость ему со стороны мужчин составляет великое искушение. Женщина и без того любит, чтоб на нее обращали внимание: она, так сказать, притя­гивается сама к себе и притягивает все стороннее, потому что живет почти исключительно внутреннею домашнею жизнью. А когда еще пред ней раболепствуют, покла­няются: тогда она, если не воспитана родителями в страхе Божием, если и затем нет на нее разумного влияния ни брата, ни мужа, тогда тем более она прихотничает, пор­тится нравственно, а в конце всего готова бывает жертво­вать сама всем для прихотей мужчины. Отсюда происхо­дит грубое падение иногда самой благородной прелестницы. (Например, целование наедине посторонним мужчиною рук у женского лица — такое опасное искушение для женщины, что нужно ей спасаться бегством, чтоб не пасть). И так сколь же это положение женщины: «быть ей тварию покланяемою» и противно достоинству мужчин и вредит ей самой!

Возложение на себя одежда чужого пола и личины (маски)

Слово Божие и св. Церковь положительно запрещают то и другое. «На женщине не должно быть мужской одежды, и мужчина не должен одеваться в женское платье» (Втор.22,5); «никакому мужу не одеваться в женскую одежду, ни жене.. не носить личин» (6 всел.62). В полном маскараде, когда т.е. муж­чина на время надевает на себя все женские одежды, а женщина—мужские, когда самое лицо покрывается маской и изменяется голос: здесь-то как же легко быть вольному обхождению и худому сближению между собой двух полов! И сколько, действительно, под масками говорится недоброго, возбуждающего к подозрениям и интригам! По номоканону виновные в этом грехе подлежат отлучению от Церкви (ст.23). (Если же некоторые из святых подвижниц принимали на себя полный вид мужчин, если под мужским именем поступали в мужские монастыри: то с одной стороны нужда, по которой они решились на это, а с другой подвижническая цель их совершенно оправды­вали их (Гангр.17 и 13). Но враг-дьявол нападал на них в таком случае другим искушением — неестественным подозрением их в нарушении целомудрия). Но и смешивать толь­ко одежду полов, даже и у детей, не следует, сколько бы время и обычай ни разнообразили ее. Почему же? Также по причинам нравственным. Для мужчины принадлежности женских уборов (например, глухая верхняя рубашка на подобие женского платья, разные бантики и ленточки) бывают соблазнительным напоминанием о женском поле. Если только и висит на глазах женское платье, если лежит пред глазами женская обувь, — и то уже иногда соблазняет). А на женском лице подобия мужского платья и вида (на­пример, мужское пальто и полусюртук с застегнутыми пу­говицами, обувь со стуком или на высоких каблуках, большой пояс, шапка сдвинутая притом на ухо, шнурки как у военных),—на нем все это показывает отсутствие скромности, или крайнюю развязность в отношении к муж­скому полу. (Особенно же стрижка волос без всякой нуж­ды в женском лице предосудительна. По учению слова Божия (1Кор.11,10) и по смыслу соборных правил (Гангр.пр.17), волосы у жен­щины напоминают о ее зависимости от мужа. Как «се­рафимы лица закрывающие» (1Кор.11,10)» в службе пред Богом: так и не стригущая своих волос и прикрытая ими женщина с боязнью и почтением относится к мужу. Следовательно, если какая женщина или девица сбрасывает с себя во­лоса, это значить—она сбрасывает ту зависимость, кото­рая возложена на нее Самим Богом, и как бы темь она хочет перешагнуть в мужской пол. Прежде стригли только изобличенных блудниц, именно в наказание за их порочную жизнь и в знак того, что она потеряла женскую стыдливость). В виду таких то нравственных причин и поставляется в вину даже смесь костюмов мужского и женского, а не только полное переряживанье одного пола в другой. В этой смеси более ложным вы­ходит положение опять-таки женского лица. Одеваясь по-мужски, женщина будто думает придать себе тем муж­скую воинственность. Но нет! Ей не быть сильнее муж­чины (говоря вообще), а исканием силы чрез мужские на­ряды она только теряет свои женственные достоинства, лишается должного к себе почитания.

Подсматривание на чужую обнаженность или полуобнаженность

Пример Давида, который «увидел… купающуюся женщину… , и послал… взять ее, и она пришла к нему. И он спал с нею» (2Цар.11,2-3) показывает, как быстро пробуждается половое стремление при взгляде на обнаженных или только полуобнаженных лиц другого пола. Иметь совершенную нечувствительность к различию тел, т.е. чтоб мужчине бесстрастно смотреть на женскую об­наженность, а женщине—на мужскую (например, когда Симе­она юродивого втащили в баню моющихся женщин, то он ничего страстного в себе не чувствовал (Четь-мин.под 21 июля),—это есть самая высокая степень целомудрия, свойственная немногим. Полагаться же на свое бесстрастие в настоящем случае, думать быть крепче Давида — весьма опасно. Нет; не дол­жны мы во всю жизнь свою верить этой плоти, особенно те из нас, которые испытали сласть плотскую. Поэтому должны мы избегать всякого взгляда на чужую обнаженность, например, когда женщины занимаются обиходом домашним (мытье полов, белья), когда кто спит раскидавшись: луч­ше по возможности не видеть чужой обнаженности и одинакового пола, как поступили умные сыновья Ноя в отношении к своему отцу. (Случайный и мимолетный взгляд на чужую обнаженность бывает особенно для тех, кото­рые сражаются в себе за целомудрие). Кто же намеренно отыскивает случаи к тому и с услаждением останавливает свои глаза на том, как лица другого пола остают­ся почему либо в обнаженном или полуобнаженном вид, —тот и безрассуден в своем любопытстве (а тем, которые подвизаются или готовятся подвизаться за целомудрие и чистоту своего тела, тем и не до того, чтоб думать о встречах с другим полом. Их без того враг-диавол преследует наяву или во сне образами иного пола. Таковы, например, были видения Антонию Великому (Четь-мин.под 17 янв.), препод. Сарре, которая 13 лет вела борьбу с демоном блуда (Древ.Пат.5,13). Когда же один благочестивый человек, быв в законном браке, поступил в монастырь с сыном своим — младенцем и решился воспитать своего сына в совершенном целомудрии, не говоря сыну какой это бывает на свете женский пол, и не показывая ему женских лиц, тогда совершеннолетнего сына его враг – дьявол старался познакомить с женским полом, показывая от себя молодому подвижнику женские образы (Там же, сказ.24); потому что одна форма у тел человеческих в мужском и женском роде и, кроме полового различия, каждый может судить о чужом теле по своему; а главное – тот в высшей степени возбуждает себя к сладострастию.

Соблазн на собственную наготу

По чувству христианского целомудрия требуется стыдиться и себя, или собственной наготы. (Одни из святых, как, например, Антоний Великий (Четь-мин. под 16 января)), никогда не видели обнаженным своего тела; другие, как Тихон Задонский, под конец своей жизни, или иначе сказать, в конце своих духовных подвигов, также переставали омывать свое тело в бане; еще иные, строгие хранители своего целомудрия, стыдились и своей комнаты, когда переодевались, особенно до сорочки, почему и употребляли на сей раз ширму; стыдились также некоторые и сияющего на них солнца, когда должны были обнажиться на открытом воздухе; значит, стыдились не только других и самих себя, но и неодушевленной природы; наконец что же? Одни, обнажаясь, чувствовали стыд и от присутствия существ бестелесной и святой природы, например, своего ангела-хранителя, который сопутствовал им в дороге и при котором они должны были раздеться, чтобы переплыть через речку, когда не случалось на берегу лодки (из Алфав. Патерика). Вообще строжайшие хранители своего целомудрия между святыми, как например, (кроме Антония велик.) Пахомий, Аммоний, Серапион и другие советовали и сподвижникам своим не обнажать своего тела иначе, как только в случае тяжкой болезни или особенной нужды. Конечно, не напрасно же или по излишнему опасению они прибегали к такой утонченной осторожности, как и не напрасно названы Церковью и в истории «великими», нет, но вследствие глубокого изучения этой мудрейшей науки: «как избегнуть страстей». В настоящем нашем состоянии, которое есть состояние падения, потеря первобытной наготы, теперь-то свойственнее каждому человеку скрывать и от себя собственную обнаженность, напоминающую о первом грехе, чем засматриваться на нее. Взгляд с услаждением на обнаженные свои члены легко приводит к мысли о противоположном поле и к удовлетворению плотской похоти. Особенно такой взгляд сопровождается смущением для тех, которые ведут жизнь высокоцеломудренную. Вот они руки свои видят всегда обнаженными, и этого довольно кажется им.

Неотклонение себя от живых соблазнительных картин плотской похоти

Когда из стана еврейского один на глазах всех ввел в свой дом женщину для блуда: эта живая соблаз­нительная картина, напротив, нисколько не изменила в прочих печального настроения духа, в каком они нахо­дились по одному случаю, а Фенееса и вызвала на особен­ную ревность против соблазна (Числ.25,6-9). Нравственный, целомуд­ренный человек никогда не окажет сочувствия к живым картинам плотского греха, которые случайно или неожи­данно попадут ему на глаза, но и спешит отклонить себя от них. (Это например, уличная встреча с двумя лицами, которые изъявляют друг к другу знаки незаконной люб­ви, и другие где-либо неожиданные скверные встречи; это неожидаемый же показ бесстыдными людьми скверного изображения в резьбе или рисунке, которым они сами лю­буются, которого разыскивали; это картины и скотской по­хоти, часто встречаемый на улице). Страшный у нас предатель — рассеянный глаз. Греховные впечатления на прочие чувства с меньшею борьбою проходят или же скорее изглаждаются противными впечатлениями; например, если кто слышал с услаждением страстную музыку, а вслед затем услышит чей-либо жалобный плач, первое впе­чатление подавляется в нем последним. А через глаз впечатление скверное, как вот в особенности это — сла­дострастное, точно насквозь проникает человека. Оно и в присутствии и в отсутствии соблазнительного предмета мучит душу. Оно надолго остается в душе, смущая ее грязным представлением. И так нравственный человек, как от чумы, отвращает глаза свои и бежит от живых картин или напоминаний плотской похоти. Когда волей или неволей с некоторым услаждением и любопытством или же без этого, он посмотрел на такие картины: тогда помогают ему (и часто одним разом) отрешиться от них то, чтоб, войдя с благоговением в церковь, стать пред иконостас.

Украшение дома, особенно опочивальни, соблазнительными картинами или статуями

«Коврами я убрал постель мою, …спальню мою надушил смирною… и корицею; зайди будем упиваться нежностями до утра» (Притч.7,16). Против этого греха сказано на одном из вселенских соборов: «кар­тины и статуи, обаяющие зрение, растлевающие ум и производящие воспламенения нечистых удовольствий, не позволяем … начертывати» (Прав.100). Любящие соблазнительную обста­новку особенно своей спальни обнаруживают в себе в высшей степени сладострастное направление: приманку для своей похоти они поставляют ближе к тому месту, где и может удовлетворяться похоть. И как некогда Далила усыпила в своих объятиях сильного Сампсона (Суд.16,14): так каждая спальня, которая украшена обнаженными статуями, картинами нечистой любви, подобными же картинками в альбом,—может усыпить, расслабит дух даже и твердого в целомудренного человека. Сюда же надобно отнести пуховики, шелковые одеяла и занавесы, которые тоже до­вольно заманчивы для похоти плотской. Еще— «сосудцы с духами» (Пс.3,20), или обилие помад, духов и разные куренья, в роде сказанной корицы. Все это в спальнях, действуя на обоняние, однако, не облагораживает и не возвышает духа, а только расслабляет дух. (А вот святые же Божии, какими и мы все по христианству должны быть (1Петр.2,9), совсем не так смотрели на свою постель. Для них постель казалась как бы могилою. Ложась спать, они представляли себе, что может быть наступающая ночь будет для них уже последнею. Так и в молитвослове при вечерних молитвах дается ревнующим о спасении души наставление: «засни, помышляя день судный… Аще обрящеши возглавицу мягку, остави ю, а камень подложи Христа ради». Если же нападал на святых в их спаль­ни или ночью блудный помысл, то они, между прочим, тотчас зажигали свечу (Древн.Пат.,гл.5,40); потому что к свету меньше идут темные и скверные мысли, потому что враг-дьявол, как сам тьма, и нападает на людей с соблазнами боль­ше во тьме).

Разжжение похоти искусственными способами

Закон Божий внушает: «умертвите земные члены ваши: блуд, нечистоту, страсть, злую похоть» (Колос.3,5). Искусственно же разжигая в себе похоть то внутренними горячительными средствами, между которыми первое место занимает «вино, от которого бывает распутство» (Еф.5,18), то внешними—механическими, о которых «стыдно и говорить» (Еф.5,12),—поступая так, человек делает насилие и вред своему организму. Это есть сладострастное приготовление себя к блуду, иногда и остающееся только приготовлением, но нравящееся в то же время само по себе. Если же после него иной решительно согрешает, то уже согре­шает, когда бы и не хотел (со стороны плоти) согре­шить или когда бы легко мог обойтись без греха. Тело его усмирено чем-нибудь, например, болезнью, малым и холодным питанием, усидчивым занятием: а между тем душе желается блуд; похотливая душа с усилием вызывает страсть и в теле. Такое-то усиленное желание со­грешить со стороны души, и составляет здесь вину. Но сугубо грешит тот, кто разжигает искусственным способом похоть и в другом лице, с сознанием ли этого лица или скрытно от него. Чем ближе иной к старости лет, но чем более развита в нем внутренняя похоть; тем скорее этот человек употребляет разные подстре­кательства к тому, или чаще прибегает к искусственным способам для того, чтоб разжечь в себе телесную похоть. Сюда же относится грех некоторых из женского пола, известный под словами: «присушить, приворотить». О нем сказано в номоканоне: «жены покушающиеся некими обояниями привлекать неких в любовь к себе …» (гл.13); о нем же можно читать в житии св. Киприана и Иустины (Четь-мин.под 2 окт.). Вообще же искусственное разжжение похоти напоминает и об идолослужении язычников, у которых некоторые служ­бы божествам совершались удовлетворением плотской стра­сти.—О, если б человек старался водворить, твердо поме­стить в самой душе своей чувство целомудрия. Тогда бы не только душа не подстрекала ко греху холодное и ослабев­шее тело, но и горячая молодая плоть была бы смиренною пред душой!

Изысканная и нескромная одежда

Целомудрию противны собственно «нарядность»одежд и их красота (1Петр.3,3)…(Люди) употребляют излишние украшения, например, у женского пола это заграничные шелка, бархаты, браслеты, подбавляющие красоты рукам; сюда же идут те наряды, против которых сильно восставали в дщерях сионских древние пророки: «красивые и гремящие цепочки, серьги и множество колец на руке, ожерелья на шею, за­пястья, повязки и покрывала на голову» (Ис.3, 16-22). Такая изысканность в одеждах («щегольство») в пользу ли целомудрия говорит? Нет! Тех, которые гоняются за ней, безусловно или ради моды, тех она плохо рекомендует и не приведет к добру. Люди нецеломудренного поведения всегда отличались щегольством, и поэтому чрезмерное ще­гольство можно считать предвестником потери целомудрия. В апокалипсисе нарядные одежды, украшения золотом, дра­гоценными камнями и жемчугом преимущественно усвоиваются блуднице. (А в житиях тех святых жен, ко­торые были блудницами и любили украшать себя дорогими одеждами, читаем, что эти жены, когда обращались к Богу, то называли прежние свои украшения не иначе, как «проклятыми дарами», без сомнения, в смысле приобретения их от разврата. Покаявшиеся грешницы не смели при­носить свои наряды в церковь для пожертвования и даже сжигали их на глазах у всех (Четь-мин. Под 8 окт.)). Св. отцы и проповедники, писавшие или говорили против щегольства, всегда были того убеждения, что страстная привязанность к нарядам доказываете решительную развращенность или положение человека на полдороге к развращенности. И действи­тельно, эта страсть главнее всего происходит от желания нравитьсядругому полу. А такое стремление естественно развивает ветреность, суетность. (Благовоспитанные же юноши и девицы или твердые в доброй нравственности мужчины и женщины не будут, подобно застаревшему ребенку, привязываться ко всему яркому, цветному, издающему от себя звук или шум. Эти личности будут только наблюдать приличную скромность и изящность в своих одеждах) Стоит посмотреть на дело и только глазами здравого рассуждения. Например, к чему же это иной мужчина по целому часу проводить в занятии своим туалетом, скорее потерпит несколько пятен на своей душе, чем малое пятнышко на платье, и все свое состояние тратит на то, чтоб «во что одеться?» (Мф.6,31). Зачем это девица или молодая женщина перед выходом из своего дома, а особенно перед каким либо праздником в своем доме или в кругу знакомых (например, и перед каждым вечером), зачем в продолжении многих часов не могут насмотреться в зеркало, требуют взаимной по­верки хорошо ли на них все лежит и взаимных услуг при этом убранстве? Сколько соперничества в нарядах со своими знакомыми! Сколько пересудов – к лицу или не к лицу тот и другая одеты! К чему это украшение ног такою вычурною и ценною обувью, и почет этой обуви до того, что не в часы употребления она полагается на стол наравне с головным убором?

Затем, грешна собственно нескромность, нецеломудренность одеяний. У мужчин, например, это короткость сюртуков. Женщины обнажают шею и руки или только покрывают себя легкими (лицемерными) покровами, обрисовывают талии, делают разные складки, чтоб обратить внимание на соблазнительные места… Не признак ли это, что и сердца этих девиц или женщин вполне доступны для другого пола? Да; такой наряд, как раскрытая грудь, обнаженные руки дальше локтей, такой полуобнаженный на­ряд («декольте») естественно подавляет стыдливость и возбуждает порочные страсти, как в зрителях, так и в тех, которые таким образом наряжаются. Относительно нескромности в туалете нельзя еще не сделать особенного замечания о волосах у женского пола. Женщины как-то не могут справиться со своими волосами. Волосы, действи­тельно, составляют природное украшение их. Но эту при­родную красу они и еще стараются увеличить, да только не всегда скромно. То они завивают у себя волосы, чтобы ви­лись кудрями; то развивают и оставляюсь их колебаться; то понижают, то подымают, обременяя голову (шиньонами) пуком чужих волос (и может быть, эти волоса с бедного мертвеца какого); то делают волосы златовидными, вплетая в них золотые вещи: то, наконец, совсем лишают себя этого естественного украшения. Не напрасно же и в апостольских посланиях писалось против нескромного плетенияволос (1Петр.3,3-5). Между тем сообразнее было бы с природою женщины, и следовательно с правилами женской скромности, в той или иной степени прикрывать голову, и не только так на молитве в церкви, но и во всякое время при выходе куда либо. И вот когда к изыскан­ности-то или драгоценности одежд присоединяется еще и нескромность их, затем особенное уменье как у женщин обратить внимание других на то, что в этих одеждах есть нового, когда одевающаяся так девица или женщина, притом, молода и красива: после всего этого уже готово пол­нейшее «прельщение очей мужских». Тогда похотливые юноши и мужчины «раскрыв рот, смотрят на разряженную и красивую» (2Езд.4,19)».

Наконец, в отношении к целомудрию и материал одежды не безразличен; например, шерстяная одежда, намеренно или только по недоразумению надеваемая на свое тело, особенная мягкость, теплота платья изнеживают тело и возбуждают плоть (не без причины же многие подвижники носили на себе грубые власяницы). Сюда же следует отнести разные мыла для омовения, масти для натираний, духи для вспрыскиваний. (Например, в древнем Риме богатые женщины, убивая свое время на уборы и наряды, каких средств не придумывали, чтобы придать себе красоты и грациозности! Они имели по несколько сот ослиц, чтоб только пользоваться молоком этих животных для своих омовений).

И так можно ли сомневаться в том, что нарядные и нескромные одежды, изысканная мягкость или теплота их, и другие разнеживающие плоть принадлежности к ним, можно ли иметь сомнение, что все это взятое вместе, рас­полагаете к нецеломудрию, портит нравственность? В виду всего этого апостол Павел, дозволяя «украшение лепотное»(т.е. приличное), и предостерегает всех девиц и женщин-христианок: «со стыдливостью и целомудрием, украшали себя» (1Тим.2,9). О, как прискорбна для Церкви эта нынешняя погоня за нарядами! и как желательна коренная перемена некоторых нарядов!

Раздел 2: Виды телесного блуда

Скоктание, или щекотание; страстное осязание и лобызание

«Скоктания и иные тмочисленные страсти не оскудеша от мене» (Из мол. ко св. причащ.). Если чувства зрения и слуха, с одной стороны, могут вносить в душу нецеломудренный помысл, а с другой – в сладострастном и удовлетворяют своим образом его плотскую похоть: то тем более чувством осязания, или самым прикосновением к другому полу, возбуждается и питается плотская похоть. Таково, например, щекотание в виде игры; таковы поцелуи или так же во время общей игры и по форме самой игры или же решительно сладострастные (еще хуже, у некоторых сектантов они прикрыты Христовою любовью, а у иных православных христосованьем во дни Пасхи: христосуются с другим полом только для того, чтобы испытать при этом приятное ощущение от прикосновения к другому полу); таковы страстные или любовные обнимания. Подобные-то прикосновения к лицам другого или даже одинакового пола (иногда, впрочем, они бывают случайными, ненамеренными) и порывают к действительному падению…: Скажут нам: «Любовные лобзания и объятия еще не оставляют никакого следа на теле, например, девицы; тело от них не растлевается. Что же тут смущаться?» Пусть так, ими нельзя доказать или изобличить следов нецеломудрия. Но тело девицы или юноши после этого уже не остается чистым от постыдного прикосновения, и эти незаконные поцелуи и объятия, как огонь, должны жечь совесть их.

Искушения во сне

Нехорошие ночные грезы иногда вменяются в вину, а иногда остаются без всякого вменения. Вменяются, когда например, человек в продолжении дня допустил сладострастный взгляд на лицо другого пола или такой же разговор с кем. Душа легко воспроизводит все это во сне, и вот – человек подвергается осквернению и по душе и по телу. В другой раз человек засыпает с нехорошими мыслями. (Эти мысли предлагают ему и бесы блуда на том именно основании, или в такой надежде, что затем одной душе его, когда тело заснет и прекратится сознательная деятельность души и тела, — одной душе труднее будет бороться с искушением, которого задатки уже полагаются). А последние вечерние мысли, и особенно, на самой постели, важны. Они бывают главными во время сна и первыми по утру: что задано будет мельнице с вечера молоть, то она и работает (мелет) всю ночь. Таким образом, и опять застигает человека сонная греза, противная чистоте души и тела, хотя здесь и меньшая степень вины, чем после сладострастного взгляда, разговора или прикосновения; потому что здесь повод к ночному искушению не был поставлен пред глаза, а мысли о предметах отвлеченных, вообще, сопровождаются едва ощутительными движениями в нас.

Вменяется сонное искушение, когда происходит от многоядения и многопития, особенно от переполнения желудка жидкостью. Предаваясь излишней сытости, человек делает от себя дополнение к чувственному, а таким образом и дается ему знать то естественное движение, которое собственно предназначено для чадородия. (Вредит на сей раз также лежание на спине, а не на боках, покрытие себя слишком теплым одеянием). Но и пороки в характере духовном, как самомнение и обсуждение ближнего, иногда наказывают человека искушением во сне: тогда опять естественная страсть дает о себе знать, чтоб человек научился смирению, чтобы не почитал себя высоким. «Но за что же (скажут) винить человека, когда он в сонном состоянии не проявляет свободных действий, так как свободные только действия должны быть вменяемы?» Здесь человек подлежит ответственности за последствие того, что делал свободно и с сознанием, подобно тому, как нетрезвый обвиняется же в тех безобразных поступках, которые допустил без памяти и полного сознания. Может быть еще искушенный во сне и не помолился перед сном своему ангелу-хранителю, не осенял своим (нагрудным) крестом место своего ночлега, или постель, не крестился снова и не возносился мыслью к Богу после того, как пробуждаясь ночью вставал и снова засыпал.

Но вот когда не было ни прямых поводов к искушению во сне, ни опущений молитвенных, за которые могло бы оно постигнуть нас; когда оно последовало от минутного лишь обращения мысли нашей к другому полу, притом – невольного обращения; когда оно застигло нас даже после поста и молитвы; словом, когда оно случилось, как естественное телесное движение (от множества влаг) или же очевидно по одной зависти дьявольской: — в этих-то случаях нет греха и чувству целомудрия нечего тревожиться от сонных грез: «яже суть безгрешна», сказано в церковных наставлениях. (Иногда же и молитвы нашей не было и постель или сами мы не оградили себя крестом, между тем искушения во сне не случилось. Здесь опять своя хитрость у врага. Он располагает нас не верить молитве и крестному знамению, и с этой то целью оставляет нас в покое от ночного искушения, хоть бы мы вовсе без молитвы заснули). Пусть иным снилось бы и прямое совокупление с посторонним телом, иногда даже с умершим (например, вдове с ее мужем): опечаливать себя после этих скверных сновидений не следует. Только кто может – должен очистившись телесно (в случае самого истечения) прочесть «молитвы от осквернения». В затруднительном же случае может осквернившийся (как советуют святые подвижники) положить поклоны, например, семь раз по семь или… можно столько же прочесть молитву Иисусову. Надобно однако заметить, что сонное искушение собственно по зависти дьявола, без тех или иных поводов со стороны человека, не может повторяться часто. А твердые в правилах целомудрия или супружеского воздержания и совсем не подвергаются ему

Возобновление в памяти сонного соблазна

Это значит содействовать дьяволу, как участнику сонного нашего соблазна, в достижении его цели; потому, что он в теми между прочим намерениями и представляет нам во сне соблазнительные образы плотского греха, чтоб мы снова осквернили этой нечистотой свою душу, вспоминая ее. Например, яснее представляется сознанию, по короткости сна, тот сонный соблазн, который последовал во время послеобеденного отдыха. И вот кто, пробудившись, не воспротивится возобновлению в памяти того, что грезилось приятно для плоти: тот развращает свою душу и вызывает себя на грех. Это действия сознательные, свободные, и следовательно, вполне вменяются. Нет, и более верным средством к тому, чтоб реже или совсем не испытывать нам дьявольских искушений во сне, признается: не обращать на них внимания, забывать их, если особенно они бывают в одном сонном представлении, без телесного осквернения.

Истечения

Это скверные истечения кроме сна, или наяву. Если они происходят от слабости известных органов (подобно тому, как поврежденная, ослабленная плотина пропускает через себя воду), то слабость, или болезнь своего рода, не могла же придти без нравственной вины человека. Но самые поводы, или случаи, при которых обнаруживается эта телесная слабость, всего яснее доказывают чью-либо вину. В самом деле, когда человек подвергается наяву известным истечениям? Когда вдруг встречает красивое лицо другого пола; когда ожидает для себя сласти греховной; когда с любопытством расспрашивает или выслушивает, как другим кем совершен был плотской грех; когда после самых коротких промежутков времени снова удовлетворяет половой страсти; когда, наконец, наедине думу за думой переводит в себе, представляя соблазнительные лица иного пола. Таким образом, и понятно, почему у святых подвижников истечения наяву называются «пределом блуда». И как же человеку не со­веститься самого себя, когда он ходит или сидит, или разговаривает с другими, может быть, даже с семей­ными своими, а между тем сам весь в осквернении! Нужно, с Божиею помощью, подавлять в душе плотские пожелания, а тело утомлять, чтоб оно менее воевало. Нуж­но вспомнить о своем ангеле-хранителе, которому тяжело быть с тем человеком, который находится «в скверне плоти и духа» (2Кор.7,10).

Лишение себя невинности или целомудрия

Юношей также увещевай быть целомудренными» (Тит.2,6); «отвергнув и мирские похоти, целомудренно …жили» (Тит.2,12). Слова: «увещевай» (умоляй) и «отвергнув» (значит не без борьбы с собой) показывают, что целомудрие юноши или девицы должно быть сохранено не как-нибудь случайно, т.е. по отсутствию только поводов, соблазнов к потере его, и не по одному стыду ее стороны людей или из боязни родителей, но с сознанием, с твердостью, в чувстве страха Божия, с надеждою на награду от Господа Бога. «Случайно» только избегнуть растления себя, или оставаться целомудренным только в физическом смысле, а в душе не дорожить целомудрием, а внутренне не считать целомудрия подвигом и богоугод­ною добродетелью,—это еще не заслуга: пять юродивых тоже оставались девами, но пред ними затворены были двери в брачный чертог (Мф.25,10). Нет; важно—когда чья либо девственная невинность, сохраняемая с начала и до конца жизни по особенному обету или без обета (т.е. по обстоятельствам, которые не благоприятствовали в свое время жениться или выйти в замужество),—важно, когда эта пожизненная девственность еще встречала себе искушения. Важно особенно, если девственница или девственник не усвоили себе от одиночества жесткого, или злого харак­тера (а таков большею частью характер старых дев и холостяков): напротив, всегда и во всем в жизни дер­жались и держатся духа евангельской доброты и терпеливости. К этому самому и может привести их разумное и строгое девство, как и вообще черты богоподобия беспрепятственнее и полнее отображаются или развиваются на чисто девственной душе, чем в людях, познающих сласть брака: «говорю это для вашей же пользы», внушает Апостол тем лицам, которые бы последовали его советам о безбрачном девстве (1Кор.7,35). В таком случае целомудрие их — жертва Богу самая чистая, добродетель самая высокая. Герои такой добродетели называются в апокалипсисе «первенцами Богу, первые» предстоят «у престола Божия (Откр.14,4-5) в царстве вечном. (И у язычников в древности известно было девство, целомудренные девы—весталки—служили в идольском храме и пользовались особенным почетом. Но в христианстве девственность, например, женского же лица, считается гораздо выше, независимее: здесь дева может и не поступать для священного служения в церковь, как бы свя­щенная какая вещь, может и не быть ни диакониссой, ни сестрой милосердия; она сама по себе, тем более с обетом монашеским, уже жертва Богу, «невеста Христова»). «Почему же девство не поставлено в закон, если оно столь высоко? почему касательно его даются только советы»? Этим нисколько не умаляется достоинство его, а напротив возвышается. Значить девство не иго закона; значит ему предлагают быть, как жертве, как дару пред Богом.

Затем, до брака же и каждый, действительно, обязан сохранить полную девственность. Это сохранение так не­обходимо и дорого, что равняется понятию или представлению: «сохранить благодать крещения». Да; отроческая и юно­шеская девственность, с одной стороны, составляет пер­вый нравственный долг человека, а с другой—жертва и заслуга пред Богом, потому что достается не без неко­торой борьбы с молодостью лет, с препятствиями в себе и отвне. В Ветхом Завете лучшими жертвами считались: начатки плодов и первенцы животных, т.е. все первое, непорочное; так-то и целомудренная юность до брака есть святое жертвоприношение Богу. В тоже время это добрач­ное целомудрие награждает само себя. Устоявшие с Божиею помощью против всех соблазнов до замужества или до женитьбы получают и на целую жизнь в некоторой мере нравственную твердость характера, или устойчивость добродетели. Прекрасный пример на этот раз видим в целомудренном Иосифе. Иосиф, богобояз­ненно отвергнув искушение жены Пентефрия, показал в себе твердость духа и за этим временем, именно когда невинный попал в темницу (между т тем другие в унынии то еще скорее предаются плотской страсти); он устоял вообще в верности и чистоте пред Богом и тогда, как возвысился во всем Египте. Да; одна победа над соблазном для целомудрия, но победа самая крепкая, на­делила Иосифа крепостью богобоязненного характера на всю жизнь (а надобно помнить, что это был соблазн мужчине со стороны женского лица). В Новом Завете святыми Божиим выходили большею частью те же лица, которые или во всю жизнь свою или (если обязывались браком) до брака сохранили благодать крещения, т.е. девство свое, как можно понимать особенно на сей раз чистоту вслед за крещением.

После этих рассуждений не очевидна ли тяжкая—претяжкая вина такой девицы или такого юноши, которые не дорожат своею девственностью, как богоугодной святыней, которые произвольно жертвуют своим невинным состоянием? О, какая плачевная жалость! Эти молодые люди отнимают у самих себя сокровище, которого уже нельзя им в полном смысле воротить, к которому они будут об­ращаться назад только с глубокими вздохами раскаяния. Они должны бы преждевременно обдумать страшные последствия своего падения, т.е. прежде того времени, как страсть возобладала ими друг к другу. Так как первое падение не тотчас же бывает, но лица двух полов вза­имно себя обольщают: то тут-то особенно и надлежало быть стражем своей невинности. Отсюда видна нужда хра­нить себя вообще против грехов «сердечной похоти». Скажут: «для всех падающих остается покаяние и исправление жизни; так и потерявший целомудрие может же снова уцеломудриться по телу и по душе». Но здесь падение особенное. Падший или падшая—хоть бы однажды только—уже перестали быть всегда юными, или детьми о Христе. Они не остаются более неведущими зла, кото­рое и могли бы знать, только со стороны тяжкой вменяе­мости пред Богом (в теории, а не на самом деле). Это первое. Затем, они несчастные поставляют себя в за­труднительное положение в отношении к самим себе. Они может быть думали только испытать сладость полового гре­ха, а потом и остановиться. Но нет! Им уже нельзя не бояться и гораздо труднее избегнуть новых падений: и железо снова ломается в том месте, где сначала надло­милось. Как редки примеры, чтоб однажды нарушившее целомудрие (особенно лица мужского пола) снова не падали тем же грехом! Горькое бывает сожаление после первого падения и полагается намерение не падать более: по первый сильный соблазн, и снова повторяется грех. Эти люди должны держать себя в постоянном напряжении и страхе, если хотят удержаться от нового падения (и менее они несчастны, а более близки к милости Божией, если остановятся на первом падении). Они должны переиспытать борьбу с такими помыслами, какие раньше, в невинном состоянии, совсем не были страшны им и не приступали к ним, подобно тому, как в огороженному саду недоступен бродячий скот. Наконец, говоря собственно о ли­це женском, которое потеряло свою невинность и которого вина не осталась тайною,—такая девица поставляете себя в неприязненное отношение и к другим, для которых особенно близка ее временная и вечная участь, с кото­рыми тесно связана ее честь: это например, родители ее или вместо родителей воспитатели, это братья и сестры ее. Меж­ду тем как посторонние для нее, например, подруги, только обегают ее и пренебрегают ей,—семейные же едва не проклинают ее за падение. Когда же она выйдет в за­мужество: тогда жених ее, не знав ничего об ее вине, увидит себя обманутым, высказывает горькое раскаяние в своем выборе. Посему церковная епитимия за блуд, даже и самая меньшая, полагается до 8 лет (Вас.Вел,38), как за тяжкий грех пред Богом и людьми, как за безрассудство против своего счастья. Но рассуждают: «иное мо­лодое лицо женское или мужское теряет свою невинность только по излишней своей невинности или по неопытности, по незнанию зла, на которое решается; следовательно, для него не должно быть нравственного вменения греха». Не спорим,— возможны такие жалкие, несчастные случаи падения. Однако и самая молодая юность разве не могла сознавать неприличие и неправильность прикосновения к себе чужого тела? —Что же до тех, которые решаются расстаться со своим целомудрием уже в 25 лет, то это самые неразумные и тяжкие грешники; потому что они уже пережили особенно пылкие лета и, озираясь назад, должны были бы только благословлять Бога за свою невинность:—они совсем погубляют прежний свой подвиг.

О! как с одной стороны истинно-счастливый тот человек, который собственным ли чувством страха Божия или более предостережениями добрых людей остался и остается целомудренным! Но с другой, как злосчастен, жалок произвольно жертвующей своею невинностью! В первом случай счастье, а во втором несчастье, люди опытом дознают особенно в дальнейшие годы после своей молодости. Пусть можно угодить Богу еще более покаянием, чем девством — это известная истина: тысячами примеров можно подтвердить ее. Но сколько же тут и особен­ной трудности! (Например, чего стоило Иакову постнику за­гладить пред Богом потерю своего девства и одно только падение во всей жизни! Он в продолжение 10 лет нахо­дился заключенным в своей пещере, как в могиле, не позволял себе и взглянуть кверху). О, все те, которые еще остаются в состоянии девства до брака или совсем не имеют надежды на брак! Умоляем вас «апостольски», или по примеру Апостола: пожалейте же себя, не отдавай­те ни за какие сокровища этого сокровища — своего девства! Пусть где-нибудь в жарком климате и камни от зноя распадаются, а вы не допустите сгореть на себе девству. Когда святым подвижникам и подвижницам, сохранявшим себя в девстве и целомудрии, предстояла опасность расстаться с девственностью своею и пасть в беззакон­ный блуд,—они и бегали, оставив самое платье свое, если могли убежать,—и умоляли и устращали казнью Божиею тех, которые соблазняли их ко греху, и представляли себе картину вечной муки пред самые глаза. (Известен пример, как пустынник, приняв ночью в свою келью блудницу, которая притворилась заблудившеюся в пустыне, и очутившись всего на шаг от блудницы и от греха,— как он жег персты своих рук над свечей, чтоб предощутить будущий огонь адский и остаться целомудренным) (Древ.Пат.гл5,40). О, нынешние юноши и девицы! Вас умолять к сохранение целомудрия Церковь имеет во сто раз более побуждений или опасений, чем в свое время умолял апостол Павел. И мы тысячу раз умоляем вас «быть целомудренными»!

Незаконная беременность

 «Она беременна от блуда» (Быт.38,24). По-видимому, лишение себя девства и забеременение — соединенный грех. По-види­мому, здесь нет новой вины в сравнении с тою девицею, которая также лишила себя девства, но не подверглась бе­ременности. Но это только по-видимому. Беременность для стыдливой сколько-нибудь девицы или же женщины, не име­ющей мужа, составляет явное Божие наказание за грех их и, так сказать, публичную епитимию им. А этим самым указывает на особенные обстоятельства в их грехе, которые увеличивают их вину. Так, может быть, иная пала в кругу или сожительстве таких лиц, со стороны которых видела только хорошие примеры поведения. Другая может быть решилась на падение после многих пре­досторожностей, для которых поводом была замечаемая в ней вольность, но к которым, она не хотела оказать внимания. Может быть, это был для иных уже не первичный грех, т. е. не первоначальное лишение себя девства или вдовьего целомудрия или супружеской верности (в отсутствие мужа). Нет,—грех их повторялся не од­нократно, но только не оставлял после себя в таком роде следа. Между тем при тайности его они падающие еще пользовались именем честных, не осуждая себя в душе, а даже осуждали и горделиво осмеивали других за подобную жизнь.

Во всяком случай последствия незаконной беременности представляют большое зло. Так забеременевшая делает великую обиду самой себе. Она пристыжает себя пред всеми; лишается приличного себе жениха или остается на­всегда не пристроенной (не замужней); подвергает себя опасности лишиться благословения от родителей, которые живы и чрезмерно огорчены ею: но во всяком разе ли­шается их нежной любви, которую они даже и готовы были бы по прежнему питать к ней, может быть, за свой­ства ее кроткого характера, но уже не могут; безумно обрекает себя на страдания—носить бремя, родить и воспиты­вать незаконное дитя; сама поставляет себя в такое положение, что ей приходит новая, страшная мысль — изба­виться от беременности истреблением своего плода; видит опасность замучиться в родах и явиться на тот свет не успевшею показать плоды покаяния; в первой беременности может и не догадаться, что непраздна, и не знать—когда придет «год ее», время разрешения от бре­мени, потому что естественно стыдится или боится с кем либо поговорить о своем страшном положении; а отсюда родив вдруг и в доме же родительском, страшась плача своего младенца и не придумав ничего раньше,—как обеспечить его и себя, тотчас посягает на его жизнь; так или иначе родив дитя, не дает ему возможности лепетать слад­кое имя отца, лишает его вместе с тем удовольствия разделять детские радости с братом или сестрой, потому что их нет или не должно быть; заставляет дитя боль­шею часть вырастать на чужих руках; а главное передает ему, как зачатому незаконно и сладострастно, наслед­ственную наклонность к сладострастию (Числ.14,18). Боже мой! какая же все это безжалостливость забеременевшей к самой себе и к своему плоду!—Затем незаконная беременная женщина грешит против других, и прежде всего—против своего родного дома: например, если это девица, то ее беременность поражает, как гроза, всю семью, весь дом; от такой неожи­данной грозы проще члены семьи и не знают куда скрыться:— каким же неожиданным врагом для своих родных де­лается забеременевшая! Иногда еще она решается оклеветать невинного, как научит ее обольститель (таких примеров не мало видим в житиях святых). А сколько она вызывает на себя соблазнительного говора или пересудов! Не отталкивает ли она от себя одним видом своей бере­менности, и, так сказать, не пугает ли каждого честного человека, который волей или неволей встречает ее (К беременным же от законного брака чувствуются, напротив, уважение и сострадание). И вот совокупность всех этих обстоятельств, несомненно, увеличивает пред Господом Богом вину незаконной беременности и дает основание смотреть на этот грех, как на грех, особый от потери целомудрия! Как же бы деве или вдове из за од­ного опасения могущей быть беременности не устрашится греха и не оградить себя от падения всеми силами! Ради чего это, несчастная, обрекает себя на тысячу сожалений, на позор людской и на множество неприятностей и страданий? Ради только кратковременного услаждения грехом. А стыд—позор от незаконной беременности будет иметь силу между людьми дотоле, пока по милости Божией будут оставаться в людях стыдливость и честность, сознание явного греха грехом. О, безумие! о, несчастие девицы, решающейся на грех против 7-ой заповеди! Не говоря уже о всех прочих винах по лишению себя девства, не должна ли бы ее устрашить эта одна мысль, что может она забе­ременеть и родить? А что такое дело и естественно и легко, могла же бы она знать, как и не скрывают этой страш­ной возможности от каждого еще невинного лица настоящие строки. Особенно преступна решимость на новый и новый грех такой девицы или женщины, которая согрешая неоднократно, пощажены были от зачатия. Как же могли они знать, что после которого либо из новых падений не застигнет их беременность?

Но с незаконно беременною женщиной должен разделять участь ее в отношении позора людского, справедливого гнева родителей ее и ответственности пред Богом и тот, который сделался виновником ее беременности. Если же этот человек и не изобличается обстоятельствами в своем грехе; если он ускользнул от суда гражданского и не преследуется общественным мнением – пред всевидящим и правосудным Богом он злой преступник. Хоть бы ему и не говорила девица или женщина пред совершением греха: «если бесчестишь меня – можешь ли взять меня и пропитать», но такая речь должна была слышаться в его душе перед грехом. И так он должен спешить пока не застигла его кара Божия, спешить принести самое слезное покаяние за беззаконную беременность, которой сделался виною. К епитимии вообще за блуд ему присоединяется еще особая епитимия.

Обольщение невинного лица

Как в раю дьявол обольщал Еву: «что яко рече Бог» и проч.: так лукавый мужчина прельщает невинную де­вицу. Обольститель и говорит о невинной сладости плотского греха, и уверяет в ничтожной вине его, или вме­няемости, и успокаивает ее за тайность и бесследность де­ла, а чаще всего представляет скверное дело под видом чистой любви; ублажает ее неразумную самыми нежными именами, предлагает ей подарки, обещает на ней жениться; словом, употребляет во зло ее невинность и неполное ведение, пользуется слабостью ее пола. Когда же он достигнет своей цели; тогда также скрывается со всеми своими обещаниями от жертвы своего соблазна, как скрыл­ся от Евы дьявол-искуситель, выполнив свой замысел. Часто развратник первый же насмеивается над той, которую обольстил. Таким образом, здесь мы видим полное подражание дьяволу — искусителю. Но искуситель в раю проклят: не подобной ли участи подвергает себя и каждый, кто соблазняет невинную девицу или прельстил уже многих невинных, достигнув на этот раз какого-то сатанинского искусства или обаяния? Олоферн с первого дня, как увидел красивую Иудиф, искал слу­чая обольстить ее, зная о ее чистоте жизни: и было попущено промыслом Божиим погибнуть ему от скоропостижной смерти (Иуд.12,16-17;13,6-9). А если само женское лицо обольщает невинного юношу или целомудренного мужчину: «тенетами (мягкостью) устен (в блуд) привлечение его» (Притч.7,21); в таком случае грех тем преступнее, чем более женскому лицу дано от природы стыдливости. Да; Господь Бог по Сво­ему промышлению о людях оградил мужской и женский пол взаимною стыдливостью, и этим качеством в осо­бенности наделил женщину. Итак, со стороны женщины величайший это грех, когда она убив в себе стыд, обольщает невинного юношу или целомудренного мужчину, сама первая предлагает им постыдное дело. При таком-то бесстыдстве со стороны женщин (если бы оно повторя­лось часто) «не бы спаслася всякая плоть» (Мф.24,22). («Дочерью дьявола» назвал один подвижник женщину, которая дала слово пред развратными мужчинами лишить девства и, не успеть в своем дьявольском намерении, тут же отдала свою душу. Только чудотворная сила подвижника воскресила ее от смерти, и затем она обратилась навсегда к Богу (Древний Патерик 5, 40))

Насильственное растление

«Жена Пентефрия употребила насилие над целомудренным Иосифом, хотя Иосиф и остался непобедим (Быт.39,12). Здесь видим прямое грабительство или настоящий разбой. Высматривают удобный час, когда напасть, нападают на сонную, на одинокую, на беззащитную, часто с угрозами убить, затворяют дверь, завязывают руки, не дают кри­чать или же поставляют невинную в такое положение, что и крик-жалоба не помогли бы ей в свое время, не оправ­дали бы, а скорее послужили бы к большему бесчестию ее. Эта обида несчастной девице, равно как родителям или родственникам ее, столь тяжкая, что, говоря по человечески, трудно забыть ее. Чем может загладить ее в отношении к растленной растлитель? не тяжелее ли его оби­да всякой брани, всяких побоев к самого увечья? По правилам св. Апостолов этот человек отлучается от Церкви, и вместе с тем, будучи холостым, обязывается взять за себя изнасилованную, хотя бы она была и убогая (Прав.68). Вина изнасилования тяжче, если виновный в насилии имел власть или надзор над невинной, как например, господин над своей служанкой или опекун или врач, и если он употребил еще над невинной истязания.—Страшно и пред­ставить такие вины!»

Любодеяние, соединенное с насилием над другим лицом

Такому любодейному изнасилованию подвергалась, но спаслась от него, Сусанна, имевшая мужа и детей (Дан.13). Пусть здесь нет растления, или насильственного отнятия девства, пусть насилие употреблено над такой девицей, которая раньше потеряла целомудрие, или над вдовой или над замужней женщиной. Но это блуд более преступный, чем по обоюдному согласию полов. Преступно насилие нравст­венному чувству изнасилованной. Слова нет, что девица согрешала же раньше. Но она не желала в данное время согрешить или, может быть положила твердое намерение никогда более не падать этим грехом. Но вот грубая сила порабощает ее своей страсти! Тем более преступ­но поругание над честной вдовицей; потому что и имущест­венная какая либо обида вдове (например, отнятие у нее имения) почитается одним из самых тяжких грехов; а здесь ограбляется честь, целомудрие.

Наконец, изнасило­вание замужней женщины (кроме сластолюбия) заключает в себе такие вины: тогда оскверняется честность чужого христианского брака; делается великая обида бедному мужу изнасилованной. В том случай, когда изнасилованная, избегая стыда или не имея никого свидетелей, не может вступиться за себя, а особенно, обеременев незаконно, и не может доказать пред своим мужем, что беременность ее от насилия. О! тогда сугубое отмщение ожидает безоб­разника от Самого Господа Бога.

Любодейным насилием частью почитается и такой блуд, когда кто, обольстив не­винную девицу или вдову, затем подчиняете ее своему влиянию, как бы приковывает ее к себе; потому что силь­на его природа и преобладает над несчастной его мужской характер. Обольщенная и лишенная целомудрия ухо­дит от своего соблазнителя, и опять приходит к нему, так как не имеет силы воли; не питает она к нему любви, и идет за ним, как «вол идет на убой и как пес на цепи» (Притч.7,22). Не мириться бы ей с пороком, восстать бы от падения в такой верной надежде, что ее скоро простит Бог: и она была бы на пути спасения. И действительно, в своей порочной жизни эта падшая девица или женщина менее виновна, чем ее соблазнитель. Но го­ре, горе соблазнителю! 

Подпадение чьему-либо насилию

С первого раза представляется, что грех насилия вме­няется только тому, кто насиловал, а не лицу здесь стра­дательному; потому что со стороны последнего была против­ная воля. Однако ж бывают такие обстоятельства (прежде или совместно), которые в некоторой мере делают виновным пред Богом и насилуемое лицо. Так пусть иной хранил свое девство; но он может быть безразборчиво говорил про свою невинность с другими; притом, не был воздержен в питье вина, «в нем же (скажем и здесь) есть блуд» (Ефес.5,18). И вот, завистливые и неблагонамеренные люди, желавшие сравнить его с собой по нарушению седь­мой заповеди и посмеяться над ним, угостив его вином до беспамятства, лишили его цeлoмyдpия! (Твердые же в страхе Божием, когда товарищи их насильно завлекали в свой круг для попойки и с целью развратить, бегали и в окна). Так иная не берегла себя при своих выходах из дома, от семьи; не стеснялась оставаться на несколько времени одна в совершенном безлюдье с мужчиною; сво­бодно входила по делу к неизвестным мужчинам (например, по торговле какой, по мытью белья), а также не ограждала себя в совместных или близких по расстоянию ночлегах от мужского пола: но так она поступала по одной рассеянности или в духе самонадеянности. И вот, лишив себя спасительной охраны ангела-хранителя своего, она подвергается насильственному растлению. Так некоторые «не­чисты и в самой чистоте своей», т.е. при физическом девстве или вдовьем целомудрии они вполне растлили свою душу любовными песнями, которые привыкли петь и слушать, романическим чтением, вольностью обхождения с мужским полом, слушанием рассказов о том, как иная где уловила в свои сети мужчину, и наоборот. И вот для них насилием бывают только первые порывы со стороны насилующего, или одна неожиданность греха: но он не борются до конца с насилующим или же прямо под­даются страсти, для увлечения которою иногда достаточно двух-трех минут. (Совсем иначе поступали богобоязнен­ные девственники и целомудренные люди, когда подверга­лись чьему либо насилию: одни из них лучше решались принять смерть мученическую, чем отречься от Христа и вместе с тем лишиться своего целомудрия (Четь-мин. под 13 апр.); другие добро­вольно делали себе иные страдания и лишения, чтоб в минуты насилия не почувствовать чужой страсти; третьи же старались убедить (и убеждали) удержаться от греха которые подобно им тоже никогда не осквернялись, но ко­торые, обладая над ними большею физическою силою и пламенея страстью, готовы были насиловать их (Луг дух.гл.38): эти на­силуемые с первого раза будто и уступали, но между тем у них была умная мысль только продлить время, чтоб в насилующем прошел порыв страсти). И так, только для следующих лиц изнасилование нисколько не поставляется в вину и составляет, действительно, одно несчастье: кто не мог ни убежать, ни кричать о помощи или же кричал, или кричала, но «не бы помогаяй» (Втор.22,26-27) им; который или кото­рая сопротивлялись до последних сил и не соуслаждались чужой похоти; над которыми были употреблены истязания или была особенная власть; которые подверглись блудному осквернению в беспамятстве, или в неестественном сне, что произошло также помимо их воли и было злоумышленно подготовлено тем же насилующим лицом. В подобных то случаях блудное изнасилование равняется тому, как бы напал убийца.

О, лица целомудренные и не желающие потерять целомудрие! вооружитесь заранее твер­достью воли против всякого бесстыдного обращения к вам какой-либо личности другого пола! Помните пример Иосифа, которого и несколько раз насиловала одна и та же жена Пентефрия, но он не послушался и не убоялся ее (Быт.39,10).

Деторастление

Деторастлитель есть губитель и души и тела той или того, которых растлевает. В лицах растленных им прежде времени, т.е. до половой зрелости, преждевременно же и пробуждается страсть. Так например, девица, от 12 до 14 лет, ознакомленная со грехом невольно, с употреблением во зло ее невинности и неведения, затем уже произ­вольно предается греху, если нет для нее сторонней усиленной поддержки: девства, которым она могла бы доро­жить, уже лишилась, и эта потеря большею частью не остается тайною для других. Итак, не в ответе ли пред Богом за ее распутство останется растлитель ее, хоть бы он сам, может быть, вразумился и перестал согрешать любодеянием? Потом: чем рановременнее растление дитяти, особенно девицы, тем более оно влечет за собой опа­сность жизни и непременно приносит вред здоровью. А если ранорастленная, действительно, пойдет путем пороч­ной жизни, то скоро настанет для нее вообще истощение сил или жизни: для молодого цветка, когда его срывают и засыхание быстрее. О, какая же это безжалостная реши­мость со стороны возрастного человека растлить дитя! Ра­стленный мальчик или растленная девочка, по словам номоканона, «яко сосуд проседеся» (как жалкий разрушенный сосуд), и требуют освящения (Ст.186). Справедливо Цер­ковь карает за этот грех 12-летнею эпитимиею (Треб. Свящ., гл.37)). Деторастлением почитается и вообще совокупление взрослого с девицею прежде 14 лет, хоть бы эта девица уже была лишена невинности и хоть бы произвольно соглашалась на сожитие.

Похищение из дома девы или замужней, а то и бегство их самих для гнусной похоти

Фараон взял к себе от Авраама красивую Сарру и хотел сделать ее своею женою, думая, однако что Сарра еще не замужняя: этим поступком он вызвал от Бога на весь дом свой тяжкие удары, от которых избавился только тем, что возвратил похищенную Сарру в свое место (Быт.12,15-20). Да; можно и похитить или девицу из дома родительского или замужнюю от мужа, похитить обманом или насилием. Если же затем похищенная будет лишена чести, то тут допускаются и обман и кража и непозволенное сластолюбие и тревога ближнему (ближний здесь ро­дители или муж похищенной). Похищение замужней или по­молвленной невесты более виновно, потому что им нару­шается обязанность к браку. Церковь отлучает от себя за этот поступок виновных на три года (Вас.Вел.,30). Впрочем обман может быть скоро понят, и похищенная должна бы тотчас бежать или возвратиться домой. И вот если она не бежит или напротив сама еще решилась на бегство для гнусной похоти, если это бегство ее делается началом преступного сожития: в таком случай видим наглость блуда обоих этих лиц, гнусную измену девицы дому родительскому, повод с ее стороны к громкому говору о себе в народе и безумною доверие своей судьбы обольсти­телю. Отец пускается в погоню за беглой дочерью, а мать ложится в постель от горькой печали. В конце всего бежавшая остается ни с чем: ее бросает обманщик, которым иногда бывает и человек женатый, зна­чить не могущий же жениться на ней. После этого вина похищенной совершенно равняется вине похитителя. О, дерзкий похититель! зачем же ты отнимаешь у ближнего твоего последнюю овечку (Ин.4,18)? Действительно, у иного отца или у иного мужа и всего достояния была только дочь или жена.

Наложничество

Может быть также и мужчина наложником: подобно тому, как нецеломудренная женщина бывает «на содержании» мужчины (в роде какой-то убогой), и мужчина иногда для той же цели живет в доме и на средства посторонней для него женщины. Затем, наложничеством надобно считать сожитие с лицом другого пола даже и разное, т.е. в разных домах или квартирах, но только известное всем или многим. Это не просто блуд, но блуд явный, окрепший. Когда человек холостой тайно падает плотским грехом, тогда менее преступности в его грехе. Почему же? потому что в этом случае можно еще предполагать его борьбу со грехом и падение его только в силу особенного соблазна. Но когда кто живет с наложницей, тогда по всей справедливости говоря, нет никакой борьбы этого человека со страстью, тогда соблазн поставлен им пред глаза на каждый день и час: так сказать, он сел у самой воды и хочет пить беззаконие, как воду. Эта-то непрерывность греха или не­готовность прекратить любодейную связь и составляет «смертную вину» наложничества. Часто или нечасто падают между собой наложники, не этот здесь главный вопрос. Преступно то, что они не прерывают своей связи, что не делают ни одного шага вперед, чтоб исправиться, сами себя не разрешают от греха.—К непрерывности же блуда их присоединяется и открытость, бесстыдство его. Налож­ники уже не таятся со своею срамотою. Нередко, например, бывает, что наложница не принадлежит к числу слуг, даже не называется и «экономкой», не прикрывается стыда ради именем родной сестры или близкой родственницы. Нет; она уже сама имеет прислугу, управляет хозяйством в доме; помещается в одной комнате с хозяином дома или квартиры; не прячется от посторонних глаз, напротив, выходить в гостиную к посетителям и гостям, именуется от своего сожителя нежным именем друга, везде выходит и выезжает с ним из дома; не скрываясь и не стыдясь носить от него беременность.

Как же Церковь смотрит на такую жизнь? Зная, когда и кому оказать снисхождение, а кого подвергнуть строжай­шему суду, Церковь «явленнаго блудника или прелюбо­дея» (Треб.свящ. гл.109) не только не допускает к св. Причастию, но даже не дозволяет ему переступить чрез порог храма и не удостаивает того, чтоб принять от него какую либо жертву в храм , например, свечи, заздравную просфору. Да! По смыслу церковных правил имеющий наложницу или живущая наложницей должны обратно унести из церкви свое пожертвование. К ним и обыкновенная, или срочная, епитимия (за блуд 7 лет, а за прелюбодеяние 15) не имеет применения. Они считаются совсем отлученными от Церкви, пока не прекратят своей связи. Невольно после этого рождается вопрос: ради чего же гак человек отчуждает себя от святыни, от самой церкви, в кото­рую все прочие входят беспрепятственно? ради каких удовольствий он делает себя «отлученным, изверженным», живя иногда с наложницей или наложницею не год или два, а целую жизнь? Ради только чувственных побуждений, а иногда вместе с тем по сочувствию к уму, образованию, мягкости души своей сожительницы. Между тем всем этим желаниям мог бы он удовлетворить закон­ным порядком — в христианском браке. Сладки, значит, «краденые воды» (Прит.8,17)! И собственное счастье, которое можно было бы найти в приличной женитьбе, ни по чем; и душа и суд церковный—для него ничто. Лишь бы ему жить противозаконно,—называться и писаться, где нужно, против совести холостым, а иметь у себя непотребную женщину. Чернота и тупоумие в жизни!

О, живущие между собой наложничеством! не посрам­ляйте Церкви свою языческой жизнью! Церковь запрещает вас и чуждается, хоть видимо, может быть, вы и пользуе­тесь еще правами сынов и дщерей ее, хоть успеваете вы­молить себе у священнослужителей ее разрешение во грехах и приходите к св. Причастию. Церковь вместе с тем и сама молит, убеждает вас прекратить преступ­ную связь. Послушайте ее голоса ради собственного счастья, особенно вы мужчины, которые могли бы найти себе прекрасную чету для законного брака! Послушайте внушений Церкви более всего для того, чтоб не губить своей души! Употребите, с Божиею помощью, решительные меры к прекращению своей позорной связи. Если нужно вам для этого и переменить дом, квартиру, даже уехать в другое место для жительства или ради службы, переменяйте, уезжайте. Действительно, перемена — перемещение на этот раз отлично помогут вам. Поспешите разорвать на себе узы, которые теперь—куда бы вы ни пошли—везде с вами! 

Разврат

Когда кто согрешает блудом часто и с разными ли­цами, это называется «развратом». Разврат бывает «тайный», как замечается у Сираха: «человек преступаяй (оставляет) ложе свое, глаголя: стены закрывают меня, и никто же мя видит» (Прит.23,24-25). Тайно мужчина проводит или призывает к себе в дом для похоти ныне одну, а завтра иную непотребную женщину, или же вне своего дома поль­зуется каждым случаем обольстить и склонить ко греху лицо другого пола.

Разврат, затем бывает «публичный», в так называемых «домах терпимости»: «создала ecи себе храм блудничий… и разложила голени твоя всякому мимоходящему» (Иезек.16,24-25). В этих домах бывает «на вся дни и но­щи веселие светлое» (Лк.16,19) и нет другого занятия, как только прием развратных посетителей, как торг за свою и чу­жую плоть, как пирования, песни, ревность и ссоры: здесь не найдете ни одного уголка чистого или святого, но все осквернено и пропитано развратом.

Разврат, наконец, бы­вает «по страсти развитый», как видим в примере двух старцев, которые «быша уязвлены похотию» на Сусан­ну (Дан.13,10). Если страсть к разврату не будет подавлена внача­ле, то об этой то страсти, в ряду других страстей, по преимуществу мы должны сказать, что она тем чаще предъявляет свои позывы, чем более удовлетворяется. Например, какой либо девице стоит только некоторое время провести в явном разврате, и она, жалкая, слишком медленно будет исправляться, если и решится исправиться ради слез своей матери или после убеждений со стороны родных. Ей у родных кажется скучно, а в позорном доме, в котором она побывала несколько времени или которого быть знает по слуху, там воображаются ей музыка, смех, ночное пение… Крепится она несколько времени, и потом вдруг показывает себя точно в лихорадочном припадке. Она бежит от своих, бежит иногда прямо в дом непотребный, и там видят ее как бы иступленною, помешанною: она и смеется и плачет. Это почти то же, что запой пьяницы, повторяющийся время от времени. Мужчина же, у которого и половое чувство пробуждается позже, не оставляет разврата в самой седине своей, если во все периоды жизни и во всех состояниях ее, т.е. и до брака и в супружестве, предавался разврату и если еще, соблю­дая воздержание в других случаях, например, относительно употребления вина, пользуется крепким телосложением и здоровьем. А когда будет изнемогать его тело: он искус­ственно возбуждает в себе похоть. Так как страсть раз­врата состоит в падении с разными лицами, то разнообразием то лица она и раздражается или поддерживается.

Но как бы плотский разврат ни проявлялся, он отвратителен сам по себе, губителен для души и тела че­ловека и в высшей степени противен Богу. В нем уже решительно нет ничего благородного, возвышенного; нет личной или особенной любви к другому полу: ныне на час любовь (животная) обращена к тому человеку, а завтра— к другому; нет ни малейшей верности и даже требования (претензии) на верность; нет часто и вкуса к красоте, а также и разбора в равенстве лет: похоть обращается подчас к человеку безобразной наружности, пожалуй—к по­лоумному, а также к старому или же к старшей себя по летам. Словом, развратник как беснующийся похотли­вый скот: для него и нет ничего святого, лишь бы удо­влетворялась его скотская похоть. Порок его пагубно от­зывается на умственных способностях и силах его, во­обще на душевном настроении. И это происходит от той естественной причины, что мозг и половые органы у человека находятся между собой в тесной связи. Таким образом, у развратника притупляется память, теряется спо­собность и охота к умственным занятиям, слабеет дух до младенческого малодушия и до притупления ко всему вы­сокому. Ни геройства, ни самоотвержения в добродетели не ожидайте от этого человека: он весь делается плоть и кровь, каким то жидким, вялым, способным только для чувственности. Даже обыкновенная внимания в дневных занятиях у него не достает: занимаясь должностными или хозяйственными делами, он помышляет о близости тем­ной ночи, когда бы мог снова предаться наслаждениям плоти. Разврат губит жизнь, особенно в молодых летах, и особенно у тех людей, которые расположены к чахотке и которые, между тем, нарушив свое целомудрие, своею то болезнью еще более подстрекаются к похоти. От него, особенно в связи с нетрезвостью и курением таба­ку, человек скоро хилеет, делается без волос, без цвета в лице и живости в глазах, наконец, и преж­девременно сходит в могилу.

Это один из семи смертных грехов пред Богом, кроме всего сказанного, и вот почему. Тело христианина имеет тесную связь с Телом Господа Иисуса Христа: христианин есть как малейший член тела Христова, так что все христиане, взятые вместе, принадлежат к одной главе, или для всех их, как для одного тела, одна гла­ва Христос (1Кор.6,15). Тоже самое тело, которое мы носим, носил и Господь Иисус Христос: Он ввел пречистое Свое тело в общение с божеством, или с Своей божествен­ной природой. И вот развратный человек «уды» то «Христовы» творит каждый день или весьма часто как «уды блудничи» (1Кор.6,15)! Какое тут отдаление от жизни со Христом, а вместо того — сближение с дьяволом! Дьявол, как дух, хоть не может творить блуда; но любит блуд, любит его за то, что им человек всего более отдаляется от Бога и Хри­ста. Не без глубокого же основания святые подвижники рассуждают, что «ничто столько не радует бесов в че­ловеке, как блуд развитый до разврата» (Лествица). Не напрасно же слово Божие с особенным уверением (не льстите се­бе) учит, что «ни блудницы, ни прелюбодеи, ни сквернители царствия Божия не наследят» (1Кор.6,9-10). Так! это истинная угро­за. И над теми-то, которые не раз только блудники или прелюбодеи, а во всю почти жизнь свою, над теми она и сбудется. Тело развратника, любившее воспламеняться блудною страстью, будет гореть в огне геенском; лю­било оно благоухания, мягкость, теплоту, тучное питание (мясом) и вино, как средства подстрекающие к половому наслаждению, и будет на том свете терпеть во аде смрад от «огня и жупела» (Апок.21,8), крайнюю и вечную тесноту во всем. Снова поставим вопрос: ради чего же человек разврат­ный подвергает себя такой страшной участи? Ради «временного греха сладости» (Евр.11,25). Да! если какой грех особенно есть временная сладость, так это половое совокупление вне законного брака. Стоит ли из за этой временной греха сладости обременять в настоящей жизни свою совесть? не страшно ли из за нее губить свою душу на веки веков?

О, вы несчастные, которых совесть обличаете в разврате или которых развратная жизнь уже всем известна! Хоть раз испытайте себя: способны ли вы перенести вечный огонь во аде? Положите, например, пальцы свои над горящей свечой или будьте в сильно нагретой бане. Конечно, вы не перенесете болей от огня. Но что же вы готовите себе в будущей жизни? Где надеетесь взять крепость сил, чтоб там претерпевать жгучесть вечного огня? Думаете ли, что его совсем не будет? Нет, никакими убаюкиваниями ни от себя ни от других вы не уничтожите его: слово Божие уже тысячи раз оправдывало себя. Можно уничтожить, или предотвратить от себя, вечный огонь одним только покаянием, и не в минуты лишь исповеди, но на самом деле. Не мы предрешаем вашу участь, но слово Божие. Мы сами также грешны и страшимся последнего суда Христова. Но грех разврата плотского, наравне с другими смертными и чрезмерными по тяжести своей грехами, ужасает нас, как ужасен он для каждого православного и богобоязненного христианина. И так по­думайте, други, о своей судьбе! А чем дальше будете от­кладывать эту думу, тем еще опаснее. Подумайте!

Сводный брак (в расколе)

«Благослови их», сказано о первом брак, который был еще в раю (Быт.1,28); «только о Господе», говорит апостол Павел о заключении брака между христианами (1Кор.7,39). Еще не все. Тот же богодухновенный апостол учит: «тайна сия велика; я говорю по отношению ко Христу и к Церкви» (Еф.5,32), (т.е. по отношению Христа к Церкви). Таким образом брак для истинно верующего, во-первых, есть благословенный, а во-вторых, носит на себе печать тайны духовной, т.е. изобра­жает собой любовь Христа к Церкви, или ближе сказать к душам людей. Истинные христиане с первых же времен, смотря на брак этой высокой точки зрения, связы­вая его с мыслью о самом Христе, признавали необходимым церковное освящение его или благословение чрез законнопоставленных священников; они находили венчание необходимым именно для сообщения мужу и жене той осо­бенной благодати Божией, которая бы помогла супругам осуществлять (оправдывать) на деле таинственное значение брака. Отсюда брак есть таинство. Спрашивается: кто же в расколе благословляет брак жениха и невесты и кто может сообщить жениху и невесте Божию благодать для супружеской их жизни? Благословения родителей на этот раз недостаточно; оно может только предшествовать браку и должно быть само по себе. (Тем то вот более сводный брак в расколе и вредит раскольникам, что, обольщая своею законностью, не дает им видеть своей вины). Но «ныне этот брак разрешен правительством»? Разрешен и дозволяется он, это верно; но не более как естественный союз, подобный тому, какой существует у магометан и язычников, принадлежащих к подданству одного государства. Разрешен он без всяких высших нравственных целей, за одну лишь потребность его в государственном благоустройстве; потому что связи семейные составляют основу государства. Истинная же церковь Хри­стова не может признать и благословить это брака, так как он не имеет ничего общего с отношениями Христа к христианам. Разрешен он, как только мера вынуж­денная обстоятельствами, или прямее сказать—по жестокосердию (самих раскольников). Да, раскольники не хотят покориться условиям христианского, церковного брака. И чтоб, с одной стороны, оградить их произвол: отгонять от себя жен, когда им вздумается, а с другой—удер­жать от бегства самих жен,—положено записывать их брак (вместо церковных метрик) в книги от светских начальников. После этого брак их поступает в ведом­ство просто какого-нибудь сельского управления, а не состоит под покровительством Церкви (волость сделалась для раскольников дороже Церкви!). В этом самом, дей­ствительно, видим мы нечто подобное тому, как Моисей по жестокосердию только и по неразвитою евреев, с целью предотвратить между евреями многие переходы жен к мужьям, не более, как по этому, дозволил им разводы но с книгою отпускною (отпущения) (Втр.24,4). И так не очевидно ли, что сводный брак в расколе после того как дозволен правительством нисколько не возвысился и не узаконился в смысле правил веры? Напротив, он еще уни­зился и окончательно признан, как только естественный брак, так что после этого живущие сводом ничем не лучше «язычников»? О, заблудшие раскольники! И для вас нравственность христианская не другая может быть, как для нас православных христиан. Но вот вы, отчуждив себя от Церкви, лишаете себя возможности и в семье жить с спокойною совестью! Для язычников, по­тому что они язычники, брак их все-таки законный союз, а не блуд. Для вас же, так как вы христиане, «свод» ваш уже блуд. Поэтому Церковь православная, заботясь о вашем обращении, с готовностью присоединяет к себе и тех из вас, которые на первый раз ищут присоеди­нения к ней только ради венчания брака.

Гражданский брак, устроенный без церковного венчания, или только одобрение такого брака

И самые язычники в древности не иначе заключали брачный союз, как обращаясь за содействием к своему божеству. Этим они невольно выражали, что брак есть особенное, торжественное событие в жизни человека, что он выше обыкновенного договора, который бы утверждался гражданскою властью и который можно было бы по обстоятельствам переменить или ограничить. А в христианстве брак есть такое же таинство, как крещение, причащение и другие, да еще он таинство «великое», как говорит апостол Павел. Заменить его гражданским, сравнить его с обыкновенным договором (договор-контракт заключается у нотариуса: по нему, обыкновенно, что-либо продается или покупается), значит главным образом, лишить его той нерасторгаемости и того обеспечения, какие сообщает ему Церковь, раздаятельница Божией благодати. Значит это сорвать с него тот прекрасный венок, которым увенчал его в Новом Завете Господь Иисус Христос. Значит снова низ­вести женщину в то унизительное состояние, в каком она находилась в Ветхом Завете, а особенно у язычников. В гражданском бракe женщина постоянно должна беспокоиться за дальнейшую свою участь, так как упадок ее красоты или раньше этого какая либо неприятность в семье дают повод ее мужу тотчас же сменить ее другою и третьего: а если она мать детей, то должна сдерживаться от сильной привязанности к детям и семье, т.е. сдержи­ваться в самых естественных и невинных своих чувствах; потому что не знает верно,—кому же достанутся дети в случае развода, хотя бы и должно принадлежать право воспитания их стороне невинной. Какое же это расстройство жизни! (В Англии, например, только легко допускается развод, а гражданский брак еще не узаконен. Но как же там пала женщина, как жестоко обращаются с ней!) Да; гражданский брак нисколько не серьезен и легко угрожает разрывом (особенно слабейшей стороне), если не завтра, то послезавтра. В нем, если и произносятся слова: «люби всегда, или до конца жизни, вечны симпатии», то без Евангельского смысла. В нем любить и терпеть мужу свою жену, и наоборот, не обязательно. Таким образом человеку легкомысленному, нетерпеливому и необузданному в своих страстях и делается скучным, тягостным до конца самой жизни любить, а часто и терпеть, одно и то же лицо, любить и держать при себе волей и неволей это лицо. Тогда прежде всего он легко допускает супружескую не­верность, а затем решается прекратить брак, женится снова. Но посмотрите на христианский брак. Как он обеспечен! В нем любовь мужа к жене, равно как жены к своему мужу, каждый раз снова оживляется таким напоминанием: «как и Христос возлюби Церковь и предал Себя за нее» (Еф.5,25). В нем супружеская любовь и предан­ность опираются или утверждаются на особенной благодати таинства. Нет; гражданский брак или только одобрение и желание его—новизна в жизни христианина ни с чем несообразная; — новизна самая дикая, придуманная главным образом мужчиною, чтоб он мог с необузданною сво­бодою удовлетворять плотской похоти. (В России у нас нет гражданского брака и он не может быть. Но существует его имя в открытом наложничестве и, к глубо­кому сожалению, многими уже одобряется идея его).—Для тебя, православный христианин и добрый сын Церкви,— пусть будет отвратительно одно имя «гражданского брака»!

Падение в кумовстве или же с самой крестницей, вообще – в духовном родстве

Вместе принявшие кого-либо от купели еще не со­стоят между собой в родственной (духовной) связи и даже могут вступать в законный брак друг с другом. Но с теми, у которых они приняли, и тем более с самим крестником или крестницей находятся в духовном род­стве: в отношении к первым они соотцы, а для последних — отцы. И так превращать столь близкое духовное родство в скверну плотскую, падать в блуд с родствен­никами по духу, или по церковному обязательству, — это без сомнения грех. Блудная связь на сей раз даже пре­ступнее, чем с плотскими родственниками. Тяжесть греха видна и из церковной епитимии за него. Согрешившие с теми, у кого приняли от купели, т.е. с кумовьями в ближайшем смысле, подвергаются епитимии в продолжение 11 лет (Треб.изъявл.нуж.пр.гл.32), а допустившие грех с самим крестником или с крестницей даже до 20 (там же, гл.33); по правилам других канонистов блуд с крестницей, или духовной дочерью, (страшно сказать!) равнялся бы блуду с родной матерью (по номок. постн.). А также в древности был закон: не продолжать более супружеского сожития мужу и жене в том случае, если, они не намеренно сделались восприемниками собственных детей. А это случалось во время многолюдных крещений перед Пасхой над оглашенными: воспринять-то они хотели посторонних, а тут в замешательстве от стече­ния народа восприняли своего возрастною сына или дочь, а таким образом сами себе сделались кумовьями. И так ты, христианин,—рассуждай об всем по духовному и не слушай тех, которые рассуждают, будто тело кума-кумы крестников такое же как и у других, и будто нет гре­ха в совокуплении при кумовстве.

Кровосмешение

«Взошел на ложе отца твоего» так говорил сам отец своему виновному сыну (Иаков Рувиму). И этот грех в семье Иакова беспокоил праведника даже до последних минут его жизни (Быт.49,4): столь он возмутителен! Апостол Павел с сильными обличениями восстал против кровосмесника в коринфской Церкви и даже не удостоил виновного своего слова, но говорил о нем другим, выражая тем крайнюю бесчестность его поступка: «дабы изъят был из среды вас сделавший такое дело» (1Кор.5,2). Всего пре­ступнее кровосмешение в первой степени родства и в нисходящей линии, т.е. старого с молодым, например, деда со внучкой (Лев.18,10), свекра с невесткой (Лев.18,15). Гражданский же за­кон в этом случае судит без различия вероисповеданий, т.е. даже и магометан или язычников). Кровосмешение родного брата и сестры осуждается как убийство (Вас.Вел.67). Затем, грех с мачехой наказывается отлучением от Церкви (6 всел. собор); за падение с двумя сестрами или с двумя род­ными братьями, а также с сестрою жены, виновные под­вергаются 11-летней епитимии (Треб. свящ.), с женою брата (т.е. с невесткою 10-летней, с двоюродною сестрою тоже 10-лет­ней, а с троюродною — 6-летней. Вообще за кровосмешение нет епитимии менее 9 лет. Кровосмешением считается любодеяние и в таких степенях родства или свой­ства, в которых законный брак мог бы совершиться только по особенному разрешению от епархиальной влас­ти.— Чем же столь тяжек этот грех? Тем, что в нем человек открывает «срамоту кровных» (Лев. гл.18) своих. — Неис­товствуя похотью, разрушает те пределы стыдливости и неприкосновенности к единокровному телу, которые поло­жила сама природа, например, между братом и сестрой: в этом случае значит человек не умеет оправдать доверия от самой природы. Наконец, кровосмесники производят физическое расстройство в самой жизненной стихии своих организмов, именно в крови (в науке оно назы­вается «возмущением крови»). Здесь и припоминается казнь, на которую осудил коринфского кровосмесника апостол Павел: «предать сатане во измождение плоти» (1Кор.5,5). Не тот смысл этих слов, чтоб грешник навсегда отлучен был от Церкви Божией, кроме которой уже остает­ся область сатанина, но чтоб злой дух измождил его тело, чтоб плотский грех в плоти же был наказан какою либо болезнью.—После всего этого нам с тобой, добрый читатель этих правил христианской жизни, остается сты­диться и печалиться за подобные плотские грехи даже и в других: «слышится в вас», обратил свою укоризну Апостол на одного кровосмесника ко всем христианам в Коринфе.

Падение или постоянная связь с иноплеменным лицом

«Начал народ блудодействовать с дочерьми Моава… И воспламенился гнев Господень на Израиля» (Чсл.25,1,3). Здесь вина падает на лицо православное, и некрещеный нисколь­ко не разделяет ее. Грех судится преимущественно со стороны духовной; потому что то тело, которое освящено водою крещения, миропомазано и соединяется с телом Христовым в таинстве причащения, то вот тело христианин соединяет для блуда с телом не крещенного. Это значит (как было сказано на одном из вселенских соборов) «с частью Христовою (совокупляти) жребий грешников» (6 всел.,72). Правилами церковными православному воспрещается и толь­ко мыться вмести в бане с каким-либо некрещеным (там же пр.11). Запрещается вступать (вновь) в законный брак с лицами иноплеменными по вере — с язычниками, магометанами и проч. Тем строже, значит, должна быть осуждена без­законная связь с иноплеменным лицом. Потом ко греху любодеяния здесь прибавляется нарушение указанных в законе отношений к неверующему,— нарушение, которое грозит чистоте веры. Особенно безобразно и преступно, когда кто ищет согрешить (и согрешает ) с иноплеменным телом из похотливого любопытства.—О, православ­ный или православная! «Господь телу» (1Кор.6,13) вашему: а вы меж­ду тем, имея блудное сожитие с иноплеменными и неве­рующими лицами, уходите в область противную сатанин­скую!

Малакия

Об этом грехе следует особенно сказать: «блудник грешит против собственного тела» (1Кор. 6, 18); т.е. тогда как в других грехах члены тела, например, язык, руки или ноги, бывают только орудиями, а грехи представляются вне, или дальше, здесь же самый грех совершается в теле. Тайность и доступность этого греха зарождают его и поддерживают. В самом деле, здесь не нужно (как втайне мыслит рукоблудник) лицо другого пола, чтобы удовлетворить похоти: похоть дома около себя; и просить о ней никого не требуется, и опасаться за отказ нечего и следы греха составляют свой собственный секрет. Оттого-то между прочим этому пороку предаются не только мужчины, но и женщины, не только молодые, но и престарелые, не только вообще падшие блудом, но даже не испытавшие полового совокупления, как например, отроки и отроковицы, даже люди равнодушные к другому полу, например, холостые к женщинам. Особенная же сладострастная чувствительность, которою сопровождается малакия, развивает этот порок до такой степени, что рукоблуднику связывают руки с целью удержать его, — что он бессознательно (во сне) рукоблудит, что и естественным удовлетворением половому побуждению, т.е. даже женитьбою или замужеством, он не всегда излечивается от этой болезни. Тут особенно видна в теле человека связывающая его волю привычка: удовольствие, которое испытано телом этого дня, завтра в тот же час снова требуется со стороны тела; удовлетворенное завтра, требование того же удовольствия на третий день повторяется еще с большею силою, и так далее. Но какой это ужасный порок! Справедливо природа наказывает за него столько, как не казнит ни за какой другой грех. Рукоблудник (онанист) и тупеет памятью, и худеет лицом, и теряет зрение, и дрожит (руками), словом – весь делается, как «бродячий мертвец». При таких казнях со стороны самой природы, Церковь уже с меньшею строгостью относится к виновному: она не подвергает его многолетней епитимии, как наказывает других грешников, но только назначает ему подвиги, помогающие исправиться от порока, например, сухоядение и по 100 поклонов в продолжении 40 дней (По прав. Иоан.пост.). Читатель описываемых пороков! Поистине нам нужен с тобою плач Иеремиин над теми, которые узнали на деле этот противоестественный порок, как это в особенности детей, не имеющих родителей, и дети взрослые в учебных заведениях!

Муженеистовство

«Мужчины, оставив естественное употребление женского пола, разжигались похотью друг на друга, мужчины на мужчинах делая срам» (Рим.1,27). Это и называется грехом содомским, за который Бог не потерпел городов Содома и Гомморы, истребив их огнем. Значит это грех вопиющий на небо об отмщении. Вместо женского пола человек прельщается мужскою красотою (в мальчиках), делает над мужчиной то, чего нет и в похоти скотов.

Гнусность неописанная! Праведный Лот до того гну­шался и боялся этого греха (хоть и присмотрелся к нему в содомлянах), что когда содомляне пришли к нему и нападали на его гостей с целью осквернить их, то он предлагал развратникам собственных дочерей для естественного совокупления (Быт.19,4-9). (Не хотел Лот в самом деле или решительно пожертвовать честью своих дочерей ради того, чтоб не допустить в своем доме греха мужеложства. Нет; но он только думал отвлечь содомлян от их намерения, делая им такое неожиданное и отважное предложение; он надеялся выиграть время, пока Господь вступит­ся за него и поставит преграды злу). По словам апостола Павла дойти до этого противоестественного греха значит, так сказать, «быть выдану Богом»: «потому предал их Бог постыдным страстям» (Рим.1,26). По правилам же церковным мужеложник подлежит 15-летнему запрещению (Вас.Вел.62). О, чи­татель! помни между прочим на сей раз для себя или других такое испытанное предостережение: «не спать на одной постели с отроками, когда сам молод, ни с человеком и равных лет» (Древ.Пат.гл.5,сказ.45).

Ознакомление невинного лица с малакией и муженеистовством

Правда, бывают люди, которых никто не научал малакии, между тем как они повинны этому греху. Дав волю своей внутренней, или сердечной похоти, они сами сочинили для себя этот грех, а вернее сказать, враг – диавол был на этот раз их учителем. Первые опыты греха они делали не сознавая ясно, что это грех; так особенно самооскверняются лица женского пола, которые по стыдливости своей не открывают никому своей тайны, но с развитием в себе страсти (как и мальчики) обыкновенно начинают уединяться. За то все остальные самоосквернители, а особенно мужеложники, не были бы такими несчастными, если бы не научены были противоестественному блуду кем-то со стороны или увидели случайно этот соблазн на других. Горе-несчастье увеличивается от того, что большею частью здесь ознакамливают старшие молодых. (Притом, и на этот раз употребляется иными насилие… В женском поле так же одни других научают малакии и делают ее совместно). А ознакомленный с каким либо противоестественным грехом, будет быстро стремиться к нему сам по себе, например, 10-летнему ребенку стоит только быть наученным малакии, а затем он иной раз не поддается самым заботливым мерам со стороны, когда хотят остановить его от порока (так бывает в фабрике, в школе, в заведении, но все реже – в сельском быту). Детским то неразумием и поддерживается страшное зло. За сугубую малакию и сугубая назначается епитимия, как мужчинам, так и в женском поле: вместо 40 дней сухоядение распространяются на 80 дней с 50 поклонами каждый день (Вас. Вел.,62). И какое в самом деле бремя берет на свою совесть человек, например, пожилой, который ознакомляет детей с мужеложеством и сам растлевает их! Всегда ли он может затем отыскать этих детей, чтоб остановить их мольбой и слезами от порока, которому научил? Скорее же можно с собственного горького опыта предупреждать совсем невинных (например, в товариществе, между родными братьями), чем остановить наученных.

О, бесстыдные распространители противоестественного блуда! Если бы вы вспомнили своевременно такую угрозу слова Божия: «ни малакии, ни мужеложники… царствия Божия не наследуют» (Кор.6,9).

Женонеистовство

«Женщины их заменили естественное употребление противоестественным» (Рим.1,26). Здесь не только противоестественность любодеяния, но и ничем неизвиняемая похотливость плоти. Всякий иной противоестественный блуд может еще вначале возникнуть из-за того, что плоть бесилась, а удовлетворить ее естественным путем трудно или невозможно было, так как не нахо­дилось лица другого пола. А так то зародившись противоестественный грех и поддерживался привычкою. Но здесь нет никакой нужды в противоестественности: на самом естественном ложе лицами двух полов допускается совокупление неестественное; еще страшнее этот грех, когда допускают его законные муж и жена. Такой отвратитель­ный блуд мог внушить человеку и опять только дух лу­кавый; или же он переносится мужчиною на женское лицо в силу привычки к мужеложству. Посему он вполне рав­няется греху «содомскому», т.е. также есть грех вопиющий. И епитимия за него определяется не менее как 15-летняя. Эту епитимию несет также женское лицо, если оно до­бровольно покорилось неистовому требованию мужчины. В случае же насилия или грубого требования со стороны мужчины, хоть бы то был и законный муж,—по правилам церковным женщина имеет право тотчас открыть эту тайну духовному отцу: «аще же насильствует зол муж, тогда жена да известит духовным» (Номокан.ст.42).—О, повинные этой блудной гнусности! Подумайте, каким стыдом покроетесь вы за нее на страшном суде, когда Господь «осветит скрытое во мраке» (1Кор.4,5)! Убойтесь имени вопиющего греха! Это ведь тот же вопль, какой относится в св. Писании к крови убиенного Авеля (Быт.4,10), к «угнетению нищих и убогих» (Иов.34,28) и к мученическим пыткам над кем-либо за веру (Апок.6,10). Вами угнетаются, разрушаются самые права природы: ваш грех так велик, что не имеет нужды ни в признании ни в свидетелях, но вопиет сам за себя, призывает мщение-наказание от Бога самым действием своим. Поспешите же навсегда прекратить его и раскаяться в нем! Будьте готовы понести за него какое-либо посещение Божие и молите Бога, чтоб не подвергнуться посещению тяж­кому. Господь многомилостив к тем, которые каются пред Ним искренно!

Скотонеистовство

Это последняя и крайняя степень сладострастия. Но в заключении о различных видах телесного блуда прежде всего скажем, что стоит только не воспротивиться первоначальному падению в этот грех, а после первого падения не положить сильнейших преград ему, и человек становится близок ко всякой блудной скверны. Где только есть плоть, туда и влечет его враг-диавол: влечет как к лицам того же пола, коли нет разных полов. Затем, если не будет совсем посторонней – человеческой плоти; тогда некоторые (как мы видели) допускают телесный блуд и без участия иного тела. Душегубец дьявол сильно располагает человека к противоестественным грехам; потому что эти грехи более тяжки пред Богом и более вредны для души и тела. Наконец, когда не бывает плоти ни другого пола, ни одного и того же, или однородной человеческой, тогда-то вот дьявол влечет плотоугодника и к скотской плоти. Так происходить скотонеистовство, в котором видим и насилие другому ро­ду, — твари неразумной, между тем как человек поставлен над животными господином. И слово Божие и Цер­ковь страшно карают за скотонеистовство: «всякий скотоложник да будет предан смерти» (Исх.22,19). Даже и животное, ко­торое сделалось жертвою человеческого сладострастия, не бывает терпимо: оно по закону тотчас убивается (Лев.20,16), как оскверненное. (Нельзя ли и скотоложнику побояться, что первая же молния падет на его голову?). В церковных правилах допустившие этот грех из пожилых осуждаются на пожизненную епитимию, т.е. до самой смерти (Агкир.соб.16); но и молодым определяется епитимия не меньше 15 лет (Вас. Вел.67). (Скотонеистовство допускается не только мужчиною, но и женщиною. Со стороны женского лица оно бывает особенным образом, в форме будто бы менее отвратительной; но в таком разе оно скорее обращается в страсть, а труднее изобличаясь, чем уличное, остается неисправимым!). Здесь-то особенно удерживает нашу пишущую руку тот, кто сказал: «о том, что они делают тайно, стыдно и говорить» (Еф.5,12) —Но, читатель, твоею и моею душой овладевает ужас при мысли, как губят и душу, и тело повинные это­му проклятому блуду! А доводит до него нетрезвость, праздная комнатная жизнь и приближение к себе скота, будто друзей каких.

Раздел 3: Участие в блуде других

Извинение в других плотского греха разными предлогами

«Не сообщаться с блудниками» (1Кор.5,9) сказано. Между тем как многое говорится к извинению плотского греха! Например: «Половое совокупление такая же естественная потреб­ность, как есть и пить». Но не всегда безгрешно и то питание, которого требует природа. Например, есть и пить краденое или силой захваченное у другого тоже грех. Так точно и удовлетворять половому побуждению воровски, вне законного брака, а иногда с насилием другому лицу, без сомнения, составляет грех. Затем: нисколько неверно, будто половое сообщение естественная потребность, подоб­ная питанию или сну. Нет: оно составляет необходимую потребность только в общечеловеческой жизни, как при­чина и цель продолжения рода человеческого, а отнюдь не может быть названо необходимостью и чем-то обязательным для каждого человека (1Кор.6,1). Апостол Павел, излагая учение о законном браке, несколько раз повторяет совет свой и о безбрачии, которое без сомнения не иначе должно быть, как полное девство или как полное целомудрие после законного брака возможное, впрочем, по усердию и в брачных узах. Неоднократным повторением своего совета он как бы выражает желание, чтоб совет исполнили сколько можно большее число лиц. Со­вет не возводится, скажем, и здесь в смысле закона; однако же он идет свыше, а не от одного апостола, или не просто он человеческий. Это видно из того, что Апо­стол, предложив такой советь, заметил: «а думаю, и я имею Духа Божия» (1Кор.7,40). Но возможно ли было бы высказать такой совет, и в таком именно обширном виде, если б подчревная потребность была естественною, необходимою? Сильнее хотят доказать естественность дела самым делом,—говорить: «кто же из тех, которые имеют здо­ровое и хорошо питаемое тело, кто сохраняет себя целомудренным? Значит, человеку нельзя обойтись без по­ловой страсти. Значит, она естественна». Из такого рассуждения (как увидим) выйдет совсем противное заключение. Вот без хлеба и воды никто не может прожить: это и значит — естественная потребность, не составляющая греха. Но без полового совокупления все таки многие об­ходятся, значит, оно к неизбежным естественным потребностям не относится. Например, одни соблюдают себя от всякого вида блуда до 25 лет и более, и так не только лица духовного звания или строгого христианского воспитания, но и миряне и люди необразованные, не только девицы, которые дорожат женихами, но мужчины. Другие, оставшись вдовцами и вдовицами, совсем не помышляют о блуде или же противятся возникающим о нем помыслам. Но есть и до конца жизни не оскверняющие себя никаким видом телесного блуда, не заменяющие для себя этой страсти (как иные за необходимое признают) другим чем, например, запоем в вине. Обратимся к слову Божию, которое для верующего достовернее всяких слов. Слово Евангельское ясно уверяет нас в возможности вместить человеку от младенчества и до конца жизни дев­ственность: «кто может вместить, да вместит» (Мф.19,12). И действи­тельно, церковная история, равно как жития святых, представляют много примеров всегдашнего в жизни девства; в Ветхом Завете это были по преданию Илия и Елисей, в Новом — после Божией Матери — Предтеча, апостол Иаков, Иоанн Богослов, Павел апостол, дочери архидиаконов Николая и Филиппа; затем — в тот же апостольский век, или до образования монашества, при Игнатии Богоносце в Филадельфии известно было и целое общество дев (посл. Игнатия к Филад., гл.4). О монашестве, как о целом звании лиц, отка­завшихся от половых отношений, здесь и говорить нече­го. — Что же касается до силы этих отношений, которая будто бы непреодолима и замечается в людях повсюду, то «сначала не было так» (Мф.19,8) в природе человеческой. Но и теперь этим доказывается скорее упадок нравственно­сти людей, чем естественная надобность в половом сообщении. Есть места, где разврат гуляет, но есть местности, где о нем и не слышно и нет почти примеров незаконных рождений. Спаситель представляет целый ряд людей, для которых естественнее не любить, чуж­даться полового соития, чем сколько-нибудь стремиться к нему: «суть скопцы, иже из чрева материя родишася» (Мф.19,12).

«Зачем же врачи, которым известнее физиологическая жизнь человека, признают необходимым и неизбежным половое общение?» Затем, что они односторонне смотрят на человека, т.е. только как на организм без духовного начала. Нет; у человека есть дух. И если дух его очищен от всего низкого и плотского, если он усвоил своему духу дух Евангельской веры и глубокого стра­ха Божия: в таком случае он властелин над плотью, силен препобедить не только половые требования или пожелания, но и на некоторое время самые естественные по­требности, как, например, пищу во время поста. В какой степени дух христианина может возвыситься над плотью в интересах служения Богу, можно видеть в примере тех угодников Божиих, которые и законно могли познать друг друга мужской пол и женский, потому что приняли брак и жили не врознь, а вместе или в ближайшем со­прикосновении, однако ж не познали себя взаимно. Поче­му же? По взаимному святому согласию оставаться дев­ственниками, как например, Хрисанф и Дария (Четь-мин. под 19 марта).

«Отказ себе в удовлетворении половой похоти вреден». Совершенно напротив. В таком случае человек нисколько не истощая себя, делается еще крепче и здоро­вее: лишь бы он не вознаграждал себя за то внутренним саморастлением, не занимал бы своего воображения до страстной охоты соблазнительными представлениями. (В древности удерживались от плотских половых влечений те люди, которые приготовляли себя к чему-либо высокому или от которых ожидали чего-либо особенного: из этих то людей выходили и физически сильные — силачи).

«Что это за грех? Вот зло сделать человеку, дей­ствительно, составляет грех». Не делать зла или вреда ближнему— это само по себе. Но и блуд непременно ос­тается блудом. Если б в нем не было греха и порока; то почему же блудник выбирает себе темную ночь и вообще глухой час и глухое место, чтобы удовлетворить сво­ей страсти? почему он стыдится своего греха? Зачем, бу­дучи в сущности дела бесстыдным, однако ж притво­ряется стыдливым пред женским полом, например, когда застанут его одетым не в полные одежды? Тут и са­мый притворный или лицемерный стыд не говорит ли о стыде действительном, которому следует быть когда, например, при другом поле произносятся слова или допускаются движения нецеломудренные? не доказывает ли этот стыд, что таинственность отношений между мужским и женским полом естественна и сорвать с нее покров было бы гру­бостью, неблагородством? Нет: развратный это совсем притворные слова говорит, будто половое сообщение вне законного брака не порок и не стыд. В первую минуту после своего грехопадения он не то чувствует в своей совести. Тотчас то совесть его стыдится этого греха еще более, чем других грехов. Этому греху преимуществен­но свойственно слово «падения». Тут человек весь падает, всем телом: «блудник грешит против собственного тела» (1Кор.6,18). После других грехов и самых тяжких, например, гра­бежа или побоев ближнему, человек еще не чувствует себя оскверненным всецело, не омывает рук, идет в свое место и по прежнему занимается своим делом. А после блуда он особенно живо ощущает стыд и зло, гнушается самим телом своим, омывает свое тело, ду­мая чрез это хотя сколько-нибудь сбросить с себя гнус­ности. Но если бы и все в примирительном духе отно­сились к падению с другим полом вне законного бра­ка, вина порока от этого не сглаживается пред Богом: «блудников же и прелюбодеев судит Бог» (Евр.13,4), сказано. Да; Бог судит и строго рассудит, если люди не умеют и не хотят осудить.

«Молодость, пылкость лета… Молодая вдова…». Но так извиняющие плотской грех ужели не оскорбятся и не со­дрогнут, если и родная их сестра-девица, увлекшись мо­лодостью, потеряет целомудрие? Невинная-то молодость еще лучший оплот против похоти плоти; а молодость падшая скорее требует со стороны других вразумления, взыскания и надзора, чем того, чтоб извинять ее.

«Мужчине грех—ничего: он не красная девица». Но почему же мужчина менее будто обязан сохранять свою невинность, чем девица или женщина? Если женщина, действительно, имеет больше стыдливости, которая может удерживать ее от постыдного дела; то мужчины в замен этого больше твердости воли. Человеческие законы, обык­новенно, пишут мужчины, а не женский пол. Поэтому и не мудрено, что мужчины, постановляя закон о целомудрии и верности женщин, себя-то не обязывают к рав­ному целомудрию, самим-то себе на этот раз делают послабление. Но не так бывает в законах Божиих. Здесь заповедь: «не прелюбодействуй», «бегайте блуда» (1Кор.6,18) в равной степени относится и к мужчине, и женщине. Слова же «кто смотри на женщину с вожделением» относятся к мужчине, хотя нельзя устранить здесь и женщину: потому что Иисус Христос полагал общие законы; — говоря, по-видимому, к одному мужчине, который есть глава жены, Он в то же время давал наставление и женщине. Мужчина (говорят) не красная девица и согрешив на себе следов не оставляет». Но разве быть целомудренным, девственным нужно пред людьми только, а не пер­вее всего пред всевидящим и всесвятым Богом?

«Невозможно тем, которые близко обращаются с ли­цами другого пола, воздержаться от плотского падения. На половой страсти спотыкаются самые умные люди и высокие личности, которые воздержны во всем прочем, тверды очень в других правилах жизни» Для кого невозможно или трудно воздержаться, тот и женись: «во избежания блуда, каждый имей свою жену» (1Кор.7,2). Не трудна ли заповедь: «распи­нать плоть свою со страстями и похотями» (Гал.5,24). Однако, эта заповедь дана для всех. Заповедь же не прикасаться к другому полу еще не есть общая и непременная; совет же о чистом безбрачии по немощи людей относится не ко всем, а предлагается полной и доброй воле нашей. Обуздывается только животная сторона дела, и — для этого-то установлен брак. Пусть естественное отношение у законных мужа и жены то же, что и у такого мужчины и такой женщины, которые временно или постоянно совокупляются между собой. Но первые сохраняют естест­венное достоинство человека, а последние—нет. В жизни первых законность, а в сожитии последних—беззаконие, или первые живут в порядке воли Божией, а последние—выступили из воли Божией и покорности Богу. Наконец, тело первых при христианском воздержании есть «не блужению, но Господеви», не отторгается оно от Христа, но как муж так и жена—оба остаются «Христовы» (1Кор.6,13); тела же последних не могут быть Христовыми и только оста­ются «блужению»; потому что «совокупляющийся с блудницей становится одно тело с нею» (1Кор.6,13). Тем же, которые разжига­ются, совсем не на что ссылаться или жаловаться. Гос­подь Бог, собственно говоря, ничего не требует от нас противного нашей природе. Так и особая заповедь Его в десятословии против блуда не отвергает совсем влечения к другому полу. Повторяем: кто не может воздержаться, тот женись или вступай в замужество. Больше тут и рассуждения никакого не должно быть. Запрещение: «кто смотри на женщину с вожделением, уже прелюбодействует» уже не относится к законному браку; на законную жену можно смотреть, сколько угодно. Но если невоздержный не хочет воспользоваться этим позволением вступить в брак, и—согрешает; в таком случае пусть знает, о себе, что он преступник закона Божия, сквер­ный блудник, и пусть уже не сетует, если Господь Бог накажет его за грех. (А присмотревшись к ходу своих дел, если в душе его еще есть сколько-нибудь веры и страха Божия, он и не может не заметить над собой, что Бог наказывает его за противозаконную жизнь, например, болезнью какой или неуспехами в чем) Препятствие же к самой женитьбе могут быть устранены твердою волею и во всяком случае должны быть принесены в жертву закону Божию, который запрещает блуд, как смертный грех.

После всего этого решительно не может быть никаких извинений для плотского греха. Ты, благочестивый христианин, никогда не слушай тех, которые, согрешая этим грехом, еще отстаивают его! Этим они еще более укореняют в нем и самих себя и подобных себе. Враги они Божии и святой Церкви! 

Попущение близкому лицу согрешить блудом

«Увидели (Сару), что она женщина весьма красивая…, и вельможи фараоновы и похвалили ее фараону; и взята была она в дом фараонов» (Быт12,14-15). Явилось в городе особенной красоты новое (жен­ское) лицо, и вельможи хотят послужить чувственности царя: напротив, так как они были ближе других к царю, то должны бы еще отвлечь его от греха. Здесь видим прямое подстрекательство к блуду. Но затем ви­новны, на сей раз, и только недосмотр, не предостережение. Так как к падению этим грехом близок каждый человек и, не говоря о падениях изысканных, подготовленных, какие бывают вообще со стороны лиц мирских —светских, случаи такого жалкого падения постигают иногда и людей духовной жизни, если эти люди лицом к лицу станут или будут поставлены к соблазну, если не убегут от соблазна: то на этот раз излишне доверие вообще честности лиц, соприкасающихся наедине другому полу. После сего неправы те, которые покидают знакомое лицо в месте соблазнительном и опасном для его целомудрия. Тем более виновно неудержание близкого человека от греха, когда он прямо идет ко греху; так иные ходят со своими товарищами в непотребные дома, хоть сами так и не согрешают. Тяжко виновны совет, научение и содействие близким своим относительно плот­ского греха; так некоторые рассказывают своим невинным еще сверстникам о совершении этого греха и о том, чем легче или скорей можно прельстить невинную; другие предоставляют своему холостому товарищу женское лицо для преступного сожительства. Виновны родственники и близкие люди, когда не стараются отвлечь уже падшее лицо от связи, например, чтоб вызвать его куда либо для про­гулки (в имение какое или в город) и чтоб таким образом прервать связь. (Святые же Божии особенно берегли своих ближайших и решались на самые смелые меры, чтоб только сохранить их от насилия или увлечения ко греху плотскому; так Авраамий священник и затворник сам пошел в непотребный дом под видом старого плотоугодника, чтоб оттуда возвратить свою падшую племян­ницу (Четь-мин.под 29 окт.); так, когда один товарищ—брат не мог удер­жать другого от входа в непотребный дом, то все-таки не оставил его одного пойти, но остановился у ворот этого дома и плакал, пока он был там (Луг.дух,гл.26); другой также не допустил своему близкому пойти одному для сквер­ной цели, но сопровождал его, убеждая на каждом шагу удержаться от греха (Древ.Патер.гл.5,ск.31). За то они и спасали падших или предостерегали готовых пасть). Как и нам с тобой, добрый христианин, будет благодарен впоследствии тот человек, которого мы отвлечем от греха и который, таким образом, останется целомудренным или только не увеличит у себя бремени новых плотских грехов! Как самим нам свойственно желать, чтоб особенно близкие-то к нам хранили себя в той же целомудренной честности, как и мы,—чтоб для нас, чистых на сей раз, и окружающее все было чисто, чтоб заведенный нами по какому либо случаю разговор против плотского порока был принимаем с сочувствием и ближайшими нашими! (Сюда же отнеси и всегдашний твой совет о женитьбе каждому хо­лостому человеку или же молодому вдовцу между близкими твоими).

Дружеское принятие у себя или посещение самим лиц, живущих в незаконной связи

Между тем в слове Божием сказано: «с таким даже и не есть вместе» (1Кор.5,11) (разумеется обыкновенное хлебосольство). Сущность греха здесь заключается в сочувствии чужой любодейной связи и в соуслаждении ею. Иначе как же посто­янно иметь на глазах чью либо преступную связь, видеть мужчину и женщину, ласкающих друг друга, как бы в силу законного супружества: видеть ласкаемых ими детей незаконных: видеть все это, и не выразить ничем своих чувств против их постыдного союза! Затем, грех здесь заключается в открытой поддержке незаконной связи. Иначе как же это с ласкою, дружески встречать и провожать у себя тех, пред которыми между тем церковь Божия затворяет двери! как искать хлебосольства или только не отказывать в своем хлебосольстве или поддерживать лишь прежнее дружество с лицами, которые считаются врагами Богу по своей любодейной связи! Нет, кому нравится та­кое хлебосольство и дружество; тот, очевидно, уже не в искреннем союзе с Церковью и Богом, а «совокупляющийся с блудницею» (1Кор.6,16). Особенно виновна на этот раз гостеприимная или покровительственная связь со стороны таких лиц, которые известны в обществе своею степенностью или серьезностью, как люди семейные или пожилые или как занимающие высокое место по службе. В дру­жестве с такими-то лицами наложник и наложница хотят найти и показать пред другими подкрепление пре­ступной своей связи. Наконец, иногда же грех здесь состоит в искательстве чего либо у живущих между собой противозаконным союзом, даже в отбое завидной налож­ницы или в привлечении себе другого обожателя; потому что и трудно, действительно, не усвоить себе свободных понятий о целомудрии или неприкосновенности собственного брака тем, которые имеют пред глазами своими пример любодейного сожития. Но говорят: живущее между собой в незаконной связи иногда особенным образом вызывают на гостеприимные сочувственные отношения к ним своею добротою и ласковостью, а также и примерным между со­бой миролюбием; так согласно не живут между собой иной раз «законные муж и жена». Да; женщины например, живущая в наложничестве большею частью показывают себя милосердыми, добрыми, ласковыми, Но только в этой до­броте нет ничего чистого и высокого. Они щедры на деньги, на вещи, на угощения собственно потому, что все это чужое для них или такое, которым завтра, послезавтра, если откажет им сожитель, они уже не могут распорядиться. Ласковостью и добродушием к посетителям они как бы хотят вымолить прощение за свою незаконную связь. Что же до ласковости и дружественности между собой самих наложников, которые будто бы вызывают на сочувствие к ним, то тут можно видеть только то, что они сошлись и живут по страсти или же они чувстительностью своих взаимных отношений хотят придать благовидную форму своей незаконной связи. Говорят еще: «что же гор­диться пред грешными людьми? Христос-Спаситель напротив окружал себя блудниками и грешными». Нет; не по гордости духовной, ни по фарисейству, ни по вражде какой и не из-за одного только внешнего неприличия целомудренный христианин отстраняет себя, даже до раздления совместной трапезы, от тех людей, которые живут в незаконной между собой связи. Но почему же? Собственно по несочувствию к пороку их и ради того, чтоб сохра­нить единомыслие с церковью. Надобно еще заметить, что слово Божие, внушая православным христианам чуждаться сношений с явными грешниками, впереди всех выставляет блудника (1Кор.5,10). На примеры же Христа-Спасителя в настоящем случай, очевидно, делается совершенно напрасное указание; потому что в трапезах Его с прелюбодеями мы видим в нем только небесного пастыря погибающих овец.—Ты, сын святой Церкви! также и для собственной своей пользы никогда без крайней нужды не зови к себе, ни сам посещай живущих в наложничестве и вообще людей развращенных, не входи с этими людьми ни в какие сделки; потому что из всех соблазнов самый заман­чивый соблазн блуда столь близко-видимый и в чужой любодейной связи. 

Предоставление у себя дома убежище блуду

«С прелюбодеями сообщаешься» (Пс.49,18). Так одни дают у себя квартиру незаконно живущим, зная о незаконном их сожительстве, да таких то квартирантов больше у себя и держат; другие в своих гостиницах отделяют особые номера для тайных свиданий или ночлегов лицам двух полов; третьи принимают в свои торговые бани приходящих или приезжающих, очевидно, с постыдною целью, например, и ночью прямо с маскарада в клубе; четвертые только не препятствуют приходить в свою квартиру или в дом постороннему и к посторонним, которые живут у них, приходит также явно с ху­дою целью. Это значить на деле соизволять и содейство­вать блуду других. Домовладельцы оправдывают себя на сей раз тем, что они не знают наверное: «для какой цели и на продолжительный или же на кротчайший срок кто нанимает у них помещение»? Они говорят, что «желающие согрешить найдут же для себя место в другом и третьем доме». Но оправдания тут не может быть ни­какого; потому что каждый должен охранять собственную свою совесть от участия в чужом грехе, которого при­знаки между теш столько явны. Лучше же иметь свои помещения в продолжение какого-нибудь времени пустыми, не приносящими никакого дохода, чем делать из них убежище для блуда.—О, вы приниматели и упокоители творящих блуд! не льстите себе (1Кор.6.10), не обольщайте себя пу­стыми надеждами, будто на вас нет греха за порок этих людей. Участие ваше с ними несомненное и Богу ненавист­ное. Лучше страха Божия да убоитесь!

Тайное сведение других для блуда

«Не участвуйте в бесплодных делах тьмы» (Еф.5,11). Первый сват блудных дел есть дьявол. Он (как вполне до­знали святые подвижники) испытывает желание в двух лицах разного пола и когда испытает ту и другую сто­рону, начинает разжигать в них похотное влечение друг к другу. Таким образом тайно сговаривающие и сводящие лиц для блуда выполняют чисто бесовское дело. Прежде всего, этим делом занимаются безнравственные женщины: они по первому требованию и за вес монеты приводят к раз­вратнику падшее лицо, а часто после долгого своего сго­вора — и невинное. Этому низкому делу нередко служат и мужчины (прислуга), которые для мужчин же рекомендуют или отыскивают — сопровождают в квартиру их женское лицо, расположенное ко греху, а особенно погрузили себя в этом грехе городские извозчики. Наконец, тому же по­стыднейшему делу служат и те, которые только лишь передают (как бы почта) любовную переписку двух молодых лиц с сознанием содержания этой переписки, о чем дает им понять самая тайность дела. Если б не было подобных руководителей к блуду, то и разврат не столько бы распространялся между людьми, как теперь: лица благородного звания и стыдливые не вдруг же решатся сами делать шаг к бесчестному делу. Итак, виновные в сведении других к блуду по желанию их! вспомните, что вы ведь занимаетесь прямо бесовским делом, что разрушаете «великое дело искупления Хри­стова», потому что отвлекаете от Христа души! О, не горе ли вам? Отвратите же от себя это горе решительным исправлением!

Публичное содержание блудниц

«Давала подарки всем любовникам твоим, … чтобы они приходили к тебе блудить с тобою» (Иезке.16,33). Содержатели блудниц (в своем ли доме или в наемной квартире) участвуют в грехах их. И это участие бывает особенное, с преступным до последней степени характером. Оно выражается в ловле, обмане, покупке, развращении невинных лиц и в бесовском злорадовании, когда подвергнется растлению невинная. Оно бывает в отношении к содержимым лицам принудительное, безжалостное: заставляют служить чужой страсти бедную, которая иногда уже пресытилась от разврата и изнемогает телом. В отношении же к тем, которые приходят в дом терпимости с гнусною целью, содержатели его употребляют все заботы к тому, чтоб тем заманчивее была обстановка их дома. Дома терпи­мости, это гнездилища и других сродных пороков. Там ругательства, общее пьянство, и мужчин и женщин, не­редко буйство, драки, убийства; там обманы, продажа вина и напитков вдвое или втрое дороже настоящего; там кражи и грабительства, после которых жалкий посетитель часто остается не только без запаса денег, но и без одежды. Там крайнее бесстыдство во всем; например, если там бы­вает музыка, то самая бесстыдная; если слышатся песни, то самые грязные; если начинаются танцы или пляски, то самые наглые; там и разные кощунства. Словом: публичный дом это ад на земле — ад не по мукам еще грешнику, но по развращенности тех, которые живут в нем и собираются в него. И вот, если развратная жизнь каждой блудницы, которая находится в доме терпимости, есть вполне смертный грех, т. е. приводящий к вечной смерти; если без сомнения, смертно грешат частые посетители этого дома: то сколько же чужих смертных грехов принимают на свою душу публичные содержатели блудниц! Ужасная мысль! И как же еще эти люди могут дышать и глядеть на свет Божий?! Они должны бы при­знать себя заслуживающими и такой казни, чтоб расторгнуться по полам и погребстись живые вместе с теми, ко­торых содержат для разврата! Но что же собственно заставляет их решаться на такое дело, унизительнее которого для человеческого достоинства нельзя и представить (а унижение тут более берет на себя женский пол)? что понуждает их быть участниками множества чужих грехов самого преступного качества? Ничто отвне, ни вызов чей-либо, ни бедность, ни убожество. Если же признаем здесь вызовом денежные прибытки (деньги, можно сказать, всегда и всего легче наживаются около греха и порока): это ни­сколько не извиняет их, напротив—еще увеличивает их вину; потому что тут они делают промысел—торговлю из разврата. Нет; главнее всего собственное влечение к раз­вратной жизни, соуслаждение развратною жизнью других, бесовская радость распространять разврат — вот что заставляет кого-либо публично содержать блудниц! Эти-то крайне безнравственные побуждения оправдывает такой человек и на самом дел; так, если содержателем дома терпимо­сти бывает пожилое женское лицо, то и оно падает тут же с развратными посетителями. Если даже законные муж и жена вмести содержать, то и те падают с посторонними, не обижаясь друг на друга за неверность. Случится ли ко­торому либо из них овдоветь? И даже несчастье не вразумляет: овдовевший или овдовевшая спешат заняться тем же скверным промыслом. Случится ли подпасть под суд и подвергнуться тюрьме за особенные какие-либо преступления в содержали публичного дома? и после выхода из тюрьмы опять обдуманно бросаются к тому же делу, собирают снова скопище блудниц. И так, если на том свете будут низшие и высшие степени вечных мучений, то, без сомнения, самая высшая степень их принадлежит этим развратителям душ человеческих, содержащим непотребные дома. Смрад от адского огня, как смрад или дым после пожара содомского, заставивши Авраама поскорей бросить соседство Содома, этот смрад будут обонять на том свете люди, возлюбившие здесь злосмрадие блудного греха, а более всех —содержатели и содер­жательницы блудниц. Что же до духовного суда им в настоящей жизни, то они уже считаются решительно от­лученными от Церкви и от Бога: «тех, которые на пагубу душ собирают и содержат блудниц … определяем отлучать», произнесли отцы на VI вселенском соборе (пр.86). (Да; и целый вселенский собор рассуждал против этого зла — публичных домов! Болезненная, значит, рана они сердцу Церкви. Можем ли и мы ныне не вопиять против такого зла, желая прекращения его?). Эти люди признаются недостойными принять кого-либо от купели (Треб.Петра мог. Стр.12), не допу­скаются и до присяги. О, если б они, несчастные, еще поспешили раскаяться и принести «плоды покаяния» (Мф.3,8), по­добно преподобномученице Евдокии, и другим святым женам, которые вышли из бездны греховной на путь спасения! Великая была бы радость о каждом из них «на небе, пред святыми ангелами» (1Тим.4,3)!

Раздел 4: О холостой жизни

Отговор и прямое препятствие другим вступить в брак

«Возбраняющих жениться» слово Божие поставляет в числе людей особенно грешных (1Тим.4,3). И эти люди будут по преимуществу в последнее время, или пред кончиною мира, когда и холостая жизнь особенно будет в ходу. Таким образом, с первого раза по вопросу о поддержке и распростра­нении холостой жизни видно уже, что это великий грех. И мы вполне убедимся в том из подробного рассмотрения настоящего предмета. Прежде определим: какой отговор и препятствие к браку разумеются здесь? Без сомнения, не в тех видах отговаривают, чтоб холостой или вдовец после первого, да и после второго брака по­ступили в монашество, к которому в них замечается наклонность, а также и не потому, что, может быть, тре­буется отвлечь иного жениха или невесту от неудачного их выбора. Нет! советуют вообще не жениться или ре­шительно препятствуют женитьбе-замужеству. Для чего же? Чтоб женатые, нажив детей, не наскучивали (начальству или хозяевам, у которых служат) жалобами на свои рас­ходы и нужды; чтоб можно было двинуть холостого по службе, а в купеческом сословии в дорогу по делам, куда только будет угодно; чтоб к холостому в дом или квартиру всегда удобнее было прийти, особенно холостым же, и у него оставаться дольше для веселой беседы; чтоб женившейся сверстник или товарищ по службе или по торговому занятию, сделавшись пред холостыми степен­нее, вообще не стал несколько выше их в нравственном и житейском быту; наконец, и чтоб воспользо­ваться наследством после холостого одинокого человека, особенно после вдовца, если они богаты. Когда в отгово­ре или в прямом препятствии другим лицам вступить в брак скрываются такие только побуждения и не обра­щается внимания на то, даже и нет вопроса о том, в чистоте ли сохраняет свою холостую жизнь то лицо, ко­торому не советуют, не велят жениться, или только не угрожают ли ему особенные искушения для целомудрия: в таком случае возбранение жениться или выходить в за­мужество составляет самый тяжкий грех. Почему же? Это значит почти совсем лишать человека счастья в жизни. Бесцельная холостая жизнь не дает человеку пол­ноты развитая, даже физического, а тем более нравственного и религиозного. Так прежде всего здесь достойно замечания то обстоятельство, что между мирскими лицами (о монашествующих здесь речи не должно быть) достигают самой глубокой старости только люди женатые; из холостых же, как мужского, так и женского пола (по исследованию некоторых статистиков) ни один не доживает до 100 лет).—Затем, в отношении душевного развитая для женатых семья составляет лучшую шко­лу, в которой они развивают в себе все благородные свойства человеческой природы, например, добродушие, терпеливость, трудолюбие и заботливость о других. Холостые же того и другого пола, обыкновенно, менее бывают доб­ры, а под старость лет и делаются особенно суровыми, жесткими; они гораздо менее терпеливы, трудолюбивы, по­стоянны в своих словах и на деле, заботливы об общем благе. (На что уж ссыльные преступники: и между теми гораздо мягче и благонадежнее к исправление оказы­ваются женатые и семейные) Не завися от другой поло­вины, не связываясь заботами содержать семью и детей, холостые люди вообще увлекаются чувством независимости и ложной свободы, заняты бывают более собой, чем человечеством и государством, воспитывают в себе сво­ею одинокою жизнью чувства самолюбия и гордой отчуж­денности от других. Еще хуже, еще большая беда их, если они и не имеют у себя доброго друга в жизни, ес­ли не живут вблизи чьей либо семьи. (Монах и здесь исключение. Это—не светский холостяк, если он истин­ный монах. Против его самолюбия и превратно понимае­мой независимости существуют правила монашеского послушания: «послушание», когда оно со стороны старших применяется к лицам и цели с благоразумным и умеренным требованием, приносить здесь великую пользу. А от праздности или против ложной свободы спасают мо­наха или монахинь молитва и монастырский труд, только бы жизнь монастырская устроилась более или менее по жизни древних подвижников). Тем менее в холостых, в сравнении с женатыми и семейными, развиваются чув­ства богобоязненные. У холостых как же мало нужд и горя! При одинокости их жизни им требуется немногое для содержания, между тем как нужды-то житейские, пи­ща, жилище, одежда,—естественно располагают человека искать Божией помощи. Потом: их не опечаливает болезнь жены, не заставляет задуматься приближающееся разрешение от бремени (берем вместе мужа и жену, по­тому что забота и страх здесь касаются обоих: один страдает душой, а другая телом); не затрудняет и по­следующее затем состояние немощи жены-матери; не устрашает их вдовство; не постигает потеря детей; не поставляют иногда в крайнее недоумение и бессилие во­просы, как управить детьми и семьей; не особенно стесняют неприятности по службе, потому что они легко могут перейти на другую службу. Между тем горести-то жизни более всего смиряют человека пред Богом и обращают к Богу (Мф.19,10). Но всего достойнее сожаления то обстоятельство, что холостому человеку, если он бездельно остается холостым и не возложил на себя обета целомудрия,—ему трудно среди мира не соблазниться на чужую красоту, а затем уже не пойти путем порочной неуме­ренной жизни, до самых лет старости. (Отговаривают, прямо препятствуют вступать в законный брак или только лишь на долгое время отсрочивают его другим. Но, ах! Если б вместе с тем эти отговаривающие да­вали холостым силы сохранить девство и целомудрие. Меж­ду тем они не дают ни сил, ни предостережений; потому что и не могут дать).—Супружество же на этот раз прекрасно удерживает человека в пределах умеренности и порядка; потому что в нем одинаковость, правильность полового сообщения, а не беспрерывное раздражение похоти от беспрерывной же перемены лиц, совместно падающих. И вот совесть холостых мало по малу отягчается плот­скими грехами! Из холостых-то (как видим) более выходят неверующие и безбожники. И так можно ли еще сомневаться, что без цели холостая жизнь и не естественна и весьма опасна? Когда апостол Петр сказал Спасителю: «лучше есть не жениться»—Спаситель не одобрил этого предложения для всех. Таким образом отговор или прямые препятствия совершиться чьему либо браку составляют ве­личайшее зло; потому что препятствуют развиваться чело­веку в чистых человеческих и христианских качествах, а главное—участвуют в развитии разврата. Не са­мо состояние холостых и не замужних лиц мы обвиняем, так как это состояние в некоторых может быть и нравственным; но собственно бесцельность его и посторонние ему препятствия для смены законным браком. Да; что-нибудь одно из двух должно быть для холостых: «или законный, притом своевременный брак или же дев­ственная целомудренная жизнь в смысле жертвы Богу, с торжественным ли обетом монашеским или почему либо без обета» (в последнем случае, например, для девиц, вообще для женского пола, которые часто при самом желании себе супружеской жизни не могут же сами устро­ить ее). Некогда Церковь этого одного и требовала от молодых людей: «чтецов приходящих в совершенный возраст побуждать или ко вступлению в брак или к обету целомудрия» (Карфаг.соб.20).

Православный христианин! Женат ли ты сам или вдов или уже слишком запоздавший жениться,—искренно советуй каждому холостому человеку женитьбу, законный брак. Еще апостол Павел мог в свое время советовать христианам безбрачную, холостую жизнь. Но то были христиане строгие в своих правилах. И побуждения, по которым он советовал такую жизнь могущим между ними воздержаться, были высокие, искренние и частью особенные. Это—гораздо большое удобство в безбрачии угодить Богу (1Кор.7,32); затем—жалость к ним: «а мне жаль вас» (1Кор.7,28), так как с женитьбою и замужеством человек неизбежно берет на себя много забот и печалей,— «таковые будут иметь скорби» (там же); и наконец—время гонений и изгнаний за веру, которые столько и везде были ожидаемы для первых христиан и которые одинокому человеку, конечно легче было перенести, чем семейному. Святой совет апостола и ныне остается неизменным для единиц в мире и для всех тех, которые удаляясь от мира, по истинной ревности принимают обет монашеский. Но у нынешних христиан и внешнее положение совсем иное (гонений нет), а внутрен­нее, или свободно-нравственное, и тем более. Холостою жизнью так или иначе все в мирском быту злоупотребляют; холостая жизнь без возвышенной цели, в пользу которой была бы пожертвованием, человека только расстраивает. И так во имя счастья ближнего и в целях общего народного благонравия будь же по самому глубокому убеждению защитником и распространителем семейной жизни вместо против — христианского отговора к ней.

Долгое отлагательство своего брака по привязанности к вольной холостой жизни

«Блажен кто в юности, составя свободную чету, употребляет естество к деторождению», сказано в прави­лах церковных  (Афан. Вел. в посл. к Аммуну). «Блажен» —вот как честит Цер­ковь раннюю женитьбу! А ныне между тем молодые люди избегают законного брака, и—собственно не по недостатку зрелости, но для того только, чтоб насладиться вольною холостою жизнью, или для разудальства по всяческим: «еще рано жениться», говорят, и — больше ничего. Но и старшие тут же их поддерживают: «еще молод (рассуждают), еще успеет пожить женатым (а девица быть замужницей): пусть повеселится на свободе». Не здравые и не христианские понятия! Холостой, который между тем имеет намерение вступить в законный брак и не иначе представляет себя в ближайшей будущности, как женатым,— такой холостой человек должен быть верен своей не­весте и прежде самой женитьбы, прежде обетов или обязательств супружеской жизни. Пусть он еще не знает своей невесты; но он должен сделаться достойным ее, кто бы она ни была,—как и сам желает, чтоб она была достойна его руки, явясь к нему девою скромною и цело­мудренною. Лучшим приданым и со стороны каждого же­ниха девственной невесте может быть мужская его дев­ственность. Почему? потому что тот человек, который не касался ни к одному чужому телу по низким побуждениям похоти,— тот-то женившись всегда более привязывается к законной жене, более способен любить ее с чистым сердцем или с возвышенным чувством, более благонадежен со стороны супружеской верности. Но в настоящем случае плохие надежды на того, кто бесчестно живет до брака, и с тою собственно целью отлагает свою женитьбу, чтоб вольнее пожить. Этот человек наживает себе до женитьбы такие пороки, которые делают его впоследствии и неблагонадежным мужем и незаботливым отцом детей; например, в нем встречает жена уже готовые и укоренившаяся привычки: чтоб по долгу отлучаться из дома для товарищеских свиданий, чтоб вдаваться в нетрезвость, не любить семьи. А главное: этот человек совсем теряет наклонность к законному браку. Не же­нившись до 30 лет, он уже начинает бояться женитьбы, делается на сей раз в высшей степени нерешительным, мнительным. (И родители его и добрые родственники убеждают жениться, да и сам он много раз изъявляет го­товность на женитьбу; но ему и невест в целом свете не стало и все еще хочется дождаться высшего чина, луч­шей должности или большего обеспечения, чтоб можно было решиться на брак. Словом, он в великой борьбе из-за женитьбы и отсчитывает целыми годами отсрочку ее, между тем как он же в первой молодости лет был доверчивее и спокойнее на сей раз). А испытав до брака все виды плотских наслаждений, он часто по Божию правосудию наказывается неплодством или бездетностью в браке. Таким образом, из-за себя делает бездетной и жену к ее огорчению.—Ты, православный христианин,— конечно, останешься на стороне правил церковных, «ублажающих» раннюю своевременную женитьбу: например, между простолюдинами не позже бы 21 года, а в образованном классе никак не дальше 25 или 30 лет. Прак­тика жизни и подтверждает что лучшая пора для женитьбы—эти самые лета человека. 

Выбор себе невесты за одну красоту или богатство

Невеста, которую отыскивал себе благочестивый Товил, была не только красна, но и умна (Тов.6,12). «Товил полюбил ее и душа его крепко прилепилась к ней» (Тов.6,18). Это было прежде, чем он увидел ее. На чем же утверждайся его выбор? На таких отзывах как о невесте так и об отце ее, что род ее доб­рый, благочестивый (законники). Таким образ. Товия, отыскивая себе подругу жизни, обратил свое внимание более всего на ум ее, т.е. на умственные ее действия, и на самый род ре, или на благочестие отца. Таков-то должен быть выбор и каждым невесты, равно как и невестою жениха. Но выбирать невесту за одну только красоту лица или за одно приданое,—не видим ни одного благоприятствующего примера или текста в Священного Писания. (Священное Писание—в сотый раз скажем—есть непогрешимый для нас учи­тель и первый, вечный благодетель наш на всех путях нашей жизни, во всех обстоятельствах и переменах ее). В нем мы встречаем только общее предостережение, чтоб «по наружности не судить о человеке», чтоб и не хвалить никого за красоту и не презирать кого либо за ли­цо (Сир.11,2): пчела вот малейшее творение, а плод ее первый между сластями. Другое предостережете, уже относящееся прямо до красоты замужней женщины, следовательно и выбираемой в замужество, находим в Св. Писании такого рода, что пленяться женскою красотою и похотствовать на красоту жены не следует (Сир.25,23). Правда, говорится там и о красоте телесной, как о качестве, пленяющем всю душу человека; но при этом рядом поставляются другие необходимые качества жены: «доброта, кротость (Сир.38,24-25) и благоразумие (Смр.26,16). А относительно приданого сказано, что берущий себе жену полагает основание своему обогащению, т.е. умная жена сама по себе несет приданое, входя в дом, как хозяйка, которой дотоле не было в доме, как по­мощница мужу в хозяйственных трудах его (Сир.38,26). Затем, в слове Божием уже прямо выражается, что богатство женино (и не такое, которое бы впоследствии по случайно­му наследству пришло, а с браком в виде приданого принесенное) производить и гнев и. стыд (Сир.25,24). Христианину стыд здесь можно чувствовать еще при одном воспоминании об обычае, существующем на сей раз у неверующих язычников, именно: «прежде женитьбы платить за жену». У язычников дорого ценится невеста, так что нужно выплачивать за нее оброк (калым), будто за вещь какую: а у христиан в таком случае жених дорожит собой до того, что дозволяет как бы покупать себя (за первой женой: иной берет деньги, и за второй—если овдовеет—также ищет капитала). Да; основывать прочность и счастье брака на этих только внешних подпорах: кра­соте, высоком положении и богатстве—величайшая ошибка и вина против таинства брака. Эти подпоры для брака хрупкие, преходящие. Войдем в подробность.

Красота телесная есть природный дар, а не что-либо приобретенное личным трудом или зависимое от чело­века; следовательно, как избыток ее не составляет добродетели, так и отсутствие ее—не порок. Затем (будем го­ворить только о женской красоте), не вводят ли какое-то слепое счастье в жизнь человеческую на сей раз те лю­ди, которые за красоту лишь выбирают себе невест? Вышла девица красивою от природы или особенно спо­собна прибавить себе искусственной красоты, и значит она счастлива, будет непременно за мужем. Чем же виноваты прочие девицы, не обладающие красотой, равно как и родители их, на которых лежит естественная забота пристроить их к замужеству? Рассудите справед­ливые женихи, имеющие у себя и сестер невест! Но кра­сота женщины увядает с деторождением или же случай­но — от болезни, наконец—вообще с годами. Что же заменит ее, если жених на нее только обращал свое внимание при женитьбе, если не задавал себе вопросов о родителях и воспитании невесты, не заботился насколько можно познакомиться с невестою, словом— бросился толь­ко на красоту, только половые качества и прелести поставлял первым достоинством в своей невесте? Истинным счастьем, истинною находкою для него назовем, если его невеста с красивою наружностью будет соединять умственные качества, а особенно, христианское воспитание и преждевременное ознакомление в духе же христианском с важностью супружеских обязанностей, о котором, к сожалению, и при большом образовании редкие родители за­ботятся для своих дочерей. Но если всего этого не бу­дет,—что же тогда? В таком случае ослепление отчасти есть. Тогда явится позднее раскаяние за выбор и меньшим злом в супружеской жизни последует холодность, а большим—раздор и неприятности. Таким образом, жених сам себя обманывает и карает за пристрастный выбор подруги себе. Но, по правде говоря, при красивой-то на­ружности невесты всего скорей он встретит в ней недостаток внутренней, нравственной красоты. Что тут при­чиною? Причина та же: выбор женихами невест за одну красоту. Когда в невесте более всего ценится красота  (отсюда первый вопросы «какова, красива ли»?), тогда и невеста первым достоинством поставляет в себе —быть или только казаться красивою. А от этого естественно она занимается пустотой, располагается к тщеславию, о красо­те же душевной нисколько не заботится. Отсюда всевозможные ее заботы быть на вид красавицей, молодой (т.е. от­сюда-то происходят разные умыванья мылом и натирание мастями, убивается время на прически, на приготовление нарядов, занимают девиц только обновы, весь разговор их при встрече с другими о платьях). Отсюда желание невесты, особенно молодой, чтоб и жених смотрел на нее, как на игрушку (К такой мере привлечь мужские глаза—только с иною, доброю целью — прибегла некогда в Юдифь. Пред тем, как пойти к военачальнику Олоферну и быть для него орудием казни Божией, Юдифь—благочестивая вдова—вымыла свое тело, красиво расчесала свои волосы, облила себя благовониями, надела лучшие одежды, украсилась цепочками, браслетами и перстнями. И воины Олоферна, тем более сам Олоферн, были поражены ее красотой (4 Цар.10,3—5)). Таким образом, гибель выходит даже и обоюдная: женихи ищут только красоты в невестах, а невесты стараются лишь показаться красивыми, о других же качествах, умственных и нравственных, и за­боты не имеют. Но для женского пола гибель, очевидно гораздо большая; потому что можно ли удержать за собой красоту, когда она будет увядать? легко ли приобрести себе вдруг душевные прекрасные качества, даже прийти к мысли о приобретении их, если раньше не было заботы о том? Нет; одна только христианская нравственность, бла­годетельная для человека во всех отношениях, спасает женский пол от этой жалкой погибели. Чем же?—тем, что, не осуждая совсем заботы о приличии и даже о вкусе в одеждах (1Тим.2,9), христиансий закон в то же время поставляет главным предметом женской заботливости красоту души: «не внешнее плетение волос…, но сокровенный сердца человек» (1Петр.3,3); «чтоб также и жены… украшали себя… добрыми делами» (1Тим.2,9). Дело, зна­чит, начинается с того, чтоб быть приятным Богу. По­лагаются иные нравственные начала, могущие гораздо твер­же расположить к женскому лицу. И действительно, кра­сота телесная делается как-то обыкновенною оттого, что каждый день на глазах: а красота души,—скромность, нежность чувств, терпеливость, целомудренность, простота и теплота веры, усердие к молитв и церкви,—все это как бы обновляется с каждым днем, более и более занимает в женщине и постороннее лицо, а тем более ее мужа, если только муж не будет до крайности расстроенным в образе своих мыслей и жизни. Первая красота изменяется и упадает, а последняя не знает никаких перемен. (Лучше в красоте телесной обращать внимание на приличность и приятность вида (грацию), на ясное ли­це (Сир.13,31) —которые возбуждают сочувствие и бывают выражением доброй души: эти черты дольше не изглаживаются).

Равным образом выбирать невесту за один капитал, за большое имение или чтоб войти в дом или ради богатого родства,—и непрочно и предосудительно само по себе. Так, богатство не ответит же за крепкое здоровье, которого между тем нет и которое необходимо для понесения беременности и деторождения, так как эти тягости общи всем, и богатым и бедным женщинам. Богатые или только знатные (женины) родственники то сами обеднеют, то потеряют силу по службе, то умрут,— между тем как жить-то придется с женой. Так, договариваться до брака о деньгах, писать документы или даже в церковь не идти для венчания без того, если не будут выданы деньги,—что же это, как не унижение для брака, который есть таинство и союз дружеский? Не достает сколько-нибудь к денежной сумме, требуемой в приданое, и—жених, уже хорошо ознакомившийся с невестою, готов совсем прекратить сватовство: где же его любовь и сочувствие к невестъе, если он в виду такого побочного препятствия готов оставить свою невесту? невеста ли ему после этого нужна или же дороги только деньги? Потом, как несвойствен­но молодому человеку хотеть жить в чужой счете, средст­вами своих тестев! к чему иному может повести его излишество средств, т.е. и полученных в приданое, и тех, которые своим порядком пойдут ему по должности или по частному какому занятию,—к чему более поведет это излишество, как не к щеголеватой и рассеянной жизни? Но умная, хоть и бедная, жена сумеет хорошо распорядиться и малым состоянием: легкомысленная же и небережливая даже богатство расточит хуже ветра; значит жених здесь ищет меньшее, оставив большее. Как естественны в супружестве и тяжелы мужу попреки со стороны жены, когда она принесет с собой богатое при­даное, когда все в доме, будет от нее! как естественно первенство или только старание взять во всем первенство со стороны такой-то жены (Сир.25,24)! Это значит взять за себя госпожу, а не жену. Самолюбие и суетность жены на этот раз доходят даже до того, что она все считает в доме своим, что и детей, которые воспитываются в заведении средствами ее приданого, она называет только «моими», а не нашими. Но возразят нам: «почему же не воспользо­ваться готовым капиталом или имуществом, которое можно получить за женою»? Речь наша не об этом, а только о требовании за невестою денежного или имущественного при­даного,—о требовании даже и в таком случае, когда отец невесты принужден входить в большие долги. Речь наша об обегательстве умных и благовоспитанных невест и о решимости на брак с такою, которая то лишь имеет достоинство, что единственная наследница богатых роди­телей, и которую иначе жених и не подумал бы никогда сватать. Тем менее речь наша не против пособия новобрачным на первое время их жизни, например, до определения мужа на службу. Но если помимо этого первоначального пособия желают получить за невестою деньги, то и трудно положить пределы желанию.

И так повторяем: только лишь воспитание невесты в христианских правилах и добродетельные качества ее —вот твердые и благонадежные задатки для прочности супружеского счастья! Об этих то задатках прежде и главнее всего и должен позаботиться жених при выборе себе невесты. (Слуга Авраамов по такому вот признаку предположил выбрать невесту для Исаака: «это будет та де­вица, которая, придя к колодцу, поведет с ним привет­ливую речь и окажет ему услугу,—напоит его самого и верблюдов его из своих рук водой» (Быт.24,21.13-14). Предположения были верные: приветливость и услужливость с первого раза показали бы в невесте простоту и доброту души, а ношение ею воды от колодца говорило бы в пользу ее, как способной к хозяйству и готовой на всякий труд. Кроме того, для страннолюбивого дома Авраама доверенный выбирал и невесту расположенную к той же доброде­тели, чтоб она подходила под характер новой для нее семьи, чтоб противоположным характером не внесла в эту семью разлада).—Женихи и невесты! если вы хотите найти взаимное счастье в супружестве,—вот чего ищите друг в друге: «веры и веры в Бога»! К этому еще присоединяйте такие условия счастливого брака: «небольшое расстояние между собой в летах, незначительную разность в умственных способностях, приблизительно одинаковую образованность, одинаковое родопроисхождение и звание (очень важный вопрос!), наконец—и равномерные сред­ства к жизни. Это также существенные условия счастли­вого брака! Резкий недостаток и одного из них, как хотите, скажется на счастье супружеской жизни.

Брак без участия родителей или же решительно против воли и благословения их

В слове Божием сказано: «выдающий замуж свою девицу поступает хорошо» (1Кор.7,38). Следовательно, выдача в замужество дочери прямо относится к родителям (а конечно и на сыновей в той же мере простирается власть родительская). Затем, в браке Исаака с Ревеккою, о котором для примера счастливого и богоблагословенного супружества упоминается в молитвах венчальных, видим, что о женихе за отсутствием отца заботился его дядька, а невесте давал наставления и предлагал свои советы брат ее (Быт.24,10-67). В древности еще был церковный закон, по которому брак, заключен­ный без согласия и вопреки благословенья родителей,— даже не считался законным браком (Вас.Вел.,38), но получал свою твердость только после того, как оскорбленные родители изъявляли на него свое согласие (там же,пр.48). Ныне, положим, и так свенчанный брак не теряет своей силы, не расторгается; ныне пусть не требуется в числе прочих документов перед браком письменное свидетельство о согласии родителей. (В случае же предъявления родителями препятствий только останавливается брак (Вас.Вел.38, Свода зак. т.X,ч.1ст. 6). И решение вопроса о нем бывает здесь по согласию старейшего лица, т. е. отца). За всем тем брак без согласия и против воли родителей и ныне наказывается, даже и гражданским законом. Почему же именно требуется согласие родитель­ское на брак? Прежде или главнее всего потому, что брак заключается на целую жизнь, а в христианстве это есть великое таинство: расторжение или развод церковного брака по произволу немыслимы; здесь муж и жена любят себя взаимно, как и Христос Церковь. По этой-то серьезности брака, в виду столь высоконравственного значения его, он обстанавливается еще и другими условиями, например, строгим законом, чтоб он не был по принуждению,— предварительными оглашениями о нем в церкви, свиде­тельствами посторонних лиц и т. п. Осуждая побуждения к браку, недостойные брака, например, или только чувственные (красота) или корыстные (приданое), христианство устраняет при заключении брака также и легкомыслие, то­ропливость, в некоторой мере—своеволие со стороны же­ниха или невесты. А практика дела ясно — преясно доказывает нужду участия в браке родителей или старших посторонних лиц. Действительно, как же многие ошибаются, женясь или выходя в замужество сами по себе! Молодые люди руководятся в супружестве одними первыми впечатлениями и не смотрят в даль; они действуют под увлечением чувственной любви, которая между тем слепа. Вот и причина несчастливых супружеств! Нет,—если по по­словице: «всякий человек—чужой в собственных домах», то в особенности в женитьбе или замужестве уместно и полезно недоверие к самому себе. Родителям, как и посторонним советникам, уже нечего прельщаться красотою невесты или жениха: это была бы для них одна только сторона дела, менее всего их занимающая. Они обнимают здесь многие другие стороны дела, выгодные, положим, и для них, но еще более полезные для самих жениха и не­весты. Во всяком случае в их выборе не будет односторонности к более будет беспристрастия, если и допу­стить иной раз пристрастие. Они научились собственным опытом ценить,—в чем главным образом заключается счастье супружеское; они наказаны может быть и сами за то, что без ближайшего участия или прямо против воли родителей выбрали себе чету. (Наказание это чувствуется и не вдруг, а через многие годы: но оно верно; потому что совесть человека уверяет в нем). Вот примерь и постороннего выбора невесты одному жениху: «человек… желая уразуметь» (Быт.24,21), т.е. внимательно всматривался и в лицо невесты, и в речь и в ответы ее и в походку и в занятия, чтоб по всему этому узнать о характере ее, о настроении души. Не беспристрастный ли это выбор?—С другой стороны, согласие и благословение родителей в браке требуются из уважения к их правам и к тем заботам, какие они понесли при воспитании детей. Права и заслуги родителей здесь, так сказать, вопиющие. Ужели, в самом деле, родителям быть в стороне, не иметь участия в столь важном деле, как брак их детей, если они между там целую жизнь трудились, беспокоились над воспитанием детей? по какому это праву сын приводит в дом отцовский, где глава отец, или только вводит в круг родства кровного, где старшим лицом также отец,— так приводить или вводить новое лицо, которое не было для родителей желательным, в выборе которого, по край­ней мере, обойдено без всякой причины личное участие ро­дителей? (Посему-то правило о согласии родителей и распро­страняется в особенности на тех молодых людей, кото­рые живут еще с отцом и не имеют ни самостоятельного жилища и хозяйства, ни должности или службы граж­данской, предоставляющей им с должностными обязан­ностями и некоторую независимость). Жених (как ныне, к сожалению, это делается), миновав отца—мать, прямо обращается к невесте и спрашивает ее о согласии на брак. Когда уже последует обоюдное согласие, тогда он дает знать родителям, тогда начинается сватовство. Но почему же не вести этого переговора чрез родителей? что было бы тут вредного или унизительного? зачем поставлять родителей лицами второстепенными и начинать действовать совсем без ведома их? не легко ли может случиться, что отец—мать будут иметь свои основательные причины не согласиться на брак, между тем как невеста уже изъявила согласие жениху и дали они друг другу руку? Вообще не одна ли форма выполняется и не деньги ли только нужны на свадьбу, если жених и невеста обраща­ются к родителям после того уже, как между собой все порушили? О, как это напрасно и незаконно!

Затем, даже и самые пожилые люди, даже такие, кото­рые женятся во второй и третий раз, не должны отклонять участие родительское в своем браке, а в случае смерти или отсутствия своих родителей—чуждаться совета старших или близких к себе лиц; только бы эти лица были благоже­лательные и опытные (но не записные свахи: но если это будут прикосновенные очень к свадебному делу по род­ству, по свойству, то совет их требуется только прове­рить свидетельством других лиц, но также не отвергать, потому что совет и этих сколько естествен, столько же может быть и правильным, полезным). Почему же именно не должны даже и пожилые женихи или невесты при браки своем пренебрегать советами других? Потому что нередко и они следуют одному чувственному впечатлению, поддаются увлечению глаз и плоти, прельщаются молодостью лет или одною ловкостью движений и приемов в своей невесте (женится вдовец на девице, которая между тем и моложе его сыновей и не отличается скромностью). Отсюда-то неизбежные ошибки в браке даже пожилых людей.

Итак, женихи и невесты! Хоть выбор ваш должен быть и самостоятелен, хоть собственно вам-то достанется «жить век» с теми, кого изберете для брака, а не роди­телям вашим; однако ж родительское участие в вашем браке, а за отсутствием родителей—совета и руководство старших лиц, вполне законны и в высшей степени не­обходимы. Если родители со своей стороны только советуют вам иное, чем вы думаете, или объявляют свою волю— желание в ином только виде, это еще не может связы­вать вас; так когда бы родители предлагали вам для брака лицо, к которому и раньше и после, словом—всегда вы чувствовали решительное нерасположение, то и можете отказаться от их совета. Но если они прямо не благословляют вас и запрещают вам выбор на справедливых основаниях (например, чтоб не обесчестить браком целой семьи): тогда низшая воля должна подчиниться высшей. Смотрите же, чтоб вам не прогневить Бога и не погре­шить против собственного счастья!

Брак раньше или же после узаконенных лет без всякой нужды и неравный по летам

Bсе эти три однородные случаи в браке вменяются в вину. Так, если Церковью первейший срок для брака на­значается жениху 18 лет, а невесте — 16: то усиливаться совершить брак раньше этого времени прибавкою лет или, положим, открытою просьбою перед духовным начальством, только без всякой надобности,—не следовало бы. Ранние или преждевременные браки вредны в физическом отношении: от них, например, бывает недонос беремен­ности; от них дети не отличаются крепостью тела и вме­сте с тем, или впоследствии времени, твердостью духа. Частью они вредны и в нравственном отношении; потому что в них жених и невеста еще не отошли от харак­тера детства, или не пришли в зрелость.—Так, если Цер­ковью самый крайний срок для брака полагается со сто­роны мужчины 80 лет, то решаться на брачный союз с обеих сторон в близкие к этому лета грешно, неразумно и вредно (а бывают такие примеры). Вообще поздние браки редко выходят плодородными, а еще реже дают здоровое потомству. В нравственном отношении об этих браках можно сказать одно не в пользу их: чем позднее своими годами жених и невеста, особенно вступавшие в первый брак и значит не испытавшие супружеской — семейной жизни, которая требует своего рода ломки (уступчивости) характеров; тем менее надежды таким супругам сойтись между собой и привыкнуть, или привязаться, друг к другу.—Но всего неестественнее, неразумнее, вреднее и дальше от цели брака относительно же детей брак слишком не­равный по летам. От такого брака, т.е. когда, например, муж старше жены своей 20 годами, также не бывает детей или рождаются дети хилые в недолговечные. Притом, от старого мужа рождается более женский пол, а не мужской; следов, тут нет надежды на замену сыном, кото­рый за смертью отца обыкновенно заступает в семье от­цовское место. При бесплодии неровного брака говорят иногда, что «Бог не благословил его»: но как жаловаться на отсутствие Божия благословения тем людям, которые поступают несогласно с законами природы? Особенно вре­ден относительно рождения детей брак старой жены с молодым, т.е. когда невесте около 30 лет, а жениху 20: вреден такой брак, потому что мать-то находится ближе к младенцу по сложению и здоровью младенца, чем отец, потому что для рождения здорового дитяти необходимее мо­лодость матери, чем молодость отца.—Возьмем и здесь нравственную сторону. Как мало целесообразно в браке, неравном по летам! Тогда, например, не может быть искреннего сочувствия между мужем и женой (один дряхл, а другая молода). Со стороны старого мужа обыкновенно возникает мучительная подозрительность (ревность) и отсюда стеснение им во всем своей жены, раздор обоих их. А молодой жене и действительно бывает искушение для супружеской верности; затем ей угрожает раннее вдов­ство, как состояние еще более опасное и тяжелое. На прак­тике жизни видим, что где более запоздалых женихов (как именно в больших городах, для которых между тем ранние-то браки особенно были бы благодетельны), там более встречается молодых вдов; там больше насчиты­вается сирот, которых не довоспитали их отцы и над воспитанием которых должны трудиться изо всех сил одни матери, а еще чаще за беспомощностью самих мате­рей— посторонние лица. Таким образом, молодая жена при старом муже даже и со стороны возбуждает в себе сожаление. За то старая жена с молодым мужем как бы уже не заслуживают жалости, первая за свое легкомыслие, а последний—за свои низкие расчеты в женитьбе или за произвольное убожество. — Нет, жених и невеста! вы должны соединиться между собой по некоторому внутреннему влечению, но не случайно как-нибудь: а для этого нужна зрелость лет. Вы должны отдаться друг другу по свобод­ному решению, а не по принуждению обстоятельств: по­этому прочь влияние сильнейшего на слабейшего, например, старого, но богатого, холостяка в отношении к девице мо­лодой, но очень бедной. Шаг можете вы сделать и скоро: но шаг будет непоправим. Решая свой выбор, вы должны смотреть не на приманку или на лестную обстановку в первые только полгода—год своей жизни, а на всю свою жизнь. Старые из вас, берущие за себя молодых невесть тем более старые невесты, выходящие за молодых, каза­лось бы в браке своем уже непременно выигрывают, выходят победителями. Но их радость бывает непродол­жительная, и они вздохами да слезами оплачивают свою победу. Это верно.

Искание брака в близком родстве

Церковь даже расторгает те браки (Григ.неокесар.,пр.2; Вас.Вел.23,78,87 и др.), которые заклю­чены в близких запрещенных степенях родства (Лев.18,7). Род­ниться в кровном или ближайшем родстве значит идти против уставов природы. Природа держится и распростра­няется, как указал ей Творец, смешением разнородных. (Известно даже, что и врожденные болезни, например, золотуха, чахотка, счастливо проходят, если разноплеменные лица соединяются законным браком, например, русский с крещеною инородкою). Если б чаще допускались браки в близком родстве, это повело бы род человеческий к сокращению. Кроме того, от таких браков (где они бывают) рождаются дети то немые и глухие, то безобразные и глупые. Искание родственного брака ничем не может быть извинено (особенно в одной и той же семье, когда семья велика, и когда жених и невеста садились за один стол: а бывали такие примеры). Разве целого мира мало, чтоб найти себе невесту, кроме двоюродной, например, сестры или троюродной племянницы? (Преступным также супружеством был бы такой брак, когда повенчались бы два лица от других затаенного, но им самим и родителям их известного родства, и самого кровного родства, как родные брат и сестра оба незаконнорожденные или же один от законного брака, а другая незаконнорожденная). Если же искатели родственного брака говорят в оправдание себя: «это лишь лицо мне нравится, оно пришло по сердцу, а другой невесты не надо»; то, очевидно, брак в таком случае был бы по страсти, и, следовательно не христианский. Собственно с духовной стороны такие браки осуж­даются и запрещаются по той причине, что родственные связи и сами по себе священны: превращать-то их в плотскую связь значит отнимать у них эту святыню, зна­чит — красивое безобразить. — Женихи и невесты! будьте благодарны обстоятельствам, закону, а во всем этом Самому Богу, за то, что вы встретили препятствие своему брачному союзу в ближайшем родстве, на который уже совсем решились было! 

Вольное обращение между собой жениха и невесты до брака или супружеские отношения прежде венца

Ревекка лишь только увидела пред собой жениха сво­его, «взяла покрывало и покрылась» (Быт.24,66). Так и у каждого жениха и невесты взаимные отношения должны быть прикрыты целомудренною стыдливостью. До венчания они все же меньше близкие между собой лица, например, брать и сестра. Притом, не бывают ли слу­чаи, что свадебный сговор совсем расстраивается после продолжительного времени, после обменов жениха и не­весты подарками и взаимной откровенности? Поэтому до венца, и по существу дела и для благородной формы его, необходима сдержанность как в уединенных прогулках, в пожатия рук, в свиданиях безвременных (например, в глубокий вечер), в разговорах и в переписке о взаи­мной преданности, так и в гневе друг на друга, в требовании излишних услуг или в оскорблении родителей с той или другой стороны, т.е. или жениховых или невестиных. В случае расторжения брачного сговора эта воль­ность обращения будет новым стыдом, новым наказанием, особенно невесте. Но и с благополучным завершением брака она будет отзываться неприятным воспоминанием для совести. (Удивляется иной вольный жених, что невеста его, как только он прямо и пристально взглянет на нее,—вся краснеет; эту красноту ее он готов назвать забитостью ее в семье. Но эта краснота прекраснейший цвет девства, великое достоинство нареченной его невесты).—Вина также жениха и невесты, если они тот-час же после сговора надевают па себя и носят кольца. Допускать это прежде церковного обручения, значит быть виновным в грехе самовольного обручения. —Что же до преждевременного сожития желающих венчаться, то такое сожитие «не есть брак и даже не начало брака» (Вас.Вел,26), но только блуд­ная связь. Даже лучше этим людям совсем разойтись, т. е. лучше им соединиться браком с другими ли­цами; потому что до законного лишь брака они страстно привязывались друг к другу, а со временем законного супружества легко между ними возникнуть попреки, холод­ность и презриние. Но если уже им не с кем более сое­диниться браком и если они примут законный брак: все же «венцом (как между тем они думают) не прикрывается их грех». Со дня лишь церковного брака законно их сожитие: а за прежнюю связь они должны понести епитимию, которая полагается 4-летняя,—понести или оба,—жених и невеста, или один тот, который насилием или обольщением растлил невинное лицо (Там же,22 и 25). Но если сожития или связи не было, а только пред самым браком вследствие вольного обхождения допущен грех, в таком слу­чай виновные подлежат однолетней епитимии (запрещению приступить к святым тайнам (Там же, пр.69). Наконец, кто падет прежде брака не с самою невестою, а с матерью ее или с другим кровным для нее лицом, тому и брак с этою невестою воспрещается (Там же).—Нареченные женихи и невесты! не в последней короткости обхождения должно состоять ваше предварительное ознакомление и не в том, чтоб вам ни на час не отставать друг от друга, везде выхо­дить и выезжать вместе,—нет, не в этом! но чтоб уве­риться во взаимных добрых качествах и на основании-то взаимной любви и взаимного уважения утвердиться в ре­шимости сочетаться браком. Который из вас будет дер­жать себя скромнее и степеннее, тот в глазах другого и заслужить большее уважение. А вам нужно позаботиться не об одной сердечной любви, но и о взаимном уважении; потому что первое без последнего не совсем прочно.

Суета и рассеянность пред браком

Чем важнее дело (а как важны в жизни женитьба и замужество, и говорить нечего), тем более надобно мо­литься об yспехе его, тем внимательнее надобно готовиться к нему. То приготовление к браку, которое состоит только в заботах о приданом, в заказе разных вещей мастерам, в убранстве дома и т.п.,—есть одна внешняя сторона дела; это заботы не питающие духа и не обеспечивающие счастья будущих супругов. Тем более не в том приготовление к браку, чтоб были предвари­тельные вечера, то у невесты, то у жениха, чтоб дольше отсрочена была свадьба для большего значения ее. Нет; достойное приготовление к браку, со дня сговора и до самого венца, составляют только такие действия: молитвословие в доме чрез священника о том, чтоб Господь Бог благословил начинаемое дело и помог завершиться ему; если же посредство священника в настоящем случай по­чему либо не может быть употреблено,—как же однако за «данным словом» не помолиться тотчас, выслушав или приняв благословение родительское?—ежедневная мо­литва жениха и невесты друг о друге; предание ими себя воле Божией; ознакомление их со смыслом церковных обрядов брака, а особенно усвоение духовной тайны брака, т.е. что браком означается отношение Иисуса Христа к Церкви; вообще ожидание венчания с благоговением и радостью, как таинства, а не как одной формы дела; пред­варительный в день венца (а не после венчания) молебен к соименным святым или Божией Матери. Не оттого ли, между прочим, ныне высказывается легкомысленное желание гражданского брака, что женятся и выходят в замужество, не понимая совсем святости брака и приступая к нему без всякого приготовления? Ах! Если б жених и невеста истинно оценивали  время от сговора до брака! Этим временем надобно им дорожить и дорожить. Оно никогда для них более не повторится (если брать во внимание один только брак в жизни), не повторится в смысле особенной чести, особенных ожиданий, особенного довольства или какой-то приятнейшей беззаботности. Само слово Божие дает этому времени значение особенного тор­жества, величия, невинной радости. У псалмопевца жениху, выходящему из своего чертога, употребляется утреннее восходящее солнце (Пс.18,6). Христос-Спаситель Себя Самого сравнивает с женихом (Мф.9,15) и не раз приводить речь о женихе и невесте: «имеющий невесте есть жених» (например, говорит Онъ), «а друг жениха, стоящий и внимающий ему, радостью радуется, слыша голос жених» (Ин.3,29). Почему же именно та­кое величественное почтение отдается дням жениха и не­весты пред совершением над ними брака? Потому что доверчиво предполагается, что они выдержали подвиг девства и встречаются между собой будто после победы какой.— Ожидается над ними исполнение благословения Божия: «плодитесь и размножайтесь», и таким образом в них, так сказать, красуется жизнь человечества. Выражается и со стороны других сочувствие к их горячей взаимной любви, как к прекрасному образцу дружества между людьми, как к самому приятному явлению единения среди разъединяющего людей греха. О, если б жених и невеста с этой-то ду­ховной стороны смотрели на предсвадебное свое время и в этом то смысле дорожили им!—Наконец, христианское приготовление к браку прекрасно могут они выразить осо­бенною исповедью и приобщением пред браком, т. е. сверх говенья в предъидущий пост и не взамен этого говенья. Исполнение исповеди пред венцом, требуемое Церковью (Треб Мог.ч.1), особенно благодетельно для тех, которые в холостых, к сожалению, проводили не совсем честную жизнь. Исповедь примирит их с Богом и произведет, вместе со святым причащением, сильное впечатление на их супружескую жизнь. Но если и одно только лицо (а не оба дружно) выполнит в это время христианский долг, — будет некоторое благодетельное действие даже на другое лицо, маловерующее или неусердное.—Православные же­них и невеста! будьте уверены в том, что если вы так проведете время перед свадьбой, то с более радостным сознанием примете брак, с чувством истинного торжества будете обходить в венцах вокруг налоя и живее ощутите на себе духовную благодать таинства!

Непощение до венца и неблагоговение во время венчания 

Таинство брака принимается всего раз в жизни (как в большинстве супружеств). Отсюда прекрасный обычай приступать к нему не иначе, как «натощак»; и дей­ствительно грех не поститься в день свадьбы. Постится же из возрастных желающий креститься, хоть и в пер­вый раз еще слышит урок о христианском посте; тем более не пьют и не едят причастники здоровые и боль­ные, а также по возможности и исповедники. Пощение пе­ред свадьбою будет соответствовать духу усиленной мо­литвы, который выражается во всем последовании венчания. Притом, пить из чаши благословенное вино за венчанием не лучше ли не пившим и не евши? Если же не постятся до конца потому, что венчание бывает позднее, ночью; то Церковь, снисходя к слабости сил жениха и невесты или к непривычке их поститься,—снисходя разрешением им малой пищи, строго однако осуждает са­мую безвременность венчания ночью. Приличным и законным временем для брака она полагает часы тотчас пос­ле обедни (Кормч.ч2 и указы Св.Син.), когда и легко могут попоститься каждый жених и каждая невеста. Известно, что браки православных христиан из уважения к посту не совершаются ни­когда на постные дни (кроме особенной надобности в не­делю мясопустную). Но кто не показывает внимания и благоговения к браку уже в самой церкви, т.е. и в непродолжительные минуты венчания; кто не старается расслышать молитв, которых так много читает священник и которые столь торжественны, небрежно стоить пред налоем, не представляет себе в духе веры того, как схо­дит на него благодать таинства: тот забыл, что Церковь во время брака ни о ком больше не молится, как о двух лицах: о женихе и невесте (раз всего только произно­сится молитва «за воспитавшие родители»). Невнимание и неблагоговение жениха и невесты во время венца показывают, что они как бы не нуждаются в церковном венчании или готовы заочно обвенчаться (по обычаю западных). И не готовились-то они по христиански к браку и бессознательно венчаются! Между тем этот один час имеет влияние на целую их жизнь. Они должны бы молиться, чтоб Сам Господь Бог был тут с ними, закрепил их клятвы. Будут ли они после этого глубоко уважать религиозные обязанности в браке: верность супружескую и нерасторгаемость? — О, жалкая потому что и невозвратимая рассеянность ваша, женихи и невесты! Нау­читесь на сей раз благоговению пред браком и из при­мера Церкви. Церковь при самом множестве браков в один день и в одном храме не венчает их по нес­кольку пар вместе, но велит совершать каждый брак отдельно, чтоб не было замешательства и неблагоговения. 

Неприличные увеселения и безобразная нетрезвость на браке

В правилах соборных сказано: «не подобает на браки ходящим (т.е. даже и посторонним лицам) скакать или плясать, но скромно вечерять и обедать, как прилично христианам» (Лаодик.пр.53). Тем более, значит, подобные увеселения не приличны и составляют вину со стороны самих новобрачных. И действительно, как же это тот-час из под венца бросаться на пляску, на танцы? Как это тотчас же обращаться к табакокурению, участвовать в общем смехе и пустословию? Новобрачным есть чем в это время занять свой дух. Их должны занимать тай­ное ощущение в себе благодати, которая только что низо­шла на них в браке; молитвенная мысль при взгляде на венчальные иконы Спасителя и Божией Матери, мысль о том, чтоб Сам Господь и Божия Матерь невидимо по­сетили их брак, как и некогда в Канне галилейской; все еще чувствование на своей голове венцов, которых они никогда не сронят с себя, если будут жить в су­пружеской верности. Вместо услаждения музыкой, которую пусть слушали бы другие, лучше бы им услаждать свою душу чувством радости и благодарения Бога за то, что наконец совершился их брак, которому может быть пред­шествовали многие колебания и препятствия; а еще лучше было бы если б взамен музыкантов они пригласили в свой дом бедных и нищих для трапезы и милостыни: пусть это назвали бы другие странною новостью, за то но­вость стоила бы меньшей траты, а принесла бы несравненно большую пользу для супружеской жизни их. Но, вместе с тем, новобрачные ответят пред Богом и за неприличное поведение своих гостей на браке, если сами бывают хозяевами или распорядителями брачного пира. Так, нередко они дозволяют быть на браке самой безобразной нетрезвости гостей; для блеска, для славы выставляют угощение вином даже и посторонним лицам, кому только угодно воспользоваться их угощением; допускают гостям на браке произносить такие шуточные слова, петь такие пошлые пески, делать такие выходки, что после всего этого христианский брак решительно теряет в глазах всех посетителей брачного вечера (а неизбежно бывают тут и дети) чистый, духовный смысл и принимает одну только чувственную сторону; гости толпой сопровождают ново­брачных к брачному ложу, будто их касается тут дело, а главное—в настоящем случае смешивают святое с грешным, священные и высокие песни («в законе сени и писаний»…) с мирским пением, с хохотом и новой попойкой. Затем, гости и сами по себе несколько дней сряду, с раннего утра и до вечера составляют пиры, для пирушек то переходят из дома в дом, приглашая к себе новобрачных, как будто христианский брак есть ра­дость единственно плотская, будто это дверь для всех участников его к плотским наслаждениям и законная остановка ежедневных работ и занятий. Как в день брака, так и на остальных свадебных обедах, новобрач­ные приготовляют для гостей в постные дни скоромные блюда, между тем как тут же и в числе первых го­стей бывает (хоть не всегда) священник (с другими духов­ными лицами) которого таким образом и поставляют в крайнее затруднение, если не есть, то благословить запрещенные блюда. За все эти бесчиния, оскорбляющие брак, как таин­ство, и супружескую жизнь, как жизнь чистую и законную, без сомнения, принимают на себя ответственность пред Богом новобрачные, если могут предотвратить их, и— не предотвращают. А если все это допускается по распоряжению одних родителей новобрачных, то тем еще хуже. Родители здесь унижают чистоту собственного брака,—унижают прежде всего пред новобрачными же, от которых раньше таили (и должны были таить) чувственную, плот­скую сторону в своем браке, вообще—охраняли случаи, оскорбляющие целомудрие. А уже во всяком случае виновны сами по себе невоздержные и нескромные гости: как же это гостям говорить и делать пред глазами молодых то, что неприлично слышать и видеть даже давним супругам?—О, новобрачные! покажите на первый раз свою са­мостоятельность после церковного венца, который есть знак царской власти, — покажите эту самостоятельность тем, чтоб и самим вам не веселиться по-мирски на своем христианском браке и гостей отвлечь от безобразных увеселений!

Гнушение браком, как чем-то нечистым

При сотворении человека Господь сказал: «плодитесь и размножайтесь» Быт.1,28); в апостольских посланиях читаем: «брак у всех да будет честен и ложе непорочно» (Евр.13,4). Апостол Петр имел жену и родство по жене — тещу, однако это не помешало ему получить ключи царства небесного (Мф.8,14). Когда на первом вселенском соборе все уже склонялись к тому, чтоб духовным лицам запретить разделять ложе с законными женами, тогда некто Пафнутий — исповедник, сам не испы­тавши никогда супружеской жизни, встал и начал опро­вергать такое предположение; с ним единодушно все со­гласились (Церк. ист. Созом.). А раньше во времена Апостолов стремление некоторых к девству достигло до таких пределов неблагоразумия, что даже для всех христиан считали приличным жизнь только безбрачную, холостую. Это мнение распространилось между прочим в церкви Коринфян, которым апостол Павел посему и разъяснил в послании мысль о христианском девстве. Он признал холостую чистую жизнь менее развлекающею в ревностном служе­нии Богу (1Кор.7,35), но и брак похвалил (ст.27) как меру, охраняю­щую целомудрие и предупреждающую блуд: «если и женишься, не согрешишь» (ст.28). Затем, правила соборные прямо подвергают клятве тех людей, которые почему-либо гнушаются или собственным браком, от которого уже не могут отказаться, или супружеским ложем других. Так, если думают некоторые, будто женатые не могут войти в царство небесное, правила соборные осуждают такую мысль (Гангр.собор.1). Если иные уходят от своего супружеского лица, гнушаясь брачным ложем, будто нечистым, — по смыслу соборных правил не принимается Богом от этих людей жертва воздержания (Там же, пр.14). Не одобряются в правилах даже совершенно безукоризненные в холо­стой жизни, если только избегают женитьбы «не ради самой святыни девства» (там же, пр.9), а из-за того, чтоб не связывать­ся сожитием с женским полом; тем более не заслуживают похвалы те, которые при своем целомудрии от самого рождения или же со времени вдовства (например, монашествующие обоего пола гордятся пред женатыми или за­мужними женщинами (Ганг.Соб.10). Наконец, Халкидонский собор с некоторою снисходительностью относился даже к монахиням, которые выходили из монастыря замуж (прав.16). Брак монахинь признавался Церковью и только те подвергались строжайшему наказанию, которые вступали в замужество уже после сорокалетнего возраста. И так совершенно это неправильный и напрасно-злостный разговор некоторых: «дело мужа и жены только рожать детей; приятно им так-то жить, так наслаждаться удовольствиями похоти». Это больше говорят по злой зависти те, которые никогда не женились или не могут жениться, например, старые холостя­ки. Но чьи же еще это речи? Это речи и древних еретиков-гностиков, которые ненавидели распространение рода человеческого. Таких же мыслей держаться ныне некоторые из раскольнических сект, а также новейшая секта штундистов. Гнушаются жалкие невежды святым браком, между тем как сами то под благовидным предлогом безбрачия предаются гнусному разврату. Нет; цель брака в христианстве не просто размножать род человеческий но и увеличивать число членов в царстве небесном. Супруже­ское совокупление (и здесь скажем) отнюдь не блужение, не блуд (1Кор.6,13). Блужением называется злоупотребление естеством, а в браке только отправление естества. Блудница не есть Христова, — она служительница дьявола: а в законном браке муж и жена — оба Христовы. О, вы злонамеренные завистники и насмешники закон­ного брака! Если бы вы еще знали, как дорого искупаются супружеские наслаждения людьми женатыми и многодетными! Многодетные супруги даже такие несут тягости в своей семейной жизни, что под час им кажется самою сча­стливою доля холостых, что, если б они вперед знали все эти заботы, страхи и опасения в семейном быту, то, может быть, и предпочли бы супружеству безбрачную жизнь с обетом целомудрия. Словом сказать: честная семейная жизнь часто составляет еще гораздо больший подвиг, чем честная же жизнь холостых. 

Раздел 5: О супружеской жизни

Холодность в супружестве или же любовь только кратковре­менная, по одному животному возбуждению

Сказано: «должнымужья любить своих жен» (Еф.5,28) (а так же без сомнения и жены своих мужей). Это потому, что муж и жена «и будут (два) одна плоть» (Быт.2,24). Не так толь­ко друзья, и не за одно неизбежное сожительство в жизни, они должны иметь друг к другу любовь; нет, но ради, естественного союза, по законности брака. Из двух половин (как показывает и самое слово: «пол»)составляет­ся в полном виде человек. (Впрочем, мы говорим так вообще о гармонии человеческой жизни, а отнюдь не хотим сказать, будто каждое в отдельности лицо человеческое не­полно, недостаточно, нуждается в лице другого пола для своей полноты, или восполнения). Во имя законного брака ох­лаждаются самые кровные связи, как, например, детей в отношении к своим родителям (да и самих родителей к детям, если родители, имея их от первого брака, вступают во второй брак): «оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей» (Быт.2,24). Впервые, например, дни после венца муж и жена («молодые») так любят друг друга, что ни родные братья, ни близкие друзья не дороги для них. Также взаимная привязанность их, скреп­ленная законным браком, скрепляется и отношениями к ним тестев и свекровей. Тести, например, вдруг начинают питать любовь к человеку, которого раньше может быть никогда не видали. Они отдали зятю свою дочь, ко­торую воспитали, имение, которое трудом приобретали, — все отдали, что только могли, и не жалеют, между тем как в других случаях убыль капитала или имения привела бы их в досаду. Это и значит, что брак есть «таинство по самой природе». И так любить друг друга муж и же­на должны так же, как каждый из нас любит и жалеет самого себя. С первого уже раза дело здесь пред­ставляется таким, что и напоминать о нем супругам нет нужды: «должны мужья любить своих жен, как свои тела: любящий свою жену любит самого себя» (Еф.5,28). Но в христианстве есть еще высшее, вну­треннее основание для взаимной любви супругов: «мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил Церковь и предал Себя за нее» (Еф.5,25). Христос до предания самого себя на распятие и смерть возлюбил Церковь, т.е. души грешные и повинные казни, но затем уверовавшие в искупительные страдания Его и помилованные: к такой же точно самоотвер­женной любви в отношении к своей жене стремится и муж-христианин. Церковь или верующие христиане со сво­ей стороны должны, так сказать, дышать на своего вечного благодетеля—Христа, думая только о Нем, радуясь Ему: также точно и жена должна стремиться вниманием и любящим своим сердцем к мужу. Первая жена прои­зошла от ребер своего мужа, когда он спал: так и Цер­ковь составилась из бока Христова, во время мертвенного сна Иисуса Христа, т.е. из воды и крови, которые истекли из прободенного ребра Его и под которым таинственно надобно понимать воду крещения (ею мы возродились) и кровь причащения (ею поддерживается духовная жизнь наша.) Здесь и значение слов: «от плоти Его и от костей Его» (Еф.5,30). И так холодность, а тем более ненависть, обоих супругов друг к другу или только одного которого либо были бы самым грубым противоречием любви Христа к Церкви. А по обоим этим основаниям, т.е. и по чувству приро­ды и со стороны благодати, любовь между мужем и женой, можно сказать, есть любовь невольная.Личные качества или достоинства, действительно, могут усиливать их любовь, сделать ее особенно приятною. Но в то же время пусть и не будет этих достоинств, не только телесных, как красота, молодость лет, но и душевных, как добродушие, кроткий характер, пусть не будет всего этого: однако хо­лодность или прямая ненависть мужа к жене, и наоборот, не извиняются. (Чрез жену, если она заслуживаете особенной любви, муж больше любит даже и свою тещу, равно и тестя, а жена в том же самом случае — свекровь свою и свекра, — это правда. Но если и не обращается серд­це с особенною любовью к тестям и свекрам, все же и к ним оно не должно быть ненавистливое). Факт (брач­ный союз) совершился законно, и этим положено осно­вание для всегдашней взаимной любви первее и необходи­мее всего между самими супругами, а далее между теми, от рода которых они взаимно соединились. Хоть, допустим, иной муж будет и всеми почему-либо в общежитии не любим; но есть в мире одно лицо, которое долж­но любить его: это законная жена его. Равным образом допустим, что иная жена на всех людей или на многих почему-либо производит неприятное чувство, например, своим характером, пороками; но есть в мире человек, ко­торый еще любит и должен любить ее: это законный муж ее, знающий между тем и прежде и ближе других ее пороки.

Возразят: «как же это, в самом деле, любить поневоле, по приказанию? можно ли тем более (если выйдем из возвышенности, из идеала, и сойдем ближе к жизни),—можно ли, например, любить мужа жестокого или же­ну столько злую, что она считает своего мужа как бы лицом посторонним для себя? не заслуживает ли, напротив, (первый — ненависти, если он жестокий тирань? и не достойна ли быть отторгнутой от сердца последняя, если она строптивая, притязательная, неласковая? как первого можно представить Христом, а вторую — Церковью при таких характерах?). Долженили должна любить,— вот только, какое слово слышится здесь в самой совести человека, подобно тому как долг службы заставляет же идти на службу, хоть бы служба была очень неприятная. Что один всупружеской чете холоден и ненавистник, это не дает права другой половине выражать те же чув­ства. Христианская—евангельская нравственность тем то меж­ду прочим и возвышается над всякою другою естествен­ною или философскою нравственностью, что не освобождает нас от исполнения обязанности к другим, когда другие нарушают эту самую обязанность в отношении к нам. Враг, например, зол, ненавидит: но не велено отвечать ему тою же монетою, а заповедуется напротив любить его (Мф.6,43-44). И если незлопамятная любовь даже врага иногда смягчает: не тем ли более супружеская привязанность может преодолеть холодное или совсем ненавистливое сердце? Да; христианскими началами более всего можно здесь направить или поправить дело. Так, например, муж должен вспомнить, что ему все же легче любить свою же­ну, чем Христу возлюбить Церковь. Он сам такой же человек, с такими же недостатками и грехами, как же­на: между тем Церковь (т.е. люди верующие во Христа) не была такою красивою невестою, чтоб могла привлечь к себе любовь жениха-Христа, напротив была нечиста, безобразна (Еф.5,27); однако ж Христос не возгнушался ею и омыл ее водой крещения (1Кор.6,11). Церковь снова и часто осквер­няется: но Христос снова же очищает ее таинствами покаяния и св. причащения.—Без евангельского духа, или вне этих христианских начал, любовь в супружестве не имеет уже своей глубины и прочности. Это будет, так сказать, только «наружность любви», под которой пусто. И эта пустота (говоря не в строгом смысле) скоро даст о себе знать, например, в нуждах по хозяйству, в неисправностях и огорчениях со стороны детей: в подобных обстоятельствах супружеская любовь легко сменяется гневом, раздором. — Не спорим, что любовь мужа и жены может поддерживаться и одним плотским союзом, без возвышенных христианских мыслей. Но эта любовь сор­ная и мелкая для духа. Будет, например, муж говеть в пост или оба они встречают великий праздник: как тогда трудно мужу выразить свою ласку жене только в характере духовном, а не так, чтоб и тут любовь не была плотяною или страстною! Между тем то было бы прекрасное и самое желаемое качество супружеской любви, когда бы муж мог по временам совершенно бесстрастно ласкать свою жену, как в свою очередь и жена его.

Затем, к стыду многих надобно сказать, что их лю­бовь супружеская бывает и еще короче, в одни лишь часы полового, чувственного возбуждения. Как надобно ду­мать об этой любви? Она, конечно, не заслуживает имени христианской супружеской любви. Это скорее страсть, чем разумная и великодушная любовь. Это только часы любви, а не дни ее. Это инстинкт животный, или любовь в од­ной крови, а не в сердце. Например, у дикого язычника и в этой любви не изъявляется нежность чувств, а прояв­ляется одно холодное насилие или требование. (Христианину же сказано: «люби свою жену», т. е. не пол один, а всю личность). Эта половая в супружестве любовь, т.е. решительно без христианского чувства, предоставляет сама себя, минутам чувственного возбуждения, а не подчиняется внушениям разума и сознания долга. Поэтому как минутны или кратковременны бывают требования плоти: так у иных лиц кратковременна и эта любовь; с удовлетворением чувственному наслаждения она недолго остается в человеке и переходить в прежнее состояние холодности или ненависти. Пусть бы только с этой любви начиналась любовьв тех супругах, которые почему-либо охладели друг к другу даже до такой ненависти или взаимной не­терпеливости, что когда, например, разговаривают между со­бой, а особенно остаются одни, не могут быть спокойны. Пусть бы этим путем достигалось упрочение взаимной любвиих. Облагородить же и поддержать во всякое время любовь супружескую (т.е. даже с прекращением супружеского ложа на известное время или окончательно), так поддер­жать любовь супругов может —повторяем — более всего вот что: «верующая мысль о союз Христа с Церковью,— союз, которого печать полагается на каждом браке». В таком то чувстве те из святых Божиих, которые были связаны брачными узами, до самой смерти сохранили друг ко другу любовь; так, например, апостол Петр, принимая в товарищество себе жену во время проповеди, любезно приветствовал ее и пред мучениями за веру (Церк.ист.Евсеев.кн.3,гл.30).

И так, супруги-христиане! вот ваш долг, который вы обязаны выплачивать друг другу каждый день и от платежа которого никогда не можете освободиться: это—вза­имная любовь ваша! Сколь бы у одного из вас или у обоих друг против друга не накопилось с годами в душ недовольства, гнева, злобы, о! всеми силами противостаньте чувству взаимного охлаждения, а тем более взаимной ненависти. Страшное, богопротивное это состояние, когда и голос, и кашель, и взгляд и невинные привычки и вещи, которыми особо обладаете вы с привязанностью: все это становится вам ненавистным друг в друге! Сохра­ни вас Бог от такого взаимного ненавистного состояния! Воспротивьтесь взаимной ненависти и вражде! Чем дальше, тем будет хуже. Но всегда есть еще некоторая воз­можность возобновить вам свою супружескую любовь. О возобновлении ее более всего должен позаботиться муж: «муж люби свою жену». Женщина, как вообще существо более нужное и признательное, больше расположена любить того, кто старается заслуживая ее привязанность, и дольше сохраняет к своему мужу любовь, которая в нем меж­ду тем охладела. Но это самое не дает права мужу менее стараться —заслуживать ее доверие и любовь, в той надежде, что она все простит ему или что и без того она любит его (как вначале, супружеской жизни). За то по мере врожденной чувствительности жену глубоко трогает и равнодушие мужа, очевидная ненавистливость его: тогда немного шагов до отвращения ее к мужу. Спешите же вы, мужья, возобновить и поддержать супружескую свою любовь к женам, а вы—жены исправиться от всякого раздражительного разговора, взгляда и действия: в отношении к своим мужьям! Если же чья жизнь вначале проходила также в довольной любви и привязанности (к сожалению, есть такие, которые охладевают друг к дру­гу года чрез два и даже чрез несколько месяцев после свадьбы: тут бывают уже особенно резкие причины); если с годами и с приближением к старости более охладе­вают и между многими супружеская чувства, возникает взаимная ненавистливость: тогда-то особенно такие супруги прибегните к этому сильнейшему рецепту против супру­жеской нелюбви, т. е. вспомните, что один из вас носить на себе образ Христа, а другая — Церковь, и что вы должны до гроба любить друг друга. Иначе вы бесчестите в себе этот образ, иначе сомнительна и ваша собственная любовь ко Христу, неживое ваше отношение к Церкви. О, возлюбленные супруги-христиане! храните и, если утратите, снова тысячу раз возобновляйте в себе взаимную супру­жескую любовь! 

Супружеское сношение в непозволительные (физические времена)

Здесь, прежде всего, разумеется время «месячных кровей и кровоочищения после родов»: «если кто праведен…, к своей жене во время очищения нечистот ее не приближается» (Иезек.18,6). Приближение в это время супругов составляет скверну плоти и духа: со стороны мужа оно означает «обнажать истечения женские», а со стороны самой жены – открыть «течение своих кровей» (Лев.10,18). Оно вредно, т.к. кровоочищение женское есть своего рода болезнь, — вредно для жены, но и опасно для организма мужа. Оно обличает несдержанность похоти, — на этот раз особенно в жене. Оно есть дело насильственное для совести: если женщина во время своих регул, а также после родового очищения, освобождается и от религиозных обязанностей, например, от приобщения в пост, от хождения в церковь до 7 дней: то не тем ли более следует освободить ее или должна освободить себя в это время от плотских супружеских обязанностей? – Затем, с физической стороны не позволяется супружеское сношение в те дни и часы, когда который либо из супругов еще не поправился после тяжкой или продолжительной болезни; когда оба они, будучи вообще слабы своим здоровьем, удостоверяются в последовавшей беременности; когда мать вскармливает грудью свое дитя; когда она находится в состоянии особенной слабости тела, например, после долгих умственных занятий, после работы и т.п. – Так, супруги, необходимы вам и со стороны природы некоторые правила воздержания в плотской связи!

Неумеренность в супружеском ложе

«Не для удовлетворения похоти, но поистине как жену» говорил праведный Товия (Тов.8,7). Чтоб видеть виновность супружеского невоздержания, укажем те цели, какие имеет брак мужа и жены. Первая и самая чистая цель брака «рождение детей» (Быт.1,28). Вторая: «разделение между мужем и женой домашнего труда, или взаимная помощь в жизни» (Быт.2,18). Третья и последняя: «удовлетворение половому побуждению» (1 Кор.7,9). Таким образом, половое наслаждение уже само по себе стоит на последней ступени, хотя и «честна женитва». Взятое же и ценимое отдельно, оно и будет «блудодеяния ради»,т.е. полагается только выше разжжения, или блуда; тогда «лучше есть женитися, нежели разжигатися».А если еще прибавить к этому неумеренность, или частовременность сообщения,— тогда что же выйдет из законного брака, как не одна плотская прихоть, как не потеха для животного инстинкта? и достойно ли такое пользование браком в особенности со стороны христианских супру­гов? Нет; о первых супругах было сказано: «и узнали они, что наги» (Быт.3.7.). Значит и между законными мужем и же­ной должна быть умеренная половая стыдливость, которая между тем с частовременным совокуплением их непре­менно понижается и утрачивается. Неумеренность-то супру­жеская более бывает причиною того, что муж и жена не могут без страстного ощущения и на одну минуту встре­чаться друг с другом пристальным взглядом, ласкою, пожатием рук, лобызанием, тогда как в известное время не должно быть и мысли о похоти. (С редким же сообщением между собой и опять непременно возвращается к ним половая стыдливость). Неумеренное наслаждение супружеским ложем скорее свойственно мусульманству; там оно и усвоено; там оно даже вносится в список райских утех, считается у чувственных людей предупреждением вечного блаженства.— Оно может довести в особенных случаях до падений и вне закона. Вот муж и жена, поль­зуясь законностью брака, тайностью и доступностью каждый день (если не отлучаются) супружеского своего ложа, тем, что никто их ни поверяет, ни упрекает в частовременном между собой совокуплении,— пользуясь не по совести всем этим, чрезмерно развивают в себе плотскую по­хоть. Но что, если вдруг их постигнет вдовство или про­должительная болезнь, препятствующая совокуплению? что им тогда делать с развитою страстью? готовы ли они вы­держать борьбу с ней? Сомнительно! Всегдашняя неуме­ренность супружеская также вредна и для здоровья, и даже более вредна, чем только несдержанность в непозволительное физически время. Когда она достигнет высшей сте­пени: тогда, несомненно, истощает силы, особенно молодых супругов. Тогда она ведет к сокращению жизни; потому что «жизнь человека есть горение». А известно, что чем сильнее пламя, тем скорее потухает. В половом же совокуплении жизнь на короткие минуты возжигается, как пол­ное пламя; потому что оно сопровождается потрясением всего человека (всей нервной системы). Отсюда и очевидно вредны последствия для жизни от крайней неумеренности. Наконец, если эта неумеренность обнаруживается и только в частых или продолжительных супружеских ласках, без решительного акта совокупления, и тут нужно видеть в ней некоторое недостоинство пред всевидящим Богом. Особенно при старости лет обоих супругов, когда выс­шая цель брака — рождение детей не может быть более достигаема, особенно в эти лета частое обращение к су­пружескому ложу составляет вину. (Между тем иные суп­руги в старости-то лет, не опасаясь уже зачатия детей, и предаются больше супружеским наслаждениям. Зачем же так? зачем льстить плоти на сей раз? Она ведь подобна лакомому псу: не отказывай ей в похоти, и— будет она как пес, который тем больше подбегает и ласкается, чем больше бросают ему лакомых кусков). С приближением старости лучше было бы совсем оставить плот­скую супружескую связь, и т.о. сделать брак жер­твою чистоты пред Богом. Чтобы легче достигать этого, полезно, например, иметь отдельные ложа (некоторые и с молодых лет отделяются); не нужно предаваться унынию, в часы которого более супруги ищут взаимного совокупления; не нужно начинать и развивать постельные ласки; а главное хорошо помнить что время уже коротко, т. е. сокращать в своем умопредставлении время от года к году, и так доходить до конца жизни, или до смерти: тогда-то само собой «имеющие жен будут как не имеющие» (1Кор.7.29.), или само по себе забудется наслаждение супружеским ложем. (Так и поступали святые супружники; например, пре­подобные Ксенофонт и Mapия с окончанием деторождения положили обет более не касаться друг к другу, и вполне сохранили свой обет. (Четь-мин. 26 янв.) А были и такие супруги-подвижники, например, Мелания римлянка и Пиниан, (Четь-мин. 31 дек) Феофан препод, и жена его,(там же, под 12 март.) которые еще в самых моло­дых летах прекратили взаимное половое общение ради девственной чистоты и царства небесного. Препод. Панфутию, желавшему узнать как он далеко ушел в своей подвижнической жизни, с кем может сравниться по свято­сти своей, угождает ли Богу, было сказано найти в мирском селении одного женатого человека, по должности стар­шину. И великий подвижник, между прочим, узнал, что этот человек, по согласию со своей женой, уже более четверти века живет в строжайшем супружеском воздержании, (Четь-мин. 8 окт.) как с духовною сестрою). Супруги — христиане! супружеские наслаждения предоставлены вашей воле, вашему обоюдному желанию. Но при этом слово Божие выражает такую мысль, чтоб воздержание вы считали законом, а схо­дились бы между собой, уступая пожеланию или руководясь и здесь благоразумием. Помните, что все главным образом, зависит от ревности. Ревностный о спасении души и о чи­стоте своей, при помощи Божией, укротит и такое сложение тела, которое более располагает к похотливости: а мало ревностный и умеренным (холодным) сложением тела не хочет управить. Поставляйте же себе христианским долгом воздержание в самом супружестве!

Невоздержание от супружеского ложа в Великий пост

«Для упражнения в посте и молитве, а потом опять будьте вместе» (1Кор.7,5), дается прямая заповедь законным мужу и жене. Эта заповедь может идти и ко всем церковным постам, а также к постному времени на среды и пятни­цы; но особенно она относится к великому посту, и тем еще более к говению. О соблюдении великого поста в су­пружеской неприкосновенности положительно указывает церковное правило: «от жен воздержатися весь святый великий пост. Аще ли падется с женою во святой пост…, весь пост обезчествова» (Требн.свящ.гл.26). Вообще же молитве супружес­кое сообщение не препятствует; потому что оно еще не делает осквернения человеку. Но в приведенной заповеди слова Божия разумеется молитва особенная, усиленная, какою и бывает она в посты, преимущественно же в великий. Сказано не просто: «молитеся», но: да пребываете в молитве, потому что при воздержании супружеском молит­ва чище и совершеннее.— И так, православные супруги! В особенности Великий пост должен быть для вас неприкосновенным относительно супружеского совокупления, — неприкосновенным весь от начала и до конца, и как в один год, так и во все годы, или как с молодых лет, так и до старости. На этот раз весьма важен шаг с первого же года супружеской жизни или даже вслед за самым браком, если брак был пред неделями великого поста,— твердый шаг, чтоб в великий пост не при­касаться супругам друг к другу: сохранившие в цело­мудренной чистоте первый пост уже и во всю последую­щую жизнь свою не допустят обесчествования Великого по­ста совокуплением. О, супруги-христиане! положите же себе правилом: особенно в Великий-то пост не прикасаться друг к другу, даже и не допускать супружеских ласк, но быть между собой как духовные брат и сестра. Это будет жертва ваша, угодная Богу.

Прелюбодеяние

«Прелюбодеев судит Бог» (Евр.13,4). По правилам церковным прелюбодею эпитимия вдвое больше чем блуднику, именно —до 15 лет (Василий Великий, 58). Притом, имя «прелюбодея» отнесено в них не только к нарушителю собственной супружеской верности, т.е. к человеку женатому или замужней, но и к холостым; когда холостые нарушают чужое супружеское ложе. Что же сказать о тяжести греха прелюбодеев по существу самого дела? Если это законные муж и жена, то они во время венчания дали обет взаимной супружеской верности. Обет свой они произнесли сознательно и свободно пред крестом и Евангелием и залогом его получили обручальные перстни. И так, крест в евангелие, святая церковь, священник и Сам Бог, бывшие свидетелями их обета или готовности остаться верными в супружестве: все это ими забыто! какая небогобоязненность! Затем: прелюбодей, так сказать, рассекает себя, делясь в одно и то же время на двое или отдавая одновременно свои члены и законной жене и блуднице (а жена, в свою очередь, и законному мужу, и незаконному сожителю). Напротив, каждый из супругов в минуты искушения должен бы сказать чужому лицу: «это не мое тело, не мне оно принадлежит; потому не могу согласиться с твоим желанием». Тело же, рассеченное на две половины, обыкновенно, умирает. Так и брак, разъединенный прелюбодеянием, уже теряет свою жизненность, сочувственность и гармонию. Например, как же приступит муж к ложу своей жены, если он в тайне сознает себя виновным пред нею и пред Богом, потому что прикасался к другой жене или деве? с каким чувством жена должна встретить ласки своего мужа, если она сделалась недостойною этих ласк, как преступница пред мужем и пред законным браком? (Все это до того мучит совесть иных супругов, что они не могут выносить своего состояния и без всякого вызова сами открывают свою преступную вину, например, падшая жена пред мужем. Впрочем, эта исповедь и неуместна: за тайный грех нужно тайно же покаяться пред Богом). С каким также стыдом нарушитель супружеской верности встретит своих тестев, которые вручили ему свою дочь? А если еще дело выйдет так, что измена жены как-либо со стороны сделается известною честному мужу или честная жена достоверно узнает об измене своего мужа? что тогда? В таком случае муж допытывается у своей жены сознания и весь расстроился духом, а жена запирается и клянется стыдясь или опасаясь сознаться. Сколько же тогда бывает упреков, раздора, притеснений со стороны сильнейшего или же бессильных слез со стороны слабейшей, но невинной! А если наконец и оба, муж и жена, падут и оба будут догадываться относительно своей взаимной неверности? что в таком случае? Тогда они будут как чужие друг друту, как два тайные врага, до времени между тем ласкающие друг друга: при взаимной неверности или со стороны одного только лица уже никак не может быть истинная супружеская любовь. И к тому же, после этого, будет большая половая привязанность прелюбодея и прелюбодейцы (потому что привязанность этого рода не может раздвояться). К одному лицу она, действительно, будет преобладающею, но только так же без всякой твердости; другое же или третье лицо (кроме законного брака), с которым прелюбодей разделяет свое ложе, будет не лучше вещи, сберегаемой для запаса в кладовой (как на востоке гаремы). Какое все это расстройство в супружестве! Но в прелюбодейной связи дело доходит иногда до невольного рабства. Так, мужу умная жена и тяжелого слова не скажет, а посторонняя женщина, с которою он имеет связь, и будет бить его, он все вытерпит. Еще худшее положение жены. Если она только раз падет с известным лицом, то уже не смеет противиться этому лицу при новом уединенном нападении его; потому что боится с его стороны огласки пред мужем о первой своей вине; да и нравственно ему уступает. А что сказать к стыду прелюбодеев о похоти их? Есть у иного законная жена, и он не удовлетворяется тем, прибегает еще к другому женскому лицу; или «жена своего мужа имей» (1Кор.7,2), но для ее похоти мало одного мужа, она отдается другому и третьему мужчине. Тогда возникает естественный вопрос или упрек прелюбодеям: «разве нет у него жены, разве нет у нее мужа?».

Что же касается вины холостых прелюбодеев, которые т.е. согрешают с замужними или женатыми, то можно сказать здесь кратко: вина этих людей подобна тому, как богач отнимает последнюю овечку у бедного (2Цар.12,4). Холостой прелюбодей или прелюбодейца вторгаются в чужой брак, как-бы становятся в средину между мужем и женой, которые во время венчанья стояли пред крестом и Евангелием, рассекают в двух лицах своим постыдным вторжением единую плоть. В смысле этого коварства и обиды чужому союзу такой блуд холостым и считается в правилах церковных «сугубым».

Грех прелюбодеяния (как и всякий другой) стараются извинить. На первом месте здесь поставляют «разлуку или отлучку». Но когда разлука, наприм. по торговым делам, бывает или продолжительная или дальняя: лучше же делать ее совместно, лучше путешествовать вместе с женою, как путешествовали Авраам с Саррою. Не стоит ли понести по хозяйству всякую трату или трудность, чтоб только избегнуть столь тяжкого греха, как прелюбодеяние? Но когда отлучка будет многолетняя и не представляет совсем возможностн жить вместе (например, муж поступил на военную службу): тогда надобно примириться с этим состоянием, подобно тому как вдова мирится же со своим вдовством и хранит себя в целомудрии. Вообще в продолжительной супружеской разлуке супруги с первого раза должны твердо стать против искупиения; например, они должны и еще уменьшить употребление вина на все время разлуки и свои выходы из дома, если и раньше были воздержанными и домоседами; не засматриваться на чужие четы (супружеские пары); дальше оградить себя в домашней жизни от другого пола, например, муж и хозяин дома пусть дальше держит себя от женской прислуги (на сей раз хороша предварительная предусмотрительность супругов друг о друге); ближе поставить пред свои глаза портрет отлучившегося мужа или отлучившейся жены (если есть портрет). Первая выдержанная борьба с искушением придаст силы против другого и третьего искушения, а там и совсем не будет борения в ожидании свидания с женой (как и жены с мужем). Продолжительная супружеская разлука и без того может потрясти супружескую любовь и сделать супругов как-бы чуждыми друг другу: сохрани же Бог, не приняв предостережений против греха, согрешить!

Извиняет иное лицо свои падения болезнью своей четы: «муж давно лежит в постеле и ни жив, ни мертв; жена подверглась болезни слабоумия или положительно помешалась». Но болезнь одного лица в супружеском союзе скорее же должна отзываться особенным охлаждением к похоти, чем быть вызовом к утехе ее вне законнаго брака. Здесь частью применимы слова: «аще страждет един уд, с ним страждут вси уди» (1Кор.12,26), т.е. если болит одна половина (например, жена), то боль должна чувствоваться и другою половиною (мужем). Душевная же болезнь (умопомешательство), вследствие которой больное лицо или содержится в больничном заведении или живет на опеке у своих родителей или спокойно остаетея дома, но без всякаго сочувстия к кому-либо или чему-либо, этот случай, действительно, составляет тяжкое посещение в супружестве. Принимая этот случай за великий крест, здравствующее в супружестве лицо должно с покорностью Богу проводить в целомудрии свои дни: тогда крестоносца ожидает великая награда, подобно как и девственника. А то, если с одной стороны, сумашествие представляется болезнью неизлечимою, с другой —здравствующее лицо еще молодых лет (один женился только, и оказалось, что жена его малоумная, идиотка): в таком разе лучше искать законным путем нового законного брака. Доколе же новый брак не будет разрешен, не следует преступать через прежний законный.

Извиняет собственное падение жена тем, что муж ей изменяет: за неверность мужа она мстит неверностью ему самому, делая это, однако, втайне. Но не говорит ли ей совесть, что этим тайным мщением она нисколько не успокоила себя и не помогла делу, а только нажила себе новую печаль? не должна ли была она помнить, что муж ее, оскорбляя ее своею неверностью, все же главным образом «своему Господеви стоит или падает» (Римл.14,4), т.е. первее всего грешит против Бога, которому она и должна бы предоставить над ним суд? Нет; несчастной жене, т.е. имеющей неверного или развратного мужа, и остаетея эта одна отрада: сохранить собственную чистоту и невинность. И если кто со стороны начнет внушать ей другие отрады, особенно так посторонний мужчина, выражающий к ней вначале свое сожаление, а потом доводящий ее до падения с собой: в таком случае только увеличатся ее душевные страдания.

Бывает и так, что «бесплодная жена решается на прелюбодеяние с кем-либо вовсе не по сладострастному побуждению, а ради того только, чтоб зачать и родить». Но ныне не ветхозаветные времена, когда с нетерпением ожидали Обетованного и когда высшею наградою от Бога почиталось многодетство (Вторз.7,13-14); ныне обещаются за добродетельную жизнь награды духовные, Евангельские. А затем в законном, но бесплодном браке незаконное рождение не будет ли насилием этому браку? не самовольное ли это, помимо Творца и законодателя, распоряжение зачатием? не вносятся ли тогда в супружеский союз с чужим семенем и чужие наклонности, так что неизбежно должна последовать борьба неестественного отца с сыном?

Итак, законные муж и жена! нарушение вами супружеской верности (прелюбодеяние) никогда не перестанет быть грехом, притом, самым тягостным для вашей совести. И горе себе созидает тот из вас, кто только раз допустит это нарушение! Хоть падший или падшая и слезно будет раскаиваться за первое падение, но большею частью не сохранит себя от нового падения. Горе же, горе каждому прелюбодею! Зато какое глубокое утешение, как вполне уместны и чистолюбезны эти слова: «ты мой, ты моя» для таких супрутов, которые во всю жизнь остались верными друг другу в супружеском ложе! О, православные супруги! дорожите взаимною верностью от первого дня брака и до старости лет. Притом, храните супружескую верность не ради только греха или стыда, но «по доброму расположению друг к другу.

Взаимное увольнение супругов для свободной жизни с другими

В слове Божием увольнение супругами друг друга «только по согласию» дозволяется для одной цели: «да пребываете в посте и молитве», и то лишь «до времени» (1Кор.7,5). А вот иные поступают совсем напротив, как-бы для поругания над этими Божественными словами. Взаимному их увольнению для беспрепятственной связи с посторонними лицами, обыкновенно, предшествует обоюдное падение. Когда же неверности их сделаются заметными или явными для них самих, когда они обменяются между собою винами; тогда и начинают легко смотреть на взаимные вольные отношения к лицам другого пола. В таком случае некоторые делят свои комнаты в доме так, что в половину к ним свободно входит каждое постороннее лицо другого пола, а сами они не могут свободно, без предварительного уведомления, входить друг к другу; чаще же и совсем расходятся, наделив (в чьих рукаи есть капитал) другое лицо частию капитала, а затем открыто соединяются с другими лицами. Все это делается без гнева и по-видимому в духе мира. Но по какому это праву супруги могут входить в такую сделку между собой, или взаимно уступать? Можно уступить что-либо из личных только прав или из материальной собственности. А здесь уступка делается в счет Божьего закона о супружестве, или из прав Самого Бога; потому что христианский брак закреплен таинством. Нет; хоть бы и миролюбиво увольняли муж и жена друг друга для свободной жизни с иными лицами; это мир, основанный вовсе не на супружеском единодушии, а на взаимном нерасположении друг к другу. Это, прямо сказать, «сатанинское согласие к обоюдному разврату». Какая безнравственность! (Она напоминает о временах языческаго мира, когда иные и дарили друзьям своих жен, даже беременных). Супруги — христиане! если даже десятки лет проходят жизни вашей врознь, поспешите соединиться. Иначе над вашей головой угроза слова Божия: «прелюбодеи… царствия Божия не наследят!» (1Кор.6,9).

Самовольный развод

«Жене не разводиться с мужем своим, …и мужу не оставлять жены своей» (1Кор.7,10-11). Если развод и может быть,то законным порядком и по законным причинам. Не говорим здесь о внешних сторонних причинах, которые предъявляются не самими мужем и женой, а другими лицами по должности последних или по особому требованию закона: эти причины (например, брак в запрещенном родстве или несовершеннолетних) скорее неприятны для лиц разводимых, чем желательны. Сам же собой один из супругов может законно начать дело разводное по причинам или физическим или нравственным.

Физическую сторону здесь составляет физическая неспособность к супружескому сожитию, если впрочем эта неспособность от природы и до брака оставалась затаенною (Св.зак.т.10,ч.1, ст.46-49), а не произошла в самом браке, как несчастье. Но и тут «кто может вместить, да вместит» (Мф.19,12), т.е. лучшею жертвою Богу со стороны обиженного лица была бы решимость не требовать дозволяемого развода, но оставаться в браке для одного дружества и взаимной помощи: живут же вместе престарелые муж и жена, которые не имеют более между собой плотского сообщения и может быть так же не имели никогда детей. В смысле физической причины к разводу можно принять ссылку такого рода, когда виновное лицо лишается всех прав состояния или безвозвратно ссылается: другому (невинному) лицу, конечно, нельзя вменить в нравственную обязанность нести ту же участь. (Если без всякой вести остается муж или жена, то также возможен по снисхождению развод этого брака через 5 лет (Уст.конс.п.231-237); а в случае безвестной отлучки на войну (далеко зашел муж и не уведомляет о себе) или захвата в плен (дорогой на окраинах где-либо неверные отняли у мужа жену и увлекли ее в свои пределы), в этих случаях, так как они подают более надежды на возвращение безвестного лица, срок для расторжения брака полагается двойной, или 10-летний (Ук.син.1855). Но и самою безвозвратною ссылкою, при видимом расторжении брака, внутренне не всегда расторгается брак. В благоприятных на сей раз обстоятельствах брак может возобновиться, например, если ссыльный будет неожиданно прощен или окажется невинным, а оставшийся дома супруг раньше не искал законным порядком развода.

Нравственною причиного развода прежде всего надлежало бы назвать желание поступить в монашество. Но предполагая в разводе, как необходимое качество его, принужденность с которой либо стороны, или неволю, относительно поступающих в монашество мужа и жены (при узаконенных летах, т. е. для первого — 40, а для второй — 30, и по взаимному их согласию (Св.зак.т.9, ст.252), мы совсем не можем вести здесь речи о разводе. Нет; поступающие в монашество в собственном смысле не расторгаются браком, хоть на деле и пред законом навсегда последовало их разлучение по силе монашеских обетов. Брак их еще более возвышается: вместо плотской и внешней связи может оставаться между ними связь исключительно духовная, посредством переписки о духовной жизни и чрез словесное уведомление друг о друге. (Преподобные Андроник и Афанасия в монашеском виде спаслись вместе, только первый не узнавал в последней своей жены, которая надела на себя мужское платье (Чет.мин. под 9 окт.)).

В собственном смысле нравственною причиною к разводу может быть невер­ность супружеская: «кроме вины прелюбодеяния» (Мф.5,32). Вот са­мое главное, что дозволяет быть разводу и вместе с тем подтверждает строгость супружеских отношений! Но во­обще говоря, в православии супружеский развод не должен быть. Почему же? Потому, во-первых, что муж и жена составляют из себя «плоть едину», две половины целого человеческого существа, так что к первой чете су­пружеской (Адаму и Еве) было отнесено одно имя «чело­века»: «и сотворил Бог человека… мужчину и женщину» (Быт.1,27). Затем, христианские супруги несут на себе знамя союза Христова с Церковью, который никогда не расторгается. И наконец, развод всегда вредит и тяжкою обидою отзывается половине слабейшей, которую без сомнения, составляет жена. Посему «что Бог сочетал, того человек да не разлучает» (Мф.19,6). Развод тогда бы был терпим или полезен в виде временной меры, когда бы люди не понимали в муже и жене единства по плоти и по духовной тайне брака, когда бы не признавали по невежеству своему за женщи­ною общечеловеческих прав, были бы близки по грубо­сти своей к тому, чтоб лишать жизни своих жен. Та­ково и было невежественное состояние (жестокосердие)евреев (и то в позднем времени) (Втор.10,16), для которых законом Моисеевым разрешен был развод. «А сначала (до грехопадения) было не так (Мф.19,8).

Применив эти общие суждения о нерасторгаемости христианского брака к практике жизни, мы вполне удостове­римся с одной стороны в неосновательности тех причин, в силу которых защищают развод: а с другой — в недостижимости разводом желанной цели. Да; евангельская заповедь о разводе, хоть строга и как бы жестока, но удо­боисполнима и полезна для самих супругов. Укажут ли супруги на «разность своих характеров», чтоб позволить себе развод? Но разность их характеров дело естествен­ное. Притом, иногда здесь бывает собственная их вина: это поздний их по летам брак, который делает трудным примирение или применение слишком разных характеров. Значит им нужно винить себя, а не церков­ный брак, не дозволяющий развода. А во всяком случае должны они изучать взаимно характеры с целью приме­няться друг к другу, и изучать вначале супружеской жизни, помня впрочем и то, что некоторые недостатки как бы неожиданно могут встретить друг в друге (особенно так в жене), даже через пять—десять лет. Принесут ли они жалобу «на ежедневные в супружеской жизни неприятности, всего чаще—жена на угнетением мужем»? Но угнетение встречаем и в других особенно близких союзах или отношениях человеческих, например, по службе. Если все на свете будут прибегать к разводу, как к средству против нарушения прав; в таком случае по­стоянно придется людям расходиться между собой. Пусть иной и тиран своей жены, пусть даже покушался на ее жизнь: все же для таких единичных случаев неблагона­меренно было бы делать общим для всех закон о раз­воде в случае угнетений и жестокости. «Предался ли муж чрезмерному пьянству? растратил ли женино приданое или, напротив, нетрезвая жена все, что попадет под руку, уносит из дома»? Но, без сомнения, слабые и еще кхудшему состоянию придут, если будут брошены. Да тог­да к нетрезвости и расточительности может присоединиться еще другой порок, связь с посторонними лицами, или прелюбодеяние. А согласно ли с обетами супружескими только желать или допустить, чтоб супружеское лицо стре­милось к худшему состоянию? Не прямо ли ответственным в чужом грехе прелюбодеяния делается та сторона, кото­рая оставила свою чету? «Кто разводится …кроме вины прелюбодеяния, тот подает… повод» отпускаемому лицу «прелюбодействовать» (Мф.5,32). И почему же это посторонние люди должны затем принять на свою опеку или только терпеть всецело нетрезвого или нетрезвую, которые брошены, а не те, чей это муж или чья это жена? Рука сухая не действует и безо­бразит тело, однако не отсекают ее: зачем же совсем отсекать от себя жену, которая все же скорее может исправиться, нежели мертвый член в теле? или зачем жена отсекает от себя мужа, как бы целое тело от головы, которое естественно потом погибает?

Наконец и самая «неверность супружеская, по крайней мере, первый дознанный опыт ее, не извиняют развода и не принесут пользы». Евангельское учение: «разве словесе прелюбодейна»еще не непременный закон для развода, а только позволение или оправдание его. Муж, без сомнения, согрешит, если не примет жены, которая раскаивается и дает обещание быть верной. Если не будет прощена первая не­верность в супружеском ложе и не будут приняты разумные меры против этой неверности со стороны другого лица, которое остается невинным: тогда с разводом повторится много неверностей. О древнем пророке Осии из­вестно, что он взял в замужество блудницу, но потом совершенно исправил свою жену. Развод по причине су­пружеской неверности многими понимается так: «муж имеет право выгнать от себя жену, как только удосто­вериться в ее неверности. А если сам допустит неверность, и даже несколько неверностей: это извинительно ему и нечего ему опасаться, что жена может законно удалиться от него». Справедлив ли такой взгляд мужей, часто оправдываемый и на деле? Нисколько. Пусть женщина, сознавая свою слабость по природе, более дорожит своим мужем, чем муж ею, и пусть поэтому не пользуются поводами к разводу. Пусть в Ветхом Завете, применительно к неразвитым нравам людей, женский пол строже был осуждаем за невер­ность супружескую (Суд.15,6; Иереем.3,1), да и в Новом христианство вначале имело такой обычай, который мужу предоставлял более прав разводиться по поводу прелюбодеяния, чем жене (Вас. Вел. 21,9). Но Апостол Павел закон о верности супружеской дает прежде мужу (1Кор.7,3). Обеты супружеского целомудрия во время церковного венчания в одинаковой мере произносят и муж и жена. Если тело мужа есть вместе с тем тело жены, то муж и должен хранить в целости собственность своей жены, а не расточать и уменьшать этой собственности прелюбодеянием. Нет; Церковь православная, вопреки законам греко-римским, нисколько не предоставляет мужу больше прав разводиться с женой; не отдает она на произвол мужа, как лица сильного, по поводу супруже­ской неверности тотчас же выгонять от себя виновную жену, а в других случаях и жене не позволяет по од­ному капризу ее и нетерпеливости разводиться с мужем (1Кор.7,35), например, убегать бы к родителям. Проповедуя равенство мужа и жене в нравственных качествах, закон христианский так же строго судит и жену однажды падшую, как и мужа, который хоть бы раз был изобличен в падении. Кратко: христианский брак так нравственно высок, что муж ли будет развратный или только неумный и ленивый, жена ли дойдет до нетрезвости или только бу­дет непривлекательна своею наружностью, только лишь крайне досаждает мужу своим строптивым характером — всем этим супруги должны жертвовать другой высшей це­ли брака, о которой говорит Апостол: «тайна сия велика есть; аз же глаголю во Христа и во Церковь» (Ефес.5,32). А таким об­разом, и развод в христианском браке не должен быть «по всякой вине» (Мф.19,3), т. е. ради каждой неприятности или по прои­зволу. Таким образом, в полном смысле или решительно прелюбодеями считаются как тот, кто отпустив или удалив от себя жену, берет себе другое женское лицо для сожития, так и те, которые живут с изгнанными женами, так равно и жена, после развода с мужем живущая нечестно (Мрк.10,11-12). А в Ветхом Завете был такой карательный закон на сей раз: когда бы жена, выгнанная мужем, снова была выгнана и другим мужем, который принял ее, или же овдовела после этого второго мужа, первый муж, даже и чувствуя жалость к ней или нуждаясь в сожительстве с нею, не имел права возвратить ее к себе (Втор.24,2-4). И так луч­ше всего не быть разводу между православными. А если есть для него законная или уважительная причина, то он не может произойти самовольно, но только с разрешения той же Христовой власти, которая сочетала его. Ни священник отнюдь не может никому дать, так называемое, «разводное письмо», ни вся местная церковная власть (исклю­чая разводов по ссылке и безвестной отлучке) не решает сама по себе вопросов о разводе. Решение этих вопросов принадлежит высшей духовной власти (св. Синоду) (Уст.д.конс.,гл.6).

Супруги, живущие в самовольном с которой либо сторо­ны разводе! Зачем же это вы остаетесь противниками христианского закона? Если хотите быть в числе истинных христиан, то поспешите исполнить заповедь Божию, кото­рая относится к вам: «если же разведется (жена), то должна оставаться безбрачною, или примириться с мужем своим» (1Кор.7,11), т.е. да «помирится». А если вы не хотите и возвратиться к прежнему браку, который самовольно одним из вас расторгнут, т.е. если вы знаете посторонних: где же в таком случай ваша вера, где уважение ваше к имени христианина? Не насилуйте же после этого священника, как духовного отца, придя к нему для исповеди и требуя себе разрешения во грехах и дозволения приступить к святым тайнам. Оставьте напрасное самооправдание, что «вы по­неволе делаетесь грешниками—прелюбодеями, так как сердце ваше кипит при одной мысли об обидах со сто­роны того лица, с которым решились развестись, и так как в то же время не можете воздержаться от беззаконного совокупления». Господь Бог никогда не поставляет человека в такое состояние, чтоб человек непременно грешил тяжкими грехами. Коли не хотите смириться друг пред другому, как огорченная так и огорчившая сторо­на, и в то же время не храните себя в целомудрии: то еще повторяем вам закон о правильном разводе. Просите-просите развода, раскрыв искренно свои причины. Но если Церковь не признает ваших причин уважительными, то вам больше и выхода нет в своем положении, как воз­вратиться к прежнему браку, а во всяком случае оста­вить постороннюю связь или только по времени грех прелюбодеяния. О, ради Бога, ради души своей исправьте же свою жизнь!

Вступление в брак при живой жене или при живом муже

«Чего ради жену юности твоей оставил?» (Мал.2,14). В церковных правилах и то не остается без замечания, если иной поспешит вступить в новый брак не удостоверив­шись вполне в смерти отсутствующей четы, а так же встречается против намерения своего вдруг с двумя мужьями или же с двумя женами (Вас. Вел.). Но кто женится или (с помощью других) вступает замуж при живой че­те заведомо и с сознанием: те, так сказать, злостные банкроты своего брака. Так, в решимости их подлежит суду подлог (если они представляют для свенчания и лож­ные документы); они вводят в обман своих знакомых или друзей, которых приглашают быть свидетелями их брака: не щадят от ответственности священника, который по неведению свенчает их, — ответственности не легкой (монастырское покаяние); легкомысленно играют участью тех лиц, которые так же по неведению вступают с ни­ми в брак; наконец, ругаются браку, который может быть только между одним мужем и одной женой (1Кор.7.2). Оста­новимся особенно на последней вине, как самой главной здесь. Что должно делать многобрачное лицо, если откроется его обман, если, например, у одного мужа вдруг будут две жены? Права брака тогда приостанавливаются. Пред одной женой двоеженец — нарушитель обета супружеского, а пред другой обманщик. Жены его должны соперничать, спорить за привязанность общего мужа, доколе незаконный брак по суду не изобличится и не будет расторгнут. Нет; Авраам, например, «имевший в видах потомства»кроме Сарры и по желанию самой Сарры другую жену, а затем по настоянию той же Сарры удаливший от себя Агарь (Быт.21,10); в заключение всего был погребен с одной лишь Сарой (Быт.25,10). Но пусть многобрачный вступает в брак в надежде, что никогда не встретится с прежней женой и что будет жить только с новой, или от нового брака. А нерасторгаемость прежнего брака и, так сказать, «два венца на одной голове»? а обман Цер­кви, учреждения Божиего и святого? Как же все ото тяжело должно лечь на совести христианина! Итак, ты много­брачный или ты многобрачная (одновременно)! оплакивайте свою вину, которая и при церковном венчании вашем равняется вине прелюбодеяния (Лк.16,18). По правилам же отеческим вам епитимия должна бы быть в продолжением семи лет с разными подвигами покаяния (6 всел.87).

Супружеская ревность, а с другой стороны — нехотение прекратить поводы к ней 

«Не ревнуй жены» (Смр.9,1), говорится к мужу, а женская ревность осуждается так : «болезнь сердца и печаль – жена ревнивая»(Сир.26,7). Ревность эта, прежде всего, происходить от недобрых причин со стороны ревнующего, и в том самом уже состоят ее вменяемость. Причины же ее большею ча­стью вот какие: своя решимость на неравный по летам брак, потому что, как известно, больше всего ревнуют, тогда, как муж старый, а жена молодая; недоверчивость вследствие собственной нечестности до брака: в холостой жизни или до замужества обращались с любовью к разным лицам, даже вторгались в чужие браки, и опаса­ются того же увлечения со стороны близкого теперь к себе лица; но всего чаще одно самолюбие, которое на сей раз подстрекается сознанием своей недостаточной красоты: чрез­мерно желает муж, чтоб жена дорожила им; чрезмерно любит жена, чтоб ею одной занимался муж.

Еще более ревность вменяется в вину по своим последствиям: она оскорбляет невинное лицо и пожалуй заставляет это лицо употреблять хитрости, чтоб не подать на себя подозрения; она не щадит между посторонними самых скромных и целомудренных людей, к кому есть случай приревновать; она — тиран для самого ревнующего (особенно такова рев­ность жены), мучитель сама по себе; нет например покоя жене от мысли, что муж изменяет ей: отсюда хождения вслед мужа или пытливые тайные допросы о нем, личное настояние пред ним, чтоб он сознался в своей вине. Не отрава ли это для супружеской жизни? (В древней Греции даже совсем запирали женщин из ревности и не позволяли им ни с кем видеться, кроме близких родных).

Но, с другой стороны, и не безвинным остается тот, кто по упрямству или рассеянности не хочет удалить причины ревновать его и этим еще более развивает рев­нивость в своей чете: он сам подстрекает в другом эту наклонность, которая мало по малу обращается в бо­лезнь своего рода. Так например, муж любит ухаживать за красивыми женщинами; изъявляет похвалы и удовольствия к чужой красоте; часто с нежным чувством вспоминает чужое женское лицо; бывает у замужних жен даже в такое время, как отсутствуют их мужья, холоден к ревнующей жене; не оставляет знакомства с хо­лостыми товарищами, которые известны развратным поведением; любит подолгу отлучаться из дома. Так жена выражает видимое предпочтете к каким либо молодым мужчинам; желает, чтоб какой либо нравящийся ей мужчина чаще бывал в их доме или квартире; не удаляется от разговора и встречи с посторонним мужчиною наеди­не; чрезмерно любит наряды, которыми очевидно хочет понравиться не мужу же, потому что дома не носить нарядов, а посторонним, любит клубы — этот рассадник и рассеянности и супружеской ревнивости. Ужели все эти причины, возбуждающие ревность, невинны? ужели можно относиться к ним без внимания и с улыбкой? и ужели нельзя устранить их в какой либо мере? Нет; мир супружеский стоит того, чтоб оберегать его от всяких внешних (наносных) причин. Любовь супружеская и действительно должна быть сосредоточенною и, так сказать, замкнутою; например, жена справедливо же считает тело мужа своим, а потому надобно оказать к ней снисхождение — не пренебрегать ее ревностью, но разуверить ее в напрасных подозрениях. — Супруги-христиане! будьте больше воздержны в самом законном сообщении, и—тогда каж­дый из вас будет знать другого по тайному сожитию, как самого себя. Тогда и не мыслима будет между вами ревнивость: отношения ваши на сей раз будут патриархальные.

Неснисхождение к недостаткам друг друга, но и нестарание о взаимном исправлении этих недостатков

«Мужья…не будьте…суровы»к женам (Кол.3,19) (как в свою очередь и жены к мужьям). ГосподьБог при самом создании наделил мужа и жену такими свойствами, что они друг друга восполняют, взаимно сливаются и привлекаются. Это «половые особенности их», физические и нравственные, на­пример, в муже ум, сила, власть, а в жене любовь, кротость, изящество. Но с грехопадением Адама, или с повреждением грехом природы человеческой, эти чистые свойства природы получили не совсем хорошее направление; так, например, твердость характера в мужчине нередко доходит до же­стокости и дерзости, сила чувствований в женщине—до из­менчивости и раздражительности. Отсюда неизбежны неприятности между мужем и женой. Как бы они в начале ни любили друг друга, но взаимное недовольство их скажет­ся. И как бы они искусно ни прикрывали этого недоволь­ства, или несогласия, например, взаимными ласками даже на зависть посторонним лицам: по неприятности между ними будут таиться; и тем больше можно, наверное, предпола­гать этих неприятностей, чем более они стараются быть ласковыми в присутствии посторонних. (На этот то раз опытно сознается вся невыгода неравного супружества: то по степени образования один учен, а другая нисколько не образована, то по внешнему состоянию одна богата и изне­жена, а другой беден и прост по образу жизни, то по родопроисхождению и званию один чиновник, а другая из мещанского рода: не без причины же святые в своих семействах, как например, Авраам и Товит, за недостатком еще племен, отыскивали себе и сыновьями жен од­ного или близкого рода). Отсюда-то и вытекает необходи­мый долг супругов предупреждать столкновения между со­бой. Чем же? тем, чтоб снисходить к взаимным недостаткам, уступать друг другу, особенно в резких чертах своих характеров (например, один вспыльчив, а дру­гая — упряма). Вследствие того, что нет снисхождения и тер­пеливости к взаимным недостаткам (например, в муже — скупость, а в жене — небережливость), вследствие этого об­разуется привычка каждый раз в известном случае (в данном пункте обыденной жизни) выражать недовольство то взглядом, то укорительным словом, а то и прозвищем, попреком за родину, за родство. После всего этого вот и возникает взаимное ненавистное чувство, к которому бо­лее способна—только не вдруг жена. Но, с другой сто­роны, неблагоразумно и грешно сживаться с недостатками супружескими; замечая и сознавая эти недостатки, допус­кать, чтоб они укоренялись; называть в муж (или наоборот) безобразное красивым, худое— добрым, словом поблажать друг другу. Хорошо единодушие супружеское, да только для доброго. Если муж и жена сошлись между собой молодыми и не разлучались надолго друг от друга, то страсть одного иногда развивается на глазах другого, как например, пьянство, запой. Неприятная страсть: но что же смотрело трезвое лицо, когда страсть, возрастала? А также нередко муж и жена передают страсти друг другу, например, привычку сердиться, выходить из себя: тот, от кого перешла страсть, может быть уже исправился, а кому она сообщилась в том остается надолго или на всегда. В случай неисправимости страсти не следуете, подавать к ней поводы: надобно вести дело так, чтоб страсть не об­наруживалась или не повторялась снова, например, малодуш­ная раздражительность жены, готовая в минуты раздражения высказать—Бог знает —какие угрозы, даже и на самую жизнь свою. Да; снисходя к взаимным недостаткам, каж­дый из супругов должен взаимно же исправлять эти не­достатки разумными и кроткими мерами. А иначе счастье и внешнее благосостояние супружеское не устроится. Еще ху­же, если муж и жена будут страдать одним каким ли­бо недостатком, например, оба будут вспыльчивы: в таком случае только после долгой борьбы, и то более умный, вперед исправится, но будет страдать от этого недостат­ка в другом, не желая наконец воздавать злом за зло. Но если крупный какой либо недостаток, или прямее ска­зать порок, будет в одном лице, а другое совершенно чуждо этого порока, например, муж любит употреблять ви­но до излишества, а жена никогда и нисколько не пьет: тогда более благонадежно или предупреждение этого порока или исправление от него; в таком случае должна быть прямая просьба слабого перед крепким; чтоб последний развлекал первого в тоскливые минуты пробуждающейся страсти, чтоб пополнял эти минуты своею любовью, да! более всего своею супружескою любовью и ласками.—О, добрые супруги! Не думайте пережить недостатки друг в друге одним требованием, чтоб не было этих недостатков,—не думайте разом искоренить их. Нет! Исполнение мудрого правила в человеческой жизни: «если хочешь быть терпим — терпи», с вас-то вот должно начинаться, чтоб потом распространяться и в общежитии. И как приятна, как любезна будет ваша жизнь, если вы будете снисходить друг к другу, но в то же время незаметно, однако ж настойчиво, станете заботиться о взаимном ис­правлении от этих недостатков!

Разглашение пред другими своих супружеский несогласий

Всякий город или дом разделившийся сам в себе, не устоит» (Мф.12,25). Подобным образом и разделение между мужем и женой, когда обнаруживается огласкою пред другими супружеских неприятностей, ведет еще к большему разры­ву. Обратимся прежде к стороне более нетерпеливой и малодушной, к жене. Вот жена приносит пред другими жалобу или только ропщет на своего мужа. Что же муж? Когда он услышит об этих жалобах, еще хуже сам будет очевидцем их: начинает защищаться, старается оградить свое право обладания над женою. Искра несогласия может быть уже близка была к тому, чтоб потухнуть: а гласностью она раздувается. Чего же собственно желала жена? Она желала показать вину своего мужа, думала найти против него защиту: между тем муж приходит еще в больший гнев против нее. Кроме того, она ссорит его в это время и с другими, которые принимаюсь ее сторону, и эта ссора так же особенно нежелательна; потому что первые, которые естественно принимают ее сторону, это ее родители, а его тести, т.е. лица, имеющие над ним ро­дительская права. А что, если она сама во всем виновна, если только одна нетерпеливость ее, одни капризы ее, при­чиной огорчений ей со стороны мужа? (А на практике, как хотите, так-то больше и бывает). Что же тогда? В таком случае муж, будь и великодушен очень, может по­терять к ней терпение. И пусть бы еще напрасные жалобы ее, оскорбительные упреки происходили наедине, с видимым старанием скрыть все это от других: тогда муж скорее бы перенес и умереннее доказал бы неоснова­тельность жалоб. Но гласность этих жалоб и неудовольствий, но старание высказать их громко, по крайней мере, без осторожности, так что не могут не услышать их или, не заметить посторонние лица, все это решительно уменьшает кредит доверия к жене. Вместе с тем, здесь частью видна и безжалостливость ее к мужу. Муж лицо общественное: ему дороги доверие и доброе о нем мнение других. А нетерпеливая жена лишает его этого общественного доверия и уважения своими неосторожными жалобами или только слезливым ропотом. Случай может быть и маловажный, ежедневный: но гласностью его жена вполне вредит своему мужу, вредить, без сомнения и са­мой себе. Перейдем к мужу. Вот и сам муж рассказывает пред кем-либо о своих несогласиях с женой, об обидах, которые терпит от нее. Виновна или неви­новна пред ним жена, только он прежде всего себя же унижает такою гласностью; потому что он ведь глава жены, он ведь должен управлять женой. А жена в таком случае, видит себя еще более беззащитною; потому что первой защитой ей должен бы быть муж. Нет! су­пруги, как «плоть едина» (Мрк.10,8), должны жить друг в друге. Следовательно, та сторона, которая разглашает о взаимном несогласии, говорит сама на себя; которая унижает дру­гую, унижает себя же. И чем больше будет этих откровенностей о тайнах супружеских, сначала пред родными, а потом пред посторонними; тем более разглашающее лицо отделяется от своего домашнего очага, перестает жить сердцем своим дома. Тогда взаимное доверие между супругами падает и они берегутся друг друга, как чужие; вместо улучшения дела или вместо водворения супружеского мира, они приходят еще в большие coмнения относительно друг друга: потому что иные со стороны, и действительно, может быть пожалеют и утешат обижаемое лицо, за то другие еще подстрекнут это лицо к большему неудоволь­ствию. Наконец, между мужем и женой остается общего одно то, что они живут под одной крышей: Но возразят нам: «люди посторонние и без того знают о несогласиях их». Пусть знают или догадываются только не из уст которого либо из них самих. Но, конечно, если знают и толкуют посторонние, то по их же неуместной откровен­ности или явной неосторожности (допускают перебранку на улице, как у крестьян, или в глазах прислуги, как у горожан).—«Доколе же терпеть? доколе виновному торжествовать в своих несправедливых дъйствиях?—Дотоль, пока крест, возложенный Богом, остается на плечах. Да; злой и немирный муж—крест от Бога, и тем более с такими недостатками жена составляете крест (Сир.25,15.18.25) для му­жа. А кресты христианин должен носить с покорностью воле Божией: они смиряют, они очищают за грехи. Сколько бы иной ни был знатен или силен вне семей­ной своей жизни, т.е. в обществе или по службе, но семейная супружеская жизнь прекрасно его смиряет, если случится в ней разлад. Уйти от нее нельзя и небла­горазумно; потому что «соединен ли ты с женой? не ищи развода» (1Кор.7,27); потому что та же жизнь изменяется и доставляет в другое время свои отрады. Это первое. Затем, и мы вполне согласны, что иной раз весьма полезно участие третьего лица в решении споров и несогласии между мужем и женой; потому что, обыкновенно, каждый из них считает себя правым и не доверяет о себе суду друго­го: жена то обидчиво укоряет, то прибегает к слезам: а муж указывает на ее вины и не сознает своих по­грешностей. Одна сторона говорит: «все люди скажут со мной одно; все подивились бы, что я терплю; не дай Бог жить с таким мужем…». Но и другая сторона повторяет то же самое. Таким образом и конца нет спорам и один какой либо случай делается предметом спора несколько раз. Еще духовная книга, рассуждающая против несогласий супружеских, могла бы вразумить более виновное лицо: но это лицо, например, жена, может быть не любит или вовсе не умеет читать. В таком-то случае участие третье­го лица в супружеских несогласиях было бы очень по­лезно. Но тогда уже требуется согласие обоих, мужа и же­ны, на то, чтоб были доверены супружеские тайны. И этим лицом главнее всего, если не исключительно, может быть священник, которому они поверяют и тайны своей совести, только и тут—не всякий священник, а опытный и равно ими обоими уважаемый. За священником же следуют или родители (если живы) или только самое кровное или близ­кое лицо. Затем, всякое иное вмешательство в супружеские несогласия (особенно в селах пред волостными на­чальниками) может лишь вредить делу. А жалобы пред кем ни случилось, едва не пред каждым встречным, довершают семейное расстройство.—О, супруги, супруги! бе­регите доверие друг пред другом и честь со стороны других. Как бы ни велики были ваши взаимные несогласия, ни тяжелы обиды которой либо стороне, — все же более надежды вам примириться между собой и начать жить согласно, если не выдаете друг друга пред посто­ронними. А. намеренный вопль по случаю обиды или недо­вольства чем вместо разговора в таком случае шепотом, а намеренная или только несдержанная огласка— жалоба друг на друга в неудовольствиях, —не зложелательство ли это и не явная ли вражда? Нет! О тайнах супружеских и трудно судить постороннему лицу; умный—опытный человек не будет делать своего решительного заключения по одному рассказу о супружеских неудовольствиях в пользу того или другого лица. Тут нередко бывает, что то лицо, на стороне которого все, от взрослых детей до соседей и знакомых, то-то гораздо более виновно в су­пружеских несогласиях. Кто же вернее может узнать жену, как не муж, а мужа в семейной жизни—как не жена? Но муж, как лицо общественное, всегда скорее может быть известен людям: жена же в большинстве примеров может быть вполне открыта одному только му­жу. И так будьте вы одно и не имейте ближе к себе других, как только самих себя. Не делайте никого участ­никами своих супружеских несогласий и прочих тайн в супружеской жизни, никого, кроме самого искреннего человека, и то для одного утешения в своей скорби или для совета, а для разбирательства никого—кроме священ­ника, известного духовною рассудительностью.

Открытие в супружестве тайн родительского дома или же только из прежней своей жизни

Если и сказано в слове Божием: «оставит человек как отца своего и матерь и прилепится к жене своей», то, конечно, оставит не до того, чтоб не любить и не благо­дарить родителей. Оставление здесь выражает только го­раздо большую супружескую любовь в сравнении с сынов­нею любовью. Оно относится и к общежитию, так как сын оставляет дом родительский или дочь уходить от родителей, чтоб основать свой дом и свою семью. Положим, нельзя не быть полному сочувствию мужа к жене, равно как и жены к мужу, коли первая жена и вышла из под сердца мужа. Но не следует забывать последующего порядка человеческой жизни: и муж (мужчина, мужской пол) стал рождаться от жены, каждый и каждая стали иметь своего отца и мать. Затем, связь родительская не подлежит перерыву или смене, как может подлежать этому связь супружеская: мужа или жену можно иметь в жизни не одного и не одну, а родные отец и мать бессменны и незаменимы; иные женятся или выходят в за­мужество (пусть законным порядком) до нескольких раз, а родились только однажды; со смертью мужа или жены брак и прекращается видимо, а при второбрачии совершенно изглаждается, сменяясь новым. Таким образом, привязанность, благодарность и преданность родителям не должны быть всецело приносимы в жертву любви супружеской. Но не так поступают иные супруги, особенно молодые, и осо­бенно жена. На первых порах взаимного обмена мыслей и чувствований муж, например, сообщает своей жене о несо­гласной жизни своих родных родителей, а ее свекров, и приводит несколько примеров такого несогласия. Моло­дая жена передает мужу, как холодны были к ней роди­тели во время ее детства, как предпочитали ей в семьи других и как вообще она находилась в каком-то нерасположении и угнетении во всем родительском доме. Говоря все это, она выражает радость, что освободилась из-под зависимости родительской и нашла себе друга и защитника в муже. Иногда эти тайны передаются с чувством до­сады и в укор родителям, а иногда только по одной не­осторожности и излишней откровенности. Но во всяком слу­чае, не значит ли это чернить углем дом родительский? не значит ли поставлять против себя братьев и сестер, которые остались в доме и до слуха которых могут дойти такие отзывы? А если в близком или дальнем времени по несчастью какому опять придется искать приюта в родном доме? легко ли тогда рука возьмется отворить двери оговоренного дома? Но пусть родители и простят неосторожные речи своей дочери или своего сына, молодых супругов. Однако ж как тяжело родителям видеть такую сыновнюю неблагодарность, если тем более и угнетения выданной дочери в сущности дела не было. Как им гру­стно представить, что и прочие дети, лишь только будут пристроены, вместо благодарности так же выразят злопа­мятство на них! А затем, и своему супружескому согласию муж и жена только вредят этою неуместною откро­венностью. Первый сильный гнев, первая распря, и муж упрекает жену тем самым пороком или тою чертою характера, какие она открыла ему в лице своего отца или матери; еще раньше те же укоры он выражает в разговоре или в письме к своим тестям по какому-нибудь неудовольствию.—Как же все это неблагоразумно! — Не должны также супруги знакомить друг друга с тайнами из собственной жизни до брака, которых нельзя нравственно одобрить. А иная сторона и любопытствует про эти тайны; так это бывает между теми супругами, которые до брака жили в дальних странах друг от друга и совершенно не знали один другого. Нехорошая тайна из прежней жизни только может возбудить подозрение в супружестве. — Нет, супруги, не раскрывайте взаимно таких тайн из родительских домов или из прежней своей жизни, которые не делают чести родному дому и вам. Для сердечного обмена разговорами можно будет найти другие предметы. Желаем вам сохранить между собой и навсегда те же нежные отношения друг к другу, как вот вы живете в первые месяцы после своего брака. Но придет время и много раз оно будет приходить, когда вы с услаждением вспомните и дом родительский и семью родную и юношество свое, хоть прежде и казалась вам почему либо тяжелою жизнь у родителей.

Оставление женою мужа, и наоборот – мужем своей жены, во время болезни и в несчастье каком

Господь Бог с тем намерением «от одной крови Он произвел весь род человеческий» (Деян.17,26), чтоб все люди, как одно тело, естественно оказывали любовь и помощь друг другу. Но люди нарушили этот первоначальный о них план Творца. Чем же? Своим грехом: грех породил между ними своекорыстие, самолюбие, холодность к ближнему и измену: «а мне какое дело», говорит каждый (в ком сила греха чрезмерно развита),—говорит, когда видит другого в горе или беде. Предвидя это коварство людей, Господь Бог вместе с тем, и также при самом создании человека, установил, а в Новом Завете чрез единородного Сына Своего подкрепил, такие союзы, которые уже неизбежно связывают нас друг с другом, в силу которых уже крайне неестественно было бы бросать человека, отступаться от него по своекорыстию или злобе. Первый из таких союзов и есть супружеский. В этом смысле даже естественный брак, т.е. в язычестве, весьма благодетелен. Вот первое что обличает супружескую измену вовремя несчастья!—Но христианский образец (идеал) брака на сей раз еще выше. Здесь преданность супружеская вытекает из тайн веры, которая без сомнения должна быть дорога каждому. «И себе предаде за ню», сказано о самопожертвовании Христа для Церкви: а муж и жена (как не раз мы сказали) в своем союзе то же, что Христос и Церковь. Вот второе и несравненно сильнейшее побуждение иметь супружескую преданность в случае несчастий! При этом не можем не указать и на тот обряд при венчанье, когда муж и жена пьют из общей чаши вино. Этим обрядом, очевидно, означается, что муж и жена должны делить в жизни пополам не только довольство и радости, но и бедность, горе, болезни, именно до исполнения слов: «Себе предаде за ню» (в противность злой пословице: «муж лю­бит жену здоровую»). Наконец, не вдвойне ли тяжелы будут горести в жизни, если этим горестям не будет со­чувствовать даже первое ближайшее в мире лицо: муж или жена? У многострадального Иова невольно вырвалось из груди слово к жене: «безумная», когда жена не хотела со­чувствовать ему. И при этом он прямо указал ей на те благодеяния Божии, на то семейное счастье, которое раньше делили же они вместе (Иов.2,10). Да; ни с чем это несообразно оставлять супругам друг друга в несчастии. Приведем здесь самые примеры, чтоб с дела еще яснее видеть нравственную вменяемость этой измены.

Муж совсем покидает жену, у которой отнялись ноги, или же, оставаясь с ней только стыда ради людского, попрекает ее продолжительною болезнью, очевидным убожеством. Жена не заботится об муже, который или изу­вечился или чахнет или просто болеет чем; она не хочет послужить ему у постели его или же служить так не­охотно, что затворяет его одного в доме (если они без­детны и бедны), а сама надолго уходить к знакомым для свидания; вместо успокоения его духа, она еще больше раздражает его собственною нетерпеливостью, будто она-то больная, а не муж. Что сказать об этих изменах? Не­благородно, невеликодушно со стороны мужа покидать боль­ную жену. И он должен быть готов умереть за жену. Но вина жены на этот раз еще больше. Почему же? По­тому что судьба ее зависит от благосостояния мужа: следовательно, она всячески должна оберегать жизнь своего мужа. Затем она, как и всякое женское лицо, по природе своей более способна трогаться страданиями других и в то же время натурально более терпелива в служении страждущим (пример—сестры милосердия).—Ее не отвлекает от служения больному мужу служба общественная, как напротив отвлекается в этом случае муж. (Сама твор­ческая сила Божия щадит на сей раз мужа: в жизни мы видим престарелых более в женском поле, чем в мужском,—видим, что переживают более жены, чем мужья, хотя самой глубокой старости достигают преиму­щественно мужчины же; следовательно на долю мужа меньше падает служить жене, болеющей от какой либо случайной причины или по причине продолжительной старости). А вообще сказать: виновна ли болезнь, это Божие попущение, чтоб из-за нее супругам покидать друг друга? Но пусть болезнь произошла и от своей вины, например, от нетрез­вой жизни. И тут что же другому лицу вымещать свою злобу на виновном отказом в помощи? Можно лишь пользоваться этим временем, как самым лучшим для того, чтоб усовестить болеющего или болеющую к исправлению. Нет; «Себе предаде за ню»—каждый из супругов должен говорить в своей душе во время болезни другого, какая бы болезнь ни постигла последнего,—краткая или продолжительная, легкая или тяжкая. Болеет ли который только минутно от устатка или от ушиба на работе,—и тут без сомнения нужно выражать жалость и заботливость, а не относиться холодно или еще с гневом—упреком за неосторожность.

Немало бывает и других несчастных случаев в жизни, когда решительно должна высказаться к супруже­скому лицу или преданность или жалкая измена. Так например, муж должен переменить место своей службы или по частным своим делам отправиться на житье куда либо: а жена не хочет идти с ним, будто бы на скуку, например, из столицы в отдаленный город или из города в про­стое село; таким образом, она живет врознь до неопределенного времени, требует себе особого содержания со стороны мужа. (Не так поступила богобоязненная Сарра: она не только следовала за Авраамом в Египет по тесным обстоятельствами их страны, но и для безопасности жизни своего мужа по совету его самого назвала его «братом» своим, а не мужем; а когда ее за красоту взяли в царский дворец, то она ожидала вместе с мужем особенной Божией защиты в столь тесном положении их обоих и, действи­тельно, и сама осталась неприкосновенною и спасла жизнь своего мужа со стороны египтян (Быт.22,11-20). Иного мужа гонят по зависти: а жена тут же выдает его, если не делом и руками, то разговором пред другими, несочувствием к нему. (Не так поступила Мелхола в опаснейшие минуты для своего мужа: она сокрыла Давида от преследований Саула (1Цар.19,13). Жена по какой либо вине попала в тюрьму: а муж не хочет и облегчить ее участь в такой мере, как позволяет закон, и прийти к ней для свидания. С дру­гой стороны, иная жена отказывается ради привязанности своей к родине или из-за неудобств дороги следовать за своим мужем в место ссылки его. Между тем в последнем-то случае более всего надлежало бы оправдать слова: «Себе предаде за ню». (И по закону ссылка не каждый раз составляет развод мужа с женой, хоть бы одна сто­рона желала воспользоваться разводом). У первых христиан брак во дни несчастий, например, во время гонения за веру, выступал наружу во всей чистоте отношений: тогда плотская любовь оставалась на заднем плане и супруги любили друг друга вполне по христиански, утешая себя взаимно в страданиях.

Наконец, нужно помнить, что естественный и христианский долг супругов не покидать друг друга в несчастии относится не к пожилым только, которые уже сжились между собой до непреодолимой взаимной привязанности и которые обязали себя взаимно в жизни многими услугами; нет! это долг и молодых мужа и жены, которые только лишь соединились браком. Дитя, вскоре после рождения умирающее, все же для родителей остается дитятей: тоже и вчерашний лишь муж для жены, и на оборот.—О, супру­ги—христиане! не изменяйте друг другу в горестях и несчастиях, но жалейте в это время друг друга, утешайте, поддерживайте. Будьте столько преданы взаимно и самозаботливы друг о друге, чтоб каждый из вас легко открывал другому про свою горесть или не старался бы только скрыть ее по наружности. Скрывают же иногда свое горе не из опасения обеспокоить печальною вестью другое лицо, но чтоб избегнуть нового беспокойства самим себе; потому что вместо жалости, которую оказывают им в таком случай и постороннее, опасаются по прежним примерам встретить только одни укоры, одни строгие выговоры или злые советы. Сохрани вас Бог повторять этот пример жены Иова!

Неуважение и невспоможение жениным родственникам, и наоборот

Святой Давид уважал и любил родственников своей жены. Не иметь уважения и не помогать (если позволяют средства и если просят о помощи) родственникам жены или мужа — повод к раздору супружескому. И так как этот повод может быть всегда на лицо, т.е. в том случае, когда родственники живут близко, то и раздору не будет конца: в свою очередь усиливают его недовольные родственники, которых не принимают в дом или не наделяю в нуждах. (Этого повода к супружескому несогласию разве не будет тогда, когда муж и жена совсем не имеют около себя родственников). Случается, что одна сторона имеет большое родство и в том родстве много бедных, а другая—безродная, сами же супруги—люди со­стоятельные. Редкое великодушие покажет последняя сто­рона, если не будет чуждаться родственников своей четы. Затем, так как женитьбою или замужеством поставляются два лица по интересам жизни во взаимную зависимость, ко­торая незаметно приучает к мирной зависимости и в общежитии: то родство женино или мужнино приносит свою долю пользы в том смысле, что более или менее смиряет супругов, особенно возвышенных чем-либо, выво­дит их из самолюбивой замкнутости, сближает их во­обще с человечеством (сам-то князь, а родственники по жене, а родные братья жены—едва не простолюдины). Впрочем обязанность принимать, посещать и, в случае нужды, поддерживать пособиями родственников по браку имеет свои законные ограничения. Так, бывают родственники нечестного поведения: их вредно принимать в дом, осо­бенно при детях. Бывают родственники по жене — нетрез­вые, тунеядцы, неисправимые: помогать им трудовыми день­гами, во имя женина родства, не будет пользы. Некоторые из этих родственников совсем бесцельно или по малому только заделью слишком часто уж приходят или приезжают и, придя или приехав, по долгу гостят—живут: или нравится им веселая жизнь; например, после села в го­род, или хочется сберечь свои домашние расходы; но уго­щать и содержать составляет бремя, особенно когда есть своя семья и дорого содержание в городе, да притом од­ному городскому или попутнему жителю приходится иногда быть на множество посетителей — родственников. Нет! никто не обязывает нас материально тратиться для таких родственников. Иное дело—ласковый разговор, и иное угостить или содержать. Наконец, есть и такие родствен­ники, которые приходят расстраивать домашнюю жизнь супругов, особенно молодых: таковых и в дом не нужно принимать. Затем, родственные обязанности по супружеству иногда совсем прекращаются; именно тот вдовец или та вдова перестают быть родственниками, первый—по жене, а вторая-—по мужу, которые вступают в новый брак; потому что прежний брак их окончательно расторгнут, а с этим— и родственная связь по этому браку: они приобретают новое родство, и очевидно нельзя же им одновременно иметь двух тестев или двух свекровей или двух свояков. Тогда родство остается только с их детьми (если есть дети) от прежнего брака, а отнюдь не с ними самими.—Добрые муж и жена! уважайте родство друг у друга и помогайте взаимным родственникам в их нуждах. Но и не действуйте в ущерб и на гнев друг другу, т.е. так, чтоб жена обременила своего мужа из за своих родственников денежными расходами, нужными для собственной семьи, а муж слишком беспокоил бы жену приемом своего родства. Все ваше должно быть ближе к вам и взаимная ваша жалость должна быть больше. 

Нестарание привлечь к православию не православную свою чету

«Почему ты знаешь жена, не спасешь ли мужа? Или ты, муж, почему знаешь, не спасешь ли жены?» (1Кор.7,16).На основании этих слов может оставаться по прежнему брак христианина даже и с некрещеным лицом (например, когда бы муж—татарин крестился, а жена нет). Только этот брак не считается христианским и не носит на себе отношений Христа к Церкви. При каких же условиях он может оставаться в прежней силе? — «И он согласен жить в нею» (1Кор.13), т.е. если неверная сторона желает того. От прикосновения неверной стороны еще не может быть вреда или нечистоты; нечист, например, язычник по своей религии, потому что поклоняется идолам, и в этом то нисколько не участвует его жена—христианка: но он не нечист по браку, которого нарушителем не был и не хочет быть. А чистота верующего превозмогает над нечистотой неверного, или некрещеного: «неверующий муж освящается (сказано) женою верующей» (1Кор.7,14), т.е. еще не свят, а освящается. Святость здесь впрочем разумеется не в смысле благодатном, т.е. будто благодать Христова от жены верной сообщается и неверному, или некрещеному (одна дорога удостоиться благодатного освящения—крещение и миропомазание), но в смысле освящения брака, как естественного союза, или полной законности брака. Другое условие: «если же неверующий хочет развестись, пусть разводится» (1Кор.7,15), т.е. если же неверная сторона не хочет оставаться в браке или принуждает верную к своему неверию, к обрядам своей религии, или есть несомненные опасения разлада супружеского из за веры: в таком случае оставаться христианину в смешанном браке значит делать насилие своей совести. Но если не будет и последнего препятствия, что же (спрашивается) за цель хранить прежний брак? Чтоб не возбудить напрасной ненависти к истинной, пра­вославной вере и обратить неверное лицо, хотя успех последнего дела остается еще под сомнением: «не спасешь ли». (Так в первые времена Церкви много обратилось к христианству чрез смешанные браки). Так и ныне не следует устрашать или смущать разлукою супружескую желающего или желающую креститься. Польза тут при твер­дости веры в крещеном лице, очевидная. Это лицо успокаивается за законность брака, т.е. не думает, будто приняв крещение, но оставаясь по прежнему в сожительстве с некрещеным, находится в преступной связи. А в другом лице (некрещеном) возбуждается желание истины. И естественно; потому что ведь не навязывается для продолжении супружеской жизни крещеный к некрещеному, но сама не­верная сторона просит верную остаться в прежнем браки, и следовательно имеет крепкую привязанность к верной:, где же любовь, там и успешнее может быть дело.—Тем более возможен законный брак православной с католиком или единоверцем, равно как православного с като­личкой или лютеранкой. В этом случай не только мо­жет сохраниться прежний брак (т.е. когда одно лицо присоединилось к православию), но и соединяется (венчается) вновь брак по взаимному согласию мужа и жены. (Опыты жизни, однако, заставляют предупредить, что когда бывает большое неравенство знаний по религии, то лучше не быть смешанному браку; например, случается, что муж немец образованный, а жена—простая русская женщина).

В браке различном по вероисповеданиям, когда он уже совершился, не могут не быть особенные обязанности мужа и жены в отношении к вере и друг к другу. Так прежде всего православное лицо должно удерживаться от укорения чужой веры; потому что укоризна (например, немчиной) может вести и к половому разрыву брака. —Затем, в смешанном браке муж и жена обязываются воспитывать детей (когда будут у них дети) в православ­ной вере: « дети ваши были бы нечисты, а теперь святы» (1Кор.7,14). Как истинно-православной вере должно быть отдано преи­мущество, предпочтение по врожденному чувству уважения вообще к истине (на чем и основывается право обращать— привлекать иноверное супружеское лицо к православию): так и в воспитание детей от смешанного брака должен быть верх на стороне истины. Тем более супруги такого брака не должны насиловать религиозные убеждения приведенных детей (т.е. когда бы к не православному привела жена детей православных).—А всего главнее: на православном лежит забота привлечь к православию свою че­ту. Почему бы (подумает кто) не оставаться на этот раз совсем без заботы? Нет; эта беззаботность была бы про­тивна любви супружеской» Если истинно веровать в Бога составляет первое счастье для человека; то как же с прочими благами не пожелать мужу или жене этого самого счастья? Или надобно любовь назвать неискреннею или же согласиться с тем, что само православное лицо не имеет живой уверенности в своем православии, не понимает оно: на которой же стороне истина? Та же беззаботность была бы противна целям единодушия супружеского. Пусть не допускает иноверная сторона споров или оскорблений против православной веры. Но сколько тут резкого несходства в порядках религиозной жизни! Например, жена, воспитанная в православии, привыкла в великий пост быть у исповеди и св. причастия, а муж—католик иногда и ксендза не найдет себе, чтоб исполнить тот же долг по своему вероисповеданию. Жена русская соблюдает посты, а рядом с ней сидит за столом у мясного или молочного блюда в великий пост муж ее лютеранин, не почитающий для себя за грех такую пищу. Муж православный молится усердно пред иконой Божией Ма­тери, а жена его—лютеранка по своей религии совсем не воздает подобающего благоговения к Царице Небесной и вообще смотрит на исполнение мужем молитвенных правил, как на одну внешность. У католика и русской врозь приходят и такие великие светлые праздники, как Рождество Христово и Пасха. Жена православная желала бы принять в свой дом православного священника с крестом, а мужу—единоверцу противно ее желание. Как же все это тяжело отзывается для духа тех православных супругов, которые преданы своему православию и которые еще больше сознают цену, истинное величие православия, сопоставляя каждый раз свои порядки в религиозной жиз­ни с порядками не православными! Не тяжело ли также православной жене лишиться позволения и помянуть за упо­кой своего не православного мужа, например, из лютеран, у которых совсем не принято поминать? Таким образом, не без вины остаются пред Богом и пред собственным душевным покоем те супруги, которые совсем не думают привлечь к истинной, православной вере другое супруже­ское лицо. Но спросят: «какая же есть возможность обра­тить не православного мужа или жену не православную? Они не дети; каждый из них дорожит своею верою, в ко­торой родился. Ужели достаточно одной только любви су­пружеской, одних просьб во имя этой любви, чтоб муж или жена переменила вероисповедание»? Обращает к ве­ре благодать Божия. А как обращает,—это тайна. Благо­дать не стесняет свободы человека. Отсюда неизвестность этого дела, как говорится у апостола: «почем ты знаешь?» Но быть орудием к обращению—дело открытое и возможное. Так муж может лично убеждать не православную жену или же прибегнуть по этому предмету к посредству других, например, священника. Жене же в настоящем случае слово Божие дает такую прекрасную сеть для прекрасной ловли: «житием жен своих без слова приобретаемы были» (1Петр.3,1) (не­верующие мужья). И в первом случае, т.е. когда муж старается обратить жену, нет никакой хитрости; а во втором —видим только, что истина говорит сама за себя. Правда, что слово, или проповедь, со стороны жены к не православному мужу скорее может остаться без всякого действия; потому что муж более упорен (неподатлив) и более склонен к сомнениям в вере. Но целая жизнь жены, расположенная по правилам святого православия, может по­действовать на неверного мужа и помимо всякого слова. Тогда жена является пред ним, как ближайший представитель или служитель православной веры. Только бы она вполне была предана своей православной вере, только бы для нее супружество оставалось супружеством, а Христос сам по себе; например, если она привыкла по своему воспитанию быть в воскресные дни у богослужения, чествовать святые иконы возжжением пред ними свечи или лампадки, то и в супружеской жизни с лютеранином не должна отсту­пать от этих правил. Влияние ее на мужа в духе твердого православия будет возрастать постепенно: муж не ­православный на самой практике и домашним — ближайшим путем удостоверится в том, как благодетельны для человека правила святого православия: в душе своей он сознает жену достойнее себя во многих отношениях. Так-то в древности многие жены-христианки, уступчивые пред своими мужьями, терпеливые и преданные им, ревнующие о пользе ближнего,—все это в противность женам языческим, которые были капризны, нечестивы и слишком суетны: так-то многие из них и привлекли из языче­ства к христианству своих мужей, например, св. Нонна и Горгония. Напротив, какая это жалкая перемена и из­мена, когда лицо православное в смешанном браке начинает равнодушно смотреть на все вероисповедание, на­пример, русский, женатый на немке, и похвал не находит вере и нравам немцев! какое это неуместное угождение, если жена русская вместе с мужем своим протестантом посещает кирку! какая угодливость или трусливость той же жены, если она в первый же пост, который будет вслед за венчанием ее с не православным, разом порешает с церковными постами, которые раньше соблю­дала: будто она прежде этого времени, от самого детства, соблюдала посты лицемерно! Равным образом какое пе­чальное оправдание слов «не оба ли упадут в яму» (Лк.6,39), если жена православная, выйдя в замужество за раскольника, который только для женитьбы и принял обряд присоеди­нения, если эта жена как есть начинает смотреть раскольницей! Вначале она уклонялась от православной Цер­кви только из подражания мужу, а потом уклонение ее делается и окончательным в силу привычки. О, право­славные в смешанных браках! если вы так поступаете, то ведь ваши поступки похожи на «богоотступничество из-за плотоугодия»! Это ведь увлечение Соломона, который ради жен-иностранок завел у себя идолов! (3Цар.11,9).

Незаботливость о взаимном спасении души и немоление на сей раз друг о друге

Эту речь мы поведем уже исключительно против нарушений взаимного религиозного долга супругов, или для подражания таким святым бракам: «целуйте Прискиллу (жена) и Акилу (муж…) и домашнюю их церковь» (Римл.16.3,4), т.е. столько благочестивых среди миpa супругов, что дом их сделался церковью. Оказывать снисхождение к взаимным недостаткам и исправлять себя взаимно от этих недостатков (о чем раньше сказали мы) могут муж и жена и не в целях чисто-духовных, а только для благополучия и благоустройства настоящей жизни: так иногда заботится и язычник — муж о своей жене — язычнице. Но спасение души — иной вопрос. Здесь цели простираются за пределы настоящей жизни. И опять эти цели должны достигаться не тем только, чтоб привести не православное лицо к пра­вославной вере, но чтоб и оба православные, муж и жена, т.е. уже стоящие на пути к спасению, спасали друг друга. Основание для сей священ­ной обязанности находим во взаимном соотношении самой первой четы. Адам и Ева были соединены не одною плот­скою связью, но и внутреннею, нравственною. Заповедь «не вкушать от древа» была дана им совместно, относилась равно к ним обоим: совокупными силами они и должны были исполнить эту заповедь, чтобы остаться на целую вечность в раю. Во всем другом занятия мужа и жены разделены. Относительно же вечного спасения у них общее поприще, это в одинаковой мере занимающая их забота. Здесь и слабость пола в сторону (Гал.3.38): жена может показать себя крепче своего мужа. Но взаимная заботливость о спасении души приносит супругам пользу еще в настоящей жизни. Так, например, супружеская любовь и уважительность, умеренность и верность в супружеском ложе, неоставление друг друга в несчастии: все это можно считать благонадежным или прочным при таком только условии, если муж и жена богобоязненны; если они до некоторой степени ревниво заботятся о взаимном исполнении домашних молитв, об удержании себя от гнева, злобы и зависти в отношении и к посторонним лицам; если за­ботятся о назидании себя словом Божиим, о взаимных духовных собеседованиях и о восторгах предметами свя­щенными, божественными; если молятся о спасении друг друга. Тогда-то жизнь их будет и внутренне светла. Тогда, если и возникнут между ними супружеские несогласия, то не будут эти несогласия продолжительными и никак не усилятся до взаимной ненависти или отвращения. Затем, когда они верующие, ужели взаимная вечная участь не долж­на занимать их? ужели они не пожелают друг другу избегнуть вечных мук? В настоящее-то время такое желание вполне естественно или уместно вообще для лиц, сколько-нибудь сочувствующих друг другу. Иное уже дело будущая жизнь: там действительно не будет сожаления даже и у мужа к жене и у жены к мужу, т.е. если одно лицо там будет блаженствовать в раю, а другое мучится в аду; «там плоть и кровь не будут иметь места» (1Кор.15,8). Но когда муж и жена желают взаимно друг другу счастливой участи за гробом, когда они хотят снова встретиться и на веки соединиться между собою (завещают же они похоронить себя рядом): то и должны ста­раться, чтоб эта встреча была на радость им, чтоб было им чем порадоваться, утишиться, когда сойдутся снова. В самом деле, свидание их там будет радостно соб­ственно не за нынешнее плотское сожитие, которое как бы обратилось им в природу по силе привычки, но почему же? Потому что они здесь дружественно молились и по­стились, что единодушно подавали милостыню, что несли вместе какой-либо особенный крест в жизни и что та­ким образом воспоминания их о земных подвигах, которые будут составлять там одно из блаженств, воспо­минания их будут одинаковы. Наконец, главнейшее основание и побуждение им заботиться о взаимном вечном спасении заключается в прообразовании брака: «яко же и Христос возлюби Церковь». Христос в том и показывает Свою любовь к Церкви, что спасает ее. Прежде и больше должен показать на сей раз свою заботу муж; потому что он глава, руководитель своей жены. Да, муж дол­жен бы объяснять жене по своему разумению обязанности христианские, отвлекать жену от суеверий, подкреплять часто ослабевающей ее дух, рассказывать ей жития святых, убеждать ее к частому приобщению святых таин вместе с собой, особенно под старость лет, стараться исправить ее не от тех только пороков, которые несносны для него самого, например, сварливость ее, но и от таких, которые нисколько не беспокоят его, между тем противны Богу, как например, пристрастие к чтению светских книг, изнеженность, сребролюбие. Затем, в свою очередь и на­божная жена сильно может действовать на развитие в муже религиозных чувств. По опыту известно, что ни чей голос не может так подействовать к смягчению и вразумлению мужа, как голос благоразумной и богобояз­ненной жены: ни друга, ни начальника человек грубый не послушает так, как свою жену, если только жена его вполне безукоризненная в своем поведении, если она знает час, когда подействовать на него, когда посовето­вать ему, умолить его к добру. (Вообще женщины в силу своей восприимчивой природы способны и мужчин распо­ложить к большей религиозности, как напротив они же сильны возбудить их и к изуверству. Некогда в Антиохии евреи воздвигли гонение на апостола Павла. Кого же они употребили посредствующими лицами в этом деле? «Набожных» женщин в городе (Деян.13,50)). Но если муж уже неисправим, богобоязненная жена, страшась за вечную участь его, усиливает свою молитву за него, просит в церкви поминать его на проскомидии. А во всяком случае она не останется от Бога без награды за свое христианское терпение к неисправимому лицу. О, далеко, далеко еще вы, муж и жена, не искренние супруги, если взаимное спасе­ние души считаете посторонним для себя делом! Еще хуже, когда вы смеетесь над пастырским наставлением спасать друг друга (будто-де братия в монастыре). Жалко и то, что один хотел бы жить по духу христианского за­кона, а другая сторона ничего этого не понимает! 

Супружеская вражда из-за религиозного направления

«Враги человеку – домашние его» (Мф.10,36). Эта вражда несправед­лива. При единстве плоти муж и жена, однако, имеют каждый свою душу, свою свободу, Что же им гневаться-злобиться, если один или одна из них любит духовное, божественное? Уже и то худо, что нет подражания добро­му примеру: а тут еще притеснение, упреки на каждом шагу «монахом, богомолкой». Как же в других-то случаях защищается и уважается свобода, а здесь ей нет хода? Своими, а не чужими, силами тела и духа трудится для спасения муж или жена: за что же быть недовольным другому лицу? Нет; хоть бы и болели у мужа ноги от долгого стояния на молитве, хоть бы он мало ел или не питался мясом (известны такие примеры между престаре­лыми супругами), жене нечего в таком случае скучать: жизнь ее мужа еще более продлится от душеспасительных подвигов его. Но если религиозность касается чего либо общего мужу и жене, т.е. если она, проявляясь вне, сопро­вождается затратою капитала, пожертвованием вещей или хозяйственных каких запасов, например, муж заводит и украшает иконы, отделил в своем доме особое поме­щение для приема странников, в другом же месте—жена любит наделять пособиями сирот, делает частые заказы о каких либо службах в церкви: то и в этих случаях супружеская вражда несправедлива. Прежде всего муж, как сам приобретатель своего состояния, без сомнения, не может быть упрекаем и удерживаем в расходах, которых желает его добрая душа, для которых он имеет и вновь дополняет средства своими трудами и заботами. Го­ворит: «но в доме оставалось бы все то, что он жертвует на церкви, духовенству, миссиям, на монахов, в богоугодные заведения или в тюрьмы». Пусть так. Но эти остатки не опять ли пошли бы на роскошь в доме, которой и без того много? не опять ли они были бы на туне­ядство членам семьи? «Все раздает другим, и жене семейству ничего не оставит». И не отдает всего: между тем устрояет вечное спасение своей души, ради которого как цели этих пожертвований, следует сделать ему вся­кую уступку, нужно отнестись к нему с полным уважением. «Бесполезно ему совсем тратить деньги на мона­стыри, на приюты, на духовные книги и библиотеки». А ве­селиться «и каждый день пиршествовать блистательно» (Лк.16,19) или же скоплять богатство до слов: «разорю житницы мои» (Лк.12,18),—разве это польза, разве не это-то составляет погибель вечную? «Лучше бы на что другое жертвовать, а не на церкви и бедным». Но не послышалась ли бы такая речь и о других пожертвованиях, т.е. будто тоже излишних и бесполезных, если б они были?—Затем, и жене принадлежит же доля в приобретениях мужа. Таким образом, она может независимо от мужа подавать милостыню и делать другие пожертвования и расходы для удовлетворения своих религиозных чувств. На этот раз и тайность расхода с ее стороны не состав­ляет хищения или кражи, хотя лучше не прибегать к тай­ности.—Вражда в супружестве из-за духовного направления неразумная и неблагородная. Не слишком ли странно это в жене: умного и набожного человека все умные же и благонамеренные люди ценят и уважают; иные даже за находку считают пользоваться его дружеством: а жена не­довольна им и во всем доме возбуждает против него вражду! Злоупотребляя его христианскою терпеливостью, не опасаясь за такие крутые меры взыскания, какие можно бы­ло бы встретить со стороны мужа с иным—светским направлением, она оскорбляет его, и наедине и при дру­гих! Какая неблагодарность и жестокость! Или не стран­но ли это в ином муже: богобоязненная жена—самое вер­ное лицо ему и составляет его честь, между тем он не ценить ее и презирает ее! Видя в строгой жизни ее уко­ризну себе, развращенный или только холодный к религии муж ненавидит ее, по крайней мере смотрит на нее как на что-то жалкое, неразумное или отжившее свой век. И так супружеская религиозная вражда неосновательна во всех отношениях и есть грех. Пусть то лицо, которое выносит ее, еще более возвышается своим духом от угнетений: но как же жестоко например, самому мужу быть гонителем своей жены (Диоклитиан и замучил свою жену, царицу Алексан­дру)!—О, супруги-супруги, враждующие между собой из-за религиозного направления! Поверьте, что если б вы были одинаково набожны, то жизнь ваша и еще во сто раз бы­ла бы любезнее. Набожному мужу, например, ни одна сторо­на не желается столько в жене, как набожность; потому что и вообще набожное женское лицо к себе привлекает. Лучше сочувствуйте же друг другу в набожности, а не враждуйте за нее. Нисколько не стесняйтесь и выражать ее друг пред другом. Пусть например, утром один из вас еще остается в постели, а другой у изголовья самой по­стели творить молитву на коленях!

Попреки неплодством в супружестве

«Разве я Бог, Который не дал тебе плода чрева?» (Быт.30,2) отвечал Иаков на попреки Рахили, которая не рож­дала от него детей. В самом деле, не от человека зависит: «зачать или не зачать дитя», но от благословения Божия. Вместе с тем, трудно решить здесь вопрос: «которая же сторона виновна,—муж или жена»? Иногда Господь наказывает бесплодством которого либо из супругов за нехорошую жизнь его прежде брака; иногда же не дает супругам детей, чтоб они, оставаясь бездетными, могли более благодетельствовать круглым сиротам в родстве своем или совсем чужим; а иногда не благословляет детьми по другим премудрым целям. Таким обра­зом, грешат против брака супруги, которые попрекают друг друга неплодством, даже выражают один пред другим раскаяние, что сочетались между собой браком. Затем, если с одной стороны и приятно иметь детей, если дети еще крепче связывают между собой мужа и жену, как плод брака, как предмета общей нужной любви и заботливости: то с другой—не дети ли часто бывают поводом к раздору супружескому, и так особенно в период воспитания их? (Впрочем здесь вина не само чадородие, за которое нужно благодарить Бога, но или злочадие (Сир.16,4) или же недружественность отца—матери в деле воспитания детей, Например, иногда нетерпеливые супруги в виду худых наклонностей, замечаемых в детях, упрекают друг друга: «по тебе вышел сын…»; а иногда которое либо лицо совсем не содействует другому в строгом христианском воспитании детей, и отсюда дети выходят очень недобрые. В этом-то случае и признается лучшею долею не иметь детей, умереть бездетным) (Сир.16,4).—Наконец, дети хоть главная, но еще не единственная цель брака. Не рождает жена мужу детей: но она ему вернейший друг и советник в жизни, добрая хозяйка в доме и поддерживает в нем чувства веры и страха Божия. Во всяком случае нужно не упрекать неплодством в супружестве: но, доколе еще обнадеживают лета, молиться Господу Богу, чтоб разрешены были узы неплодства.—О, бездетные супруги! если вам и без того горько, что не имеете детей: зачем же увеличи­ваете свое горе взаимными попреками в неплодстве? Коли у вас нет привязывающих друг к другу детей, старай­тесь еще более усилить взаимную привязанность личными вашими достоинствами!

Раздел 6: Отношения мужа к жене

Непротивление суетности жены и угождение ее до женообожания

Женское лицо (как уже мы оказали) в особенности наделено от природы чувством приличия, вкуса и изяще­ства. Но как всякое чистое по природе чувство человек искажает своим неразумием и грехом: так и это чув­ство в себе многие из женщин обнаруживают чрезмерно и превратно. Отсюда их суетность во всем, начиная от цветов до платья, от приема будничного гостя до праздничных вечеров — Речь наша не о тратах только на излишние вещи, но и о пустоте того, чего женщины желают, что им нравится, и о минутной надобности некоторых желаемых ими вещей. Более всего суетность жен про­является в нарядах: первый разговор у них при встрече об нарядах, первое их любопытство—рассматривать в гостиной обновы; иные из одежд их до того бывают причудливы, что могут нравиться ради только суетности или в силу одной моды. И весь род человеческий тщеславен и суетен: а женщины в особенности. Пожилых лет жена,—и та в случае подарка или награды от мужа за какой-либо труд не желает себе ничего, как шелка да бархата. Но так как эта суетность жен требует расходов: то тут и должен быть ответчиком муж. Бо­гатый муж без счета тратит на прихоти жены. А мало­состоятельный и последнее отдает своей жене воздыхая, чтоб только сделать ей удовольствие. Если же нет и этого последнего, если обыкновенные средства к жизни недостаточны: решаются на злоприобретения, например, по своей должности, чтоб исполнить желание своих жен; так, например, Иезавели очень понравился сад Навуфея, и Ахав, муж ее, решился приобрести для нее любимый подарок кровью невинного садовладетеля. Но, нет! благоразумный муж должен твердо стоять против прихотливых желаний и требований жены, должен отклонять ее от суетности, которая вредит ей и ему в хозяйственном и нравственном отношении. Наконец, угодливость иных женам до­ходит и до женообожания. Обожать в женском поле, хоть бы законную жену, грешно. Самое слово: «обожать» есть грех, потому что соединяет в себе понятие об отнятии чести у Бога. Тем более само дело в настоящем случае преступно; потому что тут человеку отдают то, что следует Богу. Женообожание встречается больше всего со стороны старых мужей в отношении к молодым женам. Им, очевидно, извращаются правильные отношения между супругами. Со стороны мужа здесь видим раболепство, а со стороны жены—чрезмерную прихотливость и капризы. Но муж поставлен быть главою жены: «к мужу твоему обращение твое», узаконил Бог в наказание первой жене за то, что она во зло употребила равенство с мужем, расположив его послушаться ее в том, в чем не сле­довало. Этот закон так верен для жизни (и потому должен быть долговечным), что лишь только будут ослаб­лены права и влияния на жену со стороны мужа, жена за­бывается, начинает возноситься и злоупотреблять: это то же, что дать воде проход (Сир.25,28). Хочет ли муж удостове­риться в слабости своей жены? Пусть только ослабить свои отношения к ней, даст ей во всем полную волю, и придет к печальному удостоверению. Таким образом, серьезность и до некоторой степени строгость— вот самое верное отношение мужа к жене! Должен относиться так муж к своей жене, любя и жалея ее, а не в духе собственно самовластия и преобладания. Пусть он и очень доволен мягкостью сердца и добротою своей жены (таков вообще женский пол за редкими исключениями): но он ясно видит и то, что для нее необходимы с его стороны постоянное руководство и сдержанность, что иначе она погибнет и что по самой-то любви к ней он должен удерживать за собой право управлять ею. В женообожании скрывается худая цель. Это—как хотите—похоти мужа, и в таком случай муж любит свою жену, «как бы блудницу» блаж. Иерон). He в том совсем виде было бы дело, если б муж был тверд пред своей женой, если б стыдился и считал для себя унизительным повиноваться ее прихотливым требованиям. Тогда она невольно уважала бы его и боялась. — Наконец, для нее самой решительно нет ничего прочного и полезного, если муж раболепствует пред ней. Теряется ее красота, начинается старость, и муж видит в ней только хозяйку дома, а в простом или небогатом классе людей—и пожалуй одну прислугу. Тогда тем более муж платит ей упреками и презрением, чем более она в свое время досаждала ему своими прихотями и капризами. Но даже и в пору молодости и красоты ее чрезмерное угождение ей со стороны мужа (чего желает она и чем, может быть, очень довольны ее родители) не приносить в существе дела чести ей, напротив — унижает ее до лишения достоинств человека. Муж в таком случае, смотрит на нее, как только на предмет для своего наслаждения, и разве еще как на средство для своего честолюбия: услаж­дается пред другими тем, что жена его столько красивая или ловкая. За все это он думает расплачиваться ей толь­ко нарядами да обновами, и много-много вежливостью: ис­кренней же любви и уважительности к ней также нет в его сердце. Что же после этого остается в женообожании для мужа и для самой жены? Одно зло.— Нет, муж-христианин! Годы и практика жизни заставят тебя раскаять­ся, если ты будешь удовлетворять суетности жены и угож­дать ей во всем. Положи же себе правилом не быть угодливым исполнителем каждый раз ее желаний. Не про­давай ей своего первенства за чечевицу чувственных наслаждений. И так-то веди дело особенно вначале, или вслед за своею женитьбою. В это время жена более стыдится и боится своего мужа. Тогда и нужно полагать ей за­коны, так что она волей и неволей будет повиноваться.

Презрительное обращение с женой

Сказано: «мужья, обращайтесь благоразумно со своими женами…, оказывая им честь» (1Петр 3,7). А на одном из соборов презрение к жене запрещается под угрозою клятвы: «аще кто порицает оную (жену), да будет под клятвою» (Гангр.соб,1). Жена—помощница и друг своему мужу, а не безответная раба. Она не носительница только от него детей и не для одного хозяйства или обихода в доме, — нет! В таком унижении и презрении жена была только у древних язычников. Впрочем, и у самих евреев хоть не была она угнетенною, но в силу закона о разводе, который был вызван жестокосердием евреев, также находилась в тя­желой зависимости от своего мужа. В том же презрении и ныне остается жена у диких народов. (Лучше ее участь на сей раз у таких некрещеных народов, которые ушли от прежней своей дикости, но вместе с тем еще оста­ются в патриархальном состоянии нравов, как дети при­роды, которые т.е. и несколько развиты и неразвращены пока посторонними примерами). Особенно презренное состояние и ныне жен магометанских. Здесь жена не имеет и прав религиозных, не может входить в мечеть для молитвы. Но в христианстве, но в обществе людей, понимающих и почитающих святую православную веру, жена вполне пользуется общечеловеческими и религиозными правами. Христос-Спаситель снял с нее иго принижения. Прежде всего «Благословенная в женах» составляет украшение не только для дев, но и для жен. Во всех местах, где встречаем мы в евангелии женщин, видим, что они удостаиваются снисхождения и покровительства со стороны Господа Иисуса Христа (так, например, было обра­щено Им внимание на хананеянку (Мф.15,28), на тех жен, которые приносили к Нему своих младенцев для благословения) (Мф.19,13-14). И по существу самого дела жена, без сомнения, равна мужу в общечеловеческих и нравственных достоинствах. Она столько же способна к высоким понятиям и духовным подвигам, как и муж. Так еще из ветхозаветной истории знаем, что еврейские жены умели и петь и сочинять торжественные песни: Mapиaмна, сестра Аарона, управляла хором; этот хор воспевал: «победную песнь» после перехода евреев чрез Чермное море (Исх.15,20-21). В Новом Завете видим женскую природу наравне с ли­цами мужского пола способною ко всему религиозно-нрав­ственному. А это, конечно, самые главные способности че­ловека. Они главнее наук, художеств, торговли и т.п. Например, самарянка в беседе с Спасителем богословствует (Иоанн.10,24); Марфа—сестра Лазаря с уверенностью говорит об общем воскресении (Ион.4,7); женский голос, а не иной чей, из толпы народа в чувстве восторга и довольства проповедью Спасителя произносит: «Блаженно чрево носивши Тебя и сосцы, Тебя питавшие» (Лк.11,27). Мало того: в духовных подвигах новозаветного времени прежде успели показать себя жены, а не мужчины: пример тому — Мария Магдалина и другие жены во время крестного пути и у самого креста Спасителя. Затем, и во все последующие вре­мена из жен были ревнующие к делам спасения, а это— опять повторим —самые главные дела человека; например, они содействовали христианским миссиям (жена апостола Петра сопутствовала ему в Рим (Евс.церк.ист.кн.2.14снес.); известны между ни­ми не только подвижницы (Мария Египетская), но и писа­тельницы сочинений аскетических (Синглития) (Четь-мин.под 5янв.) и для богослужения (Кассия—«волною морскою…») (Кассия жила в IХ веке: в означен. каноне принадлежат ей ирмосы до 6 песни; но остаются от нее и другие службы)). И так с чем же сообразно, если муж пренебрегает своей женой, будто ни к чему более неспособною, как только носить детей или заниматься хозяйством по дому? Непростителен и со стороны чужих лиц презрительный взгляд на женский пол: как же мужу-то презирать свою жену? Гордый муж будто остерегается сказать ей лишнее ласковое или откро­венное олово, считает для себя унижением попросить ее совета, сознаться пред ней в каких либо своих ошибках или слабостях, показать себя ослабевшим по духу и нуж­дающимся в ее утешении! Но все это напрасно. И мы тоже не к тому клоним свою речь, чтоб жене учительствовать в церкви (1Кор.14,34-35) или выйти на общественную дея­тельность по всем пунктам деятельности мужчин или со­чувствовать ее суетности, как чему-то умному. Нет; мы только указываем в жене способности, равные с мужчи­ной, к этому главному в жизни человеческой: «к вере и добрым делам». Но если иная жена и, действительно как бы не понимает ничего, если трудно уговорить ее в чем либо: то здесь причиной умственная ее неразвитость, — О, муж-христианин! Не говори каждый раз к жене твоей горделиво и повелительно, не доводи ее до того, чтоб она стояла пред тобой на ногах, выслушивая твою речь, или чтоб с трепетом входила к тебе, будучи ни в чем невиноватою, подобно Есфири, которая как-то представи­лась пред лице Дария (Есф.5,1). Де превозносись пред ней своим умом или образованием или большею красотою. Эти и другие преимущества твои, может быть возвышающие тебя и пред многими другими, должны только приносить жене твоей честь и пробуждать в ней сорадование, а не быть напротив причиной личного унижения ее пред тобой и поводом к ее печали. Для нее дороже то, чтоб ты был добрым, любезным мужем, чем ученым только или знатным по должности. У нее есть чувство, в силу которого она сознает свое недовольство твоим горделивым обхождением, пусть в обхождении и не будет еще явно-оскорбительных слов. У ней есть и свои достоинства, хоть невысокие пред людьми, но может быть приятные Богу. Ты пренебрегаешь ею, не удостаиваешь ее настоящего или личного имени («жена, хозяйка, старая, ты и ты…»): но она разделяет с тобой жизнь, она первая будет у твоей по­стели, если Бог посетит тебя болезнью. Еще хуже, если ты, и не имея особенных преимуществ, горделив пред нею только потому, что ты муж, что лицо старшее над ней. О, великодушный муж! Лучше смирись пред твоею же­ною и уважай ее не только как человека и ближнего твоего, но и как друга твой жизни! Поверь, что нежная и признательная от природы душа ее в высшей степени расположена любить тебя, если ты будешь постоянно ока­зывать к ней знаки внимания, будешь стараться заслужи­вать ее уважения.

Жестокие побои жены

«Мужья не будьте суровы к женам» (Колос.3,19), Если жена и виновата, если она ведет себя в чем либо слабо или чем либо крайне досаждает: дохо­дить до побоев ее худое дело. Кто прибегает к побоям, тот уже не оставляет в запас никаких других средств к исправлению слабой или злой жены: это последняя, с его стороны, мера. Но, вместе с тем, эта мера неверная: побои более ожесточат жену и скорее унизят ее в глазах ее самой, чем исправят; суровостью и жестокостью не исправишь жены, особенно от увлечения, например, от неверности (демон не изгоняет демона). А как же эта мера несообразна с таинственным значением христианского брака! Муж глава жены, как и Христос глава Церкви. Но некогда Церковь (т.е. люди) была же порочна и казалась неисправимою: однако Христос не обращался к насилию или чрезвычайным казням для нее, но старался пересоздать ее, исправить и простил все ее вины. Свои забо­ты об исправлении Церкви, об ее святости и непорочности, Гос­подь показал даже до того что «Себе предаде за ню». Если же жена и неисправима в своих пороках или в злом характере: нужно смотреть на это, как на особенный «крест» в жизни, а не истязать ее. Впрочем, всего чаще побои вызывает не жена своим поведением или грубым характером, а сам муж нападает на нее по поводу собственной какой либо вины. Вот например, жена в горести своей упрекает его развратною жизнью: а он ударяет ее. Жена или не может ничего дать ему на вино для удовлетворения его страсти или не желает дать: а он требует непременно, чтоб нашла и дала ему денег, и бьет ее за то только, что она не имеет денег или же удерживается дать. Спросят: «не виновна ли в самом деле жена в упорстве пред мужем в этих случаях?» Нет, она не упорствует пред мужем, а только не хочет быть участницей его пороков, противницей закону Божию. Значит вины ее в этом случае нет. Вообще муж, бьющий или истязающий свою жену, уже не друг ее жизни, не своя она ему в таком случай и не составляет для него собственной плоти, которую бы он естественно должен был питать и греть (Ефс.5,29). Какое после этого унижение для обоих сторон! какое без­наказанное самовластие мужа! Муж — бийца поступает не луч­ше того слуги, который ниже всех в доме и которого никто не боится, но который имеет у себя в распоряжении одно только живое творение (например, лошадь), и на этом-то творении вымещает всякую досаду свою. Пусть муж преобладает над женой грубою (физическою) силою; пусть жена слабее его. Но эта слабость должна бы побуждать его к защите жены, а не быть поводом к жестокому и звер­скому притеснению ее (Св.Златоуст, действительно, зверским логовищем изображает тот дом, где муж бьет свою жену, как зверь пожирает свою добычу, откуда вопли жены разносятся по улице и обращают на себя внимание и соседей, и прохожих). Не для того же молодая, например, жена оставила отца—мать и все родство, чтоб терпеть одни оскорбления от мужа. —О, благоразумный муж! помни, что жена столько же по своей природе и чувствительна, восприимчива к огорчениям и обидам, какие сделают ей, сколько способна быть любящей и преданной, когда обра­щаются с ней дружелюбно. И так будь осторожен, чтоб не вооружить ее против себя жестокостями. Тогда трудно будет для тебя восстановить дружелюбные отношения ее к тебе!

Непропитание жены с оставлением на ее опеку и детей

«В поте лица твоего будешь есть хлеб» (Быт.3,19): эта речь относится к мужу. Значит мужу назначены в жизни более тяжелые труды, из которых уже, как из готового материалa, жена должна вырабатывать все нужное для дома. На нем лежат самые главные заботы по дому. Естественный долг его пропитывать и жену, а тем более заботиться о детях. Не убожит ли себя после этого такой муж, кото­рый еще не пробудился утром, а жена наработалась; который по лености никуда не выйдет из дома или по не­трезвости ничего не приносит домой с должности или от ремесла, а жена постоянно в трудах, везде одна хлопочет то по делам самого мужа, то за малых детей, наконец, как бы и обязывается приготовить самому мужу кусок хлеба? Что же после этого муж для своей жены? Одно имя… Во имя-то мужа иной, действительно, требует от жены и стола. Нет; ты муж, как «сила», должен и малые нужды твоей жены (только бы они не были прихотью) при­нимать на свою опеку и заботливо удовлетворять их! Ты должен по возможности обеспечить жену и на случай ее вдовства!

Раздел 7: Отношения жены к мужу

Нарушение заповеди: «жена своим телом не владеет, но муж» (1Кор.7.4)

Муж и жена по закону составляют одну плоть. И так относительно супружеского совокупления тело жены принадлежит мужу, но и над телом мужа имеет власть же­на, кто бы он ни был по своему званию или образу жизни. Выходит, что муж и жена здесь господа один над другим, и вместе рабы друг другу. В других случаях муж имеет преимущество, а здесь нет. Воля одного ли­ца в настоящем случае должна сообразоваться с волею другого. Уклониться от совокупления в известный раз может кто либо не иначе, как «только по согласию» (1Кор.7,4). А за тем надолго оставаться свободным от совокупления, если оно позволяется и физически (при здоровье) и нрав­ственно (не во время говенья и приготовления к Тайнам Христовым),— так оставаться может одно лицо только до­толе, пока не последует требования со стороны другого. Тут добродетель целомудрия и награда за эту добродетель не относятся к одному, но к обоим, и одно лицо без другого не может на сей раз сделаться добродетельным: чудная зависимость, и смиряющая и возвышающая мужа и жену друг пред другом! Только порока невоздержания уже не разделяет другое лицо, которое желало бы быть воздержным, но подчиняется невоздержанию первого лица. Апостол Павел, будучи сам девственником, по долгу учи­теля христианского вошел в это дело между мужем и же­ной и сказал им: «не лишайте себя друг друга» (1Кор.7,5). Слово «лишать» значит брать что-либо против воли, насильно; как напротив, что берется у человека с согласия его, того нельзя назвать лишением. Правда, эти слова Апосто­ла не закон, но «совет»; не обязанность какую они внушают, так что непременно или часто должны муж и же­на между собой совокупляться, но только извещают о таком деле, которое предоставляется свободе супругов, ко­торое сами супруги должны между собой устроить. Законом же, или вернее сказать нарушением закона, это дело становится тогда, как одно лицо будет противиться: тогда уже и грех и осуждение за грех. Но заповедь: «своим телом ее владеет» высказывается прежде к жене. Почему же? По многим причинами. Жена стыдливее, чем муж: словесного требования относительно супружеского ложа она не выскажет, хотя и остается недовольна уклонением от нее мужа. Она, действительно, более расположена хранить воздержание и так вообще, и ради опасности рождения детей, которого тягость преимущественно к ней относится, и еще потому, что половые ее наклонности, раньше пробуж­даясь, раньше и охлаждаются (муж же — распространитель по­томства). Но самое главное: оно-то более здесь погрешает,— и погрешает не в видах богоугодного воздержания, а ча­ще всего злоупотребляя полным на сей раз равенством со своим мужем и добиваясь угодливости себе с его сто­роны, она отвечает несогласием своему мужу на супружеское предложение. Но что же? Будто она хочет чем-то особенно одолжить его, если согласится с ним; будто собственность какую она здесь уступает; будто с ее сторо­ны может быть в настоящем случае торг какой или договор, например, за обнову. Дотоле волей или неволей покорная мужу, она начинает величаться пред мужем, дорожить собой, заметив в нем плотское пожелание. Гор­деливость ее доходит даже до того, что каждый раз, как почувствует себя оскорбленною чем-либо со стороны му­жа или получит отказ в какой либо вещи,—первою угро­зою или местью объявляет, «чтоб муж не касался ее, чтоб не знал ее, и едва не клятвой подтверждает эту угрозу». Не нарушение ли это закона? не оскорбление ли это прав мужа? И что же отсюда происходит? Покоряя себе на минуту мужа, горделивая жена во все остальное время подпадает гораздо большей зависимости его, чем следовало бы. Она теряет в глазах мужа доверие, как человек изменчивый в своих отношениях, как готовый при случае досадить и отомстить. Она отравляет чувство наслаждения супружеского при совокуплении, между тем как это чувство вложено в природу человека Богом же. Она, наконец, в случае решительного бегства от мужа во вре­мя законных требований его или только по причине разных упреков ему в эту пору доводит его до падения с посторонним лицом. Тогда сбываются слова: «чтобы не искушал вас сатана невоздержанием вашим» (1Кор.7,6)…

Но если иная жена и по истинному воздержанию, ради жертвы Богу, уклоняется от своего мужа, — и тут она поступает неправильно; потому что единодушие в супруже­стве важнее всего: коли нарушена будет любовь, начнется раздражение—брань со стороны мужа,—какая польза от воздержания и от самой молитвы? Можно достигнуть победы над пожеланиями мужа в пользу души только просьбою, убеждением, а не с боем и с гневом. И так во всех отношениях виновна жена, если уклоняется от супруже­ского ложа. Пусть для нее ни по чем доброе мнение о ней мужа; пусть она не дорожит привязанностью к ней мужа, для которой могло бы быть или началом или возобновлением супружеское сообщение. Но ужели и смертный грех мужа (прелюбодеяние), допускаемый из за нее, не потрясет ее духа? О, сколько слабых мужей пали от этой неумной и незаконной уклончивости в ложе жен! — Жена- христианка! ни противоречий, ни упреков каких либо мужу не должна ты выражать при супружеском совокуплении. Если бы ты и была недовольна мужем, не время тут вы­сказывать недовольство. Ты должна по закону исполнить желание мужа, а не по особенной какой либо от себя мило­сти или уступчивости. Коли сделалась женой, то и должна выполнять обязанности жены. Дожидаться упрашиваний со стороны мужа или договариваться с ним или спорить по случаю совокупления — это скорее свойственно наемной женщине, чем законной жене. Довольно для тебя одного слова или намека со стороны мужа на сей раз, чтоб испол­нить его желание и твою супружескую обязанность. И, по­коряясь молчаливо желанию мужа, ты не должна выра­жать что-то неприятное или какое-то гнушение по поводу супружеского совокупления. Вспомни, что в древности Енох и после того, как имел от жены своей сына — Мафусала, взят живым на небо (Быт.5.24), как величайшей праведник. Наконец, и не считай неуместными эти наши советы тебе. Нет; они очень уместны, коли слово Божие предлагаете их. Они очень необходимы, коли непонимание и неисполнение их угрожает раздором супружеским и падением в смертный грех со стороны второго лица.

Искание и достижение господства над мужем и во всем доме

«А учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем» (1Тим.2,12). Господствование жены над мужем неестественно. Муж старше жены по сотворению. Он является как нечто основ­ное, а жена как нечто последующее. Он творится само­стоятельно, а жена, как бы младенец от матери, уже ро­дится от него, получает свою жизнь из ребра его (взамен утробы матерней). В этом смысле она называется в слове Божием «останком духа» мужа (Мал.2,15). Притом, не муж создан для нее, а она сотворена по потребности его, чтоб быть ему в сообществе с подобным. Как же после этого ей присвоять первенство над мужем, если и с первого раза того не было, напротив — вначале же вырази­лось ее зависимое и подчиненное положение? Затем, муж и телом и душой старшее преобладающее лицо над же­ною. Тело у мужа крепкое до грубости, а у жены нежное, частью сходственное с нежным сложением дитяти. (Важ­ное здесь и рост; жене нравится в муже большой рост сравнительно со своим ростом; и — естественно. Жена высокого роста; а муж низкого: это неприятно для глаз и для чувства). В душевных силах и способностях муж тверд, самостоятелен. На этот раз он отличается рассудительностью и, между прочим, рассматривает предмет в целом: жена же обладает более памятью и воображением, быстрым, но не глубоким взглядом на предметы, особенным чутьем к частностям в делах (отсюда понимание ею тонких приличий); в ее суждениях более чувства, чем мысли, в действиях — более подражательного, чем самостоятельного; самое чувство ее хоть живо, сильно (отсюда слезливость), но не столь продолжительно, как в муже. В отношении дома и семейства муж «голова и руки», а жена только «грудь или сердце». Словом: жена по всему своему виду уступает мужу. Если муж создан по образу Божию и по подобию, то она создана как бы уже по образу его и потому есть образ образа. Муж преобладает над ней силою, смелостью, духом, волею или характером. Он носит в себе какое-то «внутреннее могущество» над ней и выражает сознание своего господства. Как же в виду всех этих качеств его жене желать—управлять им? Не значит ли это желать, чтоб нижнее было верхним, тело сделалось вместо головы? Нет; гораздо естественнее для жены повиноваться мужу, находиться под его защитою и управлением: это будет составлять «честь и достоинство» ее.— Затем, к естественной зависимости жены от своего мужа по истории присоединилась зависимость нравственная: «он будет господствовать над тобой» (Быт.3,16), сказано было Еве, которая согрешила прежде и была уже виновной, тогда как Адам некоторое время еще оставался невинным. С восстановлением падшего человечества искупительною жертвою Хри­стовою это нравственное подчинение жены мужу приняло совершенно иной вид, но не прекратилось. «Всякому мужу (сказано) глава Христос, жене глава – муж, а Христу глава — Христу Бог» (1Кор.11,3). Высокое учение! Начнем разбор его с последних слов. И Христос имеет над Собой главу. Какую же? Равный Богу Отцу по существу или по природе (Филипп.2,6), Он в тоже время (так как принял человечество и исполняя дело спасения человеческого на земле) подчи­нялся, как Богочеловек, Отцу «пославшему» Его (Иоанн.8,29 и др.). Затем, Сам же Он – глава мужу; потому что покорил Себе и горделивый дух мужа своим евангельским учением (1Кор.15,24) (в обширном смысле, без сомнения, Христос — Глава всей Церкви). Наконец, муж глава жен. Как уже мы сказали, жена совершенно равна мужу по общечеловеческим правам, или по природе, подобно тому, как Отец и Сын в божеской природе лица равносильный, равночестные. Равна жена мужу тем более по духовным и христианским правам: и вера и благодать и всякая духовная помощь,—все у ней также от Господа, как и у мужа, и сообщается ей не от мужа, а богоучрежденным порядком. И ее глава также Христос есть. Но за всем тем ра­венство ее с мужем во Главе Христе не уничтожает ее подчинения мужу, как и подчинение не уменьшает равен­ства в Господе. Муж с этой христианской точки зрения есть нечто такое в отношении к Главе-Христу, как иные члены в теле имеют более прямое отношение к голове, а другие посредственное, или как Апостолы и священство в Церкви прямее относятся ко Христу, чем прочие члены в Церкви, или православные христиане. Муж есть глава и представитель своего христианского семейства. (Далее, вообще о главенстве мужа в слове Божием говорится: «муж образ и слава Божия.., жена же слава мужу есть» (1Кор.11,7), т.е. образ Божий отображается в жене через мужа, именно в смысле «господствования» (Быт 1,26), о котором идет наша речь. Сила и могущество от мужа уже переходят на жену, например, по управлению домом. Как лупа светит через солнце (при венчанье кольцо жены по уставу должно быть серебряное, означающее как бы луну, а перстень мужа должен быть золотой—в знак светящего солнца): так скажем по простой, но разумной пословице: «жена красна му­жем», хотя в тоже же время ни муж без жены, ни жена без мужа о Господь (1Кор.11,11).

И так не к разрушению ли намерений Божиих может вести главенство жены над мужем и во всем доме? Да, повторим еще: жене вполне свойственным должно казаться покорение себя мужу, а также сознание, что без мужа она беспомощна, что муж ее опора. Это покорение для нее нисколько не будет тягостно, если будет «как прилично в Господе»(Колос.3,18). Но лишь только жена будет искать и действительно, достигнет первенства над мужем, тот-час внесет беспорядки и в собственную жизнь и во весь дом. Печальный пример на этот раз показала первая жена: коль-скоро Ева решилась поступить самостоятельно, не посоветовавшись с мужем, то и прельстилась по действию злой силы (1Тим.2,13-14). Те же неустройства видим и ныне, где управление бывает женское, а не мужское, как прежде всего между ними двумя, мужем и женой, так и в доме, так, особенно, в делах служебных или общественных. (Мало ли неприятного и смешного видим, когда жена за мужа распоряжается по службе или когда только лишь вмешивается в дела служебные, подает свой голос в присутствии лиц посторонних). Нет! Сколько бы и сама жена не старалась возвысить свои права над мужем и другие, доброжелательные ук ней, ни усердствовали улучшить ее значение в сравнении с мужем (проповедуя женскую эмансипацию): но если это возвышение и улучшение кК предпринимаются помимо христианства, или не в духе веры – всегда выйдет в нем односторонность, какая-либо недостаточность со вредом самой же жене. Но скажут: «муж может быть слаб характером или поведением своим: не лучше ли ему быть под управлением своей жены? По своему необразованию, а то и по недостатку способностей от природы, он совсем не заслуживает, чтоб ученая и способная жена повиновалась ему». Напрасно. И слабый муж (кроме нравственной слабости) будет тверже самой крепкой по характеру жены. Слабость пола в жене, пусть она будет и очень находчивой сравнительно с мужем – раньше или позже скажется: умер муж, и жена сознает в нем потерю своей силы и защиты. Впрочем и здесь, как во всем, виновна между прочим цель. Пусть и будет влияние жены на мужа. Но только пусть оно будет на по гордости и честолюбию, а по искренней цели вести слабого мужа к добру: тогда оно в высшей степени похвально и желательно. О, жена-христианка! Избегай, избегая заносчивости и распорядительности над своим мужем. Характер покорности и любви, слово смягчающее, иногда же и умоляющее, а не власть и высокомерие – вот твое преобладание над мужем! 

Усиление каждый раз раздора с мужем

Это бывает, когда жена: 1) не хочет смолчать пред мужем на его справедливое замечание или когда отвечает на его колкости (допустим его вину) новыми колкостями (неуступчивость); 2) в другое время молчит по целым дням, не садится вместе с ним обедать, чувствуя какую-либо обиду или опять огорчившись только справедливым взысканием его (тупое упорство); 3) делает ему наперекор там, где нет никакой нужды противоречить и не представляется никакого вреда сделать по его желанию; 4) никогда не хочет сознаться пред ним в своей вине, всегда остается недовольна своею участью в супружеской жизни; 5) если же муж хочет доказать ей виновность ее, убедить ее в чем-либо, тем более спорит, припоминает старое и упрекает его старым, словом — от вразумлений и увещаний не только не смягчается, напротив еще более ожесточается; 6) сама допустив какую вину, сама наговорив или сделав обидное мужу, прибегает к слезам и считает себя угнетенною, между тем как муж и не думал угнетать ее; 7) не хочет приготовить по желанно мужа или к урочному часу все нужное для него после трудов и т. п. После нарушения мира с Богом раздор супружеский есть первое зло: потому что ни с кем из людей недорог так мир, как у мужа с женой. Потрясите основание дома, и весь дом буде разрушаться. Так и в супружестве любовь и согласие – основание всему. От раздора здесь происходят вред здоровью, расстройство духа, потеря сна. Этот раздор отзывается неприятно и со вредом на всем доме, например, на прислуге. Следы его муж носит с собою везде: дух его отражается и на делах по службе мужа, на отношениях к другим в общежитии. Но и опять тяжело возвратиться мужу домой, где ожидают его или только упорное молчание жены, оскорбившейся ничтожным чем, или злой крик, брань ее. Тогда припоминаются слова, сказанные в сильной горести мужа: «лучше жить со львом, нежели со злою женою» (Сир.25,18). Наконец, раздор супружеский тяжел с духовной стороны, потому что препятствует молитве. Апостол Петр, сам имевший жену, после наставления благоразумно обра­щаться с женами, говорит: «дабы не было вам препятствия в молитвах» (1Петр.3.7.). Когда жена раздражает своего мужа, когда на одно слово его отвечает десятью, когда одной минуты или одного слова со стороны мужа не по ее сердцу достаточно, чтоб из тихого и доброго состояния духа перейти ей к гневу и укорам: тогда оба они непокойны. В таком случае сколько бы они ни молились,— молитва их будет малополезною, если не совсем напра­сною: молятся они, а сердца их кипят гневом. Или хотел бы муж обратиться умиленным духом к Богу, а враждующая жена на глазах и таким образом сердце его сму­щается. Другой человек, с которым произошла размолвка, далек от глаз и легко забывается: а здесь напоминание о раздоре ежеминутное. О, добрая—добрая жена! Положи себе правилом: тотчас прекращать начинающийся или последовавший раздор с мужем. Наделенная от природы мягким сердцем, ты первая, после своей ли вины или обиды со стороны мужа, — первая произноси к нему мяг­кое слово. Муж великодушен и незлопамятен: он тот­час смягчится к тебе. Не накликай сама на себя неприятностей и страданий своею нетерпеливостью и упрямством. Будь во время молчаливою пред мужем, и—тогда муж увидит в тебе дар Господень (Сир.26,17). Будь вместо дерзкой стыдливою, и тогда благословение на благословение сознает он чрез тебя (Сир.26,18). (Так именно и поступали все умные и святые жены со своими мужьями. Например, мать бл. Августина (Моника) имела у себя мужа вспыльчивого, и притом худой нравственности; но никогда не противоречила ему, если он выходил из себя,— не противоречила ему ни словом ни делом. О пороках его, особенно о неверности супружеской, она не заводила речи. Когда же муж ее приходил в спокойное состояние духа, тогда она старалась подействовать на него кроткими советами, представляя ему вины его. Другие близкие к ней жены удивлялись, не могли понять, что это за секрет у нее в обхождении с мужем, чем это она так успешно побеждает горячего мужа, между тем как у них остаются знаки на лицах от грубого обращения с ними мужей, которые по-видимому и более мягки своим характером. И она указывала им только на своевре­менное покорное молчание и на своевременную же настойчивую речь пред мужем. (Испов. Август, кн. IX гл. 9). — У Авигеи был муж злой и неумный, как показы­вало и самое имя его (Навал-безумный): но она умела и пред другими заглаждать следы его злого нрава и его самого укрощать. Например, раз он был сильно не трезв, а нужно было сообщить ему весьма неприятную весть по поводу его худых поступков. И что же? Нетрезвому она не сказала ни одного слова, ни большого, ни малого, но выполнила все уже на следующее утро (1Цар.25,36-37).

Безучастие и несочувствие к трудам мужа

«Сотворим ему помощника, соответственного ему» (Быт. 2, 18), вот первона­чальное назначение жены; и у апостола Павла между не­обходимыми качествами и обязанностями семейной женщины указывается «управление домом» (1Тим.5,14). Этому предназначению жены соответствуют ее природные способности и расположения. Она способна додать то, чего не может сделать муж. Господь Бог премудро разделил труды мужа и ее занятия. Муж не ко всему способен: иначе, т.е. если б муж­чины и к женским занятиям вполне были способны, был бы повод пренебрегать женским полом и считать его излишним. Тогда как мужу определена деятельность более высшая и существенно-необходимая, на долю жены достаются дела меньшие, внутренние заботы о доме. Муж более умное—то может сделать, между тем как для менее умного, каковы дела по хозяйству, меньше способен. Жена же по природе способна заниматься хозяйством, умеет вникать во все подробности хозяйственных дел, да и особенно терпелива в этих делах. Посему жена-хозяйка это есте­ственный человек, приятная личность. Только бы она, сама ли по себе или же по требованию мужа, не отдавалась хо­зяйской работе до многопопечительности Марфы, чего не одобрил Спаситель. Только бы по своей ли воле или же не­вольно—не порабощала себя домашним хозяйством до та­кой степени, что, тогда как муж ее и одевается хорошо и приходит по воскресеньям в церковь, она не имеет у себя приличного платья, во все воскресные дни и годовые праздники ради своего хозяйства остается дома (бывают такие примеры даже и у людей состоятельных). Впрочем, не для всех жен хозяйство может быть исключительным делом. Есть такие, которые несут другие занятая на пользу ближнего, например, по обучению в школах детей, по наблюдению за женскими школами, по делам общественной благотворительности и т. п. Мы говорим собственно о брез­гливости жены к хозяйству, между тем как нет для нее другой внешней и более благородной деятельности. Уклонение от попечительности по дому (не говоря о потерях экономических) не приносит пользы здоровью, вредно от­зывается и на нравственной стороне жены. Да; неделовая, не занимающаяся домом и хозяйством, жена частью и нрав­ственно падает. Она склонна к праздности, к болтливо­сти, к пересудам и к тому, чтобы ходить по чужим домам (Тим.5.14). Она считает для себя унизительным разговор о состоянии кухни и погреба, о том в какое время лучше бы запастись известными жизненными предметами, между тем как этот разговор был бы лучше многих других разговоров для нее. Она поздно поднимается от утреннего ложа, между тем как муж с раннего утра на деле, за­ботясь (кроме пользы обществу) устроить и дом, пропитать семью. Она или только посылает мужа на труд, сама от­правляясь в гости, или и труда его не ценит, называя его труд «привычкою, пристрастием», или, наконец, ни­сколько не жалеет его после трудов, после усиленных занятий. Неоправдание при этом для жены, если по види­мому нет никакой нужды ей заниматься по дому и хозяй­ству или не требуют занятия мужа с ее стороны облегчения; например, дом обеспечен управляющими и слугами, а муж своего рода помощников по должности и свою прислугу, которая приготовляет для него все. Нет; умная и трудо­любивая жена всегда найдет занятие по дому и для того, чтоб чем либо облегчить трудящегося мужа. Она и поможет мужу собраться на службу, и проводит его туда и встретит его со службы. Тогда мир ее с мужем не нарушается и муж идет в свой дом каждый раз с душевным удовольствием: приятнее своего дома в таком случае он и не находит. О, жена-христианка! не прене­брегай же хозяйством, хоть бы оно и не имело иногда кра­сивой обстановки. Тогда будет более сберегаться приобре­таемое мужем, вся семья будет в большем довольстве, для самой прислуги веселее вести свое дело. Тогда твоя попечительность в маленьком мире дома-семьи («есть хозяйка в доме, и — все хорошо») как бы будет напоминать о про­мысле Божием, который управляет целым миром. С каким уважением и сочувствием останавливаешься всегда вниманием на труженице по хозяйству, жене крестьянина! Тут видишь картину той достойной хозяйки, которую прекрасно изображаете Соломон (Притч.31,10-31).

Траты в обременение мужу

При худой жене хорошо иметь печать» (от злой жены хо­рошо запечатывать все). «И делай всякую выдачу и прием по записи» (что даешь ей, все записывай) (Сир.42,6,7). Главный приобретатель в доме есть муж. Доля жены по содержанию дома и семьи легче: жена раздробляет на части уже готовое. А мужа тяготит забота приготовить целое. Когда не достает чего в доме или вышли какие запасы, тогда первый вопрос к мужу. Его долгом признается найти средства к жизни домашней и семейной. Поэтому его трудовые рубли и копейки должны бы быть дороги для его жены, если она истинная подруга его жизни. Много-много трат в доме: а в ответе один муж. Между тем иные жены и не берегут, что есть, и тратят на то, для чего нет ничего. Они берут деньги у мужа часто и тайком и употребляют их на пустое, будто эти деньги не обоюдная их собственность с мужьями. Они идут в лавки и магазины, и там покупают многое в долг, будто оплачивать эти долги будут посторонние, а не их мужья, будто счет по этим долгам минует их му­жей. Нет, жена -христианка! не обременяй ты мужа излиш­ними расходами и тратами. Лучше и из того, что уже опре­делено употребить в расход, сберегай, старайся делать остатки, предъявляя их своему мужу. Тогда не будет одного из поводов, и особенно сильного, к раздору супружескому.

Решимость на жизнь мужа

Жена превосходит мужа силою чувствований вообще, и в любви особенно. Это верно. Но злоупотребляя силою чувства, она столько же начинает ненавидеть известное лицо, сколько любила его: так точно и в отношении к законному мужу. В чувстве ненависти и мщения на что она не решится, если в душе ее нет веры и страха Божия. И вот отсюда чаще бывают примеры мужеубийств, чем женоубийств! Но так как у жены недостаточно фи­зической (грубой) силы, то является особый способ к умерщвлению мужей. Развратная или злая жена посягает на жизнь своего мужа тайно, посредством отравы. Несчастная! Восставая против жизни своего мужа, она восстает и против самой себя, потому что жизнь мужа и жены должна быть нераздельною. Она и мужеубийца и как бы самоубийца. Ее преступление немного только меньшее отцеубийства, страшнейшего из всех грехов человеческих, и больше детоубийства. Ничто не извиняет ее преступления: ни сговор других злонамеренных людей отравить мужа, ни непонятная будто, бы нелюбовь к мужу, ни побои и притеснения с его стороны. Решаясь совершить преступление, она должна была бы спросить себя: «на чью же жизнь посягает», и естественное чувство устрашило бы ее. – Итак, горе-горе жене, которая так сгубила своего мужа!

Раздел 8: Относительно вдовцов и вдовиц

Чрезмерная печаль о чете или, напротив, забвение

Безутешные слезы по случаю вдовства показывают недостаток веры в будущее воскресенье и свойственны «не имущим обетования» (1Сол.4,13). Они бесполезны, потому что факт уже последовал, воля Божия совершилась. Когда только болел тяжело муж (или у мужа жена), тогда скорбь, слезы были еще своевременны (2Цар.12,23); потому что могли умилостивить Бога и быть как бы выкупом за близкого к смерти. А затем печаль может ли изменить обстоятельства? Она только ослабит телесные силы, отвлечет от должностных или хозяйственных занятий, хотя в меру всегда уместна. (Мужья же иные овдовев выражают свою печаль тем, что начинают упиваться вином. Но если они любили своих жен, то для духа умерших большое обеспокоение, что смерть последних сделалась поводом к их слабости). Тем более безутешные слезы не одобряются, если льются не ради умершего мужа или умершей жены, но о собственном горе вдовства, иногда же и для вида, чтоб не пока­заться холодным или жестокосердым к умершему (отсю­да причитанья у гроба или на могиле покойника). Но с другой стороны, как постыдно не трогаться смертью своей жены или мужа, злопамятствовать на них или поминать их злом, никогда не посетить их могилы! Будто жена для мужа или муж для жены был человеком посторонним, которого стоило уважать, пока он оставался жив, пока можно было извлекать из него какую либо пользу. Нет! Доколе еще не принят новый брак или нет совсем желания и самой возможности принять его, дотоле должно быть живое воспоминание об умершей жене или об умершем муже, как и само родство с родственниками умершей че­ты во все это время не прекращается. Авраам и оплакивал умершую Сарру и много хлопотал о могиле для нее: он приобрел себе собственную землю, чтоб не мог­ли другие обеспокоить праха его жены (Быт.23).—Вдовцы и вдовицы! По случаю своего горького вдовства, особенно в пер­вые дни его, не спешите задаваться вопросами: как вам жить в одиночестве? Когда можете забыть свою потерю? Предайтесь воле Господа, и Он укажет вам пути жизни и облегчит ваше горе! Не останавливайте течение ежедневных ваших занятий по должности, по дому, по кабинету своему: это наилучшее спасение вам от полного упадка духом. Но и любите воспоминать в душе и в разговоре умершую свою чету. Эта любовь ваша будет иметь особенное достоинство; потому что в ней уже нет никаких расчетов или видов.

Неусердие помянуть за упокой чету

Поминовением за упокой облегчается участь человека за гробом и даже изводится душа его из мук ада, если на­ходилась в аде. У мужа и жены бывает много совместных грехов в этой жизни и нередко один из них доводить до греха другого. Следовательно, вдовец, молясь за умершую жену, молится как бы и за свои грехи (рав­но и вдова). Во всяком случай где же любовь супруже­ская, если не хотят помолиться за умершую чету? где милосердие к умершей или умершему, если отказывают им в том, что могло бы облегчить их тяжелую участь за гро­бом, наконец и доставить им вечное блаженство? Не жалеют же поставить над могилой дорогой памятник: вид­но, памятником хотят прославить и себя. Но о самом-то главном не имеют заботы. Если иной муж по своему вольномыслию и не верит пользе поминовения: то хоть из любви к умершей жен уступил бы на сей раз обычаям православия,—поручил бы Церкви поминать свою умер­шую.—Вдовец! Если и есть у твоей жены родители или братья или сестры, которые поминают ее, ты сам по себе должен помянуть ее. Ничего не осталось тебе от жены, кроме ее имени, ни детей, ни имения; но душа ее жива и с душою то ее можешь ты сближаться посредством мо­литвы церковной. Не покидай же и за гробом друга тво­ей жизни. Вдовица! кому же ближе помянуть твоего мужа, как не тебе? Кто напомнит и друзьям его, что был та­кой-то друг у них, если не ты в своем трауре при сорокоустном поминовении и во все остальные годы при службах вселенского поминовения с заупокойною просфорою в руках и с молитвою в сердце. Кто как не ты? О! если и муж не поминает за упокой своей жены за литургиями и жена не придет в церковь помянуть своего умершего мужа: тогда не все ли равно, что эти умершие были бессемейными и безродными?

Неусиление в себе духа веры и молитвы, особенно свойственных вдовам

«Истинная вдовица и одинокая надеется на Бога» (1Тим.5,5); «вдова (сказано об Анн!)… не отходила от храма… постом и молитвою служа Богу день и ночь» (Лк.2,37). Для вдовых правила жизни полагаются более строгие. Почему же? Например, почему вдова должна жить верою в промысл Божий больше, чем другие? Потому что над ней опека Са­мого Господа Бога, так что Господь называет Себя «судьею вдовиц» (Пс.67,6). Вообще вдовцы и вдовицы столько почтенны пред Богом, столько любезны Ему, что чрез них Он мирится с людьми, которые сделались ненавистны Ему по своим грехам и не имеют никакого оправдания в своих грехах; так некогда Он на виновных евреев произнес угрозу: «Я закрываю от вас очи Мои…., Я не слышу…» и после этих слов тотчас прибавил: «вступайтесь за вдову… и грехи ваши…как снег убелю» (Ис.1,15,17,18). Ради вдов Апостолы установили в свое время особую должность «диаконис» (1Тим.5,9). Или почему вдо­вый человек должен усиливать свою молитву в сравнении с другими? И по избытку у себя времени, или по беспрепятственности семейных обстоятельств для большей молитвы; и потому что он, часто не имея никакой опоры в жизни, надежную опору может найти только в Боге. И так вдовец и вдова вовсе не понимают своего состояния, если не думают жить верою в Бога и не отдают себя подвигу молитвы. Как девство само по себе еще не достигло своей цели для известных пяти (юродивых) дев: так и одно имя вдовца или вдовицы при самой чистоте их вдовства еще недостаточно для полноты Божиих преднамерений о них. «Была усердна ко всякому доброму делу» (1Тим.5,9) говорится об истинной вдовице: то же, конечно, следует сказать и о вдовце.—Честные вдовцы и вдовицы! Ваше вдовство страшно—горькое событие в вашей жизни: немногих это несчастье посещает. Но вы не забыты Бо­гом, напротив, вы в особенной памяти и любви у Бога, если только усиливаете свою веру и молитву, если вообще свидетельствуете—отличаете себя богобоязненною жизнью. К богобоязненности вы призываетесь преимущественно пред другими, в ней благой «путь» для вас, «по которому мне идти» (Пс.142,8). Подражайте же святым вдовцам, например, Иосифу—обручнику, и вдовицам, например, вдове сарептской. Как Пресвятая Дева никому другому не была поручена, кроме честного вдовца Иосифа, так и Илия пророк ни к кому другому не был послан, «только ко вдове в Сарепту» (Лк.4,26). За то сколько же тот и другая из этих вдо­вых показали в себе веры в промысл Божий и доброты к ближнему, первый—приняв в свой дом святую Деву, не имеющую у себя родителей, а вторая—не отказав про­року во время голода и в последнем куске своего хлеба (3Цар.17,12)!

При вдовстве наряды, роскошь и хождение на мирские увеселения

«Иудифь сделала для себя на кровле дома своего шатер, возложила на чресла свои вретище, и была на ней одежда вдовства ее …(не смотря на то что) «муж ее … оставил ей золото и серебро» (Иуд.8.5,7); «а сластолюбива — заживо умерла» (1Тим.5,6). Вдовство — еще повторим—есть печаль и крест в жизни: для молодых же или только для пожилых лю­дей это самый тяжелый крест. И так, когда вдовец бывает в светлом платье или вдова вся разряженная, когда они любят во всем роскошь и ходят на мирские увеселения, например, на балы, в театры, на свадебные пиры: тогда и понятно каждому, что для них как бы ни почем несчастье, которым посетил их Бог; понятно, что они не скучают о своих четах. Если одна половина на том свете: не естественно ли другой переноситься мыслями туда же? А главное: бытность вдовца или вдовицы на мирских веселых собраниях, особенно на браке, раздражает их, живее напоминает им об их одиночестве, и после всего этого или только возбуждает их к зависти или соблазняет к нарушению вдовьего целомудрия. Сколько пало вдовцов и вдовиц от такого именно образа жизни! Но скажут: «ужели запрещается всякое развлечете вдовым? зачем и еще увеличивать их горе отказами во всем? Развлечение безвредное, как например, прогулка, свидание с родственниками, и никому не вменяется в вину. Но для чего же вдовцы и вдовицы потемняют золотой свой крест? Они уже близки к великому венцу, потому что терпят великое посещение Божие, потому что доля их в жизни очень не радостная. Еще не много—не много терпения и лишений, и—они были бы верными наследниками царства небесного.—Нет, честные вдовцы и вдовицы! Не для вас существуют мирские увеселения. Вы должны по­кончить с ними или, по крайней мере, если вы молоды и намерены вступить в новый брак, на раздражайте себя ими до времени.

Решимость на второй или третий брак

«Если же муж ее умрет, свободна выйти за кого хочет» (1Кор.1,39-40). Значит запрещения вступать во второй и третий брак нет. Для чего же и возбуждаем мы вопрос о второбрачии и троебрачии, будто о чем-то недостойном православного христианина? Все-таки второй брак, ни­сколько не составляя блудодеяния, как напротив учил один из древних еретиков (Новат.), есть снисхождение к немощи человеческой, неготовность посвятить себя в остальные годы жизни строжайшему целомудрию «если не могут воздержаться», сказано (1Кор.7,9). Чтоб смиренно сознавалась пред Богом эта неготовность нести подвиг строжайшего целомудрия, Церковь назначает второбрачному и троебрач­ному епитимии, первому—годичную, а второму даже до пяти лет (Вас.Вел.4). Облегчение этих епитимий, если не отмена, зависит и от семейных обстоятельств, извиняющих реши­мость на второй или на трети брак. Церковь строже от­носится к третьему браку при таком условии: если трое­женцу более сорока лет (следовательно, для него прошли годы, особенно пылкие для плотской страсти) и если у него есть дети от первых двух браков (следовательно, до­стигнута им первая и благороднейшая цель брака «деторождение» (Номок.прав.52), или «потомства»). Не запрещая второго и третьего брака, слово Божие и Церковь однако одобряют чистое вдовство: « она блаженнее, если останется так, по моему совету» (1Кор.7,40) учит апостол Павел. На чем утверждается этот совет? Прежде всего, на том же основании, что как брак хорошее дело, но девство лучше: так и второй и третий брак, получая благословение от Церкви и оставаясь законными, однако ниже первого или единственного в жизни брака. В су­ществе же дела преимущественно вдовства пред новым браком состоит и опять в том, что вдовый человек удобнее может служить Богу и ближним добрыми дела­ми (1Кор.7,34). Христиане первых времен, уважая целомудрие, из­бегали второго брака, и этому целомудрию их удивля­лись язычники. Далее: хоть вдовство стоить ниже богоугодного девства, но оно также высоко поставляется, если бывает честным не укоризненным. Из вдовых достойные возводятся в высокие сан архиерейский; некоторые святые, вступив в первый брак не по своему желанию, а более по убеждению родителей, вдовели и, как вдовые, были ве­ликими праведниками (Преподобная же Афанасия игуменья дважды выходила замуж, хотя и в первом и во втором браке исполняла только волю родителей. Она была великая подвижница: нетленные и чудотворные мощи ее открыты через год же после ее смерти. Жила в IX веке (Четь-минеи под 12 апр.)). А неприятности, которые встреча­ются в супружеской жизни во втором и третьем браке? сколько же их! Так например, если будут и «вводные» дети и дети от нового брака: тогда той стороне, у кото­рой родятся дети от последнего брака, не желательно видеть, чтоб пользовались лаской дети первобрачные или вводные. Но если не будет собственных детей, а будут одни «вводные»: досадно, зачем же нет собственных детей, и эта досада чувствуется каждый раз при взгляде на «приведенных». Наконец допустим, что и не будет такой досады, потому что нет желания иметь собственных детей, но неприятно только то, зачем вообще ласкает муж или жена свое приведенное дитя. На этот раз особенно рев­нива жена. По природному свойству «все к себе привлекать, сосредоточивать», жена второбрачного и детного мужа неприятно смотрит, когда он уделяет свою любовь к сы­ну или дочери от прежнего брака; ей желательно, чтоб он занимался ей одной, ласкал бы ее одну. Все эти затруднения, очевидно, должны быть взвешены пред вступлением в новый брак вдовыми, которые могут так (без брака) пребыть. «Но если же столь высоко прежде всего девство, а потом чистое вдовство вслед за первым браком: то дозволением и узаконением второго и третьего брака не умаляется ли достоинство девства и чистого вдов­ства? и если не закон это от Бога—после первого брака больше не жениться и не выходить замуж: что же за нужда держаться апостольского совета быть вдовым? для чего же предлагать такой совет, не возводимый в закон»? Прежде на это возражение скажем, что апостол Павел высказывает свой совет не лично; но по внушению от Ду­ха Святого «Думаяю я имею Духа Божия». Потом— тем самым, что хранить чистое вдовство до конца жизни не поставляется законом, а может вдовец или вдова и вступить во второй и третий брак,—тем еще более воз­вышается достоинство вдовства. Тогда вдовец или вдовица несут на себе вдовство не как иго закона, а как жертву и дар Богу, с полною свободою. Но говорят: «иная вдо­ва или иной вдовец очень молоды». В таком случай, оставшись добровольно вдовыми и целомудренно соблюдая свое вдовство, они наследуют тем больший венец в царстве небесном. Овдоветь в молодости несравненно тя­желей, чем в пожилых летах: на этот раз молодую вдову, например, св. Златоуст уподобляет «разженной печи». Но в случае или бессилия или нежелания нести подвиг целомудренного вдовства сначала и до конца не следует ни­сколько стесняться вторым или третьим браком. Тогда нужно пожертвовать и всеми внешними неудобствами второбрачия и троебрачия, чтоб не осквернить своего вдовства смертным грехом прелюбодеяния, — не осквернить и хоть раз. —Итак последняя речь к вам, вдовствующие если ты, вдовец еще молодых или только средних лет или если ты, вдовица, кроме того же благоприятного срока лет, имеешь искателей твоей руки, если вы добровольно отка­зываетесь от брака, а не по старости лет и другим препятствиям, и если несете подвиг вдовства не только в целомудренной чистой, но и с сознанием и убеждением: то великая будет вам мзда на небе! Вы рядом будете стоять пред престолом Божиим с девственниками от матернего рождения. А если вы не надеетесь сохранить себя во вдовьем целомудрии, то не смущаясь решай­тесь на второй и третий брак. Но при этом и медлить вам, например, целые годы, нечего; потому что ваши годы уже не первая молодость, и отдаление второго брака будет только затруднять воспитание вами детей, могущих быть от этого брака.

Попреки при новом браке счастьем прежнего

«(Иаков) возлюбил Рахиль больше, нежели Лию» (Быт.29,30). Во-первых, эти попреки незаконны; потому что новым браком прекращается прежний. О прежнем браке, или о любви к прежнему супружескому лицу, значит, и помину не должно быть. Поэтому не следует, пожалуй, второженцу иметь портрет первой своей жены: взгляд на этот портрет естественно производит неприятное чувство во второй жене. Затем, попреками возбуждается ревнивость, так сказать, к самому праху. Например, второбрачный муж говорит сво­ей жене, что «прежняя жена его была и красивее и по­слушнее и любезнее к нему». Но что же выходит? От этих слов жена начинает ненавидеть ту, которой, может быть, никогда не видала, от которой ничего неприятного не встретила. Возникает соперничество—вражда к умер­шему лицу, между тем как и в обыкновенной человеческой вражде более или менее мирятся с тем врагом, которого уже нет на свете. В попреках часто скрывает­ся лукавая цель: попрекает жена из вдовых своего му­жа прежним добрым мужем, чтоб новый муж больше угождал ей, больше ухаживал бы за ней. Тут еще и нет сознания своей вины пред Богом, т.е. если дей­ствительно второй муж или вторая жена хуже первых по характеру: в таком случае второбрачный человек должен бы сознать пред Богом, что он не заслужил по своим грехам лучшей подруги жизни. Наконец, укоряющее лицо вредит самому себе; потому что укоризною охлаждает к себе любовь укоряемого. Люди и без того меньше бывают привязаны к тому, чем владеют не первые, а после других (например, приятнее нам жить в том доме, который мы сами построили, чем в купленном после, других жильцов). Поэтому жена например, за вторым мужем должна бы стараться—заслужить особенными ласками и добродушием любовь к себе нового мужа, — должна бы помочь ему изгладить сознание, что ему принадлежит вторичное право владения, а также (если он и сам из вдовых) забыть прежнюю любимую им жену: между тем она попреками своими и его беспокоит и себя отталкивает от него.—Второбрачные! оставьте же взаим­ные попреки прежним браком и не любите даже разго­варивать о лицах прежнего своего брака. Одна только ос­тается на вас обязанность к прежней чете: поминать за упокой первую чету, и даже—если состоите в третьем браке—и вторую. Тем более должны вы исполнять эту обязанность, если имеете от первой четы детей.

Раздел 9: О соблазнах

Дерзкая или только беспечная открытость своего греха

«Не станем же более судить друг друга, а лучше судите о том, как бы не подавать брату случая к преткновению или соблазну» (Римл.14,13). «Преткновение» это как камень или обруб де­рева, которые лежат на дороге и за которые идущий запи­нается. Таковы соблазны для человека в ходе его жизни нравственной и духовной. Впрочем «соблазн» есть нечто большее. Об иной камень можно только споткнуться, а от другого и пасть. Так, претыкается человек по силе стороннего примера только в мыслях, например, сомнениями, ложными взглядами, а падает в самих делах. Иначе сказать: «претыкается» составляют только то, что наводит на худые мысли или расстраивает дух, а «соблазны» это— уже поводы поощрения ближнему к тому же греху. Мы и начинаем свою речь с того, что более виновного в соблазнах, с самых дел греховных.—Человек—падшее, слабое существо. В нем (можно допустить такое исчисление) «две доли зла и одна только доля, или третья часть, добра». Отсюда скорее он склоняется к злу, чем к доб­ру, скорее подражает худым примерам, чем добрым. Отсюда в слове Божием строже осуждается соблазн, чем самый грех, от которого он происходит. Спаситель с кротостью и милосердием говорил о грешниках, которых пришел призвать «на покаяние» (Мф.9,13), а на соблазнителей произносил «горе» (Мф.9,18) и сравнивал их с тем, что лучше было бы им с камнем на шее быть брошенными в мо­ре (Лк.17,2). Грех не более как нитка, которая скоро рвется; он может ограничиваться одним лицом. Соблазн же, как длинная цепь, которая влечет ко греху других, или распространяет грех. В грехе грешник может очи­ститься покаянием и исправлением жизни: очистить же и прекратить соблазн, который он подал другому, не всегда властен. Таким образом, более нравственную вину имеют такие грехи, которых человек нисколько не скрывает, хоть бы и не думал ими соблазнить других, а только сам по себе грешил. Так именно он поступает или по своей дерзо­сти или по одной беспечности или по неудобству скрыть свой грех или же независимо от всего этого распростра­няет соблазн по особенному видному своему положению между людьми. Таковы «уличные» грехи: пьяный вид (ко­леблется на ногах или лежит на земле, между тем известен всем, как должностной человек или гражданин); песни целым хором (тихо на улице, например, летом, и крик песен одного человека, а тем более нескольких, так и входит в уши каждого); пляска площадная; в особенности же сквернословия (матерняя брань), слышимое на улице не тем только, к кому оно обращено в гневе или просто в разговоре, но и многими, которые проходят мимо или сидят в домах своих; тут, естественно, бесстыдный сквернослов, будет ли он холостой человек и еще молодых очень лет, дает о себе понять другим, что ему известен на деле грех блуда, и таким образом, в чем никто не подумал бы подозревать его, то он сказывает на себя публично. (О, как возмутительны для нравственного чувства эти уличные соблазны, как нужно бы преследовать их общими силами! Таковы и комнатные грехи, но более или менее открытые, как например, скором­ная пища в посты, неприличные свидания с другим полом, вольные речи о святой вере и насмешки над священным, хвастовство своими скверными делами (Пс.93,4) —это странное свойство греха. «Что же (спросят), —разве тайный грешник лучше, чем явный»? В сущности дела не желателен ни тот ни другой. Однако тайный грешник, к особенно с совестливым преднамерением не соблазнит других, менее отвечает пред Богом. Он еще имеет некоторую власть над собой, потому что не допускает об­наружиться своим постыдным привычкам. Иное дело— злоумышленностъ, затаенная вражда, клеветы: на сей раз, действительно, лучше видеть явного грешника. Но в других грехах тайный грешник менее вреден и таким образом меньше виновен пред Богом, Он только больше вредит самому себе; потому что, скрывая свое тайное зло, лишает себя посторонней помощи к исправлению. Явный же грешник, как «антонов огонь». Путем своего соб­лазна он быстро распространяет грех. Хоть и не все соблазняются его грехом, но слабые вообще или допускавшие когда либо тот же грех легко увлекаются его примером. — О, благоразумный христианин! не присоединяй ты к твоему тяжкому греху новой вины—соблазна ближнему. Не обольщай себя и тем, будто никто не видит тебя и не следит за тобой, когда ты на глазах других допу­скаешь какое либо постыдное дело. Поданный соблазн спеши пред соблазненными тобой загладить противным добрым делом.

Основание или одно одобрение основываемых увеселительных заведений и народных игрищ

«Везде оставим следы веселья» (Прем.2,9), «и похвалил я веселье» (Еккл.8,15). Это уже сознательный соблазн, намеренный вызов других ко греху. Даже и невинные по-видимому развлечения в обществе не совсем безопасны; потому что очень трудно не перейти в них за границу умеренности. Здесь не то, что в скромном кругу своего семейства или род­ства: здесь люди один другого возбуждают к рассеянности словами и примером, и обладание над собой скоро ослабевает. Здесь бывает похожее на испытание вкуса от вина: сначала вино услаждает вкус и развеселяет дух, а затем заставляет забыть приличие и доводит до забвения чести и обязанностей. Кроме того, в общественных увеселениях как скоро заводятся, так же скоро и сме­няются знакомства, что делает человека непостоянным в дружестве, как и всякая перемена заманчива тем, что нравится сама по себе. Ко всему этому надобно прибавить трату времени; опущение обязанностей, опытное ознакомле­ние со страстями человеческими или только возбуждение в себе усыпленных дотоле страстей. Что же после этого ска­зать о тех людях, которые, устраивая увеселительные дома и места, делают таким образом вызов других к увеселениям, очевидно опасным и вредным, как например, танцевальные клубы, танцклассы, игорные дома, цирки? Не было еще в ином городе, с самого основания его, театра и народ не чувствовал же в театре нужды: но ка­кое-нибудь распорядительное лицо в городе или влиятельное по своему капиталу и доверию строить театр такой величины и высоты и на таком видном месте, что новое строение спорит с существующими храмами и даже далеко оставляет позади себя Божии храмы своей величиной. Не было особых песенников в месте проулки какой или катанья, например, на сырной неделе, и кто-нибудь придумывает построить помещние для хора этих певцов и собирает их хор.—Другие же одобряют подобные постройки, удостаивают их имени современных, полезных и изящных. Но люди, в которых довольно страха Божия, которые любят правильную (регулярную) жизнь, всегда скажут, что лучше было бы им не видеть этих поводов к излишним удовольствиям: они рады бывают, когда эти поводы (соблазны) прекращаются. Не будь человек вблизи глубокой ямы, и—тогда, если б кто и повлек его к яме, он имел бы еще время и возможность воспротивиться: а коли он стоит у края ямы, удобно столкнуть его туда. Так не будь вблизи увеселительного заведения и тогда муж-жена, даже и холостые люди, провели бы время дома. И так сколько же тяжкую ответственность за чужие грехи принимает на себя частный строитель увеселительных заведений и народных игрищ, строитель ради выгод своей торговли или же единственно с целью развлекать народ! Быть может этот человек еще воображает себя благодетелем своего общества, да и действительно слышит по­хвальные и благодарные отзывы от современников. Но ах! не то он будет чувствовать, когда начнет умирать и когда «знамения веселия», его увеселительный постройки и учреждения как памятники соблазна народного, будут оставаться после него. Тогда рад бы он был сгладить их с по­верхности земли, но уже будет поздно. Перед смертью или только на закате его дней взгляд его на увеселения будет трезвее и правильнее: тогда он увидит, что все это не только «суета всяческая суета» (Еккл.1,2), но и развращение нравов. Тогда он сознает, что задача жизни человека вовсе не та, чтоб только порядочно повеселиться на свете, что будто кто много забавлялся, тот много и жил, нет! но запас добрых, богоугодных дел: тогда он поймет, что веселье первее всего должно исходить из сердца, а не отвне и на­сильственно возбуждаться. Скажут: «развлечения человеку полезны и необходимы». Правда. Но здравый смысл и хри­стианская совесть одобряют только такие развлечения, кокорые освежают силы, а не истощают их, подкрепляют дух, а не расстраивают душу.—О, ты добрый христианин и верный сын Церкви! дальше-дальше будь от того, чтоб основать какое либо небывалое народное увеселение или только одобрять постройку увеселительного дома или изобрести со­блазнительное игрище для народа. Иначе ты положишь тя­желый камень на твою совесть.

Издание и распространение соблазнительных сочинений, картин или изображений

«Будут лжеучители… и многие последуют их разврату» (2Петр.2.1,2). Соблазнительным сочинение при­знается по своему свойству и по безнравственной цели, ко­торая имелась для него. Если какое либо описание или изображение, например, женщины в непристойном положении, делается в сочинении особом и с целью научною (история, медицина): в таком случае нет еще нарушений бла­гопристойности и приличия. Но когда это самое допускается в сочинении чисто литературном, тогда целая книга или отдельное место в ней, не имеющее связи с общим направлением ее, или песнь-пьеса какая получают значение соблазнительных, вредных. Вредны для нравственности все такого рода книги и издания, от философских и физиологических до еженедельной или ежедневной газеты и до детской азбуки, в которых употребляются описания или выражения, противные чувству нравственности, показывается неуважение к вере и святыне или же осмеивается христианское подвижничество. Неполезны еще известия в газетах, знакомящие читающую публику в живых примерах или с противоестественными пороками или с блудными связями в самом кровном родстве или со страшными преступлениями лиц высокого сана и звания. (Порок, как порок, существующий между людьми, и без того известен читателям: для чего еще олицетворять его в свежих при­мерах и напоминать о нем? Страшное преступление лица высокого или духовного и без того смущает население местное: к чему еще передавать о нем целому белому свету? Ведь это не законодательство какое или чте­ние с нравственными выводами, система нравственная. А читатель, и самый благонамеренный или осторожный, не мо­жет не встретиться в газете или журнале с такими известиями).—Что же сказать о сочинителях всех подобных книг, повестей и газетных известий? Они умрут, а сочинения после них останутся и будут заражать умы других неправомыслием или же сердца развратом. Может быть сами-то они со временем и покаются, сознав свои заблуждения и дурное направление. Но хода своей книги уже не могут остановить. Книга выпущенная в свет, сама, напрашивается, чтоб ее читали: так и их книга будет ходить по белому свету и читаться тем с большим любопытством, чем больше заключает в себе соблазнительного. А также и пошлой песни или любовной пьесы не исправят составители их; потому что все это с живого голоса или на практике передается от них к дру­гими—То же должно сказать о соблазнительных картинах и статуях. Удивляться надобно, как это поднимается кисть у иного живописца или нож у резчика—ваятеля или рука у литографа и фотографа, чтоб производить безнравственные картины и с безнравственною целью!? О, злые и раз­вращенные люди! что же это вам досадил человек, что так развращаете его? сколько душ вы соблазните, сколько глаз оскверните одною своею картиною или статуей! (Из Священной истории знаем, что некто Миха сделал кумира только для одного себя, для своего лишь дома. Но воины узнали об этом и украли у него кумира. Затем, идолослужение от одного его дома и распространилось по це­лому городу и племени (Суд,гл.17-18)). Соблазн от безнравственных изображений берет свою силу даже и над серьезным че­ловеком! вследствие постоянного или только частого влияния. Иногда же впечатление этого соблазна бывает быстрое: не­чаянно или минутно только взглянул человек на соблазнительную картину, и—не может опомниться, одуматься: ум его уже помрачен, сердце осквернилось. Он или дей­ствительно падает тем, что представляет картина, или только долго не может освободиться от скверного пред­ставления. Даже и то излишне, когда допускают на кар­тине или в каком либо изваянии полное обнажение чело­века, чтоб натуральнее показать члены и все изгибы тела. Ужели живописное искусство пострадало бы без этой натуральности? есть еще (кроме тайных) члены в тьме, чтоб во всей натуре изобразить их. Да не гораздо ли на­туральнее изобразить человека и в самом обнажении с прикровением чресл, так как первая обнаженность че­ловеческая явилась не иначе, как препоясав свои чресла листьями от райских дерев?—Любят еще карикатурить на газетных листках или особыми картинками человека: смех невольно приходит при взгляде на эти кар­тины. Целью этих карикатур имеется обличить кого либо в пороке. Но ужели урок обличения не мог быть преподан без того, чтоб не безобразить наружность че­ловека, который создан по образу Божию и по подобию? Распространяете же сочинений или песен или картин соблазнительного, безнравственного содержания не только тот, кто раздает другим экземпляры их, но и лишь только показывает нескольким лицам один и тот же экземпляр, чтоб прочитали или посмотрели. Без сомнения, это распространение также злодейский шаг, но только менее виновный, чем первоначальное произведение книги или первоизобретение картины.—Читатель этих правил христианской нравственности! Если ты сочинитель какой либо или художник, о! не вооружайся против Господа Бога и святой Церкви изданием таких сочинений или картин, которые развратят человека или расстроят его дух. Нет; так как в тебе предполагаем мы чувство христианское, то каждому твоему новому произведению в свет должна предшествовать теплая молитва к Богу, чтоб Господь Бог даровал тебе непогрешительное писание или полез­ное произведение.

Знакомство с людьми, имеющими какой-либо особенный порок, или вообще порочной жизни

«Кто прикасается к смоле, тот очернится, и кто входит в общение с гордым, сделается подобным ему» (Сир.13,1); «пустые споры…чуждыми истине» (1Тим.6,5). И вообще в сообществе людей более соблазна, чем в домашнем уединении. Истинный признак христианства или людей, принадлежащих Христу, не «многочисленность», а «малость» (Мф.20,16;Лк.12,32). Мир столько уклонился к злу, что и не легко различить в нем добро от зла, что часто и те примеры, которые большинством принимаются как добрые, в самом деле опасны, что обычаи всегда и везде принятые, в сущ­ности дела вредны и противны Христу. Таким образом где скучиваются люди кроме серьезного дела и где чаще повторяются эти скучиванья,—там и больше влияния соблазнительных примеров и требуется большая осторожность против влияния соблазнов: «горе миру от соблазнов» (Мф.18,7); «не сообразуйтеся веку сему» (Римл.12,2), предостерегает нас слово Божие. (Поэтому-то враг—дьявол всячески старался возвра­тить пустынников в мир, надеясь скорее победить их соблазнами близ общества, или на народе) (И успевал он иногда в этом; так один из египетский, подвижников возвратился из пустыни домой с самыми добрыми намерениями—чтоб раз­дать отцовское имение бедным, почитая отца умершим: между тем подвергся в мире по искушению врага, тяжкому падению). Но близкое знакомство с людьми порочными уже самый легкий путь, чтоб усвоить нам недобрые убеждения и дурные правила жизни. Иной из нас не замечает вредного впечатления на себя от этого знакомства и тем успокаивает себя. Но впечатление мало помалу в нем развивается и при­водит его к тем же порокам, которые видит он в близких лицах. По знакомствам и можно даже опреде­лить характер известного человека, если лично он неизвестен нам. Коли ладит кто с порочными, коли не­трезвые или игроки или взяточники или сребролюбивые с расположением принимают его у себя и коли те только и знакомые у него: не ожидайте от этого человека доброго направления (1Ин.2,15). А если он скоро разошелся с кем из порочных: это более говорит в его пользу. Путь худых знакомств особенно опасен для молодых людей, а между пожилыми—для слабых характером. От чего например, благовоспитанные в доме родителей дети, поступив в учебное заведение, переменяются?—От влияния худых зна­комств. От чего человек, совсем не расположенный к пьянству, начинает часто упиваться?—от постоянных свиданий с нетрезвыми по службе или по совместному ка­кому занятию: первый у него свободный вечер; и—он спешит к этим лицам. От чего прямой и правдивый дотоле человек потерял целость своего характера?—от постоянного обращения с такими лицами, которые известны своею уклончивостью и лукавством. Не о том наша речь, будто добрые совсем не должны знать худых. По воле Божией «пшеница» оставлена «расти с плевелами» до самой жатвы, т.е. до кончины мира (Мф.13,39). Худые люди или многие из худых и еще худшими были бы, если б не находи­лись в среде добрых, честных и богобоязненных. Но кто молод или без молодости лет очень не тверд в своих нравственных правилах; тому без нужды знако­миться с порочными никак не следует. Затем и прочие, которые имеют нужду в знакомстве и частом общении с этими людьми, должны твердо поставить себя против порока или общей развращенности их, чтоб не пе­ренять себе от них вредного. Tем более не к тому мы ведем речь, чтоб чуждаться людей, не уважать общественности. Но входя в общество по приличию, по званию, по семейным и родственным отношениям, нужно иметь царем «свой ум в голове»; нужно с большею осторож­ностью относиться и к тому, что в обществе называют добром и что кажется добрым; нужно и одобряемые большинством обычаи и правила в жизни принимать не иначе, как поверив их заповедями Божиими.—О, избранная христианская душа! блюди себя чистою «от миpa» (Иак.1,27) а осо­бенно не следуй «на совет нечестивых» (Пс.1,1).

Скорое чувство соблазна на ближнего и даже только притворный соблазн

«Жена которую Ты мне дал, она дала мне от древа, и я ел» (Быт.1,3). Не нужно соблазнять ближнего, но не следует и соблазняться. «Не думал иной совсем согрешить: но увидел грех на другом, и согрешил». Ни книга читанная склонила его ко греху и ни речь чужая прельстила его согрешить (хотя в свою очередь и это все бывает), но последовало на него со стороны других, так сказать, «немое» действие соблазна. До греха мы хвалимся, что не могут нас соблазнить, и смело, самонадеянно идем на встречу соблазнам, вместо того чтоб уклониться от них и поберечься: а после греха, напротив, ссылаемся на поданный соблазн. Но скорее последование поданному соблазну показывает, что не крепка в нас любовь к Богу: если б мы более искренно и го­рячо любили Бога и Христа, то и уклонялись бы от предвиденных соблазнов и воспротивились бы тем соблазнам, которые неожиданно встречают нас. Легкомысленное подражание чужому соблазну обличает нас и в малой любви к ближнему; потому что мы делаем ближнего участником своего греха, или частью ответчиком за свой грех. Тем более не имеем мы тогда правильной любви к самим себе, потому что губим свею душу, гонимся за каждым худым примером. В Евангелии не видно ни одного примера, чтоб Апостолы когда либо и на кого либо соб­лазнились. Первые христиане жили среди множества языческих соблазнов, и не смотрели на худые примеры. Грех по поводу поданного соблазна тем не менее грех.—Как мы соблазнились чужим грехом: так в свою очередь и сами будем соблазнять других. Таким образом, от од­ного соблазна родится другой и распространяется зараза гре­ха. Но могло бы быть и противное. Так, если б мы бы­ли более великодушны и благоразумны, то людские соблаз­ны еще предостерегали бы нас от пороков и доставляли бы нам твердость—стойкость в честности и добродетели; потому что, видя человека увлеченного каким либо пороком, мы видим вред от этого порока уже не по описа­нию в книге и не по рассказам, а лицом к лицу. По­чему например, иной человек и сам то вспыльчивый в присутствии другого, который выйдя из себя стучит и кричит, —потому тогда принимает вид кроткого?—по действию примера с противной стороны. Или почему в нас рождается искреннее желание быть простыми, уважительными ко всем в обхождении, если мы встретим чрезмерного гордеца?—потому что когда только гордец и пройдет мимо нас с надменным взглядом или немного поговорит с нами или в присутствии нашем с другими величаво, сухо, не отличаясь между тем от нас особенно какими либо заслугами, тогда даже и на несколько часов остается в нас самое тяжелое представление его вида и разговора.— Но нередко еще соблазн бывает притворным, или как только одно сочинение, один предлог ко греху. Иные вовсе не чувствуют соблазна, а только хотят извинить им свой грех, которого в душе желают; например, они ждут,—не ослабить ли при них поста какое либо достопочтенное лицо (особенно священник), и дождавшись этого примера бро­саются на всякую пищу. Здесь даже два греха: заранее под­готовляется грех и сочиняется оправдание в этом грехе. —Великодушный христианин! пусть на соблазненном мень­ше греха, чем на соблазнителе. Но чем желать меньшей вины и утишаться меньшею ответственностью пред Богом, лучше же пожелать себе большей награды и больших венцов. И действительно: когда соблазняемый воспротивится соблазнам и преодолеет их, тогда добродетель его еще выше, заслуга его пред Богом славнее. Лот был пра­веднее в своем Содоме, чем Лазарь в Вифании. Дей­ствительно, Господь более благоволит к тому и несрав­ненно больше награждаете того, кто остается Ему верен среди множества соблазнов. Он не оставляет без на­грады даже и такого человека, который борется с худыми помыслами. Беспокоится этот человек от каких либо скверных помыслов и думает о себе, что уже совсем погиб: но Господь в это-то самое время возлагает на главу его венец за победу над помыслами. И так, если нынешнему христианину может быть и труднее спастись, потому что он окружен большими соблазнами, за то и бо­лее угодна Богу его верность и чистота жизни. Зная это, не унывай же от соблазнов, возлюбленная душа!

Неотказ себе в чем-либо позволительном, но соблазняющем, или смущающем других

«Если пища соблазняет брата моего, не буду есть мяса вовек, чтобы не соблазнять брата моего» (1Кор.8,13).  Не так сказал Апостол, что «приведу брата к тому греху, или погублю», но только не соблазню. Это значит, что в данном случае «соблазн» имеет смысл только «смущения совести», а не составляет с одной стороны увлечение или прельщение ко греху, а с другой — подражание греховному делу — не составляет; потому что здесь вовсе нет греха, но допу­скается такое дело, которое можно допустить, можно и оста­вить. Так например, иного соблазняет плата или вознагра­ждение мне за труд какого-либо особого рода. И лучше я поступлю, если для успокоения его совести откажусь от этой платы. Другого смущает моя прогулка в каком-либо месте. Если так, то благоразумнее я поступлю, если остав­лю эту прогулку, чтоб успокоить ближнего. Нечего гово­рить, не похвальна и немощь чьей-либо совести: но нельзя похвалить неблагоразумие того человека, который трогает и, так сказать, бьет чужую совесть или который по край­ней мере не хочет разъяснить ближнему, в чем дело и как это напрасно ближний соблазняется им. Христос Спаситель совершенно мог не платить подати на храм, как Единородный Сын Того, в честь Которого построен был Иерусалимский храм: но да не соблазнить их (сборщиков), сказал Он, и велел Петру отдать за него и за Себя (Мф.17,27). Апостол Павел дело невинное запретил себе «во веки», на всегда, чтоб и однажды только не соблазнить брата (Повод, но которому Апостол в урок других высказал такое решение относительно себя, был такой. Одни из коринфских христиан спокойно покупали и употребляли в пищу остатки от жертв, которые была приносимы идолам, зная в рассуждая, что «идол есть ничто», что он не сообщает ни святости ни порока пище и что есть мясо идоложертвенное не значит еще принимать участие в идолопоклонстве. Другие же не возвысились пока до таких совершенно верных понятий. Недавно обратившись от идолопоклонства, эти думали, что есть остатки идоложертвенные значит, сообщаться с идолами или с теми силами, которые сокрыты в идолах. Впрочем, и они ели идоложертвенное по примеру первых, которые сильны были своим рассуждением. Только как же ели?— С укоризною в своей совести, противно своему убеждению. Таким образом, они сквернили, пятнали свою совесть. Вот апостол Павел доказав, что есть или не есть остатки от идольских жертв—дело невеликое пред Богом и не представляет никакой потери, и повел обличительную речь на первых за смущение ими совести в последних, т.е. речь против соблазна немощной совести (1Кор.8, 3—10)). Почему же лучше отказать себе в том, что позволяет закон и что не составляет греха, — отказать в пользу немощной совести другого? По многим причинам. Этот отказ себе будет добрым нашим пожертвованием для ближнего оскорблять совесть тяжело. А ближний наш, почитая по своему недоразумению и неразвитию грешным или предосудительным наше невинное какое дело или удовольствие, или только осудил бы нас за воображаемый грех или решился бы на то же дело, но решился бы против своей совести. Следовательно, в том и другом случае оскорбил бы свою совесть. — Он почитает нас больше сведущими (1Кор.8,10) в сравнении с собой и другими, и потому смотрит на пример наш, тогда как примером других не стал бы дорожить, не думая в них видеть дознания истины и законности: не должны ли и мы оправдать его доверие к нам?—Если и нас сердце смущает, что подаем соблазн ближнему: то лучше же оставить поз­волительное и —в существе невинное дело, но только со­блазняющее ближнего; иной вопрос, если мы незнаем на­верное, соблазняются ли нами, и если только предполагаем соблазн от себя другим: тогда нечего нам беспокоиться.— Да и самое дело наше, составляющее предмет соблазна, ведь таково, что с одной стороны состоит в нашей воле, а с другой—не прибавит нам и не убавит у нас свя­тости, не принесет нам особенной пользы, но и не доста­вит вреда. Следовательно, нечего нам гнаться за ним.— Наконец, не отказав себе в этом деле, мы не окажем снисхождения к ближнему, выразим пренебрежение к нему, между тем как «за которого умер Христос» (1Кор.8,11), т.е. Христос не отказался и умереть за него.—И так, великодуш­ный христианин! Не говори: «что мне до того, что другие соблазняются мной по своей мнительной совести и по сво­ему необразованию? Пусть сами достигают такого же знания дела». Когда они достигнуть знания: тогда и не будут больше соблазняться. Но если ты разумно смотришь на вещи, если считаешь безгрешным то, в чем действи­тельно нет греха: то будь же разумен до конца. При разумных своих воззрениях и действуй разумно, не сбивай с пути ближнего твоим поступком, который соблазняет его. «Блюдите, да не презрите» единого от малых сих, наименьших из верующих в Мя, сказал Спаситель (Мф.18,10).

При холостой или вдовьей жизни сожительство в доме с посторонним лицом другого пола, хоть бы и без преступной цели

На одном из вселенских соборов было сказано: «не иметь сожительствующую в доме жену, разве матерь или сестру или тетку или те только лица, которые чужды всякого подозрения» (1Всел.3, Вас.Вел.68). Пусть это правило состоялось соответственно для лиц духовного сана и к ним то в строгом смысле должно теперь применяться. Но оно не может не иметь применения и к мирским или светским лицам в таких случаях: а) когда женское лицо раньше было в пре­ступной связи с тем, у кого живет в доме или квар­тире, или же с иным кем имело такую связь, а все это не тайна для других; б) когда сожительствующие холостой и девица оба молоды или они — мужчина и женщина равных приблизительно лет; в) когда нет в доме посредствующих между ними лиц, т.е. нет ни сестры ни возрастных детей, и когда, притом, помещение их сближено; г) когда холостой так то живя и не женится, а девица или вдова остается не замужнею. «Что же, однако, худого в этом сожительстве, если нет постыдной связи»? Прежде всего, эти лица сами себя поставляют в соблазнительное отношению друг к другу. Если они по целым дням вместе и сидят и обедают и разговаривают, если не­чаянно сталкиваются между собой не одетые, например, утром после сна, ночью в случае какой либо тревоги или бо­лезни, не дозволяющих в скором времени и прикрыться прилично: в таком случай как же трудно им остаться чистыми от плотского пожелания! Это похоже на то, как сидеть голодному у сытного стола или жаждущему у чаши с водой, и—не сметь прикоснуться ни к чему. Но выход безвредным из такого соблазнительного состояния имел бы, как и вообще победа над соблазнами, действи­тельно заслугу пред Богом, если б все это и казалось безразличным в глазах других; если б не соблазняло никого. Чем же, между тем, уверят сожительствующие сами или чрез других, которые—допустим так—и вполне уверены в чистоте их отношений, — чем уверят, что нет между ними преступной связи, нет по временам плотских падений? Входит только посторонний человек в их дом или квартиру, и встретив девицу, которая по звонку отворяет дверь, вообще увидев тут женское лицо, равное по летам холостому хозяину дома или квартиранту; или же заметив только в комнатах женские платья, башмаки, гребенки,—вместе с этим не тотчас ли встречается с мыслью не в пользу целомудрия холостого хозяина? Но если даже и позволительные сами по себе действия часто наводят иных немощных совестью на соблазн: не тем ли более подобное сожительство, которое прямо запрещается церковными правилами, может соблазнить многих? (Вообще о соблазне надобно сказать, что угроза за него горем тогда только минует человека, когда от того же соблазнительного дела происходит в другом роде польза, и когда эта польза, происходящая от соблазна, гораздо больше или важнее вредных впечатлений, какие чувствуются от него некоторыми лицами. А если от какого дела бывает посторонним лицам один соблазн, полезного же ровно нет ничего: то, хотя бы и не основательно нами соблазнялись, мы не останемся правы). Но говорят: «как же обойтись в доме по хозяйству без женского лица?» Можно обой­тись; потому что мужчина и сильнее женщины и меньше по домашней жизни требует для себя, да в иных нуждах своих удобнее может замениться мужчиною же. Поэтому, если б, и действительно, представлялись гораздо большие удобства в услугах со стороны женского лица: все же лучше пожертвовать этими удобствами, чем допустить такую вину: «уязвляя немощную совесть…, согрешаете против Христа» (1Кор.8,12). Еще иные говорят в извинение себя: «девица или вдова нуждаются в нашем сочувствии, а также и в помощи на­шей, чтоб не отняли или не расхитили у них капитала — имения». Что же? опекуном, экономом или поверенным для них и возможно быть, но нет нужды принимать их к себе или входить к ним в дом на житье. И все же тут идет речь только о временном и материальном: а не стоит ли этим пожертвовать ради того, чтоб не вве­сти других в соблазн? Говорят: «девица или вдова — бедные, бесприютные» или же: «это бедная наша родственница. Ужели же не добродетель приютить их, между тем как нет к ним преступных намерений?» Вместо женского лица можно в том же роде оказать благотвори­тельность бесприютному мужчине. Притом, и в среде женщин найдутся же лица, которые более нуждаются в приюте, например, престарелые, убогие. Почему же нет заботы о последних, а приглашаются для приюта молодые и красивые? не потому ли, что эти могут удовлетворять, если не прямо плотской страсти, то похотному воззрению? а также почему бы и тем и другим не помогать из дома? для чего поме­щать их у себя? Во всяком случае можно ли сравнить эти два предмета: покровительствовать одной какой либо девице или вдове, приняв их к себе в доме, и собла­знять множество душ?—Нет, холостые или вдовцы! ничем не извиняется ваше тесное сожительство с женским лицом, хотя бы преступной цели у вас и не было. А если у вас все чисто, если в вашем сожительстве ни с той ни с другой стороны не чувствуется грубого, животного побуждения: то и тем менее надобности вам допускать со­блазн другим.

Удержание себя от порочных дел по одному лишь опасению людского соблазна

«Ненавижу ложь и гнушаюсь ею; закон же Твой люблю» (Пс.118,163) — вот по какому побуждению нужно удерживаться от несо­мненно греховных дел, а не потому лишь, что нами будут соблазняться, что о нас будут толковать. Должно быть в нас внутреннее отвращение от зла, когда мы бо­имся делать злое. Доброю своею нравственностью прежде всего мы должны служить Богу, а не людям. Кто же соб­ственно по опасению соблазна удерживается от пороков: у того только одна наружность нравственности. Но бывают пороки, которых не видят другие и которыми, следова­тельно, никто не может соблазниться. И вот на эти-то пороки в таком случае, хоть бы они были самого преступного качества, и бросаются часто голодные страсти на­ши! Да и то уже не составляет ли от нас соблазна для ближнего, когда он видит или убежден, что мы отвра­щаемся пороков из-за одного лишь соблазна?—Нет, христианин! удаляясь бесчестных и законопреступных дел, действуй ты лучше в простоте и по чистой совести. Тог­да не будет у тебя никакой натяжки в поступках и добрые твои примеры скорее найдут сочувствие в других.

Отлагательство самых добрых дел из опасения соблазнить ими других или завинение кого в соблазне по поводу этих дел

Да, и святые дела могут быть материалом для соблазна. Так фарисеи строжайший пост Крестителя объ­ясняли «беснованием» (Мф.11,16-19). А Христа Господа нашего за то что Он обедал с мытарями, где в Нем каждая негру­бая душа могла бы видеть только пастыря погибающих овец, за это они называли Его «человек, который любит есть и пить» (Мф.11,19). Вообще фарисеи постоянно соблазнялись, потому что они были фарисеи-лицемеры. Наклонность соблазняться добрым и есть качество фарисеев. Сама проповедь апос­тольская о Христе распятом была «иудеям соблазном» (1Кор.1,23); иудеев соблазняла смерть Спасителя на кресте, как смерть презренная, смерть тяжких преступников: им нужен был Мессия в виде всемирного завоевателя. Так и ныне эта фарисейская наклонность соблазняться святым обнаруживается в некоторых в виду чьей-либо сильной и решительной стремительности к делам евангельским. Например, если священник начнет каждый воскресный день говорить проповеди для мирян по искреннему усердию будет часто приступать к Св. Тайнам: этим, как «новым и небывалым» делом, обыкновенно, многие соблазняются. Но как же можно из опасения подобных соблазнов прощаться с добрыми делами или нарушать прямые нравственные обязанности? В таком случае и совсем нельзя быть ревнителем добрых дел. Что было бы, если б Апостолы, убоясь соблазна евреев, замолчали о Христе распятом? Нет; на такие-то соблазны уже нисколько не следует обращать внимания. Подобные люди готовы всем соблазняться: они сами себя соблазняют и соблазнами сами себя погубляют. Из-за них нельзя же делать насилие своей совести и изменять истине и добродетели. Когда апостол Петр заботливо заметил о смущении евреев: «соблазнились» по поводу вопроса о ядении и немытыми руками; тогда Спаситель спокойно ответил ему: «оставьте их» (Мф.15,12-14). Равным образом не следует обвинять и других, которые особенною своей ревностью в каком-либо святом деле или вообще строгою своею жизнью возбуждают против себя говор, из-за которых иные просто волнуются. Чем же виновен какой-либо правдивый, честный и богобоязненный христианин, если неблагонамеренные и упрямые люди не хотят понять его духовных целей? Да и собственно соблазняют их не порок и не нарушение закона, потому что они друзья порока и нарушений, нет! Но они самому-то добру придают смысл зла и на это мнимое соблазняются. Какую еще осторож­ность может употребить ревностный христианин, чтоб не толковали того и другого о делах его святой ревности и чтоб не быть ему предметом молвы народной (Ин.7,12)? ужели ему сойти с той дороги, по которой он идет и кроме которой нет ни для кого истинного пути? И конца не бу­дет соблазнам и соблазнительным рассказам лицемеров или прямо развращенных людей по поводу чьей ли­бо высокой, христианской деятельности, если смотреть на эти соблазны и винить за них деятеля.— О, ты ревностный о добре христианин, читающий эти наставления! Две души ведь не могут быть в одном теле. Так и нечего надеяться, чтобы в одно и тоже время и, любя Бога, угождать Богу святою жизнью, и, любя ближнего, предотвратить соблазнительный говор, недовольство и насмешки со стороны тех людей, которые «не приняли любви истины» (2Фес.2,10). Следовательно, остается, не смущая ни себя ни других в подобном состоянии, знать и выполнять только свое дело – служить Христу!

The post 7-я заповедь. «Не прелюбодействуй». Е. Попов. Нравственное богословие для мирян (изд. 1901 г.) appeared first on НИ-КА.

Скачать Заповедь 6 в формате docx

Не вреди телесной жизни ближнего, равно как и своей
1. Грехи прямого убийства и самоубийства
** Умышленное убийство
** Повторение убийства
** Телесное наказание кого-либо по жестокости до смерти
** Намеренное отравление тяжело больных для облегчения их предсмертных страданий
** Покушение на чью либо жизнь, не исполнившееся только от случайных препятствий
** Самоубийство
** Покушение на свою жизнь, соединенное с решительными действиями
** Одна мысль лишить себя жизни
** Вызов и выход на поединок

2. Участие в убийстве и самоубийстве умышленном
** Убийство по научению, по приказанию, угрозе и принуждению со стороны другого
** Сторожба при совершении убийства и доставление убежища убийцам
** Доставление убийце или самоубийце средств к их преступлению
** Подстрекательство кого к убийству или самоубийству

3. Непрямое убийство или самоубийство
** Побои другому, от которых произошла или могла произойти смерть
** Оставление без помощи человека погибающего
** Произвольное оставление проводниками путешественников в опасном месте или положении, и прямо смертные случаи на дорогах от неисправности проводников
** Смолчание о чьем-либо приготовлении или о самом покушении к убийству, а также и о совершенном убийстве
** Равнодушное, и даже со смехом, смотрение на чью-либо драку или побои другому
** Отказ врача, особенно во время эпидемии, в помощи заболевающим беднякам
** Умышленное замедление в излечении больного или лечение небрежное
** Без особенной нужды разрешение или совет врача больным употреблять в посты скоромную пищу
** Непредупреждение врачом больного о христианском напутствовании и даже отговор-препятствие на этот раз
** Огорчение больному или недосмотр за ним в беспамятстве его, а также и в сумасшествии иных
** Беспокойство – потрясение умирающему
** Непредостережение себя и других, от опасности быть застигнутым скоропостижною смертью там, где видима эта опасность
** Язвительные слова ближнему, а особенно угроза убить его
** Злая и нескрываемая ненависть
** Отнятие чести у невинного или невинной (нравственное убийство)
** Не вполне заслуженное осуждение кого к лишению всех прав состояния или на самую смертную казнь
** Жестокость к убогим и уродам
** Пренебрежение игрока опасностью для своей жизни на публичных зрелищах
** Решимость на преступные дела, соединенные с опасностью быть убитым
** Пьянство непременно сокращающее, а иногда и скоропостижно прекращающее жизнь

4. Непредвиденные и нежелаемые убийства и самоубийства
** Случайное или невольное убийство
** Доведение кого через себя до внезапной смерти или до самоубийства
** Убиение кого или только покушение на чью—либо жизнь во временном беспамятстве
** Побои беременной женщине, от которых последовали преждевременные роды или самая смерть ее младенца

5. Повреждение здоровья чужого и своего
** Оскопление себя и других
** Нанесение увечья ближнему или самому себе произвольное и даже злонамеренное
** Предание человека слабого и беззащитного в руки сильного
** Вред человеку своею собакою или иным животным
** Заплевание другому
** Занесение в чужой дом прилипчивой болезни
** Сообщение заведомо порочной болезни
** Продажа или даренье заведомо в пищу чего либо вредящего здоровью
** Изнурение другого чрезмерными трудами по должности или на работе
** Изнурение самого себя занятиями по должности, ремеслу или в торговле
** Нарушение чужого сна по дерзости или только без всякой нужды и осторожности

6. Незаботливость о здоровье и долголетии своем и других
** Пренебрежение объявленными предостережениями против эпидемии, особенно злонамеренное
** Нехотение совсем лечиться в тяжкой болезни или же лечение у знахарей
** Нетерпеливость в болезни
** Пренебрежение во время болезни и при обыкновенном лечении духовными врачевствами
** Раздражительность и ярость, умаляющая дни
** Усвоение себе угрюмого характера
** Многоядение и многопитие без сытости
** Скверноядение в разных видах с сознанием
** Ношение одежды, вредной для здоровья
** Пренебрежение опрятностью, чистоплотностью и другими условиями для сохранения здоровья
** Чрезмерная изнеженность в жизни

7. Семь дел телесного милосердия к ближнему
** О человеколюбии вообще
** Алчущего напитать
** Жаждущего напоить
** Нагого одеть
** Прийти к заключенным в темницу
** Странника принять
** Посетить больного
** Похоронить умершего в бедности и убожестве

8. Немилосердие к животным, имеющее связь с немилосердием к людям
** Бичевание без пощады рабочих животных или только неудержание других от этого
** Крик на животных с проклятиями на них и с пожеланиями им зла
** Незаботливость о больных животных, особенно во время повальной болезни, и неотделение их в таком случае от чужого скота
** Травля скота с целью забавы, гоньба коней до смерти и рановременное истребление некоторых животных в пищу
** Медленное убивание животных
** Наказывание до смерти животных чужого двора

Не вреди телесной жизни ближнего, равно как и своей

После пятойзаповеди Божией, но первойв отношении к ближнему, внушающий нам обязанности к самым близкимдля нас лицам (как лица в жизни семейной, обще­ственно-служебной и церковной) следуют обязанности наши к прочим ближнимнашим, или к человеку вообще, хоть бы для нас чуждому по крови, отечеству ивероисповеданию. Исчисление этих обязанностей начинается с телесной жизни человека. Шестая заповедь Божия: «не убий»,заклю­чает в себе все или напоминает нам обо всем, что только относится к телесной жизни других и нас самих, что только способствует целости и покою тела чужого и нашего. Здесь же напоминаются нам некоторые обязан­ности и к животным, не имеющим разумной души и носящим грубое тело. 

Раздел 1: Грехи прямого убийства и самоубийства

Умышленное убийство

«Убийцам часть в езере горящем огнем и жупелом, еже есть смерть вторая» (Апок.21,8), Один Бог, как Творец, может отнять у человека жизнь, когда захочет; следовательно убийца восхищает себе божеское право, убивая ближнего. Затем, у кого он отнимает жизнь, тому делает такое зло, что большего уже и нельзя представить; потому что жизнь и сама по себе есть первое счастье для человека: узнику, сидящему в тесной и смрадной темнице, также приятно дышать, приятно глядеть на свет Божий и сознавать, что он еще жив. Кроме существования жизнь дает возможность пользоваться другими благами, например, семейным состоянием; но всего главнее: чем дальше продол­жается жизнь человека, тем больше ему времени — срока приготовиться к вечности. И вот убийца лишает всего этого своего ближнего! Далее он отнимает или у об­щества полезного члена или у семьи единственную подпору.—В самой природе человеческой вложено отвращение к убийству. Человек нравственный, богобоязненный не может и только слышать или произвести без страха сло­во: «убил, убийство…», а при рассказах об убийстве, кото­рое только что где либо совершилось, он весь содрогается; вблизи убийцы, как опасного злодея, этот человек тяго­тится быть даже и короткие минуты. — По церковным законам намеренные убийцы в древности были лишаемы Св. Причастия во всю жизнь (Анк.22); по правилам позднейшим назначается им епитимия не менее 15 лет (Василий Великий, пр.56, и Григорий Нисский п.5). Итак, убийство, совершенное с обдуманным заранее планом во всех отношениях страшный, тяжко-ответственный пред Богом грех. Им нарушаются все законы,—и церковный и гражданский и естественный. Оно ничем не может быть оправдано. Фанатизм религиозный, как например, у раскольников, тоже нисколько не извиняет его.—О, когда же лю­ди остановятся от этого ужасного преступления! Когда же не будет слышно более на свете человекоубийств! Тогда, христианин, — когда люди будут глубокими христианами, как вот в среде первых христиан и не было этого преступления (например, у апостола Павла много посланий, но не встречаем там обличений кого либо в убийстве (Рим.1.29, Гал.5,21).

Повторение убийства

«И паки иного посла: и того убиша…: и многи ины …убивающее» (Мрк.12,5). Известно, что совесть ни за один грех не мучит человека столько, как за человекоубийство. Убийцею и испытаны это угрызения совести; он был отвратителен самому себе, как «стеня и трясыйся»; по этим мучениям своей совести, которые он может быть старался заглушить в себе то вином, то другими грубыми увеселениями и удовольствиями, должен бы он заключить о силе того наказания, которое ожидает его за грехи убийства в будущей жизни. Но вот онснова решается на тот же грех! Значить он—безжалостный злодей к самому себе. А в отношении к тем, над которыми он совершает новые убийства, и чембольше числом, тем с большими истязаниями и жестокостями,—видим в нем как бы кровожадного зверя или же злого духа, которому только свой­ственно убивать всякое живое творение. Он и не выражает сожаления к тем, которые погибли от его руки: рассказывая об убийстве их, он дает видеть в себе скорее дальнего зрителя, чем главное действующее лицо. Несомненно, вечная мукаожидает этого человека. Впрочем, Господь Бог «не хочет (вечной) смерти грешника» (Иез.18,13). Так-то, если и душегубец многих прибегнет с верою к Иисусу Христу, Искупителю погибающих грешников; если отдает себя в руки человеческого правосудия, на котором может быть по некоторым данным и предполагают уже в нем, но еще не видят ясно преступника;— если, наконец, будет до самого гроба своего стараться загладить свои преступления подвигами покаяния: то вот будет и он с разбойников «в paю» (Лк.23,43).—Милосердый христианин! Ты помолись об избавлении от вечной муки и злых многоубийц,—будешь ли знать их или нет, например, ког­да бы тебе случилось видеть партию ссыльных преступников.

Телесное наказание кого-либо по жестокости до смерти

Если положим, наказание выполняется и без нарушениязаконного порядка, то к унизительности его не следо­вало присоединять бесчеловечие. Кого жестоко наказывают, нельзя не опасаться за жизнь этого человека, хоть бы не в тот самый час прекратилась его жизнь, хоть бы еще несколько часов или дней поболел он. Смысл убийства и имеет здесь только такое телесное наказание, за которым в данном случае последовала смерть, как действие или последствие за своей причиной. Наказание же может быть употреблено не бичами только (или розгами), но и лишением человека теплоты (арест— карцер в холодном месте), пищи (морить голодом) в воздуха для дыхания. При этом смерть человека, так наказанного, оди­наково вменяется в вину,—непосредственно ли кто или же чрез других наказал его. Но вина наказавшего увеличивается; если тот, которого он подверг наказанию, умолял его о пощаде, если вслух отчаянно стонал. В этом случае представляется тем большее внутреннее участие воли его в проступке и тем большее предвидение им смертного случая, хотя все же его убийство «не предумышленное», а только «близкое к умышленному».— Ты, христианин—всего более опасайся запальчивости или раздражения в то время, когда будешь находиться в нужде наказать кого либо по праву!

Намеренное отравление тяжело больных для облегчения их предсмертных страданий

Саул говорил своему оруженосцу: «убий мя, яко объять мя тма лютая… И убих его: ведех бо, яко не будет жив» (2Цар.1,9-10). Ни просьба самого Саула о том, чтоб скорее ему умереть, ни сожаление к его страданиям вследствие ран, которые он получил на войне, ни уверенность в неми­нуемой его смерти, ничто не извиняло того воина, который окончательно прекратил его жизнь: «кровь твоя на главе твоей», было сказано этому войну — убийце. Да; и последнюю нить жизни человека властен прервать только Господь Бог. К тому же бывали примеры, что больные, совсем приговоренные к смерти, мало помалу выздоравливали. Между тем вот иные решаются скорей прекратить жизнь больного в уверенности, что он должен же умереть. Тут главными действователями бывают врачи; но часто и род­ственники просят врачей о прекращении жизни больного отравою. У тех и других побуждение одно—жалость к боль­ному: хотят, чтоб больной не мучался долго, допускают, чтоб он умер несколькими часами или днями прежде того времени, как должен умереть по ходу своей болезни. Неуместное человеколюбие! Но кроме того эти люди нарушают вотношении к больному долг человеколюбия и в другом роде. Чембы больше больной у самого порога к вечной жизни пострадал от своей болезни, темв большую заслугу милосердый Бог вменилбы ему эти страдания. А они, между тем, лишают его этой заслуги, этого средства к очищению им грехов еще в настоящей жизни, сокращая его часы. Да если б и сам он просил врача, чтоб скорей прекратить ему жизнь какими либо медицинскими средствами,—это нисколько не уничтожает преступности деяния со стороны врача. Человек может от­чуждать от себя другому что либо только по своему иму­ществу, и то если не будет оттого вреда третьему лицу. Но жизнь и здоровье его не принадлежат ему: это Божии дары. Следовательно, и больной не может договариваться или соглашаться с врачом или с кембы то ни было, чтоб для сокращения его страданий или вместе с тем, чтоб не беспокоить ему больше других прекращена была его жизнь.— Ты, друг наш, верующий в бессмертие души и в воскресение мертвых! Страшись выразить в таком виде жа­лость ктяжело-больному. Даже и не говори о нем таких слов: «скорее бы кончился, чем мучился», как было говорено кстрадающему от болезни Иову (Иов.2,9): но ста­райся облегчить его страдания своим сочувствием и пробуждением в нем надежд на будущую жизнь.

Покушение на чью либо жизнь, не исполнившееся только от случайных препятствий

Иудеи «совещаша, да и Лазаря убиют» (Ин.12,10), а также «стрежаха» апостола Павла «врат день и нощь, яко да убиют его» (Деян.9,24). Вообще покушением в настоящем случае нужно считать убийство начатое, но не выполненное. (Приготовление же к убийству, состоящее например, в приискании орудий, не составляет вполне и покушения; потому что взятые орудия и другие приспособления к убийству могут быть употреблены человеком и на иной предмет; потому что и после приготовления средств к убийству человек может отка­заться от самого преступления. Иное покушение бывает «вполне оконченным», когда т. е. убийца сделал со своей стороны все, чтоб лишить человека жизни, но человек между тем остался жив от неожиданных причин; например, если приемы поданного яда оказались для него слабыми по его телосложению или жетотчас и нечаянно уничто­жены внем сильным противоядием; если он оставлен убийцею в покое потому лишь, чтопризнан уже умершим: и зверь отходит от своей жертвы, которую растерзал, если не видит движения и дыхания в своей жертве. В этом случае вполне выразилась злая воля престу­пника, так что, если б он думал и остановить вредные последствия от своего злодеяния, не в силах уже был бы остановить. Человек, обреченный им на смерть, остался в живых по особенной милости Божией независимо от его воли и без предусмотрения сего стороны. Посему такое покушение на убийство достигает смысла оконченного преступления, хотя убийства на самом деле еще не случи­лось. Вина греха несколько смягчается на суде христианской совести из внимания к тому же обстоятельству, что тут оказана милость Божия, если не к самому убийце за какие либо его добрые расположения или дела пред Богом, то исключительно к его жертве.

Иное же покушение к убийству бывает только лишь «начатым»; например, неразумная женщина примешала от­раву к пище для соперника своей связи и, увидев бездействие этой меры, остановилась и не захотела больше не предпринимать ничего. Вэтом покушении злая воля не вполне обнаружилась и человек сам останавливается от преступления, да еще и не в позднее время; нельзя о нем и со стороны сказать, что он непременно довершил бы преступление. Но все же этот человекна некоторое время убийца. Одно то смягчает его вину, что он не пошел против воли Божьей, что вчувстве веры понял, как все намерения его совершить преступление разрушаются Самим Богом. (Как же он должен прославлять мило­сердие Божие во всю жизнь свою!)

Наконец, иногда покушение на убийство бывает совсем не начатым, или «не обнаруженным во внешнем действии; например, человек, которого предположено было лишить жизни, не пришел в известный час или на известное место, или же броситься на него попрепятствовали посторонние лица. Но еще гражданский закон может не преследовать этого покушения, разве будет только предпринимать против него меры, так какчеловек, раз имевший убийственные мысли, в близком к этому времени может возобновить их и вторично. Гражданскому закону вообще нужны уже внешние действия, а мыслей, а намерений и планов в чьей либо душе он не касается. Он имеет врассматриваемом нами случае и ту добрую цель, чтоб человек, зная будто во всяком случае—т. е. выполнит лион или же не выполнит своего убийственного замысла—одинаково будет виноват и наказан,—чтоб зная это не решился уже выполнить. Но там, где законы гражданские судят снисходительнее, христианский же закон поступает с виновным строже, как в иных случаях, идаже часто, бывает опять и наоборот: причина здесь та, что законы гражданские преследуют внешние злодеяния, а христианский—и внутренние злые расположения, что первые действуют на целое общество и государство и пресекают зло страхом наказания, а последний трогает совесть и обра­щается к каждой верующей душе. Так и в настоящем случае. Пусть человек еще не сделал никакого вреда ближнему; пусть ни руки, ни оружие его еще не коснулись ближнего; пусть даже и не потревожен дух последнего таким опасением, что его хотят убить. Но согласие сердца на убийство уже последовало, так как «от сердца исходят пожелания злая, убийства» (Мф.15,19).—О, вы несчастные своим злостным характером и при этом—пленом своей ка­кой либо страсти! Берегитесь домысла на кого либо убийственного. Помысл сначала является в душе, какнея­сное желание. А потом желание развивается, затем—обдумывается план, и—вот готово покушение к преступлению! Сохрани вас Бог от первоначального-то умысла!

Самоубийство

«Шед (Иуда) удавися» (Мф.27,5). Говорить или писать против самоубийства поздно уже для самоубийц; потому чтоони находятся на суде Божием. Так и гражданский закон уже не судит их и даже не числит преступления их в списке человеческих преступлений; потому что нетвоз­можности наказать за это преступление. После самоубийцы остаются лица близкие к нему (если он не безродный человек); но родственники невинны в его проступке. Все, что может гражданскийзакон сделать в наказание самоубийце,—это относится к предсмертным его распоряжениям: никакое завещание самоубийцы не приводится в исполнение и не имеет силы. Таким образом, суд гражданский отсылает от себя самоубийцу прямо на суд вечный: таким образом, самоубийство есть не преступление, а исключительно грех.Равным образом, и Церковь подвергает самоубийцу только подобию наказаний. Она не судит его ине наказывает, так, как назначает епитимийные наказания другим грешникам, не теряя еще надежды на их обращение и исправление. Она (как и должно быть) только отталкивает от себя сознательных и намеренных самоубийц: она отказывает им в христианском погребении, не дает им и места—могилы для их обезображенных тел (не рукою смерти обезображены, а своею дерзостью) на общем православном кладбище. Но для живых, из которых выходят самоубийцы, необходима речь о самоубийстве, как она ни печальна.

Действительно, самоубийство, совершенное не в сумасшествии, а с сознанием и предварительною обдуманностью, виновнее всех человеческих преступлений. Оно преступ­нее всякого человекоубийства, хоть, по-видимому, человек тут не губит никого, а вредит одному себе. Почему же оно виновнее человекоубийства? Потому что закон охранять жизнь другого берется уже с жизни собственной: «возлюбиши искренняго твоего, яко сам себе»,сказано (Мф.22,30). Чувство самосохранение без всякого сравнения, в человеке силь­нее, чемв животных. Но и животным так крепко охраняют свою жизнь; чтодаже самые кроткие, мирные вооружаются, показывают в себе силы, каких раньше нельзя было в них и предполагать,—если кто хочет лишить их жизни. Вот первая сторона, почему самоубийство и еще противнее природе, еще отвратительнее для нравственного чувства, чем человекоубийство!

Затем, самоубийце (если он не был в сумасшествии, в болезненном состоянии души или в беспамятстве) не остается надежды быть прощенным от Бога, между тем, как убийца, который, допустим, лишил жизни и несколько человек, оставаясь сам в живых, может еще покаяться и исправиться. Из числа убийц известны и святые: а самоубийце какая же надежда к спасению? Безнадежность его судьбы на том свете, в котором он явится, как и все, хоть может быть и не думал явиться-очутиться, безнадежность его там видно из того, что св. Церковь отказывает ему не только в христианском погребении, но и в поминовении за упокой.—Грех его совершился может быть в одну минуту, с одним выстрелом оружия. Но не от случая и не вдруг пришла к нему такая смерть. Нет, сильные страсти, а более всего — упадок веры до отступления от Бога, до отрицания в Боге и милости и всеведения и всемогущества, чтоб отвратить его беду: вот что довело его до этой смерти! Здесь-то и заключается пол­ная вина его. Кто не подавил в себе природного убеждения в бессмертие души; кто сознает, что «лежит человеком единою умрети, потом же суд» (Евр.9,27);—верит, что все мертвые воскреснут и будет вечная мука для нераскаянного грешника: тот никогда не решится посягнуть на собственную жизнь. Значит телесное самоубийство подгото­вляется полным самоубийством души. Самоубийца есть тварь, возмутившаяся против своего Творца. Это изменник обществу и целому государству, потому что в обществе как постыдно жить только для самого себя, так позорно и умирать только ради себя. Это—безжалостный враг кровных своим; например, к детям, которых он бросает, оставив без всякой нужды сиротами; к братьям исестрам, на которых полагает черное пятно пред всеми, а на долгое время, так что они новым или незнакомым лицам уже и не могут сказать, какой еще у них был брат или какая сестра.

И никакие причины, никакие побуждения ксамоубийству не извиняют этого страшного греха. Так, если говорить, что «жизнь есть дар от Бога, а всякий подарок можно и не принять или отдать обратно», то такое поведение о даре совсем неприложимо к человеческой жизни. Человек не был бы волен принять или не принять этот-то дар от Бога, потому что до рождения своего никто не рассуждает и не действует. Следовательно, этот дар для каждого обязательный, или точнее сказать—это такой заем, которым никто не может распорядиться по своему произволу, от которого никто не может отказаться ни на одну минуту прежде того времени, как сам заимодатель возьмет его об­ратно (т.е. как Господь Бог позовет к себе человека из этой жизни). Да и возвратить дар можно было бы только в таком виде, как он получен, т. е. целым, полным, а не в обломках или негодных остатках его: между тем человек, получивший от Бога душу и тело и потом сам собой уничтоживши свою телесную жизнь, оче­видно, не представляет Творцу своему обратно подарка жизни в целости. —Далее: в большом ходу суждение (как и сами самоубийцы объясняют в своих предсмертных записках), что «жизнь нисколько не радовала самоубийцу, что и впереди ему жизнь не обещала ничего приятного, словом, составляла лишь бремя для него, и что по­сему свойственно было ему скоро покончить с этою горь­кою жизнью». О, мечты, безумные мечты! Это—взгляд на жизнь просто изуродованный: он заимствован от легкомысленных людей или от чтенияроманов и трагедий, а не есть плод здравой мысли и опыта. Сегодня жить тя­жело, завра же Бог даст легче (Пс.26,6). А главное: настоящая жизнь человека уже не жизнь Адама в раю. Это—жизнь нужд и испытаний, особенно для того человека, который с первого раза подал о себе надежды, что «мзда ею на небеси» (Мф.10,22). Но, вместе с тем, жизнь и не оставляет, в самой борьбе с еенуждами и горестями, не оставляет верующего без утешений: всегда и каждому она предоставляет находить приятное, радостное в духовных трудах, например, в молитве и различных служениях Господу Богу, а особенно в частом приобщении св. Таин.—Извиняют самоубийцу тем, что «не возможно было ему больше выносить чьи либо притеснения, например, жене от жестокого мужа, подчиненному—от немилосердного начальника, или же терпеть нищету после жизни в довольстве». Но разве самоубийством в таком случае оканчиваются его страдания? разве так после этого он и получит венец мученический. Напротив, страдания его только лишь тогда вполном смысле начнутся; потому что он оказался трусом, потому что вначале же сражения отступил назад,между тем, как «претерпевый до конца, той только спасен будет» (Мф.10,22).—«Самоубийством иные хотели избавиться от стыда человеческого, например, женское лицо, обесчестившее себя пред всеми своим поведением, равно как несостоя­тельный должник, для которого наступили сроки платежей, хранитель (казначей) казенных денег, растративший эти деньги». Какая же безумная защита от заслуженного позора человеческого! Самоубийца не хотел вынести временного и кратковременного стыда в этой жизни, а там его постигнет вечный стыд. Нет; когда бы он с сердечным сокрушением понес заслуженный им человеческий стыд, тогда и Господь Бог более умилосердился бы к нему, и люди скорее пожалели бы его. Да если б иное лицо, на­пример, девица, и напрасно было обесславлено, как пороч­ное, самоубийство, к которому иные прибегали в таком случае (Лавсаик, гл.36), также не извинительно. В нем тогда видна борьба не за целомудрие, которому не было насилия, а ско­рее за чрезмерное самолюбие. (Ефрем Сирин и многие другие из мужского и женского пола,—лица самой высокой жизни, выносили и такого рода стыд на этот раз, что при себе держали тех детей, которые будто бы были их незаконнорожденный плод) (Четь-Мин. под 28 янв.). – «Иной из боязни наказания за свое преступление самопроизвольно прекращает жизнь». Но, несчастный, тут же допускает новое преступление; потому что отнимает у суда земного возможность поступить с ним по закон правосудия. Суда же Божия он никогда не избегнет. А как «страшно есть, еже впасти в руце Бога Живаго» (Евр.10,31).—Некоторые «поднимают на себя руки в припадке болезни, которая пришла от запоя». Но не виноват ли человек в том, что довел себя до этой болезни? не должен ли он был предполагать ее, а с него и скоропостижную смерть?—Наконец, допустим, чтоиной наложил на себя руки в болезненной задумчивости (в меланхолии), особенно после продолжительных бессонных ночей». Однако же не мог ли он преждевременно исправ­лять свой характер, склонный к чрезвычайной задумчи­вости, действительною жизнью, дружелюбным обращением с добрыми людьми, лечением у врачей, преданием во всем своей судьбы воле Божией и вздохов—стонов? И вообще меланхолия без помешательства еще не освобождается от вменяемости ивменения.

Нет, тот самоубийца, который в памяти и уме поднял на себя руки (некоторые даже, пригласив к себе гостей и будто просто стреляя в цель, поражали себя в одну минуту, тот самоубийца ни чем не может быть оправдан: и «добро бы было ему…» не родиться на свете» (Мф.26,24). Ты, верующая душа, конечно, ограждаешь себя от сатанинской мысли о самоубийстве и мыслью загробной жизни и ангелом-хранителем своим и молитвою «о христианской кончине живота». Помятуй еще, что вообще от скоропостижной смерти спасет молитва к великомученнице Варваре (Четь-Мин. под 4 дек.).

Покушение на свою жизнь, соединенное с решительными действиями

«Темничный страж… извлек нож, хотяше себе убити» (Деян.16,27). Подобные покушения на свою жизнь, когда например, уже был принят яд, но сила его оказалась слабою; или ког­да уже было возложено на шею вервие Иудино, но добрые люди успели сорвать вервие и возвратили к жизни полумертвого; или когда безумный сделал себе смертельные раны ножом, огнестрельным оружием, пригвоздил себя ко кресту (у раскольников), но ослабевшая рука не могла увеличить или повторить раны, а искусство врачей предот­вратило опасность ихдля жизни:—подобные решительные посягательства на свою жизнь, если допущены в памяти и с сознанием, следует считать окончательным убийством. Если оказались слабыми меры, принятые для самоубийства, если воспрепятствовали совершиться греху люди внезапным приходом или помощью, оказанною без просьбы, и таким образом, жизнь осталась в целости,—это не смягчает вины ужасного греха. Самоубийца вполне «мертв бе, а оживе» (Лк.15,32) не по своему намерению, илибез ведома своего, по одной лишь чрезвычайной милости Божией. Только бы тогда вина его была облегченнее, когда бы он сам остановился впо­ловину своего преступления; когда бы вдруг просветила его душу добрая мысль не довершать преступления, и он употребил бы усилия не довершить, хотя и эта мысль все же принадлежала бы не ему, а его ангелу-хранителю; ког­да бы он послушал голоса других людей, как например, темничный смотритель повиновался голосу апостола Павла; когда бы, придя к придя к реке, чтоб утопиться, и увидев тут случайно поспевшее собственное дитя, почел это дитя своим ангелом-хранителем и с отвращением оставил бы бесовское намерение. Но, без сомнения, еще тяжелее, ужаснее вина того человека, который до нескольких раз повторяет покушение на свою жизнь. Тут преступно то, что этот человек не вразумляется чудесами Промысла Божия, который спасает его жизнь от него самого, что не тро­гается ужасами смерти насильственной, что не дорожит вечностью, в которой уже не будет ему возможности снова уничтожить себя.

О, несчастные искатели собственной смерти! С одной стороны, вам нужно радоваться, что милосердый Бог не допустил совершиться вашей преступной решимости, а с другой—остается вам во все остальные годы и дни своей жизни служить Богу каким либо особенным подвигом покаяния. Считайте жесебя не иначе, как возвра­тившимися с того света, да еще из пропастей ада. Знай­те, что и те люди, которые после честной, приготовленной смерти снова возвращались чудесно к жизни (как например, воскресший Афанасий печерский (Четь-мин. под 2 дек.),—и те не могли наплакаться в новые и остальные годы свои. увидев лицом к лицу страшную участь на том свете грешников. И так «прочее время живота (вашего) в… покаянии (стро­жайшему) скончати»,—вот вам епитимия!

Одна мысль лишить себя жизни

Пусть не было еще никаких приготовлений к самоубийству, пусть мысль поднять на себя руки таилась в душе всего дня два-три, а затем оставлена навсегда и осталась тайною для целого мира. Но в таком случае уже начиналось отпадение от Господа Бога, вместо Него—последование внушениям дьявола. Да; не другой кто, как дьявол, человекоуийца искони, подавал такую мысль: усво­ить себе его мысль хоть на кратчайшее время, не отвер­гнуть ее с первого же раза с боязнью и презрением, и значило уступить врагу. По опытам известно, что когда человек сделает такую уступку врагу, когда отпадет от Бога в духе веры,—враг так и заманивает ксебе несчастного мыслью о самоубийстве, так и шепчет ему на каждом шагу: «пореши себя…». Особенно худо, если уже определялся в уме и род насильственной смерти, — петля, прорубь реки ит.п. Таким образом, мысль лишить себя жизни, хоть бы кратковременная, требует слезного покаяния пред Богом. Покаяние на сей раз может выра­зиться тем, чтоб в продолжение нескольких летприпоминать себе тот день, когда эта страшная мысль появлялась в душе,—чтоб освящать тот день исповедью или только служением покаянного молебна. Грех также и не­малая опасность, не имея совсем мысли в душе, вы­сказывать намерение поднять на себя руки или устрашать тем других, чтоб нас не трогали илине взыскивали с нас. Пусть будут это одни слова; однако враг-дьявол, выслушав их, может в самом деле развить в говорящем злую мысль. И кто со стороны слышит такие слова, такую похвальбу: тот не может не бояться, что человек, говорящий это, и способен совершить преступление, а потому не может не предпринимать меры против его злодеяния. А все это и для ближнего большая тревога.

Вызов и выход на поединок

Один, чувствуя самсебя илиже за ближайшее лицо, например, свою невесту, жену, сестру, дочь, чувствуя сильно оскорбленным,вызывает своего оскорбителя на поединок, идумает этим восстановить оскорбленную честь; а другой, стыдясь имени труса и будто бы презрения от лю­дей в случаеотказа своего принимает этот вызов. Вот странное изобретение мудрости человеческой! Вот, вернее сказать, дикий предрассудок! Прежде всего, тут нет разумной целии не достигается никакая цель. Если, допустим, оскорбленный накажет своего соперника решительною смертью, то к бесчестию своему, на которое может быть другой кто и не обратил бы серьезного внимания, он присоединяет не только истинное бесчестие, но и страшное преступление: дотоле страдало только его огорченное сердце, а теперь должна страдать целую жизнь его совесть, как преступника. Но может—оскорбитель же его снова возьмет верх: тогда этот к дерзости своей на словахприбавит грубейшую и богопротивную дерзость на деле, а за всем тем,т. е. и после страха казни, какому подвергался за оскорбление чужой чести, не сделается осторожным. —Затем, ни с той, ни сдругой стороны нет и тени геройства, а видна одна трусость. У одного не до­стало духа перенести обиду; другой не былнастолько великодушен, чтоб загладить свой проступок пред ближним извинениемили другою удовлетворяющею мерою,— не был и настолько смел, чтоб отказаться от вызова на поединок, чтоб не побояться чьего либо говора о себе, как о трусе. Далее: эта выдумка защищать оружием свою честь с одной стороны, иэта готовность защищаться виноватому тем же оружием с другой стороны,—годны только для зверинца а никак не для соотношений между собой людей, имеющихсердце. Оскорбление чести и спо­ры могут быть между людьми часто: я что будет, если люди везде начнут отстаивать себя один пред другим,— и не только честь свою, но иимущество, борьбою на смерть? Кто таким средством успеет отстоять себя, тот за­служит похвалу и уважение разве у разбойников, а не со стороны людей благомыслящих. А непозволительность этого средства к защите себя и для решения имспора с своим противником? а самоуправство инарушение имобщественного порядка?—Так дуэль составляет позор ивеликое зло для человека и тогда, как подвергнуть ее общечеловеческому рассуждению!

А как она преступна со стороны христианства! В евангелии сказано: «аще кто тя ударит в десную твою ланиту, обрати ему и другую» (Мф.5,39); а тут вместо ланиты противопоставляют грубую силу и обнажение оружия. В Евангелии говорится: «шед…смирися с братом твоим» (Мф.5,24), а тут не думают о примирении и примирителе, о сознании своей вины пред другим, напротив, приглашают к себе пособников при драке (секундантов). Евангелие требует любви к ближнему и всевозможного охранения его жиз­ни: а тут подают счетсопернику вего необдуманных словах или оскорбительных поступках,—счет по кото­рому он должен сделать уплату самою жизнью своею или, по меньшей мерекровопролитием—увечьем. Поединщик (дуэлист) вдруг совершает даже три преступления: а) хочет убить другого; б) решается быть самоубийцей в случае победы соперника; и в) поставляет своего ближнего в такое положение, что ближний может совершить человекоубийство. —Ты, благоразумный христианин, — имейна этот будто бы геройский поступок такой взгляд, что в нем нет ничего умного, что он — самое бесчестное средство для поддержания своей чести и чтосоставляет много­сложное душегубство!

Раздел 2: Участие в убийстве и самоубийстве умышленном

Убийство по научению, по приказанию, угрозе и принуждению со стороны другого

«И сотвориша отроцы (слуги), якоже заповеда им Авессалом» (2Цар.13,28-29).Авессалом же научал слуг убить Амнона. Как в убийстве такого рода, так и в остальных внешних побуждениях к этому преступлению, на которые мы указали,—не достает только личной злости убийцы. А может быть в нем еще было сожаление к личности несчастного, которому он подал отраву или нанес оружием смертельный удар. За то все остальное в его деянии носит характер вольного убийства. «Решается ли ктоубить ближнего из-за подкупа деньгами, которые обещаны или уже даны»? Но это показывает еще особенную низость, или подлость, поступка: здесь повторяется пример Иуды, который за деньги продал неповинную кровь. «Склоняется ли иной на преступление таким убеждением своего подговор­щика или возбудителя, что последний принимает на себя одного ответственность греха? Но никто не волен освободить другого от ответственности пред Ботом за его преступление: тот же Иуда не оправдался тем, что выполнял не собственную волю, а желание иудейских начальников, когда предал им на смерть своего Учителя. «Встре­тил ли другой с убеждением и приказанием совершить убий­ство? Убеждение, действительно, имеет большую связь с приказанием. Но как бы ни был силен тот, кто приказывает, — силен влиянием или по природе, например, дядя, или по власти, например, начальник: тяжесть поступка, к которому относилось приказание, должна была остановить и от мысли на него; потому что жизнь человека, не жизнь малого насекомого, на которую легко можно решиться. Притом, все же это было влияние или принуждение только душевное (психическое), которому в настоящем случае легче было воспротивиться, чемвнешнему. «Угрожал ли подговаривающий к убийству смертью тому самому, которого принуждал совершить преступление?» Угроза здесь не уничтожает вменяемости греха. К кому произносилась она,— тот имел жеразум и волю и в то самое время. Затем, злодеяние, к которому он был принуждаем, было такого рода, что уже не оставалось никакой возможности поправить дело. Таким образом он должен был бы воспроти­виться этому злодеянию, не смотря ни на какие угрозы. Если б пред ним стоял человек с заряженным ружьем и требовал от него совершить другое какое преступление, например, похитить бы чужого младенца: тогда угрозою ещеможно было бы оправдываться; потому чтов таком случае еще не было бы окончательного злодеяния, еще злодеяние могло бы быть исправлено в последующемвремени. А в требовании убийства был поставляем вопрос или о жизни или о смерти ближнего. В этом-то самая очевидная опасность для собственной жизни не извиняет того, кто, положим, иникак не желал совершить человекоубийство над невинным, но спасая свою жизнь совершил его потому что сказано: «больши сея любве никто же имать, да кто душу свою положит за други» (Ин.15,13). Присоединился ли к угрозе от принудителя исобственный порывдушевный к убийству?» Порыв здесь ни сколько не может затмевать сознания и памяти, как он затмевает сознание в других обстоятельствах. Ведение пре­ступности дела было раньше, до совершения его: лишить человека жизни—это дело такое, которое нечего обдумывать со стороны вопроса: грех ли это и как велик грех? Таким образом, если и совсем не было времени обдумать преступление,—необдуманность его и отсюда порыв душевный ничего не значат в смысле вменяемости его: случается ведь и напротив,—обдумают преступление, а совершают его не хладнокровно, а в порыве.—Наконец, было ли употреблено «принуждение к человекоубийству и внешнее (физическое)?» Принуждение такого рода тогда только уничтожает вину греха, когда сила того человека, который принуждая, превосходнее силы принуждаемого и когда при­нуждаемый был как бы мертвым орудием его; например, если б какой либо силач взял мою руку и моею то рукою ударил до смерти другого, то тут, конечно, не бы­ло бы моей вины. Но где же слышны подобные случаи принуждения к убийству?—Чтоб тебе, читатель, не быть поставленным в таких опасных обстоятельствах к реши­мости на страшный грех человекоубийства,—избегай всякого сближения с людьми злыми и порочными.

Сторожба при совершении убийства и доставление убежища убийцам

«Бех стоя и соизволяя убиению (Стефана) и стрегий риз убивающих его»,осуждает себя в подобном грехе некто, не понимавший еще истины, и ради истины только, которую ложно понимал, так действовавший (Деян.22,20), Положим, виновнее главный деятель в убийстве, а тот, который стоял на страже, занимает здесь второстепенное место. Но хоть рук последнего не было на месте самого преступления, — была одинаковая предумышленность его с убийцею, кото­рый действовал и которому он своею охраною предоставлял возможность действовать. Хоть руки его остались не обагренными кровью, но окровавилось сердце, которое было вместе с убийцею, и, следовательно, нечего умывать руки, когда взамен ихосквернено сердце. Насколько виновен главный, илинепосредственный убийца: настолько же заключается вины и этого человека, как пособника. Для решающегося быть стражем опасность еще та, что прямой убийцаможет допустить зла в своем преступлении больше, чем ему поручено, или в какой мерепервый соглашался быть его пособником; например, может он оказать особенную жестокость убивая или же предать смерти вместо одного несколько человек. Таким образом, страж из определенного участника в убийстве может сделаться волей и неволей и неопределенным, ине может не принять на себя ответственности пред Богом за новое зло со стороны убийцы, более или менее им предвиденное. Что же до сознательного пристанодержательства одного или нескольких убийц, то здесь вина равняется участнику и сообщнику убийства, Общественность, составляя отличительный харак­тер людей, к несчастью, проявляется в страшных преступлениях, когда эти преступления не могут совершиться усилиями или средствами одного лица; так и убийцы не всегда же живут в лесу, со зверями, но и, отправляясь на преступление и возвращаясь с преступления, находят себе у кого-то убежище. Вина пристанодержателей их представляется особенно страшною, когда пристанодержатели дают им убежище постоянное, а не временное только, т.е. не как заговорщикам одного только преступного деяния, которые, выполнив свой заговор, ирасходятся: в постоянном пристанодержательстве—зародыш многих заговоров одного рода или же разных родов. И как порок опаснее и преступнее одной вины всилу этого порока, так и скопище (шайка) убийц, следовательно и пристанодержательство их, преступнее одного случая по убийству.—О, правосудный Боже! воспяти этим злодеям на ихпреступных путях, да не до конца погибнуть!

Доставление убийце или самоубийце средств к их преступлению

Это есть также внешнее (физическое) вспоможение к убийству. Кто доставляет другому яд, пистолет и т.п. с целью совершить преступление над ближним или над самим собой: тот хоть не присваивает себе чужого намерения, но помогает этому намерению и принимает на себя часть исполнения его. Так в правилах церковных ска­зано: «жен, дающих врачевство, производящия недоношениe во чреве, подвергаем епитимии человекоубийцы» (6 Всел, 91): скольким лицам эти женщины, равно как и другие пособники в убийстве, дадут отравы или доставят смертельные оружия, столько же раз и делаются убийцами. Иные, задумавшие тайно совершить убийство, например, жена над своим мужем, может быть остановились бы от своего преступного намерения, если б не нашелся человек помочь им. А иные, и получив средства—орудия совершить преступление, добровольно останавливаются, бросают с презрением приготовленную отраву или готовое оружие, и—приносят Богу слезное покаяние в своем намерении. В таком случае эти лица еще не сделались убийцами. Но те, которые доставили им средства к преступлению, те и без совершения убийства должны быть признаны убийцами; потому что со своей стороны они все покончили к преступлению идальнейшее зависело не от их воли. Секун­данты также вполне виновны в доставлении средств к чужому убийству и самоубийству, потому что несут и дер­жат орудие поединщиков. Особенно они участвуют в чужих преступлениях тогда, как бывают свидетелями условия, чтоб поединок непременно окончился смертью одного из сражающихся, и—допускают совершиться этому условию, между темкак вообще должны были бы употребить все возможный средства для предупреждения или прекращения поединка.—О, доставители другим смертельных веществ и орудий! Помыслить бы они должны, какое это страшное занятие их: переводить людей!

Подстрекательство кого к убийству или самоубийству

Здесь же видим пособие или сообщество нравственное, умственное. Так дочь Иродиады выразила сильное и твердое желание пред Иродом, чтобы отсечена была голова Крестителя, и царь совершил убийство, о котором вовсе не думал (Мрк.6,22,25,26). Подстрекатель к убийству или самоубийству есть непременно умышленный виновник этих грехов. А главное: здесь он зачинщик (умственный), и в этом-то смысле бывает виновнее самого убийцы, потому что насилуя чужую волю и совесть, он вовлекает другого в страшный грех. Так, например, подстрекают иного совершить убийство в решительные минуты именем «труса» или же представляют в глазах его нанесенную ему обиду столько тяжкою, что эта обида будто бы стоит мести до крови. Дьявол, соблазнивший наших прародителей ко греху, в котором заключается вина и самоубийства и человекоубийства («смертию умрете» — вот последствие греха), виновнее же согрешил, чем сами Адам и Ева. К числу подстрекателей на убийство и самоубийство принадлежат и те, которые доставляют сведения о том человеке, которого предположено убить, а также дают другому совет, как вернее совершить убийство над эти человеком или над самим собою; еще – похвалять задуманное дело или упрашивать другое лицо (и это сильное побуждение) совершить грех. Но и после совершения убийства или самоубийства могут быть виновные в подстрекательстве. Кто же это? Это те люди, которые защищают на словах или печатно убийц и самоубийц, завиняют исключительного убитого (например, начальника учебного заведения), оправдывают же убийцу (воспитанника в том заведении), а особенно говорят о самоубийцах, которые ныне столько умножились, что в смерти их могут быть побуждения не только низкие (пошлые), но и «благородные». Подобными-то защитами подстрекают и на будущее время убийц и самоубийц к их злодеяниям. (О страшной вине начинателя войн, или тех, которые подают повод к кровопролитной битве, и говорить нечего). О, какая великая осторожность требуется в разговоре или печати о насильственной чьей-либо смерти, особенно пред людьми слишком раздражительными или легкомысленными! («Таков-де и был», говорят иногда о скупом человеке, которого грабители убили из-за денег).

Раздел 3: Непрямое убийство или самоубийство

Побои другому, от которых произошла или могла произойти смерть

«И начнет бить товарищей своих» (Мф.24,49), «и тому камнями разбили голову» (Мрк.12,4). Все те дошли до жестокого убийства, большею частью имели грубую привычку бить других руками (драться), бить почему и чем ни случилось. Таким образом, в этой дерзости рук, в этой смелости касаться тяжелых или опасных орудий, чтобы, рассердившись, ударить, заключается зачаток убийства. И сколько, действительно, бывает смертей от побоев! Человек, которого осыпают ими, потерял равновесие: в таком случае удар рукою или тяжелым орудием приходится ему против груди или в висок головы и он падает мертвым; или же сбитый с ног ударяется он об острое, и умирает. Все эти несчастья происходят оттого лишь, что люди привыкли давать волю своим рукам – самоуправствуют. Пусть здесь (при непреднамеренном убийстве) умысла о смертоубийстве отнюдь не было (иначе же те случаи не встречались бы в кругу самых кровных): но предвидеть опасные последствия была полная возможность. Стараются в настоящем случае оправдать поступок порывом, или взрывом душевным, когда сознание помрачается, разум и воля не могут свободно действовать. Но не виновен ли человек в том, что не принял надлежащих мер обуздать себя – избегнуть взрыва душевного (в гневе или негодовании), что, зная за собой этот недостаток, преждевременно и решительно не положил себе за правило держать себя, разгорячившись тем, как бы у него, точно у убогого, совсем не было рук? Ты, читатель наш, помня, что гнев и негодование стремятся к нападению, и сам связывай себе в душе руки в минуты горячности и ближнего твоего готового напасть, обезоруживай от себя спокойствие. Да; если человеку, который вышел из себя, успеем мы противопоставить спокойствие (учтиво назовем его, упросим сесть, предложим ему какое-либо угощение, например, чаю, а шутка еще больше раздражит его): то порыв его гнева тотчас же может пройти или ослабеет.

Оставление без помощи человека погибающего

«Священник некий схождаше путем тем, и видев (человека, избитого на дороге разбойниками) мимо идее. Такожде и левит…» (Лк.10,31-32). Эти два лица почти столь же бесчеловечно поступили с избитым, оставив его без всякой помощи, как и самые разбойники, которые избили и изувечили его. Так, если кто погибает на воде (тонет), в огне (во время пожара), под экипажем (в дороге), от нападение хищного зверя или сильного животного, от вьюги или мороза, или только обессилел на улице днем или ночью: виновниками в насильственной смерти этих людей делаются и все те, которые по излишнему самопощажению и без всякой для себя опасности не хотели спасти несчастных, даже и тогда, как несчастные вопияли к ним о помощи. Эта холодность к положению погибающего человека преступна и потому, что никто не может ручаться, как слабый и смертный, за то, что и сам он не подвергнется когда-либо такому же положению, сколь бы ни был осторожен или обеспечен состоянием, или людьми охраняющими. О, как может успокоиться сердце того христианина, который не помог ближнему в критические минуты (особенно престарелому или дитяти), и ближний умер! Где же было тут чувство человеческое? Ведь и в каждом из ближних наших течет та же Евина кровь, как и в нас. Где особенно было чувство христианское? Ведь характер христианина есть милосердие и самопожертвование для ближнего. Ты, друг наш, будь благодетельным самарянином в случае погибели каждого, не только христианина, но и магометанина или язычника.

Произвольное оставление проводниками путешественников в опасном месте или положении, и прямо смертные случаи на дорогах от неисправности проводников

«Аще не сие пребудут в корабли, вы спастися не можете» (Деян.27,31), было сказано окорабельщиках, которые, видя на море очевидную опасность для жизни всех, хотели было обманом убежать с корабля, чтоб спасти только самих себя. Так особенно те, которые приняли на себя обязанность быть проводниками других, не должны покидать кого-либо в опасности (например, машинист на пароходе, предвидя, что котел с водою от повышенной температуры скоро лопнет, бросается в лодку и бежит с парохода). И сопутники иногда покидают своего товарища там, где видима опасность для его жизни. Не извинительно было бы не покидать его даже и в том случае, если б он сам, по своему безумию, подавал повода к тому, например, своею ссорою или нетрезвым поведением; а прямой и велик грех им, если он, оставленный там в опасном положении, и умрет.—Еще чаще проводники поставляют путешественников в опасное положение собственным нерадением. Как тяжко виновны на сей раз такие капитаны и машинисты пароходов, начальники, смотрители, кондук­торы и стражи на железных дорогах, еще перевозчики на реках, которые, справляя свои обязанности, занима­ются посторонним делом, дозволяют себе быть нетрез­выми, засыпают и просыпают на деле! Оттого, естествен­но, они и не предусматривают явных опасностей в пути, подвергают тревоге или совершенной погибели тех, кото­рые вверили их опеке свою жизнь. (Например, капитан пароходный и кондуктор с машинистом на железной до­роге заснут или не позаботятся предуведомить о своем ходе, и—вот допускают столкнуться, первый—встречному пароходу, а второй—поезду). Когда последует несчастный случай,—начинаются исследование и суд. Но всякий уже знает, от чего последовало несчастье: причиною его были одна лишь беспечность проводников или недосмотр ими за крепостью моста, машины, экипажа, наконец, самонадеянность и риск. За всем тем,как же возвратить потерю? что значит казнь по суду над одним лицом, когда погибли десятки и сотни лиц от его беспечности и неисправности?—еще тяжелей для него должны быть мучения совести до самого гроба от этой погибели чрез него множества людей. И могут ли предупредить на последую­щее время подобное зло самые заботливые меры и строгие законы от правительства, если проводники на путях не будут вполне заботливыми и осторожными, а при этом— богобоязненными, верующими в Божию помощь и призывающими ее усердно при каждом рейсе, поезде, плаванье, проводе или свозе? (А между тем,и,действительно, эти-то распорядительные лица на путях сообщения, которые ри­суются пред всеми, от которых более или менее зависят все идущее или плывущие,—очень усваивают себе характер горделивый – самонадеянный, вместо веры и надежды на помощь Божию. Когда бы они были более верующими и богобоязненными, тогда больше было бы в них вообще старания и верности своему делу). О, проводники других в дороге! На вас, как на хозяине дома, лежит главная забота охранять тех, которые находятся в экипаже, вами управляемом, охранять не только служебным бодрствованием, но и молитвою.

Смолчание о чьем-либо приготовлении или о самом покушении к убийству, а также и о совершенном убийстве

«Аще преслушаеши (промолчишь) в сие время…. ты же и дом отца твоего погибнет» (Есф.4,14),настоятельно говорил Есфирь Мардохей, чтоб Есфирь открыла убийственные замыслы Амана. Редкий человек живет совершенно один и так, чтоб нельзя было приметить преднамерение его, тем более, покушение к страшному преступлению, каково убий­ство или самоубийство. Посему окружающие убийцу не должны, например, из боязни мести его, молчать об его готовности со­вершить грех. Тут вина не та только, что скрываются от правосудия преступление и преступник. Нет, но главнее всего то, чтотеряется время, опускается возможность спасти от погибели чью либо жизнь; так, если б убийца медленно отравлял кого ядом, а постороннее лицо, заметив его действия, открыло бы об его поступке: то с поль­зою могли бы быть употреблены медицинские пособия противотравы. Это значит «благоприятствовать» убийству. Положим, это благоприятствование не составляет ни поcoбия, ни участия в преступлении, что оно никогда не желает чужого преступления, какнапротив, пособие всегда имеет целью, чтоб совершилось преступление, что оно, таким образом, не имеет головной вины. Положим, смолчать—не донести о чьем либо покушении к убийству или самоубийству иногда побуждает кровь родственная (например, если преступниками были муж, брат, сестра) или сознание многих благодеяний со стороны этих людей. Но во имя—то любви к ближнему лицу и не следовало молчать об его преступлении, чтоб предотвратить это преступление.— Затем, хотя бы преступление и нельзя было возвратить, хотя бы оно вполне совершилось, смолчание—недонесение о нем правительству также составляет вину, только меньшую в сравнении с не предупреждением начатого убийства, Здесь тем более нет пособия преступлению; потому что оно и не было обещано преступнику. Но смолчание может иногда поощрить преступника к новому подобному преступлению, а особенно оно виновно в том случае, если готовится наказание невинно-заподозренному.—Так-то, читатель, чем больше злодеяние иного человека, тем более этот человек делает тревоги и смущения совести и другим людям, которые волей или неволей бывают свидете­лями его греха или только особенно близкие к нему лица!

Равнодушное, и даже со смехом, смотрение на чью-либо драку или побои другому

«Емше вcu… Сосфена бияху…: и не едино о сих Галлиону радение бысть» (Деян.18,17). Так и ныне некоторые равнодушно, и даже с удовольствием, с хохотом, смотрят на то, как кто либо бьет другого, не имея права бить, и за ничтож­ную вину; или как два человека, иногда же и несколько человек, схватившись друг с другом, борются и бьются. Не значит ли это как бы участвовать в том же буйстве, если не руками, то расположением сердца, и затем— отвечать за самую смерть, если смертью окончатся побои или драка? А нужно бы употребить все возможные меры, например, и физическую силу и слово убеждения и приглаше­ние к помощи других лиц, чтоб прекратить побои кому или чью либо драку. За это будут впоследствии времени благодарны и те,которые бьют или бьются: потому что, разгорячившись, они не могут владеть собой. Бывали случаи, что начинали драться шутя, и один кто делался убийцей (кузнец хотел одной рукой легонько ударить, а издругой отлетела раскаленная полоса и убила с боку стоявшего тут человека).—Христианин! И чужой удар ближ­нему, особенно же без вины, должен быть чувствителен тебе. И хоть бы иной сильный бил такого человека, который: всех ближе к нему и которого он должен бы более всех жалеть, например, муж свою жену или отец своего сына, — пожалей в этих, удержи бьющего их и рукою твоею и убеждением и мольбою. Тогда ты не бу­дешь подобен равнодушному Анне, который не удержал своего слугу от ударов Иисусу Христу.

Отказ врача, особенно во время эпидемии, в помощи заболевающим беднякам

Наставление: «почитай врача противу nompeб честию его» (приличною ему наградою в случае нужды) (Сир.38,1) относится, ко­нечно, к людям состоятельным. Но болеют и бедные, которых жизнь также может быть дорога для их семейств. Бедные по самой бедности своей и не знают и не имеют у себя сподручных средств (домашней аптеки), чтоб по­мимо врача избавиться от болезни.Врачу и фельдшеру следует различать вообщебольных по роду их болезни и по мере надобности в медицинской помощи, и по степени их состояния. Когда врач имеет время и силы посетить больного бедняка и когда знает об его опасном положении,—должен поспеть по первому призыву. Весьма неблагородно и не лучше торгующего поступает тот врач, который даже до того возвышает плату за свои посещения (визиты), что небогатые люди в самой крайней нужде бо­ятся пригласить его к себе, что болеть в лечиться для этих людей составляет самое тяжкое наказание. Не должны также и аптекари отказывать в бесплатном лекарстве бедняку, опасно болеющему. Особенно же во время эпидемии, когда каждый заболевающий бывает опасен, врач должен спешить кбольному,—кто бы это ни был, богатый или бедный, друг или враг его. Врач-христианин! Награда заевангельскую добродетель: «болен и посетисте Мене» (Мф.25,36), несомненно, относится и к тебе, если будешь посещать больных с усердием, без различия их и без ропота. Итак,помнить тебе нужно, что ты стоишь на путях богоугодной добродетели, которою скоро можешь заслужитьмилость Божию к самому себе!

Умышленное замедление в излечении больного или лечение небрежное

Придают ничтожным болезням значение опасных и намеренно, в видах корысти, тянуть болезнь. Таким образом, напрасно задерживают больного в комнатах его и оставляют при тягостном сознании, что он все еще не может считать себя здоровым. Но, с другой стороны, еще большую вину со стороны врача составляют: торопливое и рассеянное лечение больного, потому что хочется иметь боль­ше домов для своей практики с несомненным вознаграждением;—нераспознавание болезни, а отсюда неправильный ход лечения с первого раза, что иногда приводит больного и к смерти (например, в казенных больницах);— холодность чувств к стонам и страданиям больного, про­исходящая от привычки видеть такие страдания;—нестарание облегчить особенные боли пациента безвредными средст­вами; наконец грубое обхождение сбольным, которое отталкивает от врача, не располагает иметь к нему доверие и даже усиливает болезнь. Больному и без того больно. А тут еще сам-то врач, знающий и по науке и по практике болезненную раздражительность его,—вместо ласкового слова и утешения, смущает его своим гневом, нехотением подробнее расспросить или выслушать.—Врач— христианин! Помни, что как священнику дорога душа его духовного сына и каждого прихожанина, так тебе должно быть дорого тело и здоровье каждого твоего пациента!

Без особенной нужды разрешение или совет врача больным употреблять в посты скоромную пищу

На это врач не имеет права (духовного), хотя и может высказывать свое мнение. Больные могут решаться— есть в посты скоромное только с разрешения своего ду­ховного отца. Значит врач входит здесь встолкновение со священником. А это не в порядке дел и неблагора­зумно. Он и священник должны помогать друг другу у постели больного: он—врач для тела, а священник—для души; священник поддерживает своими наставлениями доверие к нему, так как в отношении к нему больше может быть нетерпеливого ропота со стороны больного. А если он успевает иногда завладеть большим расположением у больного (как например, у маловерующего), чемсвященник, то не должен употреблять во зло такое расположение. Кроме того, он велит есть в посты скором­ное не одним тяжело-больным, которые лежат в пос­тели, но и только слабым по телосложением и здоровьем: не запрещаете же он этим больным вредных привычек, как например, курение табаку, или половых наслаждений, которые гораздо более ослабляют телесные силы. В степени разрешения от поста врачи так же безразборчивы: советуют не частью только ослабить пощение, например, среди великого поста есть бы рыбное, но совсем оставить пост, до ядения мяса. Нет, богобоязненный врач никогда не решится склонять больного к нарушению уставов церковных, да еще без особенной нужды. А если иной из врачей сам не соблюдает постов, и потому-то легко смотрит на нарушение другими этого устава церковного: то не должен бы касаться совести больного, ко­торый может быть дотоле всегда соблюдал во всей стро­гости посты и которому, однако, стоить только раз разре­шить себя от них, чтоб потом без смущения духа на­рушать их. Мог бы врач указать слабому здоровьем более питательные блюда из постных, и это—долг его. Нет, ты, врач—христианин! не бери на свою душу от­ветственности пред Богом разрешать больному то, на чтоне уполномочен один и в чем нет и особенной нужды.

Непредупреждение врачом больного о христианском напутствовании и даже отговор-препятствие на этот раз

«И тии (врачи) Господеви молятся, да управит (больным) покой и исцеление» (Сир.38,15), вот чтосказано в слове Божием о добром враче. Врачу должно быть боле известно, чемкому либо другому, что душевное, религиозное успокоение больного, которое больной получить в таинствах покаяния и св. причащения, поможет и телесному выздоровлению его (Иак.5,15) или только облегчению от болезни, и что с Божиею то помощью скорее можно успеть—вылечить трудно-болящего. И так врач поступает против пользы больного и против успеха в собственной практике, если не хочетпо­советовать больному, чтоб больной прибегнул к Богу. (А иные богобоязненные врачи после своих наблюдений при­ходили относительно младенческих болезней к такому правилу: когда младенец заболевал, они велели сносить его к св. причастию; потом же в большинстве случаев и не находили нужным давать младенцам лекарств. Тут нет совсем практики врача и не за что по-видимому бла­годарить его. Но кто из умных родителей не будет бла­годарить такого врача?) Затем, врачу более известна опасность больного. Итак, он должен дать совет о напутствовании больного не в один из последних своих визитов, а своевременно. Между тем, иные из медиков—особенно современных—не хотят предупредить ни прямо больного, ни посредством родственников его, чтоб он напутствовался христианскими таинствами, и таким образом, допускают ему умереть решительно не приготовленным христиански:—сколько они возбуждают чрез это ропота против себя со стороны родственников умершего! Какую темболее обиду делают умершему!— Но еще хуже, когда иной врач, пользуясь влиянием на семейных в том доме, где лечит, прямо отговаривает—препятствует напутствовать больного. На сей раз спор особенно относится к таин­ству елеосвящения, или соборования. Видя в этом таинстве по примеру других суеверов напоминание больному о близкой смерти и оберегая больного от такого напоминания, чтоб не повредить действию на него лекарств,—врач ни­как, не соглашается на соборование своего пациента или же доводит дело до того, что больной уже остается бессознательным во время соборования. Но как человек об­разованный, врач не должен бы поддерживать религиозных предрассудков в больном или в родственниках его. Когда больной, действительно, крайне опасен или безнадежен,—обязанность врача продлить его дни и часы жизни с тою именно целью, чтоб больной с сознанием при­нял предсмертное напутствование.—Врач—христианин! темболее не принимай насебя греха отклонить боль­ного от приготовления к вечной жизни христианскими таин­ствами.

Огорчение больному или недосмотр за ним в беспамятстве его, а также и в сумасшествии иных

«Яко та сира нападаете, наскачете же на друга вашего» (пронзает друга), с горестью духа говорила больной Иов своим друзьям, которые вместо утешения огорчали его (Иов.6,27). Если кто раньше не предрасположит себя к терпеливости, опасаясь как человек болезни, тому уже слишком труд­но не огорчаться, когда заболеет: и вот такой больной огорчается от самых маловажных случаев, привязывается к каждой мелочи! Между темвследствие огорчения, какие делают ему, усиливаются его болезнь и страдания от болезни, а иногда и ускоряется смерть. Как же необдуманно или прямо злостно поступают то сами родственники боль­ного, то посторонние для него, например, прислуга, больнич­ные сторожа, все, однако, обязанные заботиться о нем, первые—по долгу природы, вторые по данному обещанию, а третьи по должности,—как они не осторожны или злонамеренны, когда огорчают больного! Например, укалывают его несправедливыми или только неуместными упреками, не только дают ему заметить, но я вслух высказывают, что он в тягость им, даже оставляют его на несколько часов или минут самому себе, как бы готовы тягаться и самим больным, наконец, выражают свою досаду на него тем, что не хотят тихо передвинуть его на постель или осторожно перевязать ему раны. Это такая безжалостливость, которой обличителями могут быть и животные, ласкающиеся около своих болеющихгоспод или благодетелей: «и пси приходяще, облизаху гной его» (Лазаря), сказано (Лк.16,21). Нет: долг человеколюбия требует устранять от больного даже всякий шум—стук, который может обеспокоить его; даже нужно в глазах его умерять жалостливые сле­зы о нем же, так как это будет сильнее волновать его. Пощаду от огорчений следует оказывать также и тем людям, которые хоть не лежат в постели, хоть выполняют свои обязанности по службе илипо дому, но, очевидно, находятся вболезненном состоянии, например, чахотные или нервные люди; еще разрешившиеся от бремени заслуживают покоя со стороны окружающих.— Что же до больных в беспамятстве, а также помешанныхили совсем безумных, эти требуют и ежеминутного надзора за ними. Сколько было примеров, что больные такого рода от не­досмотра за ними простуживались, падали и получали силь­ные ушибы, а умалишенные и посягали на собственную жизнь (Мф.17,15)! Заметим подробнее о несчастных последнего ро­да. Число умалишенных заметно увеличивается,—без сомнения, от быстрой современной жизни людей, а отсюда и от чрезвычайных резких перемен в их положении. Первичные случаи сумасшествия скорее поддаются излечению. И вот здесь неправильно поступают теродственники или близкие лица помешавшегося, которые по своему предрассудку или ради ложного стыда медлят поместить его в лечебное заведение: при домашних средствах сумасшествие почти неизлечимо (родов его бываете несколько). А с неизлечимыми остается только обращаться по человечески, между темкак их часто бьют, для смеха раздражают, как беззащитных. Не нужно оставлять без сердечной заботливости и только глубоких меланхоликов, особенно тех, которые впали в меланхолиюот пресыщения всеми грешными удовольствиями своей жизни. Эти люди дают за­метить внимательному человеку, а иногда прямо проговари­ваются, чтоих борет мысль о самоубийстве. И так нужно быть чаще е ними, чего и сами они желают (между про­чим, не следует давать им в руки книги, или статьи, где говорится о самоубийстве). Относительно всех этих несчастных, человеколюбивый пример оставил нам Спаситель. Он благосклонно принимал тех, которые заботи­лись о больных бесноватых (Мф.15,28), и этим показал нам, что и мы должны быть человеколюбивы к больным в беспамятстве и к сумасшедшим. — Милосердый христианин! Особенно о больных-то в беспамятстве или с сумасшествием, если будешь с ними, припомни и исполни слова св. Писания: «тебе оставлен есть нищий» (Пс.9,35).

Беспокойство – потрясение умирающему

Можно ли не позаботиться о жизни и покое ближнего в часы самого умирания его? О, и тут можно тем более или послужить или повредить ближнему! Главное чувство, какое примечается в умирающем,—это чувство оставления. Ему не хочется оставаться одному, хотя пред самой последней минутой иные и просят всех удалиться от них. Итак, не надобно оставлять в одиночества умирающего. Затем, одни, умирают тихо, как бы засыпают, а другие среди сильной борьбы: тот или иной образ умирания зависит более от качества болезни, а во всяком случае по этому еще нельзя каждый раз заключать об особенном достоинстве или недостоинстве умирающего; иной еще и искусственно показывает себя бодрым, тогда как в душе своей тембольшие переносит борения. Умирание есть разделение дотоле нераздельного, рассечение на двое души и тела, которые всегда были вместе. Это и тайна и страшная перемена в человеке. Итак, не следует сму­щать умирающего разговором о предсмертной борьбе, а во время самой борьбы—потрясать, беспокоить его чем-либо отвне, например, смотреть на него с страшным испугом, затруднять его какими либо вопросами, напоминать ему о близких, которых он оставляет: все это может и пре­дупредить его кончину. А особенно не следует у постели его громко плавать, или отчаянно стонать. Почему же? Потому именно, что слух у людей умирающих позже всех чувств закрывается; к тому же и умирают преимуществен­но к вечеру или к утру, когда кругом в природе бывает больше тишины. Этого рода беспокойство умирающе­му может помешать ему в предсмертной борьбе, затянуть эту борьбу и сделать ее мучительною. Посему у постели умирающего все должны оставаться в самом глубоком молчании (4Цар.2,5). Человек, человек! Не бегай от умирающих, потому что и сам умрешь!

Непредостережение себя и других, от опасности быть застигнутым скоропостижною смертью там, где видима эта опасность

Так, одни с крайнею неосторожностью хранит при себе огнестрельное оружие (весь кабинет у них обвешен ружьями да револьверами, из которых одни есть и заря­женные). Другие столь же неосторожно держат у себя ядовитые или сильно действующие вещества, которые употреб­ляются ими в ремесленной работе. Третьи в своих фабриках и у машин не предпринимают предохранительных мер против внезапной смерти, даже и тогда, как на известной машине их и в известном пункте уже были случаи убийств: а должны бы они с настойчивостью напоминать не только новым, но по временам и старшим людям, которые работают или обращаются у них в фабрике, что вот в таких-то местах или пунктах у машины надобно быть крайне осторожным, чтоб не подвергнуться смертной беде. Четвертые в иных случаях всего на шаг стоят от смертной опасности для себя и других, и не берегутся; так например, держит иной в руках заряженное ружье, и  допускает произойти вы­стрелу в человека, который идет мимо. Во всех этих обстоятельствах вменяемость несчастий, которые произошли или могли только произойти, доказывается на следующих основаниях: а) вредные последствия для жизни были веро­ятны, или видимы, и б) была возможность избегнуть их. Здесь-то уже видим не просто неосторожность, или легкомыслие, беспечность, но и «дерзость».—Христианин! бе­реги свою и чужую жизнь от явных опасностей, потому что жизнь у каждого только одна.

Язвительные слова ближнему, а особенно угроза убить его

«Язва язычная сокрушает кости» (Сир.28,20); се Исав… грозит убить тебя» (Быт.27,42). Не ровно слово: иное—язвительное бывает убийственнее и меча для человека, А особенно угроза убийства способна потрясти человека, к которому относится, и надолго оставляет его в страхе пред угрожавшим. Бывали случаи самой смерти после такой угрозы, хотя угрожавший и не прикасался к человеку угрожающему («убью тебя» было сказано одному, и он весь расслабев через два дня умер). Тут многое убийственно действует на человека с восприимчивой натурой со стороны уязвляющего его словами или угрожающего ему смертью: и громкий, дрожащий от гнева голос, и злобно-пронзительный взгляд, и дыхание, исходящее от переполненного злостью сердца, а иногда и прямо сила злого духа, с которым сблизился злой человек, способный произнести убийственную угрозу («зашибу тебя, все жилы тебе вытяну», говорит в злости своей). Для самого угрожающего опасна эта угроза, хоть бы она произносилась в одной запальчивости тем, что может развиться по искушению дьявола в желание и перейти в дело. — От тебя же, христианин, так как ты должен быть любовью «долготерпеливой и небезчинствующею» (1Кор.13,15), то от тебя пусть исходит ближнему только искреннее благожелания здравия!

Злая и нескрываемая ненависть

 «Всяк ненавидящий брата своего человекоубийца есть» (1Ин.3,15),ска­зано прямо. От чего бы ни происходила эта ненависть, от затаенной ли зависти к ближнему, от сознания ли многих обид состороны его, от усвоения ли себе ненавистливого характера в cpеде людей ненавистливых, от ложного ли убеждения, будто и стоит ненавидеть известного человека: во всяком случае ненависть убийственна в отношении кдругому. Тот, к кому она обращена и явно обнаруживается, не может быть спокойным. Сознание, что его ненавидят, да еще напрасно и тогда как он старается угодить, заслужить честным образом любовь других, -такое сознание тревожит его, сокрушает его дух: в этом самом и заключается человекоубийство. И вообще ненависть есть зачаток убийства. В правилах церковных, когда она бывает явна, непримирима и злостна, полагается за нее такая епитимия: в случае смерти того, к кому вы­ражалась ненависть или с кембыла непримиримая враж­да, ненавистник в продолжение 40 дней должен прощаться на могиле умершего (Номокан.ст.127).—Ты, христианин, всячески воспротивься в себе чувству ненависти к ближнему, да еще на­прасной, и обнаружение пред ним этого чувства, которое очень тонко передается ему. Воспротивься, потому что не­нависть в самом основании противна духу истинно христианскому (Ин.13,25).

Отнятие чести у невинного или невинной (нравственное убийство)

 «Добре мне паче умрети, нежели похвалу мою кто да испразднит» (1Кор.9,15). Так на тех людей, которым честь до­роже существования на свете, отнятие ее действует убийственным образом. Например, убийственно для благонамеренного служаки, когда уничтожают все заслуги его по службе из-за какого-нибудь ничтожного ошибочного случая, и даже только ищут случая к этому: заслуги несомненны и всем известны, а по зависти и личной досаде говорят, что «их совсем нет», и предпочитают заслуженному не имеющего ни одно заслуги. Еще хуже, когда и те, которые хорошо знают и обязаны засвидетельствовать о честных заслугах человека, осуждают его же пред всеми. Убийственна для невинной девицы или вдовы огласка о них пред всеми, будто они бесчестны: невинная Су­санна горько плакала, плакали также и родители ее и род­ственники, когда бесстыдные два старца завинили ее пред всем народом в нарушении ею целомудрия (Дан.13,32-42). Это убийство ближнего есть «нравственное». Тут человек, особенно же глубоко верующий, всею душою сочувствует словам апостола: «лучше мне умереть…». Но бывали примеры, что оно оканчивалось и действительною смертью (Лавсаик, ст.36).—Ты, христианин, сделавшись сам виновен в лишении пред все­ми невинного лица чести его, не думай обвинять или подо­зревать это лицо в излишнем будто бы честолюбии. Тут не алчность чести снедает его, а ревность о похвале сво­ей пред собственною совестью и пред Богом. И так лучше берегись всякого случая отнять у невинного честь, хоть бы он тебе и не нравился, хоть бы быль враг твой.

Не вполне заслуженное осуждение кого к лишению всех прав состояния или на самую смертную казнь

«Неповинна и праведна не убивай», прямо обличаются в убийстве те которые «судят суды неправедны, и неповинныя убо осуждая, прощая же невинныя» (Дан.13,53).Неправедный судебный приговор сначала убивает дух подсудимого, а затем расстраивает его здоровье: расстройству здоровья предвари­тельно содействует и тюрьма, где мало света, где смрад­ный воздух, недостаток движений, часто самая скудная пища, бездейственная жизнь. Если невинный впоследствии времени, по особенному Божию устроению, и оправдается, если получит свободу и возвратится из тюрьмы или ссылки в свое место: все же его здоровье будет потеряно. И вот за это-то расстройство здоровья его и сокращение жизни и будут в ответе пред Богом судьи, которые небрежно отнеслись к его делу, а также и те лица, который совсем напрасно подвели его под дело! Словом, здесь уже нрав­ственное убийство соединяется и с телесным.—Затем, может состояться и быть выполнен даже смертный приго­вор не вполне соразмерно с виною преступника. От че­го же? От разныхпричин.—От смелой клеветы на пре­ступника,—смелой по тому самому, что преступник, каз­ненный смертью, уже лишается возможности хоть впоследствии времени изобличить ее. От сильного негодования в первое время на него; потому что он своимпреступлением обеспокоил или целое общество, как например, зажигатель, или только тех,которые начальствовали над ним,как например, возмутитель или убийца в самой тюрьме.— А особенно от поспешности суда и по жестокости сердца судей. В законе еще остается смертная казнь для исключительных преступлений. Но здесь важны вызов суда по этому закону и потом—самый суд. Закон далек от преступника, а вызывающе на него суд, который может окончиться для него смертью, и сами судящии видят или могут видеть всю глубину его злодеяния, все что может смягчить его вину, например, раздражающее влияние на него других, или же увеличивать его наказуемость. И вот здесь-то, в этих-то двух пунктах (в вызове суда и произ­водстве его) и может заключаться ошибка человеческого правосудия, которая запечатлевается кровью, да так запечатлевается, что уже на веки остается непоправимою. Глав­ные виновники преступления, против которых направляембыл смертный суд, и открываются впоследствии времени, например, из разговоров их же самих. Но уже все ока­зывается поздним! Таким образом, смерть преступника должна остаться на совести итех, которые ошибочно вызвали на него смертную казнь, и которые неправильно определили ее. Вместе с тем эти же самые лица отвечают и за вредные последствия, которые произвела на общество вы­полненная смертная казнь. А вредные последствия в таком случае особенно могут быть: тогда например, многие потрясаются необыкновенною жалостью к казненному преступнику (падают в обмороки, не могут некоторое время после казни принимать пищи и спать); но найдутся и такие, ко­торые ищут тут только удовлетворить своему бесчеловечному любопытству.—Читатель! Если ты, по своему част­ному положению в обществе, не имеешьникакой прикосно­венности к тому, чтоб судить или вызывать такого рода суд, который тяжело отзывается на здоровье и даже на самой жизни подсудимых,— тебе остается одно, чего однако держатся и все добрые судьи, именно: жалеть и прощать в душе самых тяжких преступников. Относясь к ним с «любовью, вся терпящею» (1Кор.13,7), ты станешь на одной стороне с Церковью, которая прощает в таинстве покаяния, и напутствует к смерти молитвами, даже и приговоренных к смертной казни.

Жестокость к убогим и уродам

«Пред слепым да не положиши претыкания»(т.е. камня под ноги его, чтоб он споткнулся и упал) (Лев.19,14). Это до вреда слепым. В отношении же к другим, например, хромым, глухим, глухонемым, горбатым, зобным, калекам и параличным жестокость составляют: покидать их без всякой помощи, если иные из них нуждаются, как младенцы, в уходе и надзоре; преследовать их или прого­нять от церквей и монастырей, чтоб они видом своего уродства не возмущали чувств, не расстраивали бы нервов, между тем как здесь-то за отсутствием для них особого приюта самое приличное место им испрашивать милостыню; издеваться над ними, сильно бить их за проступки. Зачем же так поступать с несчастными? Они ведь беззащитны и нуждаются в особенном покровитель­стве, что доказывает самое слово: «убогий (у Бога)». Имея их под своим покровительством, Господь Бог внушает и нам жалеть их, а не теснить иубивать. Христос— Спаситель постоянно был окружаем убогими, которые ходили за Ним для исцеления и получали от Него исцеление: не трогательный ли это пример для нас оказывать человеколюбие к этимнесчастным? Затем, все же они не звери, а люди, сколько ни безобразен и отвратителен вид некоторых из них. Когда их преследуют или только брезгуют ими: тогда теиз них, которые сознают себя, еще больше ропщут на Бога, на свою судьбу, как напротив человеколюбивое а ласковое обращение с ними успокаивает их и будто сглаживает пред ними в эти минуты убожество их. Пусть одни из них сделались уродами сами от себя, от своей неосторожности или вследствие нетрезвой жизни: однако это не резон нам обращаться с ними в духе карательном за невозвратимые вины их. Не всегда они подлежат и какому-нибудь взысканию за свои худые поступки, по той самой причине, что некоторые не имеют совсем нравственных понятий (таково, например, состояние глухонемых от самого рождения), что по самой-то уродливости они более расположены к раздражению. Наконец, и то составляет недостаток милосердия к уродам, когда состоятельные родственники их не дают им возможности обучиться грамоте или ремеслу или достигнуть еще большего образования, иначе ска­зать, не дают им прав на человечество. Это касается особенно тех, которые глухонемые и вместе слепы от рождения или с раннего детства. Когда у человека нет ни слуха, ни языка, ни зрения: тогда он самый несчастный. Для него закрыт мир познаний: в нем преобладает чувственная природа; отвлеченное, духовное и чистое чуждо для него, хотя и в нем человеческая же душа; хотя скры­вается и в его душе искра божественного. Долгое время неизвестны были средства, как помочь особенно этим несчастным уродам, как пробудить в них разум и свободу. Теперь же изобретен и особый язык для них (посредством пантомим и движения губ или же путем осязания их). — Христианин! по примеру милосердия Божия и Христа—Спасителя будь и ты милостив к убогим и уродам. При виде их вспомни о своем духовном убо­жестве, и этим расположи себя к смирению и покаянию (Ин.9,3).

Пренебрежение игрока опасностью для своей жизни на публичных зрелищах

Здесь человек поставляет себя между двух состояний: «или получить рукоплескания от публики или умереть вдруг». Так например, на сценах «делают прыжки в виде полета птицы; ходят на высоте по канатам или по потолку вниз головою; остаются продолжительней минуты в воде, подобно рыбе (отсюда название: «рыба-человек»), пользуясь только тем воздухом, который раньше взят ими с запасом в грудь; играют с тяжестями над своей головой; взлезают на огромные и гладкие столбы; нарочи­то раздражают лютых зверей». Во всех этих играх и представлениях кто же не видит легкой решимости игроков расстаться со своею жизнью? И мало ли известно примеров смертей на этих сценах? (Положил игрок свою голову в пасть льва, и—лев оторвал ему голову, заметив, как кровожадное животное, откуда-то у него на лице знаки крови; вертел над собой силач целое бревно, и—после сотни опытов такого упражнения бревном ударил себе в голову). Здесь опасности для жизни должны быть по законам природы. Если же они предотвращаются, то потому, что иные игроки привыкают к ним с детского возраста, когда мягкие и гибкие члены могут быть приучены ко всяким движениям и положениям тела, невозможным уже в период возмужалости. Но, кроме внезапной смерти, здесь же весьма естественны особенный повреждения здоровья, например, разрыв мышц от сильных движений. На этот раз слишком укрепляются одна часта тела на счет других, непрерывные односторонние движения изменяют тело и располагают его к различным болезням. И так кто погибает от этого удальства, тот несомненно—самоубийца. А для кого оно проходит до вре­мени благополучно, тот все-таки делает каждый рада покушение к самоубийству, получает болезни, сокращает свою жизнь.—Ты, читатель, и не имей иного взгляда на этихигроков и представителей как на пренебрегающих своею жизнью.

Решимость на преступные дела, соединенные с опасностью быть убитым

Так женщина, решаясь только истребить во утробе не­законный плод, принятою отравою может повредить и своей жизни; человек, знающий соперника себе в своей любодейной связи, и, не смотря на явную опасность встре­титься с этим соперником, идущий на постыдное дело,— идет вместе с тем на явную смерть, хоть положим не желает же себе смерти; грабитель, пускаясь на грабеж и разбой в такие места, где есть вооружение или где нельзя не предвидеть сильного противоборства, также частью ре­шается быть самоубийцей. О, вы безжалостные к самим себе! Зачем вы решаетесь умереть не только без христианского приготовления, как умирают другие скоропостиж­ною кончиною, но даже среди самого порока, в пылу постыдной страсти? Ведь в таком случае грешник как есть, скверный по душе и телом, ступает ногою во гроб и вдруг является на тот свет к своему бессмертному Судии! 

Пьянство непременно сокращающее, а иногда и скоропостижно прекращающее жизнь

«В вине не мужайся: многих бо погуби вино» (Сир.32,29). Прежде всего пьянство само по себе сокращает жизнь; потому что в вине заключается огонь, который хоть  медленно, но верно сожигает или иссушает жизнь. Это яд «алкоголь»,  как начало всех спиртных напитков. Если употреблять его в чистом или цельном составе и большими мерами, то от него непременно застигнет человека скорая смерть. Но если он употребляется и умеренно, однако часто, то располагает также кболезням и между прочим дает наклонность учащать и увеличивать приемы его (отсюда быстрое развитие привычки к спиртным напиткам). Невоздержанный человек, выпив снова вина, чувствует в себе теплоту, делается развязнее и веселее; если он был болен, то забывает тогда про свою болезнь; ему, наконец, думается, что вином-то он и поддерживает свою жизнь, что без вина он только болел бы. Но все это ложные чувствования. Вино, действительно, ускоряет кровообращение, оживляет, горячит: но в то же время и ослабляет тело до изнурения. Пьяница поутру чувствует головную боль, раздражается ото всего; затем у него трудное дыхание, расстроен желудок, слабеют ноги (от вин известного рода), дрожат руки, слепнут глаза. Таким образом, жизнь его постепенно истощается, если он не перестанет совсем пить.—К этому часто присоединяются и случай­ные повреждения его тела в нетрезвом виде. Например, как часто упившийся надает, ушибается, захватывает се­бе сильную простуду от погоды, который поберечься не умел, или от холодной воды, которою хотел утолить внутренний жар,—ознобляет себе руки или ноги!—Пьянство имеет связь и с другими пороками такого рода, которые разрушительно действуют на здоровье. Оно вызывает эти пороки или страсти как нечто сродное себе, например, распутство, курение табаку, напряжение груди, во время веселого пения или только бессвязного крика. И вот вполне естественно, что жизнь пьяницы, особенно со слабым телосложением, также быстро истощается, как скоро сгорает свеча, если жгут ее с обоих концов. Насколько времени сокращается его жизнь, определить невозможно; потому что одному Господу Богу известен срок жизни каждого, потому что иные люди умирают рановременно от разных причин. Но верно, что люди, во всю жизнь свою не перестающие упиваться, никогда не бывают долговечными. Чем раньше кто из них начал упиваться вином, тем скорее оканчивает свою жизнь: тут большею частью и крепкие телосложением «не преполовят дней своих» (Пс.54,24).Если же иногда видим пьяницу и престарелых лет то, потому только, что этот человек нажил себе страсть уже под старость свою или же предавался ей с больши­ми промежутками времени (переставал на несколько летпить, и опять начинал). Что же, ужели все это не самоубийство, хоть медленное и ненамеренное? Ужели можно сомневаться, чтоот пьянства раньше приходит старость и самая смерть? Сознают это и сами пьяницы, но уже поздно, т.е. тогда, как слягут в постель иди будут застигнуты злою чахоткою. Но если пьяница человек се­мейный и бедного состояния, то тянет с собой к потере здоровья и других: дети его часто или голодают и зяб­нут в нетопленой избе или простуживаются от недостатка теплой одежды. Жизнь, значить, гаснет кругом.

Но вот она нередко и вдруг прекращается от пьян­ства! Опьянивший смел на все: пускается плавать, и—тонет; сильно погоняет дорогой коней, икони разбивают его. А кого же это более находят на дороге мертвыми, израненными, замерзшими? — Нетрезвых. Сколько примеров самосгорания от вина! сколько случаев белой горячки, а за нею самоубийств!—И все это терпят, на все это не­обдуманно решаются люди ради только жидкости спирта и вин, к которым под конец уже и неспособны чувст­вовать вкуса!—Ты, читатель наш, всяким хранением охра­няй себя от пристрастия к спиртным напиткам. И уме­ренность, но частовременность на этот раз, ведет к не­трезвости. Частовременность же в употреблении вина встре­чается еще больше, чем грубое пьянство. Пусть бы остава­лось для нас с тобой вино только принадлежностью радостных встреч и случаев в жизни, да подкреплением ослабевших сил. В последнем случае советовал и апостол Павел употреблять его «стомаха (желудка) ради…и частых его недугов» (1Тим.5,23), но с таким дополнительным словом: «мало приемли». 

Раздел 4: Непредвиденные и нежелаемые убийства и самоубийства

Случайное или невольное убийство

«Иже…убиет ближнего…не видя» (Вторз.19,4). Так кто-либо хотел камнем или палкой защититься от злой собаки или от зверя, но попал в человека, который проходил мимо и умер вот от этого удара (Вас.Вел.пр.8). Другой метил из ружья в птицу или в цель; но не зная, что вблизи есть тропинка для пешеходов, попал там в проходящего человека. Третий, испытывая свое ружье и подвергшись припадку судорог, также ненамеренно застрелил человека. Иной до­рогою не мог удержать коней, испугавшихся или разъярив­шихся от чего-либо (а в конно-железной карете не успел остановить поезда), и замял до смерти человека встречного. Тот легким чем хотел наказать и исправить виновного, между темудар оказался смертельным (Вас.Вел.пр.8). Этот, защищая себя от чьих-либо дерзких побоев или от вора – разбойника, думал лишь обессилить соперника, но увлекся страстью злобы, и нанес сопернику смертельный удар в опасное место. А иной хоть и не увлекался гневом, хоть помнил себя, и только по чувству правды хотел сделать боль человеку виноватому: его нельзя обви­нить ни в дерзости, ни в какой либо неосторожности; по­тому что он не употреблял ни железного, ни деревянного оружия, которого и тяжесть и острота и стремление чрез большое или малое пространство, когда бы оно было бро­шено, представляли удар очевидно—опасным; он действовал одной рукой:—но за всем тем сделался убийцей. Как же надобно думать об этих убийствах? Они скорее несчастие, чем преступление, потому что произошли совершенно независимо от воли тех лиц. Однако же и невольные убийцы непременно подлежат церковной епитимии: по правилам Василия Великого на 10 лет (прав.11,51), а по определению агкирского собора—на 5 (Прав.23); наприер, взаимное и злостное поражение нападающего разбойника судится здесь на основании слов евангельских: «вси вземшии нож ножем погибнут» (Мф.26,52). (А также и воинам, хотя не их дело отказываться от войны, Церковь советует после кровопролитного сражения не быть некоторое время у св. причастия, чтоб успокоилась их душа, равно и тех лиц, которые видели на них че­ловеческую кровь (Вас.Вел.13)—Ты, христианин; моли Бога и всегда ходи пред Богом во смирении духа, чтоб и одна капля чужой человеческой крови против намерения твоего не пала на тебя! И нечаянное убийство, о! это также будет тяжелый камень на твою совесть.

Доведение кого через себя до внезапной смерти или до самоубийства

Можно так довести человека до смерти, вовсе не желая и не предполагая ему умереть. Так Давиду, когда он втайне и смертно согрешил пред Богом, было сказано и затем пред ним исполнено: «сын твой родившыйся тебе смертию умрет» (2Цар.12,14). Наказания за особенно тяжкие грехи опре­деляются Господом Богом. И человек, когда тяжко согрешает, должен опасаться быть наказанным, однако ж он не может вперед знать род своей казни. Но вот иногда и казнит его Бог смертию кровного лица! Так слишжом взыскательный человек, отнюдь не предполагая и не желая чьей-либо насильственной смерта в среде тех, на кого обращена была его нестерпимая взыскательность, доводит иного малодушного до самоубийства,—О, и все подобные лица, сделавшиеся причиною внезапной смерти или самоубийства другого, должны слезно каяться пред Богом с преданием себя праведной воле Божией и с извлечением себе отсюда уроков на целую жизнь!

Убиение кого или только покушение на чью—либо жизнь во временном беспамятстве

Горячечный бред, просонки (как бы опьянение от сна), бодрствование во время сна (снисхождение, лунатизм), расстройство душевных способностей от продолжительной бессонницы, потеря всякого сознания в нетрезвом виде: все это при особенном насилии врага—дьявола приводит некоторых к человекоубийству, которое отличается еще особенными жестокостями. Положим, нельзя вменять человекув вину его болезненное и совершенно бессознательное состояние, в котором он совершает страшный грех; например, и в здравом сне уничтожается вменяемость (спящий не отвечает за вред, который произошел кругом его); а тем более не может иметь вменения сон болезненный. Однако же часто бывают виновны те причины, которые постепенно расположили человека к бессознательному состоянию: а пьянство в этом случае и совсем не признается причиною, которая бы уничтожала вменяемость. Да; в состоянии временного беспамятства человек прихо­дит более от своих же грехов и пороков. Притом, и в это время (как и в сновидении) он большею частью отрыгает тем, что в здравом состоянии его занимало (богомольный например, и в горячке шепчет больше молитвы, а разбойник бредит убийствами). Затем, без сомнения, виновно непредохранение себя от того, чтоб сделаться убийцей; например, кто спросонок кидается куда ни случи­лось, а равно и ходящий по ночам лунатик, если знают про свое болезненное состояние, не должны держать вблизи себя на ночь какое-либо оружие. (Так, когда один из этих лиц был пробужден, то схватил со стола нож, употребляемый для резания хлеба; и бросился на того, кто пробудил его).—Христианин же имеет от Бога ангела-хранителя, который в минуты бессознательного преступления его не отступил бы от него, если б он раньше, не удалил от себя этого доброго духа своими богопротивными дедами.—Все это иприводит к тому заключению, что в беспамятстве совершивший человекоубийство или покушавшийся на такое преступление, когда придет в память и сознание, должен принести глубокое сокрушение пред Богом.—Ты, христианин, моли Бога прежде о том, чтоб не быть тебе в каком-либо расстройстве душевных спо­собностей, а затем—чтоб ангел-хранитель не отступал от тебя и в минуты постигшего беспамятства!

Побои беременной женщине, от которых последовали преждевременные роды или самая смерть ее младенца

Преждевременное рождение младенца большею частью оканчивается и преждевременною смертью. Следовательно, жестокие побои беременной, от которых она преждевре­менно разрешилась составляют грех убийства, хоть не только не умышленного, но и очень медленного. Затем, извержение младенца мертвым (выкидыш), по правилам Церкви, вообще признается убийством, т.е. и в том случае, когда бы не было ни чьего злонамеренного насилия матери. Следовательно, мертворожденность прямо от побоев матери есть несомненное убийство. В Ветхом Завете убийца беременной осуждался на смертную казнь, если побои были нанесены во второй период ее беременности, т.е. когда младенец был уже развившийся (Исх.21,22.23). Кроме того бийцавиновен и в том, что подвергает опасности жизнь самой матери.—Ты, сердобольный христианин, храни вся­кую беременную и только от усталости (например, не томи ее пред собой на ногах),—уступи ей всегда дорогу, исполни какую либо просьбу ее к тебе прежде других просителей.

Раздел 5: Повреждение здоровья чужого и своего

Оскопление себя и других

«Да не входит каженик и скопец в сонм Господень», было сказано в Ветхом Завете (Втор.23,1). По правилам церковным сам себя оскопивший отлучается на три года от таинств (Апост.прав.21; 1 всел.1); а кто оскопил другого (и не по причине болезни) собствен­ными руками или велел оскопить или же оказал покровительство оскопителям, тот отлучается от Церкви (Констан.двупр.пр.8): первый признается за самоубийцу, а второй—за убийцу (там же). Скопцы произвольно толкуют слова евангельские: «иже искажиша сами себе царствия ради небесного» (Мф.19,12). Здесь, собственно, разумеется борьба с плотскою похотью до подавления в себе полового влечения, до удаления от себя блудной мысли. Но здесь совсем нет речи об отсечении членов, подобно тому, как нельзя же буквально понимать внушение «отсечь десную руку»или вырвать глаз, когда последние соблазняют (Мф.5,29-30). А главное: скопцы не достигают же высокой, духовной цели целомудрия оскоплением себя. Известно, что и у них сладострастные пожелания возникают чрез воображение, да притом—с особенным неистовством. Так как «от  сердца исходят прелюбодеяния, любодеяния», то прежде и более всего они должны бы в самом сердце отсекать сладострастные пожелания (Сир.20,4;30,21), иметь бы борьбу со страстью внутреннею. А между тем они не заботятся об этой борьбе и не имеют в сердце чистоты и страха Божия. Вместо этого они насильственно уродуют себя, из человека каждый из них делает себя получеловеком с тою целью, чтоб не творить плотского греха. Таким образом, они должны отвечать пред Богом и за внутреннее нецеломудрие и за нарушение Божьего творческого закона о (физической) це­лости тела и за лишение себя долгой жизни, примеров ко­торой между ними, действительно, не бывает.—Пожалей, православный, о заблуждения этих людей!

Нанесение увечья ближнему или самому себе произвольное и даже злонамеренное

Виновны телюди, которые изувечивают других или самих себя не случайно и невинно, но от какой либо своей прихоти или коронной страсти, например, на охоте с ружьем. Они оскорбляют в другом или в себе самих «сознание Божие» (Конст.двупр.соб.пр.8), которое увечьем обезображивается: особенно ви­новно на сей раз обезображение лица. Увечные накликают себе какую либо местную болезнь и укорачивают самую жизнь; так например, горбатый никогда не достигает до глу­бокой старости.— Тем более поставляются в вину злонамеренные членоповреждения, например: чтоб избегнуть воен­ной службы; чтоб привлечь сострадание других видов увечного, собирая милостыню; чтоб избавиться от исправительной или каторжной работы. Это уже не несчастье, располагающее к состраданию, а вид преступления, кото­рое отталкивает и от увечного.—Христианин! помни, что тебе нужно, вместе с духом и душою, сохранить «во всей целости и тело свое в пришествие Господа Иисуса Христа (1Сол.5,23) и что на этот раз похвально было бы только на теле но­сить «язвы» Его (Гал.6,17).

Предание человека слабого и беззащитного в руки сильного

«Не предаждь раба в руце господина» (Пртч.30,10). В таком слу­чае предатель участвует в тех притеснениях, побоях и истязаниях, которые терпят им выданный или выдан­ная. Слабый и беззащитный человек,как бы дитя плачущее на дороге, естественно вызывает только на сострадание и помощь. Еще «предание» сильному может быть и«нравственно»; так, например, в тяжбе предают бедного богатому, в обиде оставляют обидимого в расположение обидящего, в споре по делу какому отступаются в пользу сильного и злого человека с ущербом слабому. Отсюда слагаются для слабой и беззащитной стороны страдания нравственные, которые вредно действуют на здоровье. Христианин! слабым и ты всегда можешь быть в каком либо случае или положении при самой силе своей. И так не выдавай сильному слабого, наперед видя в последнем самого себя.

Вред человеку своею собакою или иным животным

Забаву ли кто находить для себя, когда пугаются от его собаки, или пусть без такого злого намерения, только по одной охоте и по пристрастию, держит при себе злое жи­вотное, которое между тем кидается на посторонних: в обоих случаях этот человек вредит ближнему. Он подвергает ближнего опасности быть укушенным его животным или сохранить в целости платье (опасность та или другая часто и постигает постороннего). Он затрудняет к себе вход и бытность у себя тем, которые имеют до него нужду или желают видеться с ним. Если эти посетители знают об его животном зломили нескольких животных, наполняющих его двор, а часто живущих и в самых приемных комнатах его, то, обыкновенно, и входят к нему каждый раз и во все время остаются у него не иначе, как в ежеминутном страхе встретить нападение от животных его. Если совсем не знают об его бессловесных сожителях и, придя к нему, вдруг встречают лай, вой, нападение, в таком случае страх и еще сильнее. Но страх; о котором идет речь, убийствен для тела; потому что он холодит человека, приводит в дрожь, не дает сердцу двигаться свободно, за этим сильно утомляет, а таким образом (если повторяется часто или продолжается долго) с несомненным вредом действует на здоровье, особенно детей. И пусть хозяин дома или квартиры ста­рается прекратить лай инападение своих животных на постороннего (чаще всего тут сыплются брань и проклятия на злое животное). Но впечатление уже последовало, страх уже наведен.—Рассудите же, добрые люди—ради чего ка­кой либо хозяин собак так волнует кровь своих ближних, которые ищут свидания с ним, да и сам прихо­дит в минутный гнев, останавливая лай или нападение своего животного?—Ради одной охоты забавляться бессловесными. Какое неразумение! Но не дороже ли должен быть для него ближний?

Заплевание другому

 ««Не удерживаются плевать пред лицом моим» (Иов 30,10), жаловался Иов на оскорбление со стороны негодных людей. Так как заплевание допускается более в бешенстве, или в сильном гневе, то слюна человека в это время вредит здоровью другого человека, если попадает на болящую, непокрытую кожу: она производит в большей части раздражение. С другой стороны, плюнуть человеку в лицо составляет самое чувствительное огорчение, почему в некоторых странах (как, например, некогда в Аравии) совсем запрещалось плевать в присутствии других. А огорчение также не обходится без вреда здоровью ближнему. – Ты степенная душа! Не имей и одного намерения или не выражай одной готовности сделать другому заплевание, как часто нескромные люди выражают это (например: «плевать бы ему…, плевать на тебя хочу»).

Занесение в чужой дом прилипчивой болезни

«Да изгонят из полка всякого прокаженнаго» (Числ.5,2), было сказано в Ветхом Завете. Поэтому «десять прокаженных му­жей» (которые встретили Иисуса Христа) «сташа издалеча» (вдали) (Лк.17,12).По чувству человеколюбия следует всячески оберегать тело ближнего от болезни, а не переносить к не­му, или из своей семьи в чужую свою болезнь, как, например, оспу, корь, скарлатину, гнилую горячку. Яд обыкновенный, физический или мертвый (например, мышьяк) вредит толь­ко тому, кто принял его в себя. Но из этих болезней каждая способна сообщаться, или пристать, и к другому. Это значит прилипчивость. Прилипчивая болезнь от од­ного больногоили только зараженного может распростра­няться чрез прикосновение, от испарины или дыхания,  более иболее может возрождаться в каждом живом человеке, если больной свободно прикасается, а здоровый осо­бенно восприимчив. Таким образом, вполне виновен первый как не щадящий своего ближнего от заболевания. Но, с дру­гой стороны, не прав и второй, как не оберегающий са­мого себя или свою семью от восприятия заразы. А если же нужда заставляет пойти к больному или быть с больным, от которого легко заразиться, то здоровый может и должен употреблять предохранительные средства против прилипчивости. Это например: особенная чистота на себе (частое обмывание лица, рук, преимущественно же во рту), чистота воздуха в комнате и движение на открытом воздухе, неглотание слюны вблизи больного и недыхание его дыханием, а главнее всего—христианское муже­ство духа.—Ты, христианин, так-то и поступай в последнем случае, когда например. по христианскому человеколюбию должен будешь послужить больному. Не могут же всегда служить прилипчивые больные таким же больным (только в древности прокаженные соединялись в кучки для взаимных услуг) (4Цар.7,3). И не составляй ты себе нового прилипчивого яда из боязливости и уныния в виду зара­зительной болезни.

Сообщение заведомо порочной болезни

«Предати таковаго… во измождение плоти» (1Кор.5,5). Яд любострастной болезни убийственнее всех прочих ядов по силе своего распространения. Притом, он неприметнеедругих, пока не достигнет известной степени своего развития, или пока не начнет выходить наружу. Таким образом, иные могут уже болеть, но не знают о своей болезни; другие могут заражаться (имеяодну постель с зараженным лицом или прикасаясь к нему нижними частями своего тела, прикрытыми тонкою кожицею), между тем как сами остаются невинными. Первая вина здесь, зна­чит, падает на того, кто своим грехом или развратом приобрел себе худую болезнь. Но виновны однако и те, которые стыдятся открыть про свою болезнь (как например, женский пол), заметив ее в себе. Особенно виновны со­общающие ее другим, прежде чем сами излечились от нее; так, например, иная больная поступает в кормилицы или няньки, и—в этом случае загубляет здоровье самого невинного существа. Но в высшей степени тяжкая ви­на тех людей, которые передают другими худую болезнь тем же беззаконным путем, каким и получили ее сами. Это враги общественного здравия. С одной стороны, они усиливают собственную болезнь, а с другой — заражают ею здоровых, наконец — передают ее потомству, хотя здесь она является в другой уже форме: в золотушной болезни, в хилости сложения и т. п. Так иногда и роди­тели, зараженные худою болезнью, передают ее своим детям. Надобно помнить, что яд ее может скрывать­ся в теле и после видимого излечения; следователь­но, может сообщаться другим и в это время. — Так-то, читатели, плотской грех в плоти же наказывается. И на что бы еще сильнее побуждения удерживаться от этого греха, или от разврата, как яд скверной болезни после него, который скоро и неожиданно может человек захва­тить согрешая?

Продажа или даренье заведомо в пищу чего либо вредящего здоровью

Кто с сознанием продает, особенно во время эпидемии гнилую рыбу или только пойманную в мутной, гнилой воде во время засухи; мясо от падшего скота, например, во время скотского падежа; испортившиеся плоды; уже очервившиеся какие продукты; а также окислое вино; ядовитые грибы вместо ядомых; недозрелое пиво в рынке (весьма часто случается): или же предлагает в продажи пищу, приготовленную в посуде оловянной или медной, которая худо вылужена:—тут за несколько монет губит здоровье других и хочет нажиться на счет здоровья ближнего. А кто только отсылает к другим в дар такое съестное, которое находит для себя самого вредным или которым пренебрегает из-за гнилости; тот и лицемерит пред ближним и относится к ближнему в рассуждении его вкуса и здоровья, как бык животному.—Ты, благоразумный христианин, помни, что и материалы пищи важны для здоровья даже вот до какой степени: если одна какая либо пища употребляется очень долгое время, то способна изме­нить в человеке и телосложение и наружность его, осо­бенно у молодых, наконец—самый характер и умственный способности. И так качеством пищи не вреди здоровью ближнего как и своему.

Изнурение другого чрезмерными трудами по должности или на работе

«Кийждо брата своего да не отяготит в трудех» (Лев.25,46). Есть между тем люди, которые сами нисколько почти не занимаются делами своей должности и слагают все бремя этих дел на другого, который имеет собственные занятия, а главное—слаб здоровьем. Иные же делают и сами: но, желая по каким либо личным расчетами сделать боль­ше,—уже не дают совсем покоя ни днем, ни ночью дру­гим, над которыми старшинствуют (например, своим сослуживцам в конторах, в канцеляриях и типографии). Некоторые, чрезмерно преследуя свои материальные выгоды, заставляют рабочего до крайнего изнурения сил обрабатывать положенную ему плату или жалованье,—не дают ему вздохнуть. Все это значить: «хоть умри, да делай». Пусть сами изнуряемые так не просят себе облегчения, например, по своей скромности или из опасения огорчить отказом в занятии старших себя. Таким образом, разрушая свое сла­бое здоровье, они постепенно доходят иногда до гроба. Но молчанием их не могут оправдываться в расстройстве их здоровья и в преждевременной смерти те, которые на­ложили на них не по силам бремя трудов, между тем,как имели право и возможность облегчить дляних это бремя. Тягость их трудов они должны бы чувствовать по собственным человеческим силам, должны бы примечать особенно по тому очевидному  признаку, что они худеют, стараются поскорее сесть или лечь после занятий, сказы­ваются больными илежат действительно в постели. Есть тут бережливость здоровья и жизни других? частью не убийство ли это? А особенная вина обременять другого тяжким трудом прямо с тою целью, чтоб истощить его силы (надсадить), как некогда поступали египтяне с евре­ями (Исх.1,10).—Ты, христианская душа, будь жалостлив к слабосильным, возлагая на них труды. Примечай благовременно, как бы они не пали под бременем трудов, возложенным от тебя.

Изнурение самого себя занятиями по должности, ремеслу или в торговле

«Труд глупого утомляет его» (Еккл.10,15); «Бдительность над богатством изнуряет тело, и забота о нем отгоняет сон» (Сир.31,1). Когда силы человека непрерывно возбуждены или напряжены; когда он не дает себе ни малейшего отдыха; отказывает себе и в прогулке на свежем воздухе или же, напротив, не уходит с улицы, работая; когда не уделяет определенного или только свободного часа, чтоб подкрепить себя пищей (для обеда и ужина); мало спит ночью, не хочет заснуть и днем, не смотря на позыв ко сну, который всего вернее доказывает нужду отдохновения; когда таким-то образом он проводит жизнь свою изо дня в день по пословице «вечно суетится»: тогда неизбежно укорачивается его жизнь. Он слишком тратит сумму ее – много издерживает соков, и если при этом не имеет еще и хорошей пищи, скоро худеет, а склонный к чахотке быстро чахнет. Затем в самом основании неумеренности в занятиях по службе, по ремеслу и для торговли преступна. Она происходит или от честолюбия или из корыстолюбия, а более всего – от современной роскоши. Роскошь-то, которая в каждом сословии ныне своим образом проявляется, она-то увеличивает нужды и для удовлетворения нужд заставляет браться за многое, решаться на новые и новые дела или только удвоить утром меру прежнего занятия. Христианин! Пощади и свою телесную природу от изнурения. Лучше ведь ленивый слуга, чем больной и отживающий свои дни. Так и тело — слуга нам до тех пор, пока здорово.

Нарушение чужого сна по дерзости или только без всякой нужды и осторожности

«Аще успе (уснул), спасен будет» (выздоровеет) (Ин.11,12). Да! сон— признак и условие здоровья. Он вознаграждает для нас за прошедший день трату сил наших, душевных и телесных. Он наделяет нас новыми силами, так что после каждого сонного отдыха мы как бы молодеем. Он доставляет нам такую же отраду, как отрадна в жизни надежда на будущее: отнимите у человека то и другое, т. е. сон и надежду, и он будет чувствовать себя самым несчастным. Сон даже такое имеет влияние на здоровье и жизнь, что ни от чего человек так скоро не упадет си­лами, как от совершенной бессонницы, а вообще в жизни ни от чего не может столько стариться, как от недо­статка сна, а при недостатке и от безвременности его. (Общим же правилом для сна в продолжение суток можно по­ложить, не говоря о людях очень молодых или же очень престарелых: не меньше шестичасов и не больше восьми). И так, если сон столь дорог для человека, если он существенно необходим для всякого животного: то нару­шать—прерывать его у ближнего по одному грубому своеволию или нетерпеливости очевидная вина. Кто не удовле­творит пропорций своего сна (не выспится): тот, обыкно­венно, чувствует себя слабым, вялым, неспособным к делу. Умственные способности его бывают как-то неподвижны. Он расположен к гневу и скуке, потому что мозг и нервы у него раздражены. Еще хуже, еще опаснее пробудить человека и без его желания или заказа—вдруг, без всякой осторожности, с грубым криком или ударами. В таком случае от испуга может иной заболеть (осо­бенно дитя), получить какой либо телесный недостаток (косноязычие), в бессознательном состоянии сделать вред себе или другим, и наконец, совершенно расстроиться умственными способностями (бывали примеры). Без сомнения, ночной и особенно полуночный (в 11—12 часов) сон более всего должен быть оберегаем. Но так как неко­торые по слабости своего телосложения или по роду своих занятий или по привычке вставать рано утром имеют нужду и в послеобеденном сне, то не следует мешать чьему либо сну и в эти часы. Незаснувший по привычке после обеда или безвременно пробужденный чьим либо громким говором или пением, или музыкой, или стуком дверей, также чувствует себя больным, хоть и на не про­должительное время. Особенную дерзость составляет когда так или иначе, но во всяком случае без нужды, будят трудно засыпающих или весьма чутких к пробуждению; таковы, например, люди чувствительные, а также те, которые много работают умственным способностями.—Ты, читатель наш, всегда береги покой и сон других, хоть бы иной был тебе вполне подчинен или послушен! Безвременно и вдруг можно нарушить чужой сон только по такой нужде, как некогда Апостолы решились разбудить спящего на корме лодки Учителя своего (Мрк.4,37-38). 

Раздел 6: Незаботливость о здоровье и долголетии своем и других

Пренебрежение объявленными предостережениями против эпидемии, особенно злонамеренное

«И прежде недуга врачуйся» (Сир.18,19). Здоровье есть драгоценный дар Божий. Это «свет жизни». Его вполне оценивать могут только больные, которым и не нужно ни чинов, ни капиталов, ни дворцов, алишь бы быть здоровыми и оторваться от постели: если войдем в госпитали и боль­ницы, то во всей силе и мы здоровые почувствуем цену здоровья, И так надобно всеми мерами хранить свое здо­ровье; например, вовремя какой либо свирепствующей бо­лезни не следует употреблять в пищу и в образ жизни того, что легко может вызвать болезнь. Грубое это заблуждение, будто «кому суждена смерть, тот сколько бы ни берегся во время ходящей болезни—заболеет и умрет». Нет; благоразумная предосторожность относительно пищи, занятий и движений, которая объявляется советом врачей, может предупредить развитие эпидемии, и разве только резкие перемены после прежней жизни или же излишний страх подвергнуть иного болезни. Как можем мы надеяться, чтоб Бог хранилнас, когда мы сами себя не храним, —когда предпочитаемзахворать и лечиться, чем зайти вперед ходящей болезни? Заблуждением надобно признать и то, «будто предостерегаться от болезни, которая очевидно послана Богом, как наказание за грехи, значит избегать наказания Божия». Здесь совсем не такое бегство, как бежит преступник, приговоренный к казни. От правосудия Божия, положим, убежать никуда нельзя; но стараться быть пощаженным от него, например, и посредством естественных предосторожностей,—это еще не вина. Никто не знает, кому именно суждено в общем наказании эпидемичес­кою болезнью умереть, как напротив каждый может ду­мать, что не все же умрут от этой болезни. Особенно не по-христиански поступают те, которые злонамеренно пренебрегают предъявленными мерами для предотвращения болезни; например, говорить, будто народная болезнь произошла от злых людей, будто карантинные правила со стороны правительства имеют целью не здравие народное, а что либо другое. В таком случае пренебрегают здравием не своим только, но всего народа, и преступно очень это нарушение карантинных правил, хоть бы оно не сопровож­далось вредными последствиями.—Христианин! похрани себя во время губительной болезни возможным для тебя, и указываемым тебе, хранением: тогда—веруй тому—Господь Бог будет хранить тебя великим Своим хранением.

Нехотение совсем лечиться в тяжкой болезни или же лечение у знахарей

«Не требуют здравии врача, но болящии»,—вот слова Са­мого Господа Иисуса Христа (Мф.9,12). Значит, лечиться позволи­тельно и помощь врача для больного необходима. А один из апостолов Христовых (Лука) был вместе и врачом (Колос.4,14). Рассуждение, будто «лекаря не помогут, если Бог не спасет»правильно в том только смысле, что при леченье не, следует исключительно надеяться на лекарей, которые действительно не спасут без помощи Божией. Успех лекарств, которые они дают, показывает нам ни более ни менее как то, что болезнь определена нам не смертная; и в этом случае должны мы смотреть на врачей, как на служителей милости Божией к нам. Но зачем же иску­шать Господа Бога желанием чудесного исцеления и обхо­дить средства против болезни Им же приготовленные в природе?—Если б лекарства помогли, то не Его же ли это была бы всемогущая помощь? кто вложил в какой либо маленький корешок, в какое-нибудь ничтожное растение целительную силу, как не Он, Творец наш? Если врачи спасают иных от угрожавшей смерти, кто же привел их к этому искусству тысячами вековых исследований и опытов, как не Бессмертный наставник всех (Сир.38,1)? А когда в иной болезни природа сама себе помогла, и разве было употреблено малое руководство больному со стороны врача, —кто опять, как не Творец, так устроил природу больного, что она среди явной опасности возобновилась одною внутреннею своею силою, кто как не Он—наделил при­роду этою силою?—Лечиться же, напротив, у знахарей или у старых женщин, которых искусство не засвидетельство­вано законным порядком или от правительства, а также врачевать самому себя тайными составами и в медициненеодобренными снадобьями: все это значит слишком не­брежно относиться к своему здоровью. А так, обыкновенно, относятся к нему люди суеверные, упрямые, сберегающие свои деньги на лекарства и лекарей. Если и умудряет Бог иных без науки лечить, то от одной какой либо болезни. А между темчасто знахарь берется лечить одним своим лекарством от всякой болезни: как же можно вручать ему свое здоровье и самую жизнь?—Христианин! Мы не читаем тебе медицины. Но Церковь не может не позаботиться и о телесном здоровье своих чад; потому что человек, как свою душу, так и тело, имеетот Бога; потому что при добром здоровье он более может делать добра. И тебе Церковь желает, прежде всего, чтоб ты, живя правильною жизнью, не нуждался в помощи врачей и лекарств. Но когда же застигнет тебя тяжкая какая болезнь, она внушает тебе скорее восстановить свое здоровье леченьем, только разумным и правильным.

Нетерпеливость в болезни

Между тем больной «Иов седяше на гноищи вне града» (Иов.9,8). Для него не было ни дома, ни больницы, ни больничной кровати, ни лекарств. Притом, болезнь его постигла после того, как сряду много бед обрушилось на его голову. Однако, этот праведник до конца вынес свою болезнь. А вот наша-то нетерпеливость на одре болезни: жалуются, что негде им взять для леченья врача; ропщут на медлен­ность леченья, когда начал пользовать врач; чрезмерно досадуют, что человекане имеют послужить им, да передвинуть их на постели; или же не довольны и самыми услугами окружающих: думают, будто здоровому не остается ничего терпеть, тогда как и уход за своенравным больным требует отнего великого терпения; тяготятся тем, что долго болеют, между тем как расслабленный нахо­дился в болезни 38 лет (Ин.5,5); представляют себе, что ни­кто больше их не страдает от болезни, тогда как есть страдающие гораздо более из числа знакомых же им, и только они не слышат рассказа о чужих страданиях; го­ворят, что охотнее понесли бы они другой крест или другое несчастье, между тем как не во власти человека определять себе то или другое посещение Божие. Такими нетерпеливыми во время болезни показывают себя чаще те, которые болеют в первый раз и для которых вообще страдания—дело непривычное. Но они своею нетерпеливостью только усиливают болезнь; обременяют семейных и родственников, которые ухаживают за ними, обременяют ненужными беспокойствами; а если служат им посторонние лица, то и отталкивают от себя прислуживающих: между тем надлежало бы им благодарить последних даже за самые малые услуги и своим образом беречь их. Чтоб во время болезни избегать всего этого зла или осла­бить его, чтоб не прогневлять Бога ина самом одре болезненном, мы должны преждевременно, в здоровом состоянии, размыслить о том или приготовить себя к тому: как же лучше можем сохранить непобежденным болезнью свой дух? Всамых же тяжких страданиях или вбо­лезненной своей беспомощности можем приближаться мыслью к Господу Иисусу Христу, Который «язвенбысть за грехи наша» (Ис.53,5); в этом общении чрез свои болезненные страдания с божественным Страдальцем мы найдем твердое подкрепление и утешение.—Болеющий телом христианин! Верю—верю я, что тебе тяжело сохранить терпение, если особенно болезнь твоя медленная, нервная и мучительная. Но умоляю тебя, хоть раз перенеси благодушно свою бо­лезнь и не погубляй мзды своей пред Богом чрезмерною нетерпеливостью!

Пренебрежение во время болезни и при обыкновенном лечении духовными врачевствами

«Разболеся Аса… болезнью зельнейшею: и ниже в немощи своей взыска Господа» (Пар.16,12), говорится к осуждению болевшего царя. Слово Божие дает нам заповедь: «злостраждет ли кто в вас, да молитву деет…. Болит ли, да призовет пресвитеры церковныя…» (Иак.5,13.14)).Итак, во время бо­лезни и при употреблении обыкновенных лекарств необхо­димы духовные врачевства. Это например: 1) Внутреннее сознание, что болезнь заслужена грехами. Она, и действительно, есть последствие греха. Имя ее в библии упоминается в первый раз тотчас за грехопадением наших прародителей (Быт.3,10). Если, же больной разделяете со всеми человечеством грех,если грешник он, как и все; то и несет вместе со всеми одинаковое наказание за грехи—болезнь (Рим.6,23). Не потому каждый болит, будто болезни неизбежное зло в природе человеческой, но по связи с болезнями грехов (Ин.5,14). Когда больной не усвоит себе такого понятия, т. е. когда не будет внутренне и глу­боко сознавать о себе пред Богом, что он «грешен и потому-то страдает от болезни»; тогда и Божие намерение не выполняется над ним относительно болезни, которая попущена ему, и страдает он от своей болезни вдвойне. Да; первейшее чувство души, или самое главное сознание больного должно быть обращено к тому, что болезнь его имеетсвязь со грехом. Прекрасно каждому винить себя за болезнь с этой именно стороны. Тогда-то «по множеству болезней моих в сердце моем утешения твоя возвеселишадушу мою» (Пс.93,19).—Затем, рассматривая себя и в частности, или отдельно от других, больной часто, если не всегда, нахо­дит первоначальную причину своей болезни в собственных погрешностях, внешних или внутренних, или же нравственных в тесном смысле. (Так, из десяти случаев, когда заболевает человек, разве однажды—дважды не сам он накликает на себя болезнь легкомысленным небрежением о своем здоровье, неумеренностью в телесных наслаждениях и т. п. На словах мы ценим свое здоровье, как первое благо в жизни: «здоровы ли», говорим мы, встретившись; «будьте здоровы», говорим при прощании. Но на самом деле очень мало дорожим своим здоровьем. Почти одни старые люди начинают с особен­ною осторожностью избегать всех причин, которые могут расстроить их здоровье, поступая на этот раз по­добно прожившемуся богачу, который после роскоши и ра­сточительности своей старается сберегать последние рубли). 2) Чтение больным—когда и сколько он может—библии, которую нужно назвать «духовною аптекою» для него, при чем более применительными могут быть псалмы (Пс.15,22,30,37,38,41,76 и др.) а из Евангелия те места, где описываются страдания больных и исцеление их Иисусом Христом (Лк.7,11-15; 8,40-56; 14 и 15 и мн.др.). Тут же должно быть размышление о будущей жизни, которому благоприятствует досужное время болезни. 3) Служениемолебна, а для кого возможно и особой литургии, «о недужном», как это по­лагается в чинопоследовании молебных пений. 4) Обраще­ние к святым целителям: Пантелеймону, Косме и Дамиану или же к тем святым, ккоторым верующий—больной привык во всякое другое время обращаться, — а также мо­литва пред чудотворными иконами, где они есть. 5) Призывание благословения Божие ина искусство врача, который лечит, и на силу лекарств, которые прописывает врач икоторые нужно принимать каждый раз с крестным знaмeниeм.  6)  Принятие таинств исповеди  св. причащения и елепомазания. Оно должно быть, прежде всего, искреннее, с верою, а не по такому земному желанию, чтоб избавить себя и родственников от судебно-полицейских дознаний. Затем—без замедления, когда сознание остается полным и нет еще особенного ослабления духа от телесной болезни, когда дух заранее может утвердить свое господство над слабеющею плотью. (А то как, например, в болезни с воспалением мозга—у больного надобно уже ловить мгновения, чтоб он успел помириться с Богом). Несуеверное, или с боязнью и неохотою до такой степени, что сказать слово: «нужен священник» как бы значит произнести себе или выслушать от других смертный приговор. Наконец, в продолжительной болезни надобно стараться принять исповедь, а особенно св. причащение, несколько раз, чтоб более ободрить свой дух и успо­коить сердце, особенно в страданиях такого рода_; которые слишком расстраивают состояние души. (Так, например, в болезни печени человеку представляется все в черных красках: тогда видим мы больного особенно строптивым, раздражительным, нетерпеливым и упрямым. В болезнях желудка замечаются особенное уныние, робость, а в нервных—крайне падает его воля, ослабляется действование умственных способностей).

Все эти духовный средства, укрепляя и спасая душу, всегда благодетельно действуют вместе с тем и на те­ло,—восстанавливают больного от болезни или только вре­менно облегчают его в болезненных страданиях. Если присмотреться к его положению со стороны духа, то увидим, что дух его каждый день, а то и каждый час, пе­ременяется: то он делается скучнее и печальнее, то его вид просветляется. И вот здесь-то самое могущественное влияние имеют духовные христианские врачества! Проницательная и добросовестная медицина всегда засвидетельствует об этом влиянии христианских утешений на душу больного, как и о пользе его относительно выздоровления для тех, которых болезнь еще не к смерти. Для такой медицины, или для умного врача-христианина, телочеловека не животный только организм наравне с телами бессловесных, но сосуд принаровленный к высшему, ду­ховному и вечному назначению.—Как же после всего этого ошибочно и погрешительно поступают те больные, ко­торые пренебрегают во время своей болезни духовными врачествами или только медлят прибегнуть к ним,—ко­торые ближе поставляют себя к врачам телесным, а не ко Врачу душ и телес! Рецепт врача еще может быть малополезен для них или же по ошибке прямо вреден; однако не боятся они призвать врача. А пособия веры во время болезни—еще повторим—всегда будут полезны душе и телу, и священник ни в каком случае не принесет к ним вредного или опасного врачевства. — Христианин! если тебя постигнет тяжкая болезнь, почитай дороже всего евангельские врачевства и не полагайся безуслов­но на врачей, чтоб чрезмерною надеждою на них не продержать себя дольше в постели или не лишиться совсем выздоровления, как лишился его царь Аса.

Раздражительность и ярость, умаляющая дни

«Рвение и ярость умаляют дни» (Сир.30,26). Раздражительность, гнев, досада, злопамятство, злоба, вражда, все это не одно и то же, хотя и сходственны между собой. Но по отношению к здоровью из всех видов гнева больше вредит раздражительность. Иначе она может названа «горячностью, вспыльчивостью, желчью». Ярость – высшая степень ее. Отличительное в ней вот что: быстрота – кратковременность. Она составляет «вскипание крови около сердца». Отсюда и естественен вред от нее для здоровья. Сердце воскипит и кровообращение ускоряется. И пусть бы темоканчивалось дело. Но в раздражительности есть другая отличительная и свойственная черта: частовременность и как бы непрерывность гнева. Еще не успел человек успокоиться от первого гнева, и при новом поводе к нему снова гневается, как бы кипящая в горшке вода. Это-то самое и препятствует восстановлению его истощенных сил. Отсюда раздражительный, обыкновенно, болеет и худеет. Раздражительность его тем более вре­дит ему и виновна втом случае, если он не исправ­ляется от нее, имея слабое здоровье, или после того как понес в своей жизни величайшую скорбь, которая спо­собна была бы сделать его терпеливым (Рим.5,3). Что до ярости, то это гнев по преимуществу телесный, или обнаружен­ный (Пс.57,5), хотя также до полноты гнева она не достигает. В ярости сильно изменяется вся наружность человека. Гла­за ярого наливаются кровью, волос подымается, у одних лицо бледнеет, а у других багровеет, дыхание делается тяжелым и громким, ноздри как-то расширяются, зубы иной раз скрежещут, руки производят всплескивания или стучат, ноги движутся на топот. Если в эти минуты по­ставить человека перед зеркало; то он не узнал бы или устыдился бы самого себя: «муж ярый (прямо сказано) не благообразен» (Пртч.11,25). После такого разгорячения появляется на человеке пот, а утомление чувствуется им в высшей степени. – Скажите: не убийство ли это самого себя? На умаление ли дней жизни, хотя и незаметное – медленное и никак не намеренное? Христианин! как всякая страсть развивается от повторений, так и подавляется она устранением случаев про­являться ей. Когда, например, мы бываем у посторонних лиц или в дороге: тогда совсем не раздражаемся, сты­дясь новых лиц и не видя около себя тех, вобращении с которыми привыкли мы раздражаться. Будем же избегать всех случаев и встреч к раздражению, будем отнимать пищу своего раздражительного характера, и он сам собой исчахнет.

Усвоение себе угрюмого характера

«Мужу печальну засышут кости» (Пртч.17,22). Можно быть угрюмым к пустым развлечениям и вредным удовольствиям жизни, но не к чистым радостям ее, как например, наслаждение прекрасною природою, обращение с добрыми и умеренно-веселыми людьми, домашний семейный круг. Угрю­мый характер вредит процветанию жизни, превращает чистый жизненный ручей в стоячее болото. Множество испытанных в жизни измен со стороны людей; мысли в заботы о будущем для себя или для семьи и страх за будущее:—все это не вполне же справедливые причины к усвоению себе угрюмого характера.—Христианин! ты  пом­ни наставление: «благодушествует ли кmo, да поет» (Иак.5,13).

Многоядение и многопитие без сытости

«Во мнозех брашнах (во многоядении) недуг» будет, и пресыщение приблизит даже до холеры» (Сир.37,33). Сыт человек, а все еще продолжает есть; пил он столько (чаю, пива и т. под.), что казалось бы не должно быть никакой жажды, а все еще он продолжает пить. У него забота не о том, чтоб быть сытым и не чувствовать жажды, чтоб под­крепить свои силы пищею и питьем. Он не держится благоразумного правила: по мере и качеству своих трудов то увеличивать, то уменьшать количество своего пи­танья. Страдая недугом многоядения и многопития во вся­кое время, он любит только испытывать приятное ощущение от стола (от процесса питания), — любит быть дольше в том состоянии, когда ему естся и пьется. Та­кое многоядение и многопитие, во-первых, недостойно че­ловека: не для пищи человек живет, а пища дается ему Богом для поддержания жизни. Затем, его чрезмерная сытость вредит здоровью. Кто есть и пьет до переполнения своего желудка, и особенно при этом с малыми про­межутками времени, или весьма часто, а таким образом, не дает отдыха своему желудку, не оставляет желудок нисколько пустым: хоть истощает силы желудка, подвергается порокам пищеварения и не столько ест, сколько сам сне­дается от хлеба, худея и получая худые соки. И невин­ное питье вредить здоровью, если бывает в излишестве, частовременно или не своевременно: от него желудочный сок разжижается и пищеварительная сила желудка также ослабевает. Да; как временное невоздержание в пище (большие, роскошные обеды), так и привычное (т. е. обжор­ство) не помогают. Нас питает только та пища, которая сваривается, а не все то количество ее, в каком потре­били мы ее. Хоть много мы съедаем или выпиваем, но только немногое, а остальное просто пропадает.—Читатель! Помни, что умеренная и по преимуществу простая пища, без разных приправ и пряностей в высшей степени полез­на для здоровья: поэтому и диета во время заболевания, ука­зываемая самою природою, бывает, одним из первых лекарств против болезни. И так ты, любя свое здоровье и сберегая его, как дар Божий, избегай многоядения и многопития (О вреде их в нравственном отношении было сказано в своем месте, именно – в рассуждении о плотской страсти и в учении о церковных постах (см. заповедь 4)).

 Скверноядение в разных видах с сознанием

Оно состоит: а) В принятии пищи или питья, которые запрещены в законе Божием; это например, чайка или мо­локо от животных, имеющих нераздвоенные копыта (Лев.гл.11). Подобная пища называется в слове Божием «осквернением душ» (Лев.,11,44). Но, без сомнения, как запрещенная она вредна и для здоровья; например, мясо свиней, которые не жуют жвачки и поприроде нечистые животные, самая трудноваримая пища; от него происходят нечистые соки, б) В принятии пищи и питья вместес собаками или кош­ками (с одной тарелки), затем—из неомытых и скверных сосудов (Лев.11,23), из такой муки или соли или воды в колодце, которые осквернились прикосновением к ним нечистого животного: в таком случае освящаются по чиноположению церковному, и сосуды и хлебные припасы оскверненные и сами люди скверноядшие. в) В ядении и питье вместе с такими людьми, которые почитаются не­чистыми, например, идолопоклонник и вообще некрещенный, а также еретик (1Кор.5,11). Впрочем в случае нужды не возбраняется есть вместе с этими людьми, а также не постав­ляется в вину принять пищу прямо из рук язычников, если б кто находился в плену у нихи в подобном тому положении (Григ.неокес.пр.1); в таком разе «вместо большего зла избирается меньшее», г) В принятии пищи, которая хоть сама по себе не запрещена законом Божиим, но оскверни­лась, быв принесена вжертву идолам (1Кор.11,28). Наконец: д) в ядении питье среди бесстыдных песен, пляски и музыки, которые нарочито придуманы и употребляются по найму или домашним образом для удовольствия во время стола (Ис.5,12 снес 7 всел.22).— Для нас же с тобой, православный христианин, скверноядение во всех этих видах, кроме вреда здоровью, несвойственно в высшей степени еще и потому, что мы приступаем к божественной трапезе Христовой, что и обыкновенная, домашняя трапеза наша должна напоминать нам ту духовную трапезу!

Ношение одежды, вредной для здоровья 

«И сделал Бог Адаму и жене его, одежды кожаные, и одел их» (Быт.3,21). Давая жизнь человеку, Творец не имел намерения одевать его. Первоначальным назначением одежд было чувство стыдливости, которое требовало прикрыть обнаженные тела, и защита от воздуха и прочих стихий. Но греховность и суетность человекадопустили и постоянно допускают в одеждах различные видоизменения, сверх естественной необходимости в них или искание лучшего и изящного или различия сословного. На этот раз почти рука об руку идут греховность одежд со вредом их для здоровья. Здоровью удовлетворяет, вообще говоря, одежда просторная, покойная, которая не стесняет тела в движениях, не прижимает или не трет частей тела и нагревает его соразмерно, а главное, соответствует времени года, климату и погоде. Между тем у нас многие и многие из одежд, особенно женского пола, так и говорят о том человеке, который носит их, что этот человек не желает себе здоровья и готов лучше умереть, чем одеться не по моде. Так, например, относительно материииные носят (на этот разтолько по недоумению и по привычке) – носят непосредственно на теле шубы и шерстяные ткани, которые между тем излишней теплотою расслабляют тело и с трудом пропускают сквозь себя испарину. По формеодежд: вредна перетяжка (шнуровка), которая более или менее остается и доныне, как у женского пола так в своем роде и у мужчин, особенно около груди и живота. Она затрудняет дыхание, препятствует кровообращению, а отсюда производить биение сердца и вообще стесняет развитие тела. Поднятие (в при­ческе) волос кверху вместо более естественного направления их к задней части и по сторонам, а также мно­жество шпилек и булавок при головных уборах, — про­изводит головную боль и нервные припадки. Шарфы на шее у мужчин, даже и не в мороз, заставляют держать шею кверху и вытягивать ее, частью задерживают в шейных сосудах проходящую кровь, которая вместо того приливает к голове, и предрасполагают к действительной простуде. Относительно климата и времени года:в северном климате носят те же платья и наряды, которые употребляются за границей, в теплых странах, преимущественно во Франции, где возникает мода на эти наряды и оттуда она переносится в Россию; таковы, например, пуховые шляпы у мужчин и воздушные шляпки с неувядающими цветами у женского пола, которые носятся зимой и в которых ожидают подолгу экипажей у подъезда; такова узкая и легкая обувь на ногах в зимнее же время, между тем как ногами-то человек главным образом и соприкасается холоду. Отсюда легко наживаются горячки, воспаления в голове и легких, чахотка и ревматизм в ногах. (Но по русскому климату гораздо вернее и полезнее были бы вместо легких головных покровов маховая шапка или повязка головы платком, вместо безрукавого немецкого плаща — бекеш, вместо батистовых сорочек — ситцевые). Читатели и читательницы! не следуйте вопреки опыту и здравому рассуждению в ваших одеждах одной суетности и моде, чтоб не ослабить вредными одеждами и без того некрепкое ваше телосложение. Повторяем: избирайте и носите такие одежды, которые дают вам свободно дышать, без всякого затруднения двигаться и действовать, зимой достаточно греют, а летом прохлаждают. (В первом случай по материи — могут быть, если дозволяют средства, одежды суконные и шелковые, а по цвету — темные и черные, всасывающие в себя более теплоты; во втором — белые и светлые, которые отражают от себя солнечный свет и таким образом прохлаж­дают). При этом тех одежд, которые удовлетворяют здоровью, и не меняйте быстро в общем во имя — только новизны. 

Пренебрежение опрятностью, чистоплотностью и другими условиями для сохранения здоровья

«Да будет и внешнее их чисто» (Мф.23,26).Сколько вредят люди своему здоровью и долговечности, следовательно, погрешают против своей жизни—Божиего дара,—когда неопрятно содер­жат свои дома, да и сами на себе не соблюдают надле­жащей чистоплотности, не пользуются возможными средствами для укрепления своего тела! Так, прежде всего еще и не стараются поселиться на высоких местах, а особенно умеренно-высоких, где воздух легко и скоро очищается вет­рами, где отдалены земные испарения в хорошая вода. Между тем, без нужды устраивают себе дома или на болотной почве или с большим углублением в землю, да и тут с недостаточным основанием (фундаментом), так что земная сырость по этому основанию прямо проходит в стены дома (окна нужно бы обращать в северных странах на восток, а в южных—на северо-восток). Делают под домом помещения для домашних животных; редко метут свои храмины: не отдаляют от жилых своих помещений зловоний, которые кроме неприличия портят воз­дух в комнатах и на дворе; загромождают двор свой нечистотами; не возобновляют по временам воздуха в погребах, где хранятся материалы для пищи, оттого скоро и гниющие; подолгу не чистят колодцев или не допускают быть там течению воздуха, вследствие чего вода делается соленою.—Нечистоплотно содержат самих себя, свою кожу, которая отделяет от себя испарину и пот, составляет главную опору нашего здоровья. А нужно бы так содержать в чистоте свою кожу: умывать и обливать тело, особенно в жаркое время и в жарком климате (польза умыванья доказывается и тем, что у некоторых верований оно вменяется в строгую религиозную обязанность); принимать ванны, которые могут быть или умеренно-теплые или умеренно-холодные, или же паровые (русские бани); делать купанья в реке, а при неумении плавать—в купальнях, которые впрочем уместны и при банях, но пользы которых не могут заменить бани. Только все эти действия, поддерживающие чистоплотность и дающие после себя почувствовать человеку освежение и крепость тела, если употреблять ихс осторожностью, все они не должны сталкиваться с пищеварением, но быть или до стола или же чрез несколько часов после стола.—Дышать спертым воздухом. А таков особенно воздух в местах увеселительных (например, и в театре). Здесь от скопления народа воздух слишком напитывается животными испарениями, а таким образом, излишнею суммою воды и углекислого газа производит в слабых людях кружение головы, стеснение груди, трепетание сердца, слабость тела. (Но не таков воздух в Божием храме, в который призывают христианина нужды духовные и долг богопочитания. Там и при многочисленном собрании народа воздух отлично очищается курением росного ладана, не говоря уже с духовной стороны о том, что и самое дыхание предстоящих бывает более или ме­нее чистое, легкое, а не страстноеи греховное. Там и огонь при множестве свеч, держимых в руках, и в тесноте народа, как например, во время пасхальной заутрени, никогда почти не производит вреда).—Не имеют или мало имеют движения физического на открытом, свободном воздухе, отвыкают быть на природе. Между тем умеренное движение на улице, т.е. только, бы не до утомления тела, не до изнурения пищеварительных органов и не до притупления самых умственных способностей, такое движение и прогулка каждый день пред обедом или же утром и не поздним вечером весьма полезно действуют на здоровье. Они сообщают всем действиям тела легкость, правиль­ность, а духу свежесть, отдохновение. Они излечивают от болезней, например, от слабости нервов и полнокровия, и от некоторых душевных. Они в особенности предотвращают простуду, столько обыкновенную у нас болезнь; потому что лучшее средство от простуды каждый день несколько позябнуть. Наконец, некоторые быстро переходят от жара в холод и обратно; употребляют прохладные напитки при разгоряченном теле,например, на балу, в клубе после усиленных движений; не стараются сохранить в целости свои зубы (очень важное условие для долговечности). И такой образ жизни ведут не от бедности, а от скупости, или же по лени, по небрежности, далее по предрассудку какому.—О, благоразумный христианин! не пренебрегай и этою наукою: как сохранить здоровье, как упро­чить его для старости. Старайся узнать и затем применять кделу хоть самые основные условия к сбережению своего здоровья!

Чрезмерная изнеженность в жизни

«Во всем представляющее себе…в терпении мнозе, в скорбех…, в теснотах» (2Кор.6, 4-5). Кроме того, что чрезмерный покой и довольство несвойственны нам в настоящем падшем состоянии,они вредны и для телесной жизни. На­прасно стараются устранить в обстановке своей жизни вся­кую тяжесть, всякое неудобство и окружают себя негою, и в физическом и нравственном отношении. Физическую негу составляют: покойная мебель, чрезмерно-теплое со­держание себя и боязнь каждого сурового ветерка, пища боль­шею частью уже переваренная, или утонченная с помощью поварского искусства, чувствование каждой малой усталости и малой головной боли, привычка лечиться и т. под. К душевно-нравственной неге относятся удаление от себя всякой сколько-нибудь обременяющей заботы, бегство от неизбежной даже тревоги, например, от грома летом и нечаянных пожаров, словом—жизнь как бы в виде игры. Если подобные опыты всегдашней изнеженности еще нельзя назвать средствами, прерывающими жизнь; то, несомненно, они укорачивают ее и тем опаснее, чем менее приметны и страшны. Чрезмерная и постоянная изнеженность в жизни, обыкновенно, раздражает органы и силы человека, или делает их слишком чувствительными, слабыми, предрасполагает человека к болезням. Она особенно вредна для людей молодых, которым еще легко нежиться в чужой счет (у родителей), а трудно будет, когда должны будут содержаться собственными средствами. Слишком изнеженный, как ж ленивый, не пользуются долговечною жизнью. На сточеловек, которые дожили до глубокой старости, отказывая себе во многом волей иди по неволе, мы не найдем и одного такого, который бы всегда жил во всякой неге, и достиг престарелых лет. Таким образом, читатель, не желай себе чрезмерной изнеженности и в отношении к твоему здоровью.

7. Семь дел телесного милосердия к ближнему

О человеколюбии вообще

Православная Церковь определила по семи дел милосердия к ближнему, телесного и духовного, как особенные обнаружения христианской братской любви. В этом определении она имела в виду двоякую природу человека, до которого относится оказываемое милосердие; в выборе самых дел милосердия она руководилась евангельским текстом о последнем суде и вообще словом Божиим; перечисляя те и другие дела милосердия, желает тем более напечатлеть их в нашей памяти и тем вернее обязать нас к исполнению их, подобно тому, как в деловых каких-либо бумагах или в обыкновенных письмах мы поставляем другим пункты с тою именно целью, чтоб даны были нам ответы прямые и полные, так как люди любят уклоняться в ответах. Это прекрасное исчисление дел милосердия полезно для нас еще и тем, что в нем каждый из нас видит возможность оказывать ближнему, если не ту, то другу. И третью милостыню. И действительно, милосердие к ближнему в смысле милостинных дел есть необходимый долг каждого христианина. Оно имеет неразрывную связь с самою верою (Иак.1,27). Где чистая право­славная вера, так последствием ее является чистое же милосердие к ближнему. Впрочем, и не одно и то же: вера и доброта к ближнему. Иногда неверие или маловерие говорят к успокоению себя: «что мне догматы и заповеди веры? Вот вся моя вера: делать добро человеку!» Напрас­ное успокоение! Добро делает человеку или оказывает другим свое человеколюбие и магометанин. В этом смысле человеколюбие (гуманность) и милосердие христианское имеют большую разность. Укажут ли на примере Корнилия сотника, который был язычником, значит, не имел правильной веры, и, однако, заслужил Божие благоволение делами своего человеколюбия? Да; человеколюбивые дела Корнилия прямо названы милостынями. Но только впереди их поставляются молитвы его: «молитвы твоя и милостыни твоя, взыдоша на память пред Бога» (Деян.10,4). А молитвы уже предполагают веру и не могут быть без веры в Бога, хотя, положим, эта вера в самом Корнилие была неясная или как только естественное неведение. Нет! православная вера должна быть сама по себе, а человеколюбие само по себе. Но чтоб человеколюбие было христианскою добродетелью, чтоб удостоено было награды (награда же за него Царство небесное), для этого-то и требуется чистая, живая вера. Спаситель, призывая милосердых к царству небесному, говорит: «понеже сотворите единому сих меньших, Мне сотвористе» (Мф.25,40). Значит для оправдания на страшном суде делами милосердия, для вечной награды за них, нужно быть человеколюбивым (гуманным) собственно с мыслью о Христе, с любовью ко Христу и с любовью чрез Христа к ближним. (Отсюда прекрасный, истинно православный обычай простолюдинов при подаянии милостыни бедным крестить­ся и говорить: «примите Христа ради!») Значит, вместе с тем, не столь легко получить царство небесное в награду за дела милосердия к ближнему, как думают некоторые и потому считают на сей раз счастливыми богатых людей, которые имеют-де средства быть милосердыми. Где чистая вера и теплая любовь ко Христу, там предполагается готовность исполнять всякую заповедь еван­гельскую, всякое правило церковное. И, следовательно, там бывают и молитва, и самоотвержение, и лишение себя во многом. Милости и милостыни наши ко ближним в сравнении с другими добрыми делами, только скорее преклоняют на милость к нам самим Господа Бога (Евр.13,16), искупляют наши грехи (Дан.4,24). — После этого понятно также, что милостыня бедным по поводу увеселений (после спектаклей, аллегри в каких-либо других забав и игр) не для Христа да и со Христом, или с благодатью Христа (Иоанн.15.5). А на увеселения будто можно ходить со Христом? Посему милостыня после, так называемых, «благотворительных увеселений» разве только есть дело человеколюбия: у многих и многих здесь нет и мысли о бедных, трогающей сердце и привлекающей к пожертвованиям. Притом, и человеколюбие это такое, которым унижается человече­ское достоинство бедных до того, как питали бы животных крупицами, падающими со стола (веселятся-поте­шаются, и бедным оставляют куски хлеба или объедки). Для чего же смешивать святую милостыню с суетными увеселениями? почему бы святое не творить особо? — Ты, пра­вославный христианин, остановись на том, что чистое человеколюбие (гуманность) не может быть вне пределов веры и что доброта к ближнему не заменяет веры, ни есть самая вера, напротив — без веры она всегда нечиста и непрочна. Чтоб угодить Господу Богу каждым делом милосердия в отношении к ближнему, чтоб удостоиться за милосердие вечной награды, ты милосердствуй для Хри­ста, с приближением себя ко Христу в духе веры и любви, с живым припоминанием себе Его слов: «Мне сотвористеl»

Алчущего напитать

«Взалкахся бо, и дасте Ми ясти» (Мф.25,35). Одни из телесных милостынь относятся к сохранению жизни ближнего, а другие к особенным бедственным (критическим) обстоятельствам его. На самом первом месте полагается на­питать голодного. Кто это голодный? Каждый, которому не откуда и не на что взять пищи, хоть бы он был вовсе не бедный. В таком голодовании может оставаться иной всего на один день. Милосердый христианин и предлага­ет ему свой стол, видя его голод, и если делает это без надежды на взаимное хлебосольство, то уже по еван­гельски питает алчущего. Затем, здесь разумеются про­должительно голодующие, хоть так же еще не нищие; это, например, семья, которой глава питатель болен или отлу­чился или слаб силами, так что не может один справиться с пропитанием семьи. На сей раз особенно умест­на тайная милостыня, которую заповедует нам Евангелие (Мф.6,1-4) и пример, который видим в жизни свят. Николая Чудотворца, бросавшего ночью кошелек с золотом к обедневшему отцу семьи. (К сожалению, только иные из простолюдинов относительно тайной милостыни держатся предрассудка: думают, будто ночная милостыня, хоть бы была и малая, равняется большой—дневной. Мало того. Прибегают и к лукавству: чтобы не подать большего, нарочито подают ночью и что-нибудь слишком малое, например, кладут под окно сухарь). Далее: есть голодающие случайно во время неурожая, которым требуется помочь уже общими силами ж без замедления, в пользу которых, кроме Церкви, и правительство приглашает к пожертвованиям. Наконец, есть всегда или на неопределенное вре­мя голодные, как, например, престарелые и беспомощные обо­его пола, вдовы с малыми детьми и малые же круглые си­роты. Такие голодающие сами придут к нам и попросят у нас хлеба. Христос Спаситель, напитавший пятью хле­бами пять тысяч человек, с благоволением принимает и от нас каждый кусок хлеба, который мы подаем во имя Его. Но кто имеет состояние, тот прекрасно сделает, если будет по временам собирать к себе в дом нищих и кормить их у себя, например, во дни воскресные, по случаю своих именин или поминовения близких родственников. (В древности равноапостольный Константин на такое кормление нищих употреблял чрез служителей Церкви в год до 8 тысяч хлебов). Господь наш по Своему примеру прямо заповедует нам такое прекрасное гостеприимство: «когда делаешь при, зови нищих, увечных, хромых, слепых» (Лк.14,13). И что же тогда? «И блажен будешь, что они не могут воздать тебе» (Лк.14,14). Ныне у нас развита более общественная благотворительность, чем частная. Но и там, где устроены богоугодные заведения, где единоличная милостыня заменяется общественною, и там даже представляется возможным сверх этого буквально исполнить евангельскую заповедь о питании алчущих. Тем более эта заповедь удобоисполнима в малых городах и селах. Повторяем: прекрасно во многих отношениях это кормление у себя алчущих. Почему же?—Потому что иное дело только распорядиться о милостыне, отделить из кошелька несколько копеек или рублей для нее, и иное послужить собственными руками нищим. Иное дело выполнять мило­стыню заочно, на листки бумаги, в котором предлагают подписать пожертвование на приют нищенский, и иное вести милостыню лицом к лицу, с живой нищетой, сидеть и ухаживать около нищих. И первое хорошо, а последнее еще лучше. В последнем случае человек гораздо более развивает в себе христианскую доброту и человеколюбие. Словом, в непосредственном нищепитании вполне чувствуется сила слов: «блаженнее есть паче даяти, нежели приимати» (Деян.20,35). Тогда более счастливым сознает себя не тот, кто питает, но кто питает. Это блаженство – счастье скрывается и в сознании очевидной добродетели и в радости за голодного, который остался доволен трапезой, и в утешении своей совести. Да такою (животною) милостынею и злоупотреблять нищие не могут. Злоупотребляющим нужны не хлеб-соль для утоления голода, а деньги, которые бы они могли обратить на прихоть. Денег же здесь нет: так тунеядцы и изобличают себя здесь явно тем, что не приходят к нашему столу. – Милосердная христианская душа! Не отвечай: «Бог даст» просящему у тебя не дневное пропитание, если можешь подать не всем, так хоть некоторым просящим, и если не имеешь очевидной причины признать просителя за тунеядца. Отвечая так, ты отсылаешь от себя нищего – голодного к Богу, между тем, как Бог к тебе посылает его. Итак, во имя Божие, с верою во Христа, не откажи голодному! От такой ми­лостыни вполне освобождаются только нищие же, да еще те, которые истинно могут сказать о себе: «мы оставили все» (Мф.19,27), т. е. какие-либо пустынники или миссионеры-проповедники. 

Жаждущего напоить

«Возжадахся, и напоисте Мене» (Мф.25,35). Кто это жаждущий? Всякий, кто хочет пить, но сам почему-либо не может уто­лить своей жажды; например, проходящий куда или нуждающийся в питье воды (как весной) из колодца, из источника, которые могут быть не общим владением, подобно реке, а принадлежать известному хозяину, находятся на дворе его. Какого рода питье разумеется здесь? Прежде всего естественное, или простая вода («студены воды», сказа­но (Мф.10,42)), которую всякий имеет. Затем, может быть принято здесь питье и несколько искусственное, как квас, более утоляющий жажду (Иоанн.19,28-29), даже иногда важное для привыкших к нежному, как чай. Но во всяком случае питье невинное. Почему же оно вменяется в услугу? В Пале­стине за скудостью вообще источников и чаша студеной воды томимому жаждой могла считаться благодеянием; кроме того, здесь принимается во внимание некоторый труд, например, сходить за водой или почерпнуть воды, как черпала и наливала Ревекка посланному от Авраама (Быт.24,26). Соб­ственно же Господь Бог обещает награду даже и за та­кую ничтожную милостыню вот почему: чтобы расположить нас вообще к человеколюбию, чтобы и сами бедные или нищие, которым обыкновенно делается милостыня, знали (и исполняли), как и они не лишены, в свою очередь, оказать милосердие к ближнему, потому что легко могут при­нести или подать напиться жаждущим. А главное вменя­ются здесь в заслугу внутреннее побуждение и расположение, т.е. и опять вера во Христа: «во имя Мое, яко Христовы есте» (Мрк.9,41), а также братская духовная общительность. Отсюда уже видно, что не всякое напоение жаждущего вменяет заслугу пред Богом, что множество самого вкусного и также бесплатного питья для утоления невинной жажды, например, во время прогулки в саду какого-либо богатого человека не стоит и одного стакана воды. Но все ли и всег­да оказывают даже такое малое милосердие ближнему? Бывает, одни скупятся напоить, другие ленятся, третьи пред­лагают питье окислов, негодное, которое притом дается за деньги (не вышел запас питья, а нужно выручить за него деньги, как при железных дорогах, и угощают окислым). Но редкие-редкие утоляют жажду ближнего с верующею мыслью о Христе. Христианин! подивись милосердию Божию: как оно и за стакан воды обещает воздаяние, как ищет только, за что бы нас наградить!

Нагого одеть

«Наг, и одели Меня» (Мф.25,36). У евреев нагим назывались не­достаточно прикрытые от холода и зноя, а также и слишком худо одетые (Деян.19,16; Иов.22,6). Того же рода нагие, т.е. а) дрожащие от холода и стужи и б) ходящие в рубищах, в лоскутках, разумеются и здесь. Летом и солнечная теплота дополняет одеяние нищего. Зимой же он зябнет, дрожит и близок к простуде; потому что и на плечах-то у него тонко и на всем телe коротко и на ногах просто. А если он вместе с тем и несыт, то в зимнее время больше чувствует суровость воздуха; потому что кровь от скудной пищи мало его греет. И так, почему бы нам не уделить от себя в пользу полуобнаженного хоть одну из своих одежд, которых полон гардероб? Но если не всегда готовая одежда может прийтись по плечам полуобнаженного (нищие малютки обыкновенно закутываются в длинных подаянных кафтанах): то почему бы богатому человеку не иметь у себя в запасе теплые одежды, обувь и рубашки, чтобы в случаи нужды тотчас же одеть полуобнаженного? (В редкость такие умные христолюбцы). Затем, как же это допустить, чтоб ближний наш ходил в таком рубище, которое скорее можно положить на пол, под ноги, чем на плечи творения, созданного по образу Божию? как видеть нищего в тех же лоскутках и в той же черно­те даже во дни великих праздников или же когда он приступает к святым тайнам Христовым? (Рубашка не сходит с плеч несколько месяцев и пожелтела от пота, а обувь снизу пустая…) И так и на сей раз «имеяй» только «две ризы, да подаст не имущему» (Лк.3,11). О праведном Товите говорится, что он был «одеяние нагим» (Тов.1,17). Божия Матерь и последние две одежды свои отдала двум вдовам (Четь-Мин.15 авг.) И ты, милосердый христианин, не откажись, если можешь, надеть на плечи полуобнаженного одну из собственных твоих или же купленных тобою одежд. Тогда ты оденешь Самого Христа: тогда, поверь нам, эта риза или только нижнее платье—рубашку, которые будут поданы тобою нищему и в твоих же может быть глазах надеты им, будут всегда с приятностью вспо­минаться тебе! 

Прийти к заключенным в темницу

«В темнице бых, и прридосте ко Мне» (Мф.25,36). Темница есть место для укрощения воли таких людей, которые свою волю обращают на зло и во вред другим. Там сидят обидчики, обманщики, воры, грабители и убийцы. Скажите: «они сами виновны в своей участи; стоять ли они посещения?» За преступления и пусть судить их закон: а долг христианина оказать к ним милосердие, потому что «любовь» христианская «не радуется неправде, а сорадуется истине, …любовь долготерпит…, всему верит» (1 Кор.13). Если и сам судья приходит к арестантам, то обращается с ними не как судья (потому что не здесь его судейское место), а как только человеколюбивый посетитель. Даже первая осторожность каждого (частного) посетителя тюрьмы должна быть та, чтоб не любопытствовать: кто и за что здесь содержится. Нет! И преступники темничные для нас ближние, и в отношении к ним лежит на нас долг ближнего. Почему они нам ближние? потому что они нуждаются в нашей помощи: а притча евангельская о самарянине показывает, что мы сами к тем-то и бываем искрен­но ближними, которые требуют от нас особенной по­мощи (Лк.10,36). Притом, в числе несчастных, которым мы обязаны оказывать свое милосердие, заключенные составляют особенность: эти люди связаны по рукам и ногам не могут сами просить нас о помощи, как просят ее нищие и бедные, приходящие к нам на дом; они от нас за крепкими стенами и, сколь бы ни вопияли о какой-либо своей нужде до нас, голос их будет слышаться только ими самими. Затем, как же можем мы перестать считать их ближними, когда между ними может быть найдены невинные? Ведь и Иосиф долго сидел в темнице, между тем как сидеть бы ему на троне царском. Наконец, пусть будут они совсем посторонние для нас, пусть они закоснелые и вполне виновные преступники. Но их темничное состояние напоминает нам о возлюбленном Спасители нашем. В каком смысле? В том, что Спаситель наш также был за наши грехи в темничных узах, а невидимо и доселе пребывает, как обещался, с заключенными.

Впрочем, не столько вопрос о сочувствии к заключенным требует доказательств, сколько может за­труднять практическое применение этого вопроса. Вот первые христиане по простоте времен и чрез подарки стражам темницы могли еще входить к заключенным. А ныне темничные двери широки только для тех, кото­рые имеют несчастье дойти до преступления, да еще для лиц, заведующих темницами или служащих в них. А Христос Спаситель в отношении к заключенным, главным образом, заповедует нам посетить их. Как же после сего быть? Если мы не имеем права и дозволения входить в острога, в таком случай можем мило­сердствовать заключенные чрез тех, которые по праву входят туда. Это так называемые, директоры тюрем, а также и священник тюремной церкви. Новый вопрос: «чем же мы окажем свое милосердие заключенным? не излишни ли будут наши услуги им»? Действительно, во многих темницах заключенные сыты, одеты и пригреты. Но можно найти им милостыню другого рода, для которой средства замка не всегда или везде бывают достаточны. Например, одарите их крестиками на грудь; дайте им в каждую комнату по молитвеннику, чтоб они молились утром и вечером, читая вслух молитвы; доставьте им возможность видеть у себя пред иконой горящую лампадку или свечу, особенно для больных, которые не могут пойти в цер­ковь, хотя бы церковь была внутри темничного дома, и осо­бенно на годовые праздники, как Рождество Христово и Пасха, еще во время «стояния страстей» и заутрени в ве­ликую субботу; дайте им средства вознаградить за труд такого между ними грамотного, который бы в палатах больничных читал два-три раза в неделю акафисты для больных, способных еще слышать молитву из чужих уст; а главное доставьте им для чтения книгу духовную, которая заменит частью личную беседу вашу с ними; по­жертвуйте им, если имеете состояние, целую библиотеку; устройте при том же условии церковь в замке, которой еще нет, и которая будет вековечным памятником бла­готворителя. Но если постройка церкви в тюрьме требует уже особенных средств и особых принаровлений к зданию тюрьмы, то во всяком случай библиотека-то духовная была бы самою умною и незаменимою милостынею для замка. До этого пожертвования не каждый может додуматься, но с ним редкое пожертвование (после устройства тюремной церкви) может сравниться. В иных замках заключенные изо дня в день томятся от скуки и бездействия, но и там, где работают, дни нерабочие, например, во время святок, пасхальная неделя, наводят на особенную скуку. Эта скука и облегчилась бы и сменилась душевным назиданием чрез духовную книжку. Словом сказать: пожертвования в тюрьмы, удовлетворяющие религиозным потребностям заключенных, и жела­тельны самим заключенным (просят масла, свеч к иконам, иной умоляет о псалтири для чтения) и пред Богом особенно угодны. Свеча расположит арестанта к молитве, о которой иначе он, может быть, и не подумал бы: свеча сгорит, и злоупотребить ею нет никакой воз­можности. Книга пробудит в нем добрые мысли. Но если книгами действительно злоупотребляют арестанты, уничто­жая в них листы: то это злоупотребление может быть еще предотвращено, во всяком же случае не должно вме­няться в вину тем, которые искренно желают читать. И вот вся эта польза для души, для утешения и назидания преступников последует от чьих-либо умных пожертвований. Не верная ли после этого надежда жертвователям на воздаяние от Господа Бога царством небесным. И стоит, стоит вообще позаботиться тем, которые имеют средства о подобных пожертвованиях для тюрем, потому что ведь не десятки там заключенных лиц, а часто сотни, а со всех тюрем составится этого рода людей и целый мир! 

Что сказать о тех, которые то по должности и за плату жалованья обращаются каждый день с заключенными в тюрьмах, как например, заведующие тюрьмой и тюремная прислуга, то по долгу христианского человеколюбия считаются попечителями заключенных, то имеют к заключенным временный и случайный вход, как врачи, доставщики припасов, ремесленники и т.п. Как же эти лица должны выполнять евангельскую заповедь в отношении к ним? По праву или по обязанности входящие часто в тюрьмы уже лицом к лицу поставлены к нуждам и лишениям узников, и вот многие из них, действительно: «милосердые отцы и братья» узникам. Зато есть такие, которые обращают все внимание свое и других на одну только сторону узников – на пороки, за которые в них, конечно, дело не встанет; например, указывают на ложь и коварство арестантов, на готовность их злоупотреблять всяким благодеянием, на строптивость их, на буйство и закоснелость. Лишение же и нужд тюремной жизни служащие и бывающие в тюрьмах будто не замечают.  А им ли бы не видеть этих лишений и нужд? Первое лишение заключенных, это потеря свободы. Сколь тяжело лишиться свободы и быть не под кратковременным  только арестом, но вполне узником, можно судить и потому, что иной нетерпеливый арестант решается перенести всякую опасность, чтоб только воспользоваться свободой, и часто (как уже и сам знает) на короткое лишь время. К этой дорогой потере присоединяется для узника разлука его с родными, сознание бесчестия тюремного, волнение при допросах на суде, ожидание наказания, теснота и духота тюремных помещений, злое товарищество и ночная бессонница. Кажется, все это ясно дает видеть в узнике человека придавленного тяжестью, убитого. Но вот лица, по тому или другому случаю посещающие заключенных, так или иначе действующие на судьбу их, хвалящиеся знанием их характера, рассуждают, что они «недостойны никакого сострадания и попечения, что не следует давать им книг для чтения, и т.п.». Как рассуждают и убеждены, так эти влиятельные на тюрьмы лица и поступают. Иные и в тоне голоса и во всем обращении своем с заключенными выражают злорадование стесненному положению их и полную их зависимость от себя. (Не без того, что некоторые ловко присваивают себе многое, что должно быть достоянием несчастного узника, т.е. окрадывают его.) Боже мой! Как же эти люди не поймут, что преступники – своего рода больные, с которыми нужно обращаться и строго и милосердно, или отечески, что у них и самая кровь от стесненного, гнилого воздуха изменяется и располагает их к раздражительности! И вот, стоя на уже на самом близком пути к царству небесному, эти лица напротив отягчают свою вечную участь! К ним относится упрек св. Давида: «зане, его же ты поразил еси, тии погнаша, и к болезни язв…приложиша» (Пс.68,27). Ах! Не лучше ли было бы им совсем не вступать на прекрасный сам по себе путь служения в тюрьмах и тюрьмам, чем служить, если от их доброй воли зависел выбор служения? Получить бы им царство небесное оставалось за исполнение евангельской заповеди: «в темнице бых, и придосте ко Мне», а они, между тем, еще дальше отдаляют себя от царства небесного. Почему же так? Потому что невинное угнетение убогих, которыми преимущественно надобно назвать лишенных свободы, есть грех, вопиющий на небо. — О, милосердный христианин! если тебе открыт вход в темницы для посещения заключенных, приходи туда чаще в дух терпения, снисхождения и любви. А если не можешь прийти, окажи твое сочувствие к узникам хоть чрез посредство других. Но сохрани тебя Бог оже­сточаться против узников

Странника принять

«Был странником, и вы приняли Меня» (Мф.25,25). Под странником здесь надобно понимать каждого кто находится в дороге, но кто не имеет у себя средств ни для пищи, ни для того, чтоб оплатить квартиру (номер в гостинице), иногда же не знает где только остановиться, у кого найти себе ночлег, как, например, в селе или деревне. Это именно «поклонники» святым мощам и местам по обету или только по особен­ному усердию. Пусть эти люди обязаны из дома запастись по возможности средствами на пищу и одежду, но комнату, где отдохнуть, они не могли взять с собой; а оплатить помещение в гостинице не в силах. И так во имя Хри­ста следует принять их. Это затем, «сборщики» пожертвований на устройство или исправление церквей и монасты­рей. Сборщики тем более заслуживают странноприимства, потому что они трудятся бескорыстно, бесплатно и собирают пожертвования для славы Христа. Это «переселенцы» из одного места в другое вследствие неурожаев или только тесноты места, где до этого жили: они бегут от нужд и голода и, естественно, нуждаются в нашем странноприимстве. Это и «погорельцы» которым не где укрыться от первой ночи; а также «изгнанные» кем-либо и незнающие где провести ночь: так, например, первых христиан гнали на­чальники языческие, и гонимые убегали в пустыню и в даль, между тем как другие боялись принять их и при­нимали их только глубоколюбящие Христа. Это, наконец, бедный «рабочий», который за 50 и 100 верст идет пешком, чтоб отыскать себе работу: он не меньше прочих странников заслуживает странноприимства. Исполнение долга о странноприимстве опять напоминает нам о возлюбленном Спасителе нашем. Иисус Христос, живя на земле, также не имел где «приклонить голову» (Лк.9,58). Пример стран­ноприимства видим в Аврааме: принимая странников, Авраам удостоился принять Самого Господа в лице трех странников (Евр.13,2). В чем же именно должна состоять наша услуга странникам? По смыслу евангельской заповеди первее всего мы должны дать им помещение: иные в дороге больше ничего и не требуют. К помещению относятся также по­стель и ночной светильник, словом все, что только может более успокоить странника. Затем, предоставляется усердию делать и больше, например, предложить страннику бесплатный стол, дать ему в дорогу хлеба. Большая будет заслуга пред Богом и большее утешение страннику, когда хозяин все приготовит для покоя странника соб­ственными руками, например, постель. Во всяком случай не следует давать почувствовать страннику, что его обязываем или что он обременил нас своим приходом. Если б прием его был в виде гостеприимства, за которое могло бы быть вознаграждение от него тем же, но которого, однако, нельзя почему либо ожидать, или если бы он напрасно утруждал нас, потому что имеет средства нанять помещение в пути, тогда еще иное бы было дело. А странноприимство ради Христа вовсе не бесплатное: оно во сто раз вознаградится. Значит, нужно радоваться случаю оказать такое страннопринятие, а не укорять им странника. Авраам не просто принимал странников, но сам выходил к ним на встречу и приглашал их.  Высший подвиг странноприимства состоит в том, чтобы построить «странноприимный дом» или же выделить в своем доме помещение для принятия странников. Ты, христианин, если по своим средствам и домашним обстоятельствам можешь дать приют и ночлег бедным людям, которые путешествуют куда-либо по уважительной нужде и с бла­городного целью, не отказывай никогда: иначе ты допустишь пройти мимо твоего дома Самому Христу! 

Посетить больного

«Был болен, и во посетили Меня» (Мф.25,35). Какие это больные? Прежде всего, конечно, родственники и знакомые. Далее: одинокие, которые пусть и не нуждаются ни в чем, пусть будут состоятельные, но или не имеют ни роду ни племени, или заболели в чужом месте, и таким образом вполне заслуживают нашего сострадания. Наконец, «беспомощные»: этим нечем полечиться; для этих некому призвать священника, чтоб исповедать их. А вообще больные столько же имеют права на наше человеколюбие, как и в темнице заключенные. Между тем, как алчущие, жаждущие, нагие и странники сами сказывают о своих нуждах, только не нужно запирать от них дверей, больной прикован к постели, как и узник заключен в своей темнице: кто же его увидит и услышит, если б он и стал просить о помощи? А часто ж и вопиять-то о помощи он не может, даже и чувствовать свою нужду не в силах. И так тем более лежит на нас долг христианского ми­лосердия в отношении к больным. Представим себе, чего бы мы пожелали от других, если б находились на одре болезни, и, тем самым, послужим больному. Если мы еще и не испытывали сами состояния тяжкой болезни: все же более чем вероятно болезнь и нас встретит в старости перед смертью. Возлюбленный Спаситель наш, приглашающий нас к посещению больных, Сам показал нам сию добродетель в тысяче примеров. Чудеса Его в том и состояли, что Он исцелял больных (Мф.4,23-24). Он не только не отказывал в своей помощи страждущим от различных болезней, но и сам спрашивал иных: «хочешь ли быть здоров?» (Ин.5,6). Исполняем ли мы и по-евангельски ли исполняем Его заповедь о посещении больных? О, как немного таких, которые в этом духе исполняют! И к близкому-то больному мы не соберемся придти или приходим вместо пяти раз только однажды; потому что нам скучно кажется сидеть у постели больного. А к посторон­нему, но одинокому, и не считаешь долгом прийти, хоть знаем и уверены, что он был бы благодарен нам за наше посещение. К бедному же и беспомощному как пойти? нужно спуститься к нему куда-нибудь в подвал или в нижний этаж, где сыро и душно. Тем более целую больницу как обойти? Там духота воздуха, идет пере­вязка ран, слышатся стоны, некоторые лежать без па­мяти: все это картины невеселые и неприятно действующие на наши нервы. Правда, если заболеет богатый человек или начальник, у постели этих не мало бывает посети­телей. Но по чувству ли любви к ближнему, или по вниманию ли к евангельской заповеди, собираются здесь посетители? не по обычаю ли только или не для того ли чтоб больной или его семейные оценили их посещение, и жалея больного на словах, желают ли ему посетители в самой душе выздоровления? Что, притом, более бывает предметом разговора их у постели больного, что, как не новости какие-либо, вообще легкомыслие и пустота слов, которые не успокоят болящего, а скорее утомят его?

По-евангельски же не так следует исполнять заповедь о посещении больных. Евангелие не требует от нас на этот раз многого, а только предлагаете одно: «посетить». Действительно, для больного скучно и тяжело проходит время; он рад бывает посетителю, доволен участием в его положении других, а все это, успокаивая и ободряя его дух, облегчает и болезнь. Большее сделать для него Евангелие и опять предоставляет нашему усердию. И вот прекрасно, если кто лично служит больному. Это служение развивает в нем чувство сострадания к ближнему; оно обнадеживает и его постороннею помощью в том случае, если он сам заболеет; оно — такая заслуга, что равняется соб­ственною болезнью, особенно если бываешь у постели трудного или слишком неспокойного больного. Прекрасно, если богатый человек приглашает к беспомощному больному врача и платит за лекарства. Истинно евангельская услуга, если иной читает у постели больного духовную книжку или акафист, как только больной может выслу­шать чтение. Наконец, хоть не велик, но важен и этот труд, пригласить к больному священника или напутствования его исповедью и прочими таинствами, вознаградить труд церковного причта и вообще принять на себя все расходы по этому предмету, как, напротив, самый тяжкий грех допустить умереть больному без исповеди. Но спросят: «как же быть, если ни время, ни близость расстояния, ни текущие занятия, не дозволяют послужить больному»? В таком случае и опять можно выполнить дело милосердия чрез других, когда дозволяют средства. Можно попросить кого из соседей иметь уход за больным или же поме­стить больного в больницу с платою от себя. Когда благодетельный самарянин не мог сам лично ухаживать за больным, которого нашел на дороге, потому что должен был, поспешать вперед, тогда выдал от себя два сребренника (Лк.10,35) хозяину гостиницы, у которого остановился с больным, и просил последнего позаботиться о больном, обещаясь и еще приплатить к тому, что будет израсходовано сверх двух сребреников. Особенным, и опять в некотором смысле вековечным подвигом по исполнению Евангельской заповеди о больных может быть построение больницы за свой счет. И так ты, евангельская душа, любящая дела евангельской милостыни, посещай больных и служи им, сколько можешь, представляя себе каждый раз стоящим у изголовья их Самого Христа Спасителя. Поверь, что одно такое посещение твое будет полезнее сотни посещений (визитов), которые бы ты хотел сделать знакомым твоим в годовой праздник. Посещай, а если можешь, и личною услугою успокаивай больных, и ты по­лучишь царство небесное!

Похоронить умершего в бедности и убожестве

Этот подвиг телесного милосердия к ближнему, по­добно посещению заключенных в темнице и принятия странников, также напоминает нам о тесном или беспомощном положении, в каком находился возлюбленный Спаси­тель наш: «сего страннаго, его же ученикъ лукавый на смерть предаде» (Служб. вел. пятка), сего Иосиф аримафейский приготовил к погребению и положил в своей семейной могиле. Этим-то подвигом обессмертил себя в истории праведный Товит (ТОв.1,17): обширная была и деятельность Товиту, потому что за городскими воротами, где он жил, просто выбрасывали тела убитых пленников, которые были с ним одного отечества. Ради этого подвига Товит лишился имения сво­его и потерял зрение, но за то Господь Бог наградил его семейным счастьем, впоследствии возвратил ему и зрение, на том свете удостоит вечного блаженства. Пер­вые христиане с великим усердием собирали с мест казни тела мучеников и погребали мученические мощи. В IV веке (в греческой церкви) были известны особенные люди, на которых возлагался труд погребать бедных мертвецов: эти люди назывались «тружениками». Какие же те мертвые, о погребении которых мы обязаны позабо­титься по долгу христианского милосердия? О родственниках и близких знакомых и не следовало бы упоминать здесь. Но, к сожалению, иные бегают и близкого к ним покойника. Почему же? Чтоб не видеть и не слышать напоминаний о смерти, чтоб не обонять неприятного запаха от разлагающегося тела. Но смерть не обойдет и каждого, а брезгливость на сей раз показывает излишнюю негу обоняния. Христианского милосердия требуют от нас такие умершие, после которых и на похороны ничего не оста­лось: может быть, это были люди служащие, даже высокого сана, например, семейный священник. Речь наша, без сомнения, не о великолепии похорон, ни о заказе памятника умершему, но о самом необходимом, как гроб, могила, руки, которые должны отнести и предать земле мертвеца, панихида и отпевание по обряду христианскому. Как же не пожертвовать по подписке или просто по сбору, наконец, и по собственному вызову на такие похороны? Но в иных случаях представляется возможность даже буквально по при­меру Товета выполнить христианское милосердие к убогим мертвецам. Так, в больших городах не в редкость бывают тела умерших на дороге людей, вообще умерших насильственною или напрасною смертью. Даже нельзя иногда узнать и по имени мертвеца, потому что он пришелец, и можно лишь догадаться, что он был христианином, потому что найден на дороге с крестом на груди. Пусть обязанность погребать таких мертвецов относится к полицейской власти, но есть здесь место и для нашего милосердия, например, имеющие состояние могут приготовить или вперед выдать для них нескудное погребальное белье; могут возложить на мертвого крест, проводить его в церковь для отпевания и на могилу. (Между тем вместо милосердия к подобному мертвецу иные, т. е. обязанные уже погребсти его, не покрывают его и холстиною, складывают для него гроб так легко, что он выпадает из гроба… Какое жестокосердие!). Православный христианин! ты, как верная ближнему душа до самой последней беспомощности его, покажи твое усердие к погребению бедных и безродных! Тогда ты примешь участие и в подвиге Иосифа, который удостоился по­гребсти Христа! Послушай на случай собственной твоей смерти и погребения такую речь Церкви: «еще помиловалъ еси, человече, человека, той имать тамо помиловати тя… Аще въ житии нага покрывалъ еси, той имать тамо покрыти тя!» (Из послед. погреб. священ.).

Раздел 8: Немилосердие к животным, имеющее связь с немилосердием к людям

Бичевание без пощады рабочих животных или только неудержание других от этого

«Праведник милует души скотов своих» (Пртч. 12,10). Животные также имеют способность чувствовать, с одной стороны, покой, а с другой – болезни: иное забитое животное пугается, дрожит даже оттого, когда на него замахиваются, чтобы ударить. Притом побои, например, лошади, не прибавляют же сил, а более обессиливают ее, особенно на будущее время. Сколь же бесчеловечно поступают бьющие животных! Одни бьют их за то, что они не везут тяжести, которые между возложена на них не по им силам. Другие – без всякого даже повода, в нетрезвом виде, или в минуты своего раздражения, только по праву сильного, только в силу такого сознания, что животное беззащитно и безгласно; но, конечно, если б животные могли говорить, то подобно Валаамовой ослице и всегда обличили бы в несправедливости своих мучителей. Третьи бьют их, притом, без разбора по какой ни есть части тела, например, и по голове, за что впрочем, некоторые из них умеют отмстить (например, лошадь, когда бьют ее по голове, непременно старается укусить бьющего). Не оттого ли между прочим донашние животные в сравнении с полевыми менее долговечны, что человек тактеснит их? (Например, конь по своей величине и силе, казалось бы, должен жить не менее хоть верблюда, который почти равен ему величиной; между тем конь далеко не достигает до 50-летней старости, как верблюд). Животные также творения Божии; потому человек не имеет право жестоко обращаться с ними. Пусть он над ними имеет власть: но власть еще не означаете тиранства. Как противно Бо­гу жестокое обращение с животными, между прочим, знаем на примере из жизни св. Ефрема Сирина. Ефрем (до решительного обращения своего кБогу) однажды с злым намерением выгнал из загона непраздную корову. За это самое Господь Бог попустил ему быть несколько времени в темничном заключении, поводом к которому было одно напрасное на него подозрение (Четь-мин. под 28 янв.). Но и только оставаться равнодушным, как ни в чемне бывало, ког­да другие бьют животное, например, на улице — извозчики, в дороге—крестьяне, во дворе—кучера, только не останав­ливать посторонних бичеваний: это также показывает недостаток милосердия, значительное огрубение сердца. Пусть на замечание наше бьющим последовали бы грубый ответ или брань: однако ж не легче ли намперенести одну брань, чем отдать на жестокие бичевания животное, не могущее ни пожаловаться, ни плакать по человечески? свойственно ли природе нашей равнодушно смотреть на чужие страдания, хоть бы и животного?—Нет, христианин! «тварь» и без того «с нами» и за нас «совоздыхает и сболезнует» (Рим.8,22), перенося ради нас изнурительные труды, подвергаясь иногда голоду, например, во время засухи. И так будем миловать ее хоть от техстраданий, которые вполне зависят от нас.

Крик на животных с проклятиями на них и с пожеланиями им зла

 Животные имеют способность чувствовать сколько лас­ки своего хозяина, столько же и злой на них крик и ругательства. Между тем, многие злостно и с сквернословием кричат на них (животных) – кричат на каждом шагу, при каждом повороте их; некоторые иначе и не называют свое животное, как «проклятый, проклятая». Брани этой подвергаются почти исключительно домашние животные, которые между тем отличаются кротостью. Затем, если неразумные животные и не понимают тех слов, с которыми мы обращаемся к ним, выражая зложелательство погибели: то мы сами должны понимать как велика была бы потеря для нас, если бы сбывались на самом деле наши зложелательства им. Пусть есть животные, которые ничемне служат нам, даже вредны и опасны для нас. Однако ж в целом, в цели творения Божия, и эти существуют небез пользы (Мф.6,26); зачем же проклинать их? Однако ж вспомним,что до грехопадения в раю, когда человек сохранял в чистоте образ Божий, все животные были скромны пред ним,как затем и святых угодников звери боялись и почитали, сознавая в них по чутью восстановление образа Божия. (Собака, например, всегда любит своего хозяина: но если хозяин замарает свое ли­це сажей,—она нападает на него. Вот сравните, как человек через грех помрачает в себе образ Божий и как после этого животные не узнают в немсвоего хозяина!) —Христианин! обрати твое внимание на то, что после искупительной жертвы Спасителя и животные не в том уже отношении находятся к человеку, как были в Ветхом Завете; кровь их более не проливается потоками в жертвах. Мы видим их теперь в самых священных для нас изображениях, как например, голубя при богоявлении на Иордане. И так будем же относиться к ним в примирительном духе, а не во враждебном и раздражительном.

Незаботливость о больных животных, особенно во время повальной болезни, и неотделение их в таком случае от чужого скота

Спаситель одобрил поспешную заботу хозяина об осле, который упал в колодезь (Лк.14,5). Животное не может, как человек, высказать своих страданий и помочь себе в своей болезни. Поэтому оно вполне заслуживает нашей заботы. Между тем одни вот употребляют в работу и заболевшее животное. Другие не лечат больного скота и не предостерегают его от самого боленья, особенно во время повальной болезни. Третьи не заботятся об уходе за темиживотными, которые только что родились (Лев.22,27). Многие до бессилия обременяют животное ездой или работой, но не платят ему за услугу услугой,—ее питают его зерном и ничем крометравы: если уж и нет у кого средств на корм зерном, в таком случае надобно да­вать больше покоя животному или меньше изнурять его на езде и работе.—А в случае скотского падежа домохозяева еще должны позаботиться о том, чтоб тотчас же отделять свой заболевший скот от чужого здорового, еслиесть опасность последнему заразиться. Темхуже поступают, когда с сознанием и без всякой предосторожности провозят или продают что либо заразительное для скота, например, кожу с болевшего и падшего животного: иногда от одного такого случая начинается в известном месте за­раза и мало помалу измирает весь скот. Во время по­вальной болезни между животными нужно пред­принимать заботливые меры ж потому еще, что некоторые болезни животных могут быть опасными для самого че­ловека, например, сибирская язва, водобоязненный яд (бешенств; сообщаемое животными через слюну).—Христианин! не лишай твоего милосердая болеющих животных. Немало примеров, как те из них, который более приближаются к человеку (это — четвероногие) не раз оказы­вали как бы человеческую благодарность излечившим их, долго-долго не забывали своих благодетелей (Четь-мин. под 15 янв.).

Травля скота с целью забавы, гоньба коней до смерти и рановременное истребление некоторых животных в пищу

Это виды бесчеловечия, одно другого виновнее. В еван­гельской притче не одобряется и одно нерадение человека об овечке, которым воспользовался хищный зверь, растерзав заблудшую овечку (Ин.10.12). А тут намеренно отдают слабых животных более сильным и свирепым, и для того единственно, чтоб потешиться борьбою их с последни­ми, чтоб видеть их испуг, слышать их визг. Терзания со стороны свирепых животных естественны, а для человеческого достоинства вид этих терзаний крайне унизителен. Отсюда-то человек начинает мало трогаться и страданиями человеческими, привыкает к жестокосердию и к людям, если особенно в детстве привык забавляться мучениями животных, Говорят иные к оправданию себя, что «травля животных,например, зайцев, не всегда окан­чивается мором их». Но нужно вспомнить и об одном испуге, который убийственно действует на слабейшее животное.—Нет; человек должен прекращать по возможности и те терзания животных, какие видит между ними самими со стороны сильнейших над слабыми к какие бывают не для удовлетворения голода, но по одной злости. Он должен быть здесь, так сказать, примирителем. Это его забота; потому что не чрез него ли возникла такая вражда между самими бессловесными?—Затем, загонять коней на езде до смерти также со стороны человека злоупотребление властью над животными и очевидное бесчеловечие. Подобные случаи поставляются тем в большую ви­ну, что не всегда происходит от крайней нужды поспешать в дороге (хотя и тут от коня нельзя же требовать полета птицы), но часто от одной привычки к скорой езде, т.е. также от забавы своего рода: погоняет путник изо всей силы коней, или непременно требует погонять,— это ему нравится или чрез это он поспевает раньше часом в известное место, где, однако же, не показывает особенной поспешности в своих делах. Между темжи­вотному от того смерть. А если и редки примеры самой смерти от скорой езды, то во всяком случае крайне обессиливается после этого конь на несколько времени. Да­же случается, что он по инстинкту упрямиться везти другого путника по той дороге где его сильно погоняли. Таким образом, тут и обида ближнему, который вслед за тем должен отправиться тою же дорогою. Самый бег коней (скачка, конское ристалище) не обходится без большой потери силам их, опять обличая в человеке какую-то бессловесную страсть.—Что же до преждевременного употребления в пишу диких животных, которые по недавнему рождению еще не отделились от родивших их, как например, весною, а также и рыб, только что зародившихся, то на этот раз следует припомнить ветхозаветный закон, которым запрещалось и вжертву Богу приносить овечку или козла, или теленка прежде семи дней, т. е. прежде то­го времени, как они находятся под матерью (Лев.22,27). Между рыбами например, и без того естественная смерть очень в редкость; потому что здесь, по праву сильного, ежедневно большие рыбы пожирают слабейших и закон о перехождении одной жизни в другую всего более применяется.—О, человеколюбивый христианин! и сам отвращайся и других удерживай, например, в детском возрасте, забавы над животными такого рода, которая убивает их или только крайне обессиливает, а также и от нетерпеливого истребления их в пищу! Жестокость к животным—еще повторю—имеет самую сильную связь с жестокостью к людям: в древности римляне в гладиаторских зрелищах, любя их, на борьбу со зверями стали выводить и святых мучеников.

Медленное убивание животных

Вначале не были убиваемы животные для употребления в пищу: такбыло даже до потопа. Затем, так как человек грехом ослабил в себе силы телесные: то для укрепления сил его Господь Бог (это было после потопа) благословил ему употреблять в пищу животных. Потому закалать их в пищу или для одежды нужно не иначе, как с некоторым сожалением, с некоторою печалью за себя, а не с радостью при виде предсмертных страданий их. Потому за правило надобно положить: как можно скорей убивать обреченный на смерть скот, а также одним ударом или выстрелом прекращать жизнь таких болеющих животных, которые безнадежны к жизни и только мучатся. Для бессловесного жизнь не имеет нравственного смысла, как например, для человека прожить и один лишний день или час, т. е. когда уже болезнь его смертна, дорого в целях покаяния его пред Богом. Сократить жизнь зверя илидомашнего животного несколькими днями или часами, когда она уже непременно должна окончиться, нисколько не грешно.—Человек! если и можешь ты истреблять животных, то истребляй не более, как сколь­ко требуют того твое самосохранение и твоя безопасность, да и тут с милосердием своего рода.

Наказывание до смерти животных чужого двора

В Ветхом Завете быль закон: «возвратить хозяину чужой заблудившийся скот, хотя бы этот скот принадлежал врагу; не проходить мимо животного, падшего на дороге под тяжестью, но поднять его» (Исх.23,4-5). Тем более зна­чит грех бить (колом, топором), калечить и до смерти забивать чужую скотину, когда например, она заходит в чужой огород или травить чужой посев в поле или есть чужой корм: битьем скотины испорченного уже не воротишь. Да притом эти побои крайне неразумны. Разве животные собственно виноваты, когда вредят сосуду, а не хозяевам их, не имеющиенад ними надлежащего над­зора? Подобный ущерб, какой делают животные, нужно бы взыскивать не с них, а с хозяев их.—Христианин!будь ты вообще милостив к животным, как ми­ловали их и святые угодники. Достигнув первобытной власти над животными, многие из святых кормили из своих рук самых диких зверей, а тех, которые дела­ли вред человеку, связывали веревками будто овечек (Луг духовный, гл. 162).

The post 6-я заповедь. «Не убий». Е. Попов. Нравственное богословие для мирян appeared first on НИ-КА.

Скачать Заповедь 5 в формате docx

1. ГРЕХИ ДЕТЕЙ
** Холодность к родителям
** Непослушание воле родителей
** Грубое обхождение с родителями, укоры им и злословие их
** Пренебрежение родительскими молитвами и родительским благословением
** Немоление со своей стороны о родителях и произношение на них самих проклятия
** Бегство от родительских наставлений или же скорое забвение их наставлений
** Выходы или отлучки из дома без ведома родителей
** Неправильные, уничижительные отзывы о строгости и взысканиях со стороны родителей
** Без нужды отделение от дома отцовского
** Оставление беспомощными родителей в несчастье их, в болезни и при старости лет
** Непредоставление престарелым родителям возможности более готовиться к будущей жизни или только не предложение им этого
** Ложная стыдливость за простых родителей
** Непочтительные отношения к тестям и свекрам, отчиму и мачихе
** Поднятие рук на родителей
** Отцеубийство
** Неотдание последнего долга родителям погребением их, а также— поминовением, особенно в положенные дни
** Нарушение завещания родительского
** Почитание родителей больше, чем Бога

2. ГРЕХИ В СЕМЬЕ И РОДСТВЕ
** Пренебрежение своим дедом и бабушкой
** Грубые чувства к родным брату и сестре
** Незаботливость руководить младших в семье, а со стороны младших – непочтение к старшему
** Нелюбовь к «приведенным», а также и к сродным братьям
** Без нужды домашний раздел с братьями
** Вражда и тяжбы с родственниками
** Предательство беде какой и на самую смерть своего брата или сестры
** Презрительная незаботливость о порочном брате
** Пренебрежение простыми братьями и родственниками, а вместе с тем—отказ беднейшим из них в пособии
** Неотдание достойной цены (чести) умному родственнику
** Пристрастие к своим родственникам

3. ГРЕХИ РОДИТЕЛЕЙ
** Порочное состояние духа в минуты зачатия дитяти и нравственное невнимание ко всему времени беременности
** Физическое небережение себя вовремя беременности, и отсюда— ранние или мертвые роды
** Принятие мер к избежанию зачатия
** Изведение во утробе или убиение вслед за рождением своего младенца
** Неверности повивальной бабки своему долгу
** Неокрещение или неприобщение дитяти, затем умершего
** Подкинутие младенца
** Некормление грудью своего дитяти, кроме болезни
** Заспание у груди младенца
** Небрежный или, напротив излишне-заботливый уход за детьми
** Неучение детей с раннего возраста молитвам и неприучение их к хождению в церковь, всегдашнее пощадение их будить к заутрени
** Оставление надолго дитяти без приобщения и незаботливость начать исповедь его после семи лет
** Приставление к детям для воспитания иноверцев
** Ложное или единственно для целей земных и суетных воспитание детей
** Лишение совсем детей образования
** Подстрекательство детей, во время воспитания их к гневу— мести, а также к честолюбивым мечтаниям относительно будущности их
** Пристрастная любовь к одному из детей
** Непопечение о девственности и трезвенности своих детей
** Невзыскание или, напротив, частые и жестокие взыскания с детей
** Чрезмерное отдаление от себя детей или же, напротив, такое обращение с ними, которое не внушает им страха говорить и делать худое даже при родителях
** Немоление о детях малых и возрастных
** Стеснение детей в делах богоугодных
** Лишение детей без причины родительского благословения
** Проклятия на детей
** Намеренное пред детьми унижение отцом матери их или матерью отца их
** Явные соблазны собственным детям
** Ропот на многочадие или на большую семью
** Безутешная печаль об умершем дитяти
** Лишение взрослых и отделившихся детей всякой поддержки и наследства
** Непонятливое вмешательство в умные дела взрослых детей
** Притеснение своих пасынков и падчериц
** Угнетение усыновленных и приемышей
** Оставление без всякой опеки незаконных детей
** Злонамеренное предательство какому либо неблагополучию собственных детей с употреблением во зло родительской власти над ними
** Холодные чувства к внучатам и незаботливость о внучатах
** Притеснение своей невестки или зятя
** Излишняя любовь к своей семье до равнодушия к крайним нуждам других семейств
** При бездетности непитание в себе отеческого чувства и даже ненависть к детям
** Непопечение о крестниках
** Непочтение к крестным
** Корыстное кумовство

4. ГРЕХИ ВОСПИТАННИКОВ И ВОСПИТАТЕЛЕЙ
** Неблагодарность и прямая плата за добро злом своим воспитателям, учителям и благодетелям
** Забвение добрых предостережений для жизни со стороны законоучителя или учителя
** Непочтение к старым людям
** Старание заслужить любовь у своих воспитанников потворством им
** Пренебрежение здоровьем воспитанников
** Опущение в деле воспитания самого главного: «веры и духа благочестия»
** Равнодушие к особенным порокам воспитанников или собственные худые примеры им
** Попрек других своим благодеянием

5. ГРЕХИ СЛУГ И ХОЗЯЕВ
** Небережение хозяйского добра и вообще нерадение о пользе хозяев
** Положительные и намеренные убытки хозяевам
** Неверность в служении по обязательствам и обязательным отношениям
** Перенос тайн хозяйского дома и искусственное произведение раздора в хозяйском доме
** Злоупотребление доверием господ, подобно слуге пророка Елисея
** Научение хозяйских детей худому или же злонамеренное смолчание пред родителями о худом в них
** Грехи слуг в своем кругу, или в отношении друг к другу
** Частая перемена мест служения
** Горделивое обхождение с прислугой
** Худое содержание прислуги
** Обременение слуг работою и небрежение о заболевшем слуге
** Удержание мзды наемничи
** Употребление слуг в орудие своих страстей и для худых своих дел
** Препятствие слугам ходить в церковь, а особенно отговеть в пост, и отказ им приготовлять для себя постную пищу в пост
** Беспечность вообще о нравственности слуг
** Слепое пристрастие к своему слуге до подчинений ему, или до обладания с его стороны

6. ГРЕХИ В ДРУЖЕСКОМ СОЮЗЕ
** Легкомысленный выбор друга
** Своекорыстное дружество
** Дружество только для одинаковой страсти
** Опасное дружество с лицом другого пола
** Сокрытие правды пред другом относительно вины его в чем или, напротив, незащищение его от напраслин, от худого отзыва, которого он не заслужил
** Измена другу
** Оставление старого или отцовского друга
** Недружелюбие
** Пристрастие к сверстникам (товарищам) или, напротив, пренебрежение ими

7. ЖИЗНЬ ГРАЖДАНСКАЯ И ОБЩЕСТВЕННАЯ
** Оспаривание верховной власти
** Поносное слово или только хульная мысль на царя
** Неискреннее отношение к радости или печали царя, всего дома его, а отсюда—неискренняя молитва о нем
** Несохранение тайны царевой или служебной
** Неуважение к государыне
** Непочтение к наследнику престола и ко всему царствующему дому
** Злонамеренное оскорбление памяти умерших царей
** Большее расположение к западным государствам, чем к своему отечеству
** Предпочтение к службе, в благотворительности и во всем иноверцев и иностранцев своим русским
** Предпочтение иностранных языков в изучении и в разговоре отечественному
** Заимствование от иностранцев явно вредных обычаев
** Бегство из отечества или только без нужды проживание за границей
** Неоказание помощи своеземцу в чужой стране
** Участие в тайных обществах или в явном возмущении
** Пристрастные выборы в должности и склонение к тому же других
** Злоупотребление своим влиянием и властью в общественных собраниях и на мирских сходах
** Злоупотребление доверием общества по должности гласного или члена комитета или учреждения какого
** Недобросовестное и неусердное исполнение обязанностей службы
** Уклонение от бескорыстного служения отечеству в должностях по выборам, равно как и от повинностей общественных
** Равнодушие к общественным нуждам и бедствиям
** Уклончивость от того, чтоб законным путем остановить очевидные и вреднейшие злоупотребления в делах своего общества
** Нерасположениe к собственному званию
** Сословная ненависть и возбуждение ее в других

8. В ОБЯЗАННОСТЯХ К НАЧАЛЬНИКАМ
** Повиновение начальству только из страха, а не по совести
** Ропот и поносные слова на начальника
** Отрицание совсем властей
** Снискание благоволения у начальника подобострастием к нему
В обязанностях самих начальников
** Непредусмотрение нужд и непредотвращение всего опасного для вверенных начальническому попечению
** Слабость и бездействие в управлении или же, напротив, жестокость и притязательность
** Внушение подчиненным покорности закону и порядку одним только гневом-криком
** Начальническая недоступность
** Присвоение собственно себе, своему лицу, власти над другими
** Попрание своею властью одинаковой или же и низшей власти других лиц
** Неоказание начальнического покровительства православной Церкви
** Стеснение подчиненных в исполнении христианских обязанностей
** При управлении другими нестарание управлять самим собой
** Неподавание доброго примера, и даже соблазнительные примеры лицам зависимым и подчиненным
** Невнимание по службе к людям беззащитным и многосемейным
** Лишение достойных людей награды, повышения или прямое притеснение их по зависти
** Притупление в себе самом чувства страха и стыдливости к преступлениям от разбирательства чужих преступлений
** Оставление молитвы о добром управлении другими

9. ГРЕХИ ВОИНОВ
** Тоска по родине, а отсюда намерение о побеге или самый побег от службы
** Неверность по службе из-за корысти, или подкупа
** Ложь нижних воинских чинов
** Чрезмерная требовательность к хозяевам, дающим квартиру, а затем неблагодарность к ним
** Вместо охранения покоя и имущества жителей, разрушение всего этого воровством всякого рода
** Грубое пьянство, и в пьянстве любодейство
** Жестокосердие при отправлении воинских обязанностей
** Рассеянность мыслей и чувств в отношении к церкви, святыне, к исповеди и св. причащения

10. ОТНОШЕНИЕ К ПАСТЫРЯМ
** Неуважение к архиерею
** Грехи против приходских священников
** Грехи против духовного отца
** Непринятие от священников благословения
** Требование от священников одной светскости или только наружной степенности и нелюбовь к истинным пастырям
** Неснисхождение к недостаткам священников
** Старание узнавать и распространять о священниках худое
** Отказ в содержании священникам к сиротам их
** Непочтительность к монахам
** Обращение с доверием к пастырям иноверным и пособия на иноверные церкви вместо своих

После Бога почитай и люби родителей, а за ними тех, которые тесно разделяют с тобою жизнь с какой либо стороны

Эта заповедь, пятая по числу, но первая в отношении к ближним, в особенности «широка зело» (Пс.118,96). Из ближних более всех имеют право на уважительность и лю­бовь нашу родителинаши, на которых в свою очередь лежат важнейшие обязанности кдетям. Затем, в ближайшем к нам отношении находятся лица, как либо заменяющие для нас родителей, например, старшие в семье, воспитатели, учителя и т. д.; а потом—тесно разделяющие с нами жизнь домашнюю и общественную, и наконец— отцы в духовном смысле.

1. ГРЕХИ ДЕТЕЙ

Холодность к родителям

«Матерних (родильных) болезней не забуди» (Сир.7,29). Одни только животные по прошествии некоторого времени забывают и совсем не узнают тех, которые родили их. Человеческая сыновняя любовь так естественна, что это есть первое чувство, которое возникает в человеке от младенчества его, первая добродетель, для которой разви­вается его сердце: любви к родителям не заменить вполне или не должна бы заменить никакая другая любовь, кроме супружеской (если кто вступит в законное супружество). Итак грех не чувствовать и не выражать привязанности к родителям; например: непохвально во время разлуки с ними в некоторой мере не тосковать о них и совсем не писать к ним, а встретившись с ними после разлу­ки чуждаться горячих ласк их; нет, очевидно, сынов­ней привязанности в том, когда сын для службы или должности избирает себе отдаленную от родителей мест­ность, а затем, поступив от них вдаль, не старается при первой же возможности переместиться к ним, тогда как без всякой потери мог бы проходить ту же службу или быть на том же частном занятии и при них. Явная холодность—редко ходить в дом родительский, отделившись от него; явное отсутствие сыновней преданности—не защи­щать родителей пред другими, когда неправильно о них думают и отзываются, между тем как детям (взрослым) более известны их свойства и намерениях в действиях,— не употреблять законной защиты или ходатайства за них и тогда, как их прямо обижают; противно сыновней любви не оберегать родителей от малейшей досады и неприят­ности, говоря или делая то, что, как известно по харак­теру их, не понравится им, да и не должно понравиться всякому благомыслящему; несогласно с сыновнею любовью— не быть только предупредительным к родителям; но, всего хуже, говорить, будто «и совсем не за что питать к отцу—матери чувство привязанности, будто долг их был воспитать тех, которых они родили». В последнем случае выражается уже самое низкое чувство со сто­роны сына или дочери. Одна жизнь есть такое благо, за которое дети никогда не могут отплатить родителям равным благодеянием (Сир.7,30). Прежде чем дитя родится, сколько забот и осторожности должна иметь мать, чтоб сохранить его утробную жизнь! сколько мук должна вытерпеть мать при рождении младенца. А затем, не родителям ли сво­им человек обязан сохранением своей жизни в дет­стве, знанием первой молитвы к Богу и т. д.?

Непослушание воле родителей

«Чада, послушайте своих родителей о Господе: сие бo есть праведно» (Еф.6,1). Праведно,или справедливо, это во всех отношениях. Так: ведь нет древнее и естественнее вла­сти, как власть родительская: отцы, как вместе с тем главы семейств (патриархи), явились раньше, чем стали известны народные правители и цари. Так. образ, они для детей лица священные, или как приставники от самого Бога; в их воле, которая (за редкими исключениями) бывает к детям доброжелательная,—дети могут видеть для себя выражение воли Божией.—Долг сыновнего послушания им в слове Божием и поставляется, можно ска­зать, рядом с богопочтением; например, Господь Бог даже отказывается от принятия той жертвы, в которой дети отнимают что либо необходимое у своих родителей под предлогом дара, или жертвоприношения Ему (Мф.15,5-6). Сын не­послушный в доме родительском и нигде не будет послушным, уступчивым, — ни в службе, ни в частной жизни, ни в общежитии (2Тим.3,2). В доме родительском, пока он не вышел в общественную жизнь, для него начальственные лица только отец да мать, и приятна ему должна бы быть такая зависимость: а потом пять-десять человек вдруг может быть будут предъявлять ему исполнение своей воли,—выражать пред ним по праву свои требования. И вот, если он не привык беспрекословно испол­нять волю только двух естественных для него начальников—отца и матери: то как же тяжело покажется ему покоряться воле многих посторонних для него лиц, но влиятельных на его судьбу!—Добрые и умные родители так много делают для своих детей, столько перенесли и переносят ради детей изнурительных забот, бессонных ночей, что им принадлежит неотъемлемое право требо­вать, чтоб дети исполняли их волю, например в выборе звания или службы.—Но если родители и порочны или сами не исполнили какого либо важного долга в отношении к своим детям: этим не уничтожаются их права над деть­ми, только бы они требовали от детей законного; за то в этом случае сыновнее послушание получает еще большую цену. Или если дети сделались уже самостоятельными, сами имеют детей,—все же они в отношении к родителям не перестали и до гроба не перестанут быть детьми, а так. обр. не освобождаются от сыновнего послушания: только в это время послушание их теряет характер безуслов­ной зависимости. Словом, послушание родителям такая естественная и священная обязанность, что непокорность, упорство пред ними, когда они благонамеренно и согласно с законом Божиим чего либо требуют или к чему ли­бо убеждают своих детей, или непризнание совсем над собой их прав числятся между признаками «последних времен» (2Тим.3,2).Отсюда и суд Церкви непокорным детям са­мый грозный: «иже… родителей своих в коей вещи благо­честивой преслушаяй, при животе и при смерти проклят да будет» (Номокан. Пр.114). О, какой же это страшный грех—непокор­ность, противление родителям!

Грубое обхождение с родителями, укоры им и злословие их

«Всем сердцем твоим прославляй (почитай) отца тво­его» (Сир.7,29). А некоторые не хотят даже назвать отца—мать как следует или избегают того, чтоб часто называть их отцовским именем, в котором между тем ни на волос нет ничего излишне-присвоенного ими (так вместо слов: «батюшка… матушка…» в разговоре с родителями они обращаются безименно: «вы, ты…» или только говорит: «послушайте»). Как грубо это! Затем, грех не отдавать родителям того особого почтения, какое выражают к ним и посторонние лица по особенному их званию и ко­торое вдвойне требовалось бы от детей: именно—не принимают у отца, имеющего сан священнический, рукоблагословения при свидании и прощании с ним. Грех, встре­чая или провожая у себя отца—мать, даже не встать перед ними на ноги по гордости. Грех отвечать им колко, с криком, с насмешливой улыбкой или в насмешливом тоне. Грех без всякой нужды противоречить им. Грех только лишь с угрюмым взглядом обращаться к ним, только лишь не выражать к их положению особенного участия, вообще—не показывать пред ними ласк: сыновня ласказаметим, особенно желательны родителям под старостьлет их; тогда это великая отрада для ро­дителей.—Грех делать родителям укоризны за их недо­статки, и с одною только целью завинить их, без искреннего намерения послужить к исправлению их от этих недостатков, между тем как они терпели же слабости самих детей, были же снисходительны к детям, когда дети в отрочестве досаждали им своим упрямством или шалостями. Грех подобным образом укорять родителей за случаи их забвения или за неосновательные в чем либо рассуждения или за странности какие, что легко встре­чается в них тогда, как они оскудеют памятью и даже разумом своим (Сир.3,13). Грех осуждать их, или переговаривать в своем семейном кругу, между братьями и сестрами. Грех особенно упрекать их напрасно, например в скупости на одежду для детей, между тем как для больших обнов детям они не имеют средств, не говоря уже о том, что каждое и малое сбережение, которое оста­лось бы от них, пошло бы детям же. Грех особен­но укорять родителей в духовных делах их_: например, в богомолье, в милостынях,—когда по поводу этих дел посторонние лица (мир)глумятся над ними и ропщут на них. Все эти виды непочтительного обхождения с роди­телями отнюдь не мелочь, и не извиняются со стороны де­тей ни близостью или короткостью отношений к ним отца—матери, ни малою развитостью родителей, ни такою надеждою, будто добрые родители не взыщут за грубость с единственного может быть сына или дочери. А также нечего оправдывать свою неласковость угрюмостью и молча­ливостью самих родителей: например под старость лет родителям и свойственно быть угрюмыми или молчаливыми вследствие забот, болезней, огорчений в жизни; а зачем же молодым-то детям смотреть на это и платить в отношении к родителям намеренно тою же монетою?—Наконец, когда грубое обхождение с родителями доходит до ругательных слов, прямо в глаза или заочно (у иных с скверною матернею бранью или только в присутствии других—малых детей их); когда сын или дочь, по при­меру Хама, посмеиваются над родителями в том или другом положении их, когда порочат родителей пред посто­ронними лицами или в постороннем доме, разглашая об них худые вести;—тогда припоминается древний закон: «иже злословит отца своего или матерь свою, смертию да умрет» (Исх.21,16),—закон, который и в Новом Завете повторил Господь Иисус Христос (Мф.15,4). За это самое «погаснет светильник среди глубокой тьмы», т. е. дерзкий сын будет жить как в непроходимой темноте, нигде не найдет себе счастья (Притч.20,20). И так горе дерзким детям!

Пренебрежение родительскими молитвами и родительским благословением

Между тем сказано: «зане молитвы родителей утверждают основания домов» (Мол. при венч. вт.); «благословение отчее утверждает домы чад» (Сир.3,9). Кто имеет у себя отцом человека благочестивого или матерью—женщину богобоязненную; тот прямо может смотреть на свое благополучие, как на плод усердных молитв об нем отца или матери.—Благословение же родительское столь дорого, что Исав, и не совсем благонравный сын, поднял громкий и жалостный плачь, когда узнал, что вместо него воспользовался благословением брат его (Быт.27,34). Важная эта тайна, почему молитвы и благословенье родителей сильно действуют. За болезненные труды родителей по рождению и воспитанию детей Господь Бог дает им награду: «проявлять особенную благоде­тельную силу на своих детей там, где они уже легкое выполняют, т. е. когда молятся только за детей или благословляют дитя словом-рукою». Они—родители, несом­ненно, бывают орудиями творческой и промыслительной силы Божией в отношении к своим детям, и отсюда— урок для детей видеть в них божественную к себе благость, всеблагий промысл о себе Отца небесного. Да и самое имя отцаГосподь Бог, так сказать, уделил от Себя земным отцам, будучи сам отцом единородного своего Сына; потому что это имя не с человека или от человеческих рождений заимствовано для Божества, а соб­ственно от вечного Божества перешло к людям (Еф.3,14). И так не разумны и грешат пред Богом дети, если даже и не представляют себе, что о них молятся каждый день родители, если не признают особенной силы молитв родительских за них в особенном каком либо положении своем, если не желают с чувством благодарности прододжения этих молитв. Тем боле злонравны и оскорбляют Бога такие дети, которые смотрят на родительское благословение, как только на обряд, которые и не думают видеть для себя никакой потери, если не будет для них родительского благословения,—которые, наконец, уг­розу быть лишенными благословения называют одним «запугиванием». Посему участь таких детей оказывается часто к худшею участи Исавовой. 

Немоление со своей стороны о родителях и произношение на них самих проклятия

Когда дети (пусть и несовершеннолетние, но уже понимающие), не молятся о здравии и долголетней жизни родителей: это значит, что они не дорожат собственным своим благополучием; потому что в здоровье родителей они должны видеть обеспечение своей участи. А молитвы о родителях детей вполне возрастных или самостоя­тельно живущих, как во всякое время, так особен­но в день именин отца или матери за литургией, за молебном, должны быть выполняемы еще более с искренним побуждением; потому что эти дети вполне же могут сознавать, что родители—первые в мире для них благо­детели, а жизнь и здоровье—первое счастье для каждого человека;—еще потому что чем далее здравствуют роди­тели, тем приятнее детям слышать от них живые предания как о своем детстве, которое в свою очередь приятно вспоминается за свою невинность, так и о жизни их самих и, наконец, о дедах или дальнейших предках, Возрастные дети должны молиться не о здоровье толь­ко или долголетии своих родителей, но и о том, чтоб родителям их достигнуть вечного спасения. Что же до отцепроклятия, то оно свойственно только самому злому сы­ну: «чадо зло клянет отца, и матерь не благословит» (Притч.30,11).Оно показывает в сыне или дочери даже чудовище злос­ти и, без сомнения, не имеет своей силы, а обращается на голову того же, кто произносит его.

Бегство от родительских наставлений или же скорое забвение их наставлений

«Не отрини заветов матери твоея» (Притч.1,8); «чадо! помяни заповеди моя, да не изгладятся от сердца твоего» (Тов.4,19). Так как родители, «прожив свой век», приобрели много опыт­ности, и так как к ним-то ближе, чем ко всякому другому, относится счастье и несчастье их детей, следо­вательно, советы и наставления их детям не могут быть не искренними: то долг детей верить их совету, а не предпочитать им посторонних советников, хоть бы иног­да совет их было совершенно в разрез советам последних;—долг детей просить родительских наставлений на каждое такое дело, которое ново и при новости своей весьма важно или только представляется сомнительным и затруднительным. Особенно так дети должны обращаться к своим родителям до совершеннолетия своего или до выхода из опеки их. Но где же внимание и доверие ро­дителям (и по видимому нисколько не оскорбляя их)— бегать или уклоняться под разными предлогами от раз­говора с ними, как только они хотят дать совет, как намерены сделать замечание, как начнут беседовать о духовном, чтоб предостеречь детей от суетности и воль­ности, от ошибок в действиях? или где искренность сыновняя — отделываться от родительских наставлений одним молчанием, не убеждаясь в душе этими наставлениями? Равным образом вина—завтра же забывать, что вчера бы­ло сказано родителями в урок и на что изъявлено сер­дечное сочувствие,—вина не помнить того, против чего ро­дители с особенною заботливостью убеждали (например не курить бы табаку, не есть по постам скоромное). Можно еще забыть, что либо другое или слова посторонних лиц, но не заказ родительский. Нет; добрые отеческие советы надобно помнить и после смерти отца.

Выходы или отлучки из дома без ведома родителей

«Или не жезл руки нашея есть внегда входити (сыну нашему) и исходити пред нами», говорится в свящ. книге Товита (Тов.5,18). Да; дети—особенно несовершеннолетние—не иначе должны пускаться на каждый свой выход или выезд из дома, на каждое свое свидание вне дома, как спросив­шись у отца или матери, а за отсутствием того и другого из родителей, у старшего в семье; они должны так де­лать тем более, если сами родители требуют спрашивать­ся у них и если отлучка предполагается продолжительная, на несколько часов или дней. Совершеннолетние же дети, живущие в доме родительском, по крайней мере, могут сказываться о себе: куда и на сколько времени они отлу­чаются? Это необходимо частью для родителей, которые мо­гут понуждаться в их послухах во время отлучки их. Но более необходимо и полезно это для самих детей. Ког­да каждый шаг из дома дети будут делать с позволения или только с ведома родителей, тогда они больше бу­дут чувствовать свою зависимость от родителей: а такое чувство и естественно и для доброго сына или дочери приятно:—тогда каждый же шаг будет сопровождаться для детей родительским благословением, след. большим успехом; тогда меньше будет допущено ненужных или вредных отлучек, пустых свиданий. Как спокойно идти или ехать куда либо с такою мыслью, что родители о том знают и на то дали позволение! Но грешат, грешат де­ти, если по самоволию, по гордости или дерзости отлучают­ся из дома родительского без всякого спроса. Не возвра­щаясь иной раз до позднего вечера, а иногда и несколько дней,—положим только с прогулки или отдыха, они тем наводят на большое беспокойство своих заботливых ро­дителей.

Неправильные, уничижительные отзывы о строгости и взысканиях со стороны родителей

«Безумный ругается наказанию отчю» (Прит.15,5).Строгость и наказания родительские также необходимы до совершеннолетиядетей, как неизбежен в людях первородный грех и как необходимо противодействовать почти на каждом шагу проявлениям этого греха в детях. А что, действи­тельно, и малолетние дети по природе своей склонны ко греху,—пример этого можно видеть особенно из злого чувства зависти, которое нередко и в детской натуре обнаруживается; так, зависть замечалась даже в молочных братьях (значит—в младенцах), которые питались од­новременно грудью своей матери. Эта прирожденная нак­лонность к злу, существующая в детях только в воз­можности, или как только затаённая способность и сила, и легко пробуждается в них, легко переходит в действительные злые чувствования и деяния; если к тому и дру­гому греху они будут иметь поводы, внешние впечатления. А как все такие поводы и впечатления не могут быть устранены от детей, и следовательно, зачатки прирожденного зла, в силу их, без труда могут развиваться в детях, например, ложь: то мало одной внимательности и осторожности в обращении с детьми; чтоб они не усвоили себе чего либо худого; нет,— требуется и насильственное удержание их от зла. Сам Господь Бог, воспитывая человечество, употребляет наказания, и когда Он наказывает кого, это признается доказательством или признаком Его отеческой любви (Евр.12,6). И так называть строгость родителей злоупотреблением их власти, капризом их характера, настоящим тиранством, вредною системою устрашения или же объяс­нять их строгость одним невежеством их,—тоже сво­его рода невежественность и решительная несообразность с делом. Напротив, должны дети оставаться благодар­ными за родительскую строгость, как за время первоначального воспитания своего, так и в последующем затем времени: «аще жезлом биеши (сына), не умрет от него» (Притч.23,13). Пусть иногда и при строгости не выходит умным сын; но без строгости он вышел бы еще хуже. А потом, если б и действительно отец—мать допускали иногда излишние или неправильные взыскания, если б увлекались чрезмерным гневом при наказании или только по поводу гнева — то своего, происшедшего может быть от посторонних причин, и наказывали,—дети не должны мстить им за это впоследствии времени холодностью, упреками, жало­бами пред кем либо. Почему не должны?—Потому что и суровая строгостьв родителях бывает невинною, так как происходит от любви к детям; если иногда и очень строго, круто поступит отец с виновным сыном или с виновною дочерью,—этим показывается только то, что он разом хочет остановить зло, но уже никак не равнодушно или беспечно относится к злу; наконец, кто неумолим к своему отцу или матери, злопамятствуя на не­справедливости их к себе при воспитании, тот к кому же и когда будет снисходителен?

Без нужды отделение от дома отцовского

«Отче! даждь ми достойную часть имения… И не по мнозех днех… отъиде на страну далече» (Лк.15,12-13). Подобно блуд­ному сыну поступают все те, которые отделяются от до­ма родительского совершенно без нужды и против жела­ния родителей, по исканию себе одной свободы, только в угоду молодой жене или тестям. Нередко и эти дети то же самое испытывают, что испытал блудный сын. От­делившись от отца, они терпит различные нужды и неудобства в своей жизни или в помещении; не в силах бывают жить особым хозяйством; а если раньше вели себя слабо, то еще более ослабевают в поведении. Зло на этот раз бывает ответственнее, что часто и родите­ли, оставленные одни, затрудняются в своем домоводстве или только скорбят о жизни врознь с детьми.

Оставление беспомощными родителей в несчастье их, в болезни и при старости лет

«Коль хулен оставляяй отца» (Сир.3,16). Грех покинуть отца в несчастье каком либо, например, когда бы он, препро­вождаемый за свои преступления в ссылку, желал про­ститься с сыном или дочерью, а дети по стыдливости или в чувстве презрения не хотели бы прийти к нему: «не славися в безчестии отца твоего», сказано (Сир.1,10). Грех так­же покинуть родителей в болезненном их состоянии, — не лечить их, когда есть возможность полечить, не ухажи­вать за ними во время болезни: не покидали же они сами детей, когда дети были слабыми младенцами, — ласкали и утешали они детей, когда дети скучали; да и болезни их, может быть, пришли от детей же, т. е. после трудного деторождения или трудных заботь и работ, чтоб пропитать и воспитать свою семью. Отказывать же родителям при старости лет их в пище, одежде и помещении у себя (пускать по миру) или же (всего чаще) пропитывая их роптать, что они долго живут и отягощают своим содержанием, повелительно или с высока обходиться с ними, как своими нахлебниками, да и пропитывать-то их и по­мещать где либо с прислугой и в самом последнем уголке, дома,—все это какое низкое своекорыстие и неес­тественное жестокосердие! Нет; нужно бы помнить что беспомощные и престарелые родители естественно возвраща­ются к младенчеству, и дети должны быть для них тем же, чем они были для детей в младенчестве последних. Нужно бы дорожить в своем доме сокровищем, которое на сей раз составляют для детей престарелые или убогие родители; рады были бы сын и дочь потом, т. е. как умрут их родители, успокоить их, но уже некого будет покоить. Нужно бы христианину не забывать того примера, как Господь Иисус Христос, когда уже висел на кресте и сам весь был в болезнях, выразил заботу об оси­ротевшей своей Матери (Ин.19,25-27). Кратко: постыднейшее это де­ло покидать беспомощных родителей: «чадо, заступи в ста­рости отца своего..» (Сир.3,12).

Непредоставление престарелым родителям возможности более готовиться к будущей жизни или только не предложение им этого

Иосиф оказывал всевозможные услуги своему преста­релому отцу, когда отец его хотел выполнить долг богопочтения; например, он подводил к Иакову для молитвенного благословения своих сыновей и отводил их от колен деда (Быт.48,9-20). Так, священный долг каждого сына, каж­дой дочери, служить лично и предоставлять со стороны дру­гих все удобства престарелым своим родителям к то­му, чтоб родители больше готовились к часу смертному и к вечной жизни; потому что дниих уже изочтены. Например, хорошо на сей раз делать чрез руки престарелых родителей милостыню; хорошо устроить дело так, чтоб родители спокойнее могли помолиться у себя в доме, например, имели бы уголок для молитвы и приготовленную лампадку пред иконами,—чтоб чаще бывали в церкви и чаще говели: в последнем случае нечего жалеть труда или расхода, чтоб приводить или привозить их в цер­ковь пли же в доме иной раз, пригласив священника, исправлять для них всенощную, молебен; не следует от­казывать им в особом постном столе, когда они совсем не желают есть мясную пищу; если они и учены, но слепы или плохо видят глазами,—хорошо им предо­ставить—слушать чтение духовной книги чрез внука или постороннее лицо.—Затем, никак не следует упрекать богобоязненных и престарелых родителей в том, что они, ради церкви и богомолья, не работают или мало помогают домашним в работе. Напротив, когда бы они по пристрастив к житейскому труду и работе или вообще по своей холодности не заботились о богомолье и других занятиях, приготовляющих к смерти,—в таком случае надобно еще напоминать им об этом самом. Когда бы они хотели на старости лет принять особую какую дол­жность или заняться ремесленным каким делом без всякой нужды, с единственною целью иметь свои деньги или еще более увеличить имеющееся у них состояние: вся­чески надобно отвлечь их от порывов такой деятельности. Тем более, когда они ведут себя слабо, закосневают в пороках, не приносят покаяния, как будто еще сто лет жить им на свете,—дети и сами и чрез посредство других должны употреблять все меры к исправлению их. Может ли верующий к богобоязненный сын равнодушно относиться к тому, как, престарелый отец его или пре­старелая мать, находясь в нескольких шагах от смер­ти, упиваются вином, тяжко обижают других своим злостным характером или остаются в расколе, словом— находятся в нескольких же шагах от мучений адских? Уместны ли тут такие отзывы: «сами знают…; не нам указывать; пусть живут, как хотят…»? О, это непро­стительное недоброжелательство в детях в отношении к родителям! Так только подстрекал к злому Каиафа своего престарелого отца (по жене), Анну. (Ин.18,13: именно предполагается, что Каифа из угождения Анны оставленному первосвященнику, велел привести Иисуса Христа в дом последнего.) 

Ложная стыдливость за простых родителей

«Помяни отца твоего и матерь твою» даже и тогда, как «посреди вельможи седиши» (Сир.23,17). Стыдиться нужно не простоты родителей по званию или образу жизни их, не того, что они совсем неграмотны или же очень бедны, а собственно своей-то гордости, которая не дозволяет даже открыть о себе: чей сын или чья дочь, — гордости, которая заставляет тотчас удалить от себя простенького отца или мать, если кто из посторонних придет в дом, которая не допускает и посетить хижину родительскую. Низость это души— вести себя столь высокомерно пред простыми родителями.—Кто, как не родители же, были первыми учите­лями и руководителями тех сыновей или дочерей, кото­рые возвысились из простого или низкого состояния?

Непочтительные отношения к тестям и свекрам, отчиму и мачихе

Жена Рагуила говорила родной своей дочери, выдавая ее в супружество: «чти свекровь твоих, mии ныне родители твои суть» (Тов.10,12). И так, если здесь законное отечество, то и долж­ны быть истинно-сыновние отношения, а не такие, что и отцовским именем иные зятья не хотят назвать своих тестев, невестки же—свекровей, пасынки и падчерицы— отчимов и мачех. Но имя «отца—матери» самое дорогое для слуха и сердца человеческого. Таким образом, из за одного этого имени, в котором отказывают имеющим на него законное право, возникает в целом семействе раздор. Почтительные отношения к тестям, свекровям, отчимам и мачехе, кроме наименования, должны быть и на самом деле. В Ветхом Завете написана целая книга в похвалу Руфь, которая выразила, между прочим, прекрас­ную почтительность и преданность своей свекрови: будучи сама вдовою, Руфь приняла из любви к своей свекрови и веру в истинного Бога Израилева. Вместе непочтитель­ными пасынками и падчерицами погрешают теродствен­ники их (иной же раз совсем посторонние люди), кото­рые, еще не узнав хорошо, которая сторона здесь более виновна,—своим вмешательством и вредными внушениями расстраивают родственные отношения пасынков и падчериц к отчиму или мачехе. Надлежало бы постараться— подкрепить эти отношения, а не ослаблять.

Поднятие рук на родителей

«Иже биет отца своею или матерь свою, смертью да ум­реет» (Исх.21,15). И эта казнь над буйным сыном (побиение кам­нями) по закону Моисееву совершалась торжественно, всеми теми лицами, которые были в народном собрании (Втор.21,27.16)). Действительно, бить родителей это – необыкновенная дерзость, пусть будет она допущена и не в полном сознании, например в нетрезвом виде или в справедливом гневе, например, когда отец и мать будут «взятую» в постыднейшем деле (Иоанн.8,3). По церковным законам отцебийца подлежит епитимии даже и в том случае, если б обиженные родители простили его (Номокан., пр.128). А был в древности такой за­кон: «аще двигнет древо и ударит (отца—мать), да от­сечена будет рука его» (там же). Вообще сказать: Божий закон строго заступается за обижаемых родителей. Родители, когда терпят оскорбления и обиды от дерзких сына или дочери, и знают, что эти вины против них не пройдут даром, безнаказанно для их детей. Но это-то сознание приносит новую скорбь их жалостливому сердцу. Как бы не вразумиться такою их терпеливостью и добротою грубому сыну или непочтительной дочери? Но грубые дети не вразумляются… Истинная жалость!

Отцеубийство

Оно бывает непрямое, вообще—беспорядочною жизнью, как жил блудный сын, скрывавшийся неизвестно где, или же одним каким либо проступком—преступлением, как говорил Иаков своим детям: «сведете старость мою с печалью во ад» (в могилу) (Быт.42,38). Так, например, могут ли не убиваться горем почтенные отец—мать, если дочь обесчестила их своим поведением? Эта безутешная печаль надломляет их здоровье, и—неразумная дочь, зная их богобоязненность и вместе видное положение их в обществе, не могла не предвидеть такого удара им своим падением. Следовательно, она отцеубийца. Могут ли также не поддаться убийственной печали такие родители, которых сын, зная и особенную их чувствительность, пользуясь еще особенною любовью их,—совершил страшное преступление, за которое подвергся заключение в тюрьму? Следовательно, он, кроме того что гражданский преступник, и отцеубийца нравственно.—Затем, отцеубийство бывает и прямое, намеренное: тогда оно совершается или тайно, чтоб скорей воспользоваться отцовским наследством, или от­крыто—по крайней человеческой злости. В последнем случае, действительно, мы видим в нем такое редкое и страшное злодеяние, что во всей библейской истории нет примера его. Есть только пример решимости на отцеубийство; так Авессалом искал жизни своего отца, Давида. Но из этого примера уже ясно заключаем, как страшно карает правосудие Божие за отцеубийство. Авессалом сам скорее погиб, чем погубил своего отца, царя и правед­ника: стремясь на коне в лесу, он повис длинными своими волосами на сучьях дуба (2Цар.18,10), между небом и зем­лею, как бы в означение того, что его не принимает земля, отвергает и небо. Очевидно, отцеубийство или матереубийство—самая безжалостная жестокость человека и самый вопиющий грех пред Богом. Как желается, чтоб этого греха совсем не было в роде человеческом!

Неотдание последнего долга родителям погребением их, а также— поминовением, особенно в положенные дни

«Чадо, аще умру, погреби мя… Егда умрет (и мать твоя), погреби ю при мне» (Тов.4,3-4). И Toвия, которому это было сказано, «погребе» как родных своих родителей, так и «тестев» своих «славно» (Тов.14,13).Земле предаются то тело и те кости, от которых жизнь передана детям и продолжается в детях: как же не позаботиться детям о приличном погребении этого тела и костей? Да, грешат те сыновья и до­чери, которые то заранее слагают с себя хлопоты по погребению отца—матери, а также и тестя или тещи, отчима или мачехи, отсылая их от себя для самых последних дней их к другим ближайшим родным, то погребают их скупо и с ропотом на этот расход, то не хотят даже отметить их могилы,—покрыть могилу их, если не памятником, то камнем.—Не выполнять же по родителям поминовения, особенно в положенные дни (как 9 и 40 по­сле смерти их, а затем—ежегодно в день кончины их и в родительские субботы),—не поминать их по лени, по забывчивости или от скупости: это опущение в сравнении с похоронами хоть менее заметное и не особенно бросается в глаза посторонних лиц, но в сущности дела более важное и гораздо чаще допускается. По зову Церкви в известные дни и чужие молятся «за всякого благочестивого» между умершими, за самого безродного, но православного по вере, желая каждому такому человеку облегчения участи его за гробом и вечного покоя: не жестоко ли со стороны детей отказывать родителям в той же последней помощи, без сомнения, ожидаемой ими, как утопающий в реке ожидает веревки или посторонней руки? С этою помощью к своим родителям дети должны бы поспешить тем более, что может быть за их же грехи (например, по воспи­танию) родители их низведены по смерти во ад. При этом долг сыновий требует, в случае нужды, и позаботиться о разрешении, у кого следует, вопросов: «поминать ли и когда лучше помянуть тех родителей, которые умерли сомнительною смертью, т.е. от себя, или только без христианского напутствования и в состоянии смертного греха?».

Нарушение завещания родительского

Соломон постепенно привел в исполнение все завещания своего отца, которые высказал ему отец на смертном одре (3Цар.1,1-11;31.44). Детям Ионадава, сына Риховова, за то, что они исполнят завещание отцовское не пить вина,доволь­ствоваться самою простою пищею,—было обещано сохранение потомства их во веки (Иер.35,6.19). И что же? Этот народ, из­вестный под именем «Рихават», уцелел даже до наших дней среди разных войн и опустошений, которые сгладили с земли, как известно, и огромные государства. Это племя доселе сохраняется и живет в пустынях аравийских. Доселе же оно и исполняет завещание своего родоначаль­ника. Так долг и каждого доброго сына или дочери исполнить такие завещания своего отца—матери, которые не противны закону Божию и гражданскому. Сила духовного завещания заключается в том, что завещание сказывается или пишется большею частью перед смертью: а в это время не самые ли лучшие и беспристрастные желания бывают у человека? «Живой думает только о живом, может быть о чрезмерно-суетном: а умирающий смотрит на эту жизнь совсем не таким узким воззрением, но в связи с вечною жизнью. С этой-то стороны завещание ро­дительское и представляется делом самым достопочтенным по своему содержанию или смыслу и самым обязательным для исполнения детьми. Таким образом превысить или уменьшить его, изменить подлогом или пользоваться сторонними обстоятельствами к изменению его, наконец—совсем оставить его без внимания: все это значит творить обман пред умершими родителями, глубоко оскорблять умерших,—тревожить, так сказать, самый прах их. На­добно, напротив, постараться—преодолеть все препятствия к тому, чтоб избегнуть перемены завещания и во всей пол­ноте осуществить его: «завета (сказано) никто же отметает или приповелевает» (прибавляет) (Гал.3,15). В таком случае и ожидает сына—дочь счастье, а то нет и нет; потому что хоть родители и смертны, хоть не явятся с того света взыскивать с нарушителей их завещания, но бессмертен, вечен и правосуден Бог. Особенно завещания родительского исключительно с нравственным характером (а не веще­ственный только), и сделанный не без ведома и согласия детей, например, вступить им без замедления в законный брак, принять священнический сан по сословному призванию, присоединиться к православию, исполнить неисполнен­ный ими самими по близости или внезапности их смерти какой либо обет Богу,—особенно такого рода завещание родителей святы и требуют точнейшего исполнения.

Почитание родителей больше, чем Бога 

«Еже любит отца или матерь паче Мене, несть Мене достоин» (Мф.10,37). Так например, грех из-за родительского благословения оставаться в расколе. Здесь благословение не имеет силы, потому что оно дано по заблуждению, —и если родители уже умерли, то исполнением его не успокаивается (как думают) дух родителей; напротив, еще более возмущается. Грех из-за примера живых отца—ма­тери и по опасению оскорбить их противным примером или прямым отказом на злой совет их,—грех так не ходить в церковь, не говеть в пост, подражать ка­кой либо суетности их. Дочь Иродиады, конечно, поступила бы правильно и сама не погрешила бы смертным грехом, если б не исполнила желания своей матери о главе Кре­стителя. С другой стороны, правильно поступил сын Саула, Ионафан, не скрывая своего мнения и голоса пред своим родителем, когда нужно было доказать последнему вопиющие несправедливости его к Давиду 1Цар.19,20).

 2. ГРЕХИ В СЕМЬЕ И РОДСТВЕ  

Пренебрежение своим дедом и бабушкой

«Кая вдовица, внучата имать, да учатся (ее внучата)… взаим воздаяти родителем» (1Тим.5,4). Деду, прадеду и бабушке, в связи с их сединами и старостью, следует воздавать особенное уважение и быть готовым, пропитывая родителей и их в случае крайней беспомощности пропитывать и покоить.

Грубые чувства к родным брату и сестре

«Подвижеся утроба» (воскипела любовь Иосифа) «о брате своем, и искаше (места) плакати» (Быт.43,30),—вот, напротив, пример самой нежной братской любви! Действительно, после союза супружеского и естественной привязанности к родителям, самый нужный союз должен быть между братья­ми и сестрами: это друзья природные, от первых дней жизни, друзья по крови. Их связывают одинаковая любовь к отцу и матери, одинаковые воспоминания о родителях (если родители уже умерли) и часто одинаковые добрые привычки и наклонности, а тем более — сходствен­ная наружность. Братская любовь так естественна, что и к посторонним лицам, в знак особенного расположения или ласки, обыкновенно говорится: «братец мой». Но что братья и сестры каждый день и час находятся вме­сте, это не дает им повода быть холодными, безучастными и молчаливыми или невежливыми друг к другу. А также напрасно иные говорят, будто в другой семье или с посторонними лицами они жили бы дружелюбнее и были бы более ласковы. Нет,—не привыкнув к дружелюбию в семье, эти грубые братья или сестры не на долго останут­ся дружелюбными и в кругу посторонних. Особенная неж­ность чувств должна быть у братьев в обращении с сестрами. Сестры иногда и смягчают строгость отцовского гнева на братьев и вообще в семье. Но будучи способ­ными успокоить печального брата, они сами, по особенной слабости своей природы, требуют особенного братского участия в какой либо печали своей, нуждаются в особен­ной охране со стороны братьев, например, при выходе из дома и т. под. Тихон Задонский был и святой и носил высокий архиерейский сан : но это не мешало ему называть сестру—вдову «сестрицей и родной», а когда сестра умерла— плакать над ее гробом. О, если б все родные братья и сестры так же сердечно относились друг к другу, не чуждались взаимных ласк, желали бы частого свидания, часто скучали бы друг о друге в разлуке и вели бы в таком случае, сколько позволяют обстоятельства, братскую переписку! 

Незаботливость руководить младших в семье, а со стороны младших – непочтение к старшему

«Еда страж брату моему есмь аз» (Быт.4,9), — такой грубый ответ сделал один старший брат относительно судьбы младшего. Нет, еще при жизни родителей старший брат или старшая сестра в семье обязаны принимать до неко­торой степени участие в воспитании младших и держать себя пред младшими столь умно, чтоб эти брали с них пример. Родители сами вводят в свой взаимный совет старшего и возрастного брата или такую же сестру, когда решается какой либо семейный вопрос о младших, например, поступить ли последним в учебное какое заведение, быть ли сестре выданной в замужество за известного же­ниха и т. д. А после смерти родителей старшие в семье вполне входят в права родительские по предмету руководства младших и несовершеннолетних. Старшие отлагают на несколько времени и свою женитьбу или замужество, чест­но сохраняя себя в холостой жизни,—отлагают собствен­но для того, чтоб свободнее довоспитать и пристроить своих младших братьев или сестер. Долг их также— поддерживать память добрых преданий о родителях, так как младше братья или сестры могут совсем не пом­нить своих родителей. С другой стороны, и младшие обя­заны к старшему брату или старшей сестре как бы сыновним почтением и послушанием: «посреде братий старейшина их честен» (в почтении) (Сир.10,24). Таков уже божеский порядок в семье: соблюдению этого порядка учит сама при­рода. Хоть бы и одним годом был старше брат,—младший должен почитать его за это право перворождения.

Нелюбовь к «приведенным», а также и к сродным братьям

Исмаил, сам приведенный, между тем оскорблял и частью даже гнал своего брата, Исаака (Быт.21,9), за что был изгнан, по распоряжении Самого Бога, из отцовского дома. По естественной любви к самим родителям, дети должны любить и тех, кто для их родителей делается также законным сыном или законною дочерью от прежнего или нового брака. Иосиф, правда, самую горячую любовь выразил к единоутробному Вениамину, но и к братьям от другой матери он с любовью сказал: «аз … брат ваш» (Быт.45,4),связуя братскую любовь к ним чрез отца свое­го. Затем, сродные (т. е. двоюродные, иногда, же троюрод­ные по прямой линии) братья и сестры наши также не дале­ки от собственной нашей плоти и крови: это доказывает­ся сходством их с нами по лицу, по способностям и характеру, которые иногда и очень бросаются в глаза. Таким образом, естественно должна быть наша любовь к сродным. Если и бывает часто на деле так: «свои хуже чужих», то христианин не должен быть таким: лучше ему находить «своих между своими же».—Господь Иисус Христос освятил в своей земной жизни то и другое род­ство: Иаков малый (Марк.15,40), сын Иосифа, называется Его «богобратом», а Иоанн Креститель, сын ужики (родственницы) Его Пречистой Матери, состоят в кровном родстве с Ним, и потому несколько сходствует с Ним по наруж­ному виду.

Без нужды домашний раздел с братьями

Без нужды,—значит только вследствие несогласия или нетерпеливости в семейной жизни. В таком случае, преж­де всего, нет доброй, благоговейной памяти об родителях, во имя которой надлежало бы братьям жить вместе. Несогласия от раздела еще больше увеличиваются; потому что тогда необходим бывает дележ отцовского наслед­ства, вначале заманчивый, так как представляет каж­дому равную часть, а затем приводящий только к спорам, укоризнам и брани.—Несогласия разделом не всег­да прекращаются, напротив —часто после раздела переходят в открытую и сильнейшую вражду. Тогда братья жалуются друг на друга пред посторонними лицами, не удерживаясь от худых отзывов друг о друге; не помогают взаимно в нуждах, и даже нужды или неудачи в хозяйстве одного бывают поводом для злорадства другому; они совсем не ходят друг к другу и отделившийся де­лается совершенно «чужим среди родных». Столько зла в нравственном отношении от братского раздела! — Что же до положения дел хозяйственных, то более всего терпит на сей раз тот, который отделился, которому нужно жить новым хозяйством. Но и «коренному» дому раздел братский отзывается иногда потерями; потому что при соединенных силах братьев хозяйство и состояние, обык­новенно, усиливаются, а при раздробленных — слабеют. Итак, без нужды братский раздел грех пред Богом (Пс.132,1).

Вражда и тяжбы с родственниками

«Враждаваше Исав на Иакова» (Быт.27,41), между тем как это были не только родные, братья, но и купнорожденные. И так братская и родственная вражда, прежде всего, позорна; питать ее в себе и обнаруживать например, тяжбою значит идти против собственной плоти и крови, которую каждый по природе «питает и греет» (Еф.5,29). Затем, эта вражда меж­ду различными родами человеческой ненависти самая бого­противная, так как лютейшие и непримиримые враги между людьми это родственники. В кругу враждующих родственников слышаться иногда такие слова: «умирать бу­ду,—тогда не помирюсь, не прощу». Иаков должен был многие годы скрываться от своего брата, чтоб быть жи­вым.—Обыкновенно, родственная любовь сменяется нена­вистью, приятные родственные свидания прекращаются, а вместо них разве бывают тяжелые встречи в судах и пред начальством,—все это из-за чего же? Или ради нас­ледства какого или из-за одних мелочных неудовольствий, особенно с женской стороны, которые могут возникать бесконечно. Но и законное искание и защищение себя следует вести великодушно. А еще лучше незначительные утраты и неприятности от родственников покрыть христианскою любовью, которая в свою очередь (а это, конечно, всего до­роже) «порывает множество грехов» (Петр.4,8). 

Предательство беде какой и на самую смерть своего брата или сестры

Братья Иосифа предали его горькой беде рабства с полным сознанием своего проступка; потому что Иосиф без сомне6ния, умолял их о пощаде себя. За это-то дети и потомки их самих потерпели долговременное рабство в земле египетской. Так и ныне брат допускает своего брата до ареста в тюрьме за долги или за казенную какую плату, между тем как мог бы без особенного обременения выкупить должника; другой—по личным своим видам или по одной холодности чувств склоняет сестру к такому замужеству, от которого нельзя ожидать счастья последней, например, если жених болен душевным расстройством (временным помешательством) и т. под. Затем,решимость выдать родного брата или сестру прямо на смерть указывает на самые страшные времена в истории человеческой, и, следовательно, на самую страшную вину этого греха; потому что пред концом только мира «предаст же брат брата на смерть» (Мф.10,21). А против непосредственного братского кровопролития припоминается суд Божий первому братоубийце: «изыде Каин от лица Божия… и от лица земли» (Быт.4,16,14),т.е. братоубийца отлучен был и от Церкви и от общества, отвержен и Богом и людьми. Отсюда, или вследствие сознания такой участи за братоубийство, ужасная была на­ружность братоубийцы: «стеня и трясыйся…!».Какие все это страшные преступления, хотя ограждение Богом самого Ка­ина от насильственной смерти со стороны других и не лишает никого надежды быть помилованным за братоубийство!  

Презрительная незаботливость о порочном брате

«Брат твой прииде», сказано о блудном сыне. «Разневася же, и не, хотяше внити» (Лк.15,27-28) другой брат, честный иисправный. Гордостью и презрением к падшему брату или к падшей сестре показывается самомнительная свя­тость. Если и желательно поддержать честь своего рода, ко­торую унижает порочный родственник; то достигать этого следует не горделивым презрением к негодному брату, от чего брат еще более упадет духом, а нравственным участием в его положении. Такое участие может быть вы­ражено: в убедительных советах брату или родствен­нику (лично или письмами) исправиться; в просьбе за не­го других лиц, чтоб предоставили ему должность или серьезное занятие, что скорее может отвлечь его от не­воздержной жизни; в лечение его от запоя; в частой бытности у него в доме или квартире; в поминании его на проскомидии «об исправлении жизни и спасении»; в предложении ему душеполезных книг для чтения. Такое-то участие вполне достойно брата-христианина; потому что тог­да добрый брат заботится не о чести только падшего брата и собственной, но об участи его вечной: «изгибл бе, и обретеся».

Пренебрежение простыми братьями и родственниками, а вместе с тем—отказ беднейшим из них в пособии

«Убогаго брата ненавидит» (Притч.19,7). Иосиф, возвеличенный в Египте, вызвал к себе все родство, когда была для это­го полная возможность, «и глагола им по сердцу их» (Быт.50,21). Сколь бы ни обширно было родство и ни велико собствен­ное семейство, от родства грех отказываться и простых или еще подчиненных себе родственников не признавать родственниками и как бы не узнавать. Не о том речь, чтоб за всех ходатайствовать (это невозможно иногда), но чтоб не гордиться—назвать себя родственником про­стых,—и между ними осведомиться о здоровье одних, по­слать поклон другим, посетить третьих на своей и их родине.—«Аще брат… будет недостаточен… не сожмеши руки пред ним» (Втор.15,7). Нет сомнения, что прежде нужно по­мочь родственнику, а потом уже (если позволяют средства) постороннему лицу. Вообще же нужно помнить, что Господь наш Иисус Христос самую большую часть зем­ной жизни своей провел в кругу родственников, и по­этому никто не должен пренебрегать родством.

Неотдание достойной цены (чести) умному родственнику

«Несть пророк без чести токмо… в родстве и дому своем» (Мрк.6,4).Аарон и Мариам оказали неуважение к своему брату, Моисею, который совершал дивные дела для своего народа, а главное—был человеком возлюбленным у Бога: за это первый подвергся угрозе наказания, которая миновала его только в силу его скорого раскаяния, а вторая — была на семь дней отлучена от всего народа, находясь в проказе (Числ.12.1,10,15). Умный, даровитый и вместе с тем—честный и правдивый человек и без того встречает в жизни немало завистников и противников: а тут еще родственники его, которые ближе, безошибочнее знают его и ко­торые всячески должны бы поддерживать в среди других имя его, не сочувствуют ему, не видят в нем ничего особенного,—хотят унизить его, указывая или на простоту его родопроисхождения или на беспомощность в детстве. Оттого неблагодарные и теряют иногда среди себя умного и полезнейшего деятеля: он по нужде уходит от них в чужие пределы, где к нему уже совсем иные приемы и отношения.

Пристрастие к своим родственникам

При равенстве достоинств (родственника я постороннего) первого предпочесть не только естественно, но и го­раздо полезнее для общественного какого дела или по служ­бе. Но собственно грех предпочитать порочного и неспособного родственника честному и дельному из лиц посторонних. В таком случае, т.е. когда кто в служебном ли быту или до управление частным хозяйством—без разбора и пристрастно окружает себя одними родствен­Никами,—в этом случае образуется свой круг деятелей: туда и трудно и опасно входить постороннему лицу с сво­ими советами, предостережениями или жалобами на злоупот­ребления. Так. обр. тут и вред общему делу и обида невинным, по нужде соприкасающимся лицам. 

3. ГРЕХИ РОДИТЕЛЕЙ

Порочное состояние духа в минуты зачатия дитяти и нравственное невнимание ко всему времени беременности

«Се ты во утробе зачнеши, и родиши; и ныне, не пий вина, ни сикера», было сказано в наставление одной матери, имевшей родить сына, которого ожидало особенное высокое служение (Суд.13,7). Родители могут сделать счастливым свое ди­тя еще до рождения. При каких условиях? Если в то важнейшее время, как зачинают дитя, не находятся в физическом каком изнурении, тем меньше—в болезни какой, если хранят себя в эти минуты трезвенно, во взаимном мире и в страхе Божием. Если, затем бывают нравственно-внимательны и ко всей утробной жизни своего младенца; например, удерживаются в продолжение всего этого времени от сладострастия и пьянства, вообще от страстей; если, напротив, часто молятся, возбуждают себя к благочестивым размышлениям и чувствованиям, любят рассматривать священные картины или только святые иконы в церкви, и все так в особенности мать беременная. После такого нравственно-осторожного зачатия и богобоязненного чревоношения дитятя, и дитя рождается с большею силою против греха, или с некоторым «предварительным запасом добра». И так сам собой виден грех тех родителей, которые поступают совсем напротив: заражают своими пороками не только душевные силы, но и кровь свою, и таким образом, передают своим детям с самым зачатием собственные недуги, душевные и телесные; отсюда например, наследственная наклонность к пьян­ству и запою, к распутству или немиролюбивому харак­теру.

Физическое небережение себя вовремя беременности, и отсюда— ранние или мертвые роды

Жизнь зачатого плода вырабатывается из крови мате­ри. И так тревоги и волнения, которые испытывает мать, например, страх, испуг, сильное огорчение, неумеренная ра­дость или же печаль—скука, вредно действуя на кровь ее, непременно вредят и младенцу. Равным образом—чрезмерные напряжения ее, например, трудная работа, не ослаб­ляемая и пред временем разрешения, поднятие ею не по силам тяжести, сильное телесное движение или же от излишней неги сидячая, неподвижная жизнь, по щегольству— стягивание себя корсетами, по рассеянности — танцы до обмороков и целые бессонные ночи в веселом собрании,— все это, ослабляя силы самой ее, ослабляет, делает хилым и младенца во утробе ее. Иногда же от этих причин и умирает младенец в самой утробе матери или же родится с какими либо телесными повреждениями, даже умоповрежденным. Предполагая эти вины, Церковь при рождении каждого мертвого младенца испрашивает прощение матери его, «во убийство впадшей волей или неволей»; а затем осуждает мать на годичную епитимию (Требн.свящ.), которую вместе с нею должен разделить и отец, даже отец преимущественно, если изнурял беременную тяжкими ра­ботами, если не щадил ее от огорчений и обид, забывая, что беременность есть своего рода болезнь, если вовлекал мать в рассеянную и неправильную жизнь, к неумеренным наслаждениям.

Принятие мер к избежанию зачатия 

Одна из таких мер изобличается в библейской истории. Об Онане сказано: «бысть егда вхождаш к жене.., проливаше семя на земли (погублял семя пролитием на землю, не довершая плотского сообщения, для чего же?), еже не даты семени» (чтоб не последовало оплодотворения). И такое дело Онана «зло явися пред Богом» (Быт.38,9-10). Употреб­ляются и другие средства, как против законного зачатия, так тем более—незаконного. Так иные родители, имея уже довольно детей и тяготясь новым дитятей, обраща­ются к близкому для них врачу, за советом и помощью, чтоб замеченное зачатие не установилось,—миновало бы их. Так иное женское лицо, стыдясь незаконной бере­менности, наперед принимает меры против зачатия, какие посоветуют люди худого же поведения. Так некоторые жены (дамы), боясь чрез деторождение потерять свежесть своего лица, грациозность телосложения, вообще — желая дольше сохранить наружную молодость и красоту, чтоб нравиться мужу или мужскому полу,—обращаются ко врачу за мерами или же сами произвольно употребляют меры то предупредить оплодотворение, то уничтожить его. Но что все эти меры противны природе и так же зло являются пред Богом доказывает и недостижимость ими цели в боль­шей части случаев. Между тем все они полагают пе­чать бесчестия на деторождение, даже и законное; потому что показывают страх—отвращение к деторождению; боль­шинство их положительно вредят здоровью родителей, особенно матери, уродуют и, наконец, совсем убивают способность родить. Несомненный и тяжкий грех!

Изведение во утробе или убиение вслед за рождением своего младенца

«Рахиль плачущися чад стих, и не хотяше утешитися, яко не суть» (Мф.2,18). Таковы должны быть чувства матери о детях, насильственно убиваемых и другими. Как же противоестественно, преступно и беззаконно самой матери изводить или избивать свое дитя! Стыд людской, которого побоялась обеременевшая или уже родившая незаконно, должен бы быть принять, как заслуженное наказание, да и мог бы мало помалу изгладиться хорошим поведением. Он уже не составил бы нового преступления, а только уменьшил бы вину греха пред Богом, если б был вынесен со смирением; детоубийство же во всяком случае—страшное преступление. Стыд, вообще свойственный людям за бесчестные дела, есть преследование одной совести: а детоубийство преследуется и гражданским законом. Итак, справедливо за изведение или убиение младенца церковная епитимия полагается до 10 лет (Агкир.прав.21,3). (По правилам же Иоанна постника она сокращается на половину, но как уже «самая крайняя мера» канонического наказания). Эту епитимию должен понести и родитель умерщвленного младен­ца, если он содействовал умерщвлению советом или доставлением средств.

Неверности повивальной бабки своему долгу

«Благо творяще Бога бабам (еврейским): понеже бояхуся бабы Бога» (Исх.1,21.20). За то именно, еврейские бабки находились под божественным покровительством, что в чувстве святого страха выполняли свое дело, что лучше решались своей жизнью жертвовать для жизни младенцев, с которыми повивались, чем,убивая их, содействовать сокращению рода евреев, чего желал и требовал от них царь фараон. Ни страх, никакие личные расчеты не могли отвлечь этих бабок от верности своему долгу. Но вот ныне какие бывают бабки: берутся не за свое дело, т.е. или не понимают повивального искусства и оттого поставляют рож­дающую в положение более затрудняющее, чем ускорящее и облегчающее роды, или сами-то болезненны, едва дви­жутся от старости;— медленно являются к страждущим, ее думая о том, что тут находится в опасности (особен­но когда бывают преждевременные роды) жизнь двух существ, и матери и младенца, в котором также бессмертная душа;—не сострадательны, бесчувственны к вздохам и стонам раздающей, между тем как этих вздохов никто больше не слышит, кроме их, и значит облег­чать—успокаивать эти вздохи их бы единственный долг; предлагают рождающим для бессознательного понесения родильных мук средства, которые за то после приносят боли и более мучительные и более продолжитель­ные; затем (сторона нравственная) после родов дают у себя свободу свидания имеющим между собою тайную связь, по крайней мере—с таким же участием празднуют чьи либо незаконные роды, как и законные;—наконец, по просьбе и из за корысти своей, обменивают при родах детей, даже убивают их.

Неокрещение или неприобщение дитяти, затем умершего

Первого рода грех так тяжек, что виновные в нем и лишаются святого причастия и осуждаются на пост и многие поклоны каждый день (Из номок.). Немаловажно также здесь опущение со стороны бабок или родителей: не узнать или не научиться преждевременно, как нужно правильнее произ­носить слова крещения и совершать погружение младенца, если младенец по опасности должен быть окрещен без священника. Вина второго греха видна из того, что Христос—Спаситель, установляя тайну святого причащения, о крови своей прибавил слово «вcu», сказал так: «nuйme от нея вси».Уволив младенцев от принятия твердой пищи, как святое тело Его (по первоначальному своему виду). Он этим самым заповедал и младенцев не оставлять без приобщения Пречистой Крови Своей.

Подкинутие младенца

Грешно отторгать от себя собственное дитя. Пусть оно покидается и за нуждою, или по недостатку средств воспи­тать его: нужно вспомнить, что вдова во дни Илии пророка и при голоде желала иметь в живых своего малого сына. Если же дитя отдается чужим, чтобы избегнуть бесславия незаконных родов: то здесь допускаются то же отрицание от собственного плода, а затем—ложь, которая вообще законом Божиим запрещается, и наконец—покушение, хоть и не намеренное, на жизнь своего младенца; потому что младенец, будучи подкинут и оставлен самому себе, может или простудиться или совсем погибнуть от холода, голода или от хищного зверя. В последнем смысле в правилах Иоанна постника и говорится о матерях: «по намерению своему убийцы суть» (Номокан).

Некормление грудью своего дитяти, кроме болезни

По природе и по намерению Божию: «родить и кормить грудью» должно быть действием нераздельным, и тогда-то мать младенца в полном смысле — мать. Младенец, осо­бенно в первые недели, по бессилии пищеварительных органов, может легко принимать и усваивать себе только материнское молоко. Эта пища предохраняет его от смерти, столь обыкновенной в младенческом возрасте,—упрочивает его здоровье, имеет влияние даже на умственные его способности, при питании правильном полагает в нем начала особенной привязанности к матери. Молоко от животного далеко не может заменить этой пищи. А также не заменяет ее вполне и наемная грудь кормилицы. Извест­ное дело, что чужое дитя не так дорого, как свое. К тому же на нравственные чувства самой кормилицы мало обра­щается внимания, да и не всегда есть возможность уследить за постыдными ее увлечениями: между тем кормление грудью совсем не одно питанье, но и своя доля воспитания. И так, несомненно, погрешает и не может быть спокойна совестью та мать, которая отказывает своему дитяти в материнском молоке не по болезни, а совсем по другим причинам; например, чтоб из тщеславия только иметь кормилицу, чтоб не связывать себя сиденьем дома, а свободно выхо­дить или выезжать для гостьбы, на увеселения, чтоб не на­рушать ночью своего сна и т. под. Такая мать и при себе делает свое дитя сиротой,—карает сама себя особенными женскими болезнями за нарушение закона природы и не пользуется впоследствии полною привязанностью со стороны своего сына или дочери. Не, чем более пришлось бы матери провести бессонных ночей по случаю собственная кормления дитяти и отказаться от удовольствий общественной или семейно-супружеской жизни; тем подвиг ее быль бы благороднее и тем более она осталась бы верною внушениям материнской любви. В строгом смысле говоря, и нет матери не способной кормить сколько-нибудь времени собственною грудью своего младенца, особенно после первых родов.

Заспание у груди младенца

«Умре сын… в нощи, яко лежа на нем» (1Цар.3.19). Церковные законы виновную на этот раз лишают святого причастия в продолжении нескольких лет (). Простительно ли пред­почитать свой сон безопасности жизни дитяти? Тем же грехом почитается и то, когда дитя, дотоле здоровое, от сильного прижатия к груди матерью или кормилицей вдруг заболевает и вскоре умирает. И вообще усыплять у груди младенца вредно для его здоровья.

Небрежный или, напротив излишне-заботливый уход за детьми

Так, грех например, поручать надзор за младенцами малолетним же, для которых это дело кажется больше наказанием, чем приятною обязанностью, или же совсем оставлять малолетних без надзора; в том и другом случае дитя может то сгореть у печки, то изувечиться, то отравиться тем, что было поставлено для отравы насекомых. Грех, если родители не прививают заблаговременно детям оспы, сами входят в те дома, где свирепствуют сыпные и другие сообщительные детские болезни. Грех, если они, нанимая нянек и кормилиц, не смотрят за обращением или уходом последних со своими детьми, если таким образом младенец иной раз упивается молоком своей пьяной кормилицы, а няньки дают несколько взро­слому дитяти вино для потех над малюткой, когда онопьянеет. Грех, если родители нисколько не заботятся о здоровье и крепком сложении детей, например, не приучают их к трудам, избирают для игр их только такие упражнения гимнастические, которые доставляют им удовольствие, а не служат вместе с тем к развитию их сил и во­обще к пользе.—Но, с другой стороны, и вредно окру­жать детей при воспитании чрезмерными заботами, например, кутать их в пух, держать в постоянном тепле, беречь от простуды при малейшей перемене погоды, даже из опасения исхудалости и болезненности их от постного стола питать их в великий пост мясною пищею, спешить-учить их грамоте (лет с шести—семи) прежде физического их развития, по поводу того, что они показывают себя очень понятливыми: напротив, особенные, отличные способности их при слабом сложении их тела нужно считать главным препятствием к раннему учению их. И вот, если такое-то нежное воспитание дитяти продолжится до двух-четырех первых лет его, то врожденная спо­собность его прожить известное число годов сократится даже наполовину. Да после такого воспитания дети не выйдут ни добрыми слугами Богу, ни служаками обществу. Они будут во всю жизнь нуждаться в няньке, в опеке, в сторонней помощи и услуге: от постов церковных они будут отказываться болями желудка и слабостью своею сложения. Особенно ошибочно воспитывают родители первое или же только единственное у себя в живых дитя; тогда иные выполняют все прихотливые требования своего дитяти, так что дитя их делается над ними неумолимым господином (деспотом); тогда они трепещут при малейшей болезни своего дитяти и приучают его к лекарствам, опасаясь лишиться его: а нужно бы помнить, что «храняй есть младенцы Господь» (Пс.114,5) и что чрезмерная-то привязанность к дитяти (до обожания) скорее всего может и физически ослабить его и вызвать от Господа Бога смерть ему, как казнь за сынообожание.

Неучение детей с раннего возраста молитвам и неприучение их к хождению в церковь, всегдашнее пощадение их будить к заутрени

«Оставите (пустите) детей и не возбраняйте им приити ко Мне» (Мф.19,14): Так не следует отлагать изучение детьми молитв до того времени, пока пробудятся в них ум и сознание. В человеке не одна только эта сила души—ум: в нем есть и сердце и чувство. И как известно, сердце пробуж­дается в младенце раньше ума—впечатлениями: (даже ведь и в душу взрослого человека проходит много влияний, добрых и вредных, помимо ума). Таким образом, еще в самой колыбели, пред глазами младенца, полезно прикреплять святую икону. Еще и тогда, как дитя начинает только выра­жать своим языком звуки, нужно ему внушать слово: «Бог, Бог». С четырех же и пяти лет надобно заставлять его молиться утром и вечером, требовать от него, хоть без угроз, чтобы он ни за обед, ни за ужин не са­дился иначе, как с крестом. С этого-то времени дитя уже с некоторым пониманием должен читать такие крат­чайшие молитвы: «Господи помилуй; во имя Отца.,.! Богородице дево…». Не следует также возбранять и самым малым детям хождение в церковь под тем предлогом, что они ничего там не понимают и что не по их силам выстаивать службу церковную. Нет; надобно как можно чаще водить детей в храм Божий: вид иконостаса, пение и священнодействия церковные прекрасно подействуют на их чувства.—Не следует и каждый раз жалеть их для раннего пробуждения к заутреням. Авраам в раннюю же пору дня поднял с постели сына своего Исаака, готовясь принести в нем необычайную жертву (Быт.22,3). Без самоотвержения не может быть истинной набожности. А кто не имеет самоотвержения даже настолько, или кто не может владеть собой даже в такой степени, чтоб пробудиться рано на молитву, как, например, в великий праздник: тот будет ли способен одержать какую либо победу над сво­ею плотьюи чувствами? Раннее вставанье детей к заутреням (не говоря уже о пользе его для физических сил) и будет подвигом для детей, как несение креста Христова, как жертва Богу, и благодетельно подействует на всю жизнь их.

Оставление надолго дитяти без приобщения и незаботливость начать исповедь его после семи лет

Христос-Спаситель любить общение с младенцами, ко­торые чрез крещение очистились от вины первородного греха и еще не имеют личных, вольных грехов. А приводить семилетних к исповеди требуется не только для того, чтоб они приучались к исполнению этого христианского долга, но и по существу самого дела, для очищения их от грехов; потому что некоторые грехи они до­пускали уже с довольным сознанием. Долг родителей по возможности и приготовить свое дитя к первой исповеди с помощью священника или руководственной на сей раз книги.

Приставление к детям для воспитания иноверцев 

Самые опыты доказывают вред, и, следовательно вину, такого воспитания. В этом случае дети и колыбельный песни и сказки, слышат все немецкого или французского склада. Молитвам же русским иноверные воспитатели не могут учить детей, потому что сами не знают их. Разве этим молитвам и тому, как творит крестное знамение, научатся дети от престарелой русской при­слуги. Меньше еще зла будет, если иноверные воспитате­ли (гувернеры и гувернантки) вовсе не внушают никаких религиозных понятий младенцам, заботясь только о своем, т. е. чтоб из ребенка сделать картинку, чтоб приучить его казаться не малолетним дитятей, а возрастным, вообще приучить к лицемерию, хоть и бессознательному. Но вот иные внушают детям и презрение к православной вере так что отсюда-то, от этого-то иностранного воспитания, и происходит неверие и холодность к святому православию в тех детях, у которых были няньками, дядьками и учителями иноверцы. Нет,—Даниил например, и три отрож­ка прежде росли среди своего народа, а потом уже безо­пасно учились в плену, при дворе Навуходоносора (Дан.1,1-5).

Ложное или единственно для целей земных и суетных воспитание детей

Сказано: «воспитывайте чад в наказании и учении Го­сподни» (Еф.6,4). А это совсем не «учение Господне»,когда обучают детей только искусству дочери Иродиадиной, только играть на музыкальном инструменте, искусно петь и говорить на других языках, и все так для того лишь, чтоб лучше устроить участь своих детей, например, женского пола. Не «учение Господне», когда «преходят» с детьми «море и сушу» (Мф.23,15) чтоб поместить их в учебное заведение собственно для славы «высокого образования», а еще чаще ради только прав в жизни и по службе. Такое образование разве можно на­звать последним в целях человеческой жизни, а отнюдь не главным и необходимыми. Оно для многих и многих (не говоря еще о духе его, или направлении, со стороны преподавателей) составляет напрасную трату времени, здо­ровья и состояния, потому что и неприменимо; учат, например, музыке, тогда как ученица не имеет природного слуха к музыкальным звукам; учат иностранному языку, между тем как говорить этим языком не с кем; учат мно­гому и долго, тогда как по званию и житейскому занятию требуется в жизни немногое, тогда как давно уже нужен в доме помощник, которым часто и совсем не выходит юноша, пренебрегающий после своих наук занятием отца. Что это исключительно-светское воспитание, состоящее в образовании ума, в науках или искусствах, односторонне, неправильно и суетно: сознают из самих родителей бла­гонамеренные. Действуя на сей раз против своих убеждений, по требованию лишь века, из подражания другим и большинству, родители в душе осуждают самих себя. Ho, конечно, суетно воспитание даже сельских детей в том случае, если родители, отдавая своего сына или дочь в начальную сельскую школу, желают, чтобы их сын изучал там больше всего арифметику и счетную часть, а дочь— рукоделье (действительно, дети их и успевают больше в этих занятиях: арифметику тут всегда найдешь лучшею, чемзакон Божий). Нет; главнейшая цель всякого образования, которую родители должны иметь для сво­их детей, достижением которой только и могут исполнить свой родительский долг в отношении кдетям и доста­вить последним истинное «счастье»,—это есть закон Божий, «учение Господне»,или то собственно, чтоб дети сдела­лись верующими и богобоязненными. Без знания закона Божия, и без усвоения его сердцем, человек будет несчастным, хоть бы поглотил всю мудрость мира сего; потому что все прочее годится только для временной жизни; к приобретению же вечности может вести одно благочестие, которому и научает закон Божий. Где же и какими спо­собами вернее достигать для детей такого воспитания,—это зависит от заботливого усмотрения родителей.

Лишение совсем детей образования

«Наказание (ученье) уничижали окаянен (не честен)… и труды безплодны.., жены их безумны, и лукава чада их» (Прем.3,11,12). Грамотность есть ключ, всякого знания; за этим ключом сокрыта всякая мудрость. Первая же мудрость для человека есть слово Божие (Сир.1,5). Таким образом неграмотный лишен счастья читать слово Божие, которым преимущественно назовем святое евангелие. Хоть эта потеря для него и может еще вознаграждаться «огласительным» учением Церкви, службою и проповедью церковною; но все же это потеря великая. Не будь ее,—тогда скорее усваивалась бы неграмотным проповедь церковная, еще легче проникал бы свет Божий в его ум, сердце и жизнь. Затем, от неграмот­ности происходят потери в житейских или хозяйственных делах; это значит: «труды безплодны».Отсюда еще большая нерассудительность жен: «безумныих жены». Отсюда их же и тем большая грубость и порочность детей: «лу­кава чада, их».А что часто учившиеся грамоте выходят хуже по жизни, — этим доказывается между прочим надоб­ность в той же грамотности,—на сей раз особенно для женского пола. Объясним подробнее. Школьному ученью должно предшествовать, а также и сопутствовать, домашнее воспитание дитяти в страхе Божием. Первым же воспитателем в доме бывает мать. Неграмотная-то мать, сама неумеющая хорошо читать молитвы, может ли вполне на­учить молитвам своих детей? Довольно ли способна она внушить детям, что грешно пред Богом, каких речей и действий не любить Бог в человеке? Нет; лицу вос­питывающему нельзя быть без знаний. А какое великое значение имеет мать в первоначальном нравственно-религиозном воспитании детей,—на это множество примеров в слове Божием, и в священной истории: апост. Тимофей был подготовлен в апостола своею матерью и бабкою, которые его воспитали (2Тим.1,5); все три вселенские святителя так же получили первые христианские уроки от своих ма­терей. И вот, так как в нашем простом народе домашнего материнского воспитания еще мало,—от этого-то между прочим грамотность и не всегда производит на уча­щихся в школе желаемое действие; ведь вообще учебники и науки сами по себе не делают человека честным и богобоязненным. (То же препятствие доброму воздействию на детей наук представляется и в высшем кругу людей. На этот раз виновно светское исключительно образование самих родителей. Такие родители не заботятся воспитывать своих детей в христианском благочестии или отлагают как теоретическое, так и практическое обучение их за­кону Божию, до того времени, когда в них пробудится ум, между тем дети еще до азбуки, еще до школы, успевают занять себе такие мысли и наклонности, что чистые помышления и чувствования на уроках по закону Божию им не особенно нравятся,—приходит не по вкусу). Итак отка­зывать детям в образовании, даже и в первоначальному даже и тогда, как оно предлагается бесплатно—в народных сельских школах, в том числе—и девочкам, это несомненный грех пред Богом: «аще чада воспитала есть», говорится как об одной из главных добродетелей для матери детей (1Тим.5,10).

Подстрекательство детей, во время воспитания их к гневу— мести, а также к честолюбивым мечтаниям относительно будущности их

«Отцы не раздражайте, чад ваших» (Колос.3,21). Вместо того, чтобы воспитывать малых детей в духе любви, родители подстрекают их к злобе, — сами ли непосредственно или дозволением этого нянькам и прислуге. Так, например, нарочито сердят детей, отнимая у них любимое их кушанье, любимую игрушку или другой предмет забавы. Для чего же сердят, раздражают? – Чтоб полюбоваться детским гневом, когда, например, кричит дитя, бьет других своими маленькими руками, кусает. Так, заставляют младенцев бить порог за который они запнулись, ударять куклу, которая пала и сделала им ушиб. Для чего же? Чтоб скорее остановить их слезы по случаю этого падения или ушиба их. Так, когда дитя болеет и плачет, его боли относят или к кошке или к лицу, которое на виду, и угрожают за то последним побоями или действительно бьют их слегка. С каким опять намерением? Чтоб заставить дитя чувством такой мести забыть боль, которая его мучит. Так, когда дитя встретит какую-либо обиду (иногда намеренную со стороны товарища своего) и жалуется на эту обиду с плачем, — вместо урока прощения ему позволяют отплатить обидчику подобною обидою или сами тотчас же мстят за него. — Но еще чаще раздражают в детях чувство чести чрезмерными похвалами и частыми наградами им, тогда как надлежало бы больше хвалить самое доброе дело или хорошую заслугу, чем лицо. Если же дети показывают в себе отличные способности и успех в науках, если решает­ся о них вопрос—дать ли им большее или высшее образование, а также если они обладают от природы осо­бенной красотой и крепостью сложениия: тогда и в глазах их высказываются мечтательные надежды на блестящую их будущность (например, еще у колыбели детской поется: «ты будешь в золоте ходить»). Обещание сыну, что он заимеет высокую должность или будет замечательным человеком в другом отношении, намек дочери, что ее ожидает знатная партия: подобные предположения, которые дети или прямо слышат от своих родителей или только замечают из их отзывов, преднамерений и приготовлений,—в высшей степени подстрекают детей к самонадеянности и гордости. Естественно, что дети после этого начинают смотреть на себя «с высока». Между тем, когда их надежды на счастье не сбудутся, когда они встретят разочарование в действительной жизни: тогда первее всего ропщут на родителей же за то, что родители будто бы не дали им удовлетворительного образования или не оставили достаточно наследства. Тогда дети упадают духом и озлобляются вообще против жизни. Таким образом родители, мечтающие о высоком и знатном для своих детей и подстрекающие к тем же мечтам самих детей, несомненно грешат. Они с уверенностью полага­ются на будущее, которое между тем известно одному Богу, а не внушают детям держаться в жизни того пути, каким Бог поведет. Они грешат желанием для детей того, чего не следует желать или не прежде всего следу­ет ожидать. Если, например, чей сын и будет многоучен или достигнет высокого места, будет всеми хвалим и уважаем за свой ум и ловкость, а между тем в душе он неверующий и по жизни развращенный: в таком слу­чае не лучше ли было бы ему остаться простолюдином-крестьянином, да только верующим и богобоязненным? Более же всего грешат такие родители против детей, обольщая их надеждами счастья.

Пристрастная любовь к одному из детей

В правилах церковных на этот раз сказано: «аще кто своя чада… едино ненавидит, другое же любит… яко чадоненавистник, не причастится божественных таин, дондеже не исправится» (Требн. свящ.). Особенно вбольшей семье ро­дители не сумеют соблюсти справедливость и беспристрастие в отношении к своим детям. Одного — двух между детьми они особенно любят, об этих больше и заботят­ся, исполняют все желания их и даже капризы, представляют все действия их в самом лучшем виде или прощают им самые значительные погрешности. К другим же относятся совсем напротив: не ласкают их, оставляют их без всякой заботливости, не обращают внимания на существенные нужды их в одежде или вдругом чем, каждый шаг их толкуют в дурном смысле, взыскивают с них за самые мелочи, считают их просто наказанием для себя, лишними и несчастными в семье,— и все так без всякой или особенной к тому причины со стороны их. Но отец—мать должны объединять, скреплять любовь в своей семье, исправлять словом вразумления и примером собственной любви к детям замечаемую меж­ду детьми холодность друг к другу, а не возбуждать в них, напротив, зависть и ревнивость. Пристрастная любовь к одному или нескольким из детей (скорее исключение может быть на этот раз для самого младшего в семье, которого и все особенно любят за его младость), между прочим, вредит самим же родителям, возбуждая в остальных детях нерасположение и подозрительность в от­ношении к ним. Но особенно она вредна детям. Что для одной любимой половины семьи составляет радость, которую доставляют ей отец—мать, то печаль другой—нелюбимой. Но когда первых встречает какое либо огорчение или постигает болезнь, тогда вторые выражают злорадство. Таким образом, дети, которым подается повод так завидо­вать или ревновать другим членам в своей семье, теряют свое добродушие и откровенность. Отсюда вред и здо­ровью их: дитя постоянно занятое мыслью, что оно забы­то, что ему предпочитают других детей, изнывает и чахнет И так вполне справедливо подлежать епитимии— не приступать к Святому Причащению родители пристрастные к одному из детей.

Непопечение о девственности и трезвенности своих детей

«Дщерь человека… аще осквернится, еже соблудити, имя отца своего сия оскверняет» (бесчестит); (Лев.21,9)— «вина в пиянство да не пиеши», говорил в наставление своему сыну Товит (Тов.4,15). Да; вполне бесчестят себя пред людьми, а пред Богом тяжко согрешают те родители, которые допускают своим детям, как несовершеннолетним, так и достигшим совершеннолетия, но еще остающимся в отцовском доме,—допускают дойти до потери целомудрия и до не­трезвости: например, когда дают им полную свободу отлу­чаться из дома; когда не следят за знакомствами их,— не вредны ли эти знакомства; когда дочерей одних отпускают на долгие вечера и туда, где под предлогом общего рукоделья или работы дом или изба—место собрата их совсем остаются без хозяев и старших; когда дозволяют своим дочерям читать любовные книги, быть в театрах, долго оставаться наедине с лицом другого пола в комнате, в прогулке или в дороге; когда сыновей своих не далеко держат от женской прислуги (особенно в пунктах ночлегов) и от свободного обращения с женским полом, когда в некоторой мере только не пытливы на этот раз о детях, например, не с запахом ли вина мальчики возвращаются домой после долгой бытности где либо, не научены ли они кем (равно как и девочки) самоосквернению и не оскверняют ли себя противоестественным блудом; когда и в физическом отношении роди­тели не заботятся удалить от детей все то, что может преждевременно пробудить, развить в их детях половую страсть, как например, слишком сочная пища, кофе, пряные и ароматные приправы и т. п., и особенно в то время, как дети оканчивают свой отроческий возраст (с 15-ти лети далее); когда, наконец не предупреждают с бла­горазумною осторожностью детей в том, что потеря целомудрия и привычка к вину, великий грех пред Богом, затем— позорны не только для их чести, но и для целого семейства, которого они члены, и вредны для их здо­ровья. Что необходима между прочим эта последняя мера ксохранению невинных детей в девственности и трезвенности, в том нечего сомневаться, Бывают дети в умственном отношении мало развитые или по сердцу осо­бенно доверчивые: но тут же рядом достаточна их раз­витость физически, по телосложению. Не понимая всей опас­ности приближения к другому полу и находясь в близкой связи с лицами другого пола в той же самой семье и таких же детских лет, эти дети и могут пасть по детски, но с страннымипоследствиями для себя и чести своих родителей. Бывают юноши и девицы, которые уже впоследствии времени, чрез многие годы, узнают чрез посторонних лиц о греховной вменяемости пред Богом противоестественного удовлетворения своей плотской похоти. И так напрасна стыдливость или опасливость со стороны родителей (а также и в школах, на уроках по закону Божия, со стороны законоучителей)—не предупреждать свое­временно детей относительно грехов против седьмой заповеди: это вовсе не будет ознакомлением с постыдными грехами, а только предостережением детей от этих гре­хов (укажите страшную яму, и—будут пугаться ее). На­прасна и надежда, будто дети ничего не узнают о плот­ской страсти до законного времени, или до брака: они могут узнать о ней раньше и гораздо с большим для себя вредом, чем были бы им объяснены в осторожных и искренних словах все гибельные последствия ее; ведь теперь человек не с природою невинного Адама, а в состоянии падшем: падения же плотскою похотью самые близкие к каждому и самые опасные. Кроме того, сыновья и дочери, заметив скрытность своих родителей (а в школах—со стороны учителей) относительно плотской стра­сти, и сами начинают от них скрывать свои шалости и проступки на этот раз: тайный же враг всегда хуже явного. И так грех и горе родителям в том случае, если они доводят сына или дочь до потери целомудрия или до нетрезвости чрез слабость своего характера, своею беспечностью и недосмотром: за такой-то слабый родительский надзор тяжко наказан первосвященник Илия, кото­рый между тем сам по себе был человеком добрым. Не еще преступнее та отцовская незаботливость о дев­ственности и трезвенности детей, которая бывает сознатель­ною и преднамеренною, когда т. е. родители легко смотрят на нарушения детьми целомудрия и трезвости, особенно в мужеском поле; когда называют эти нарушения не более как шалостью и увлечением, а не видят тут смерти для души детей; когда сами подают несовершеннолетним из детей вино (в крестьянском быту); когда безотчетно доверяют своим детям (у купцов) суммы денежные, при помощи которых молодые дети заводят себе преступные связи, или же, напротив, по скупости не дают детям денег даже на необходимые (карманные) расходы, в следствие чего дети решаются красть у богатых отцов и, до­садуя на свое безделье, на крайнюю ограниченность во всем, с помощью украденных денег стараются найти себе развлечение в вине; когда, наконец (о, какой срам!), сами родители устраивают дома же или вблизи наложни­чество для холостых детей—мужчин собственно с тою целью, чтоб сыновья их с гуляющими товарищами и с разными блудницами не «расточили их имения» (Лк.15,13) (не про­мотали их богатства). В таком случае родители являют­ся недоброжелателями к собственным детям; потому что дозволяют развиться в детях таким страстям, которые дети с трудом могут преодолевать впоследствии времени, но от которых родители же своими отеческими наставлениями, предостережениями и дальновидностью легко могли бы удержать их в свое время. Тяжкая вина родителей!

Невзыскание или, напротив, частые и жестокие взыскания с детей

«Иже щадит жезл, ненавидит сына своего» (Притч.13,25). Когда дети малы, тогда то и нужно быть к ним строгим, по­лезно сдерживать их от всего худого (Сир.30,12), чтоб по мере их возраста безопаснее было ослаблять строгие отношения к ним и давать некоторый простор их нравственной свободе. В первом после младенчества малолетстве их и при особенных обстоятельствах родители могут безот­четно требовать от них послушания, не дозволяя им спрашивать или рассуждать: так: «зачем? не хочется это делать». А когда они будут приходить в больший возраст, нужно объяснять им цель своих требований, а таким образом, вызывать их к сознательной деятельности, пробуждать в них голос совести, полагать в сердцах их нравственные убеждения. И вот всегда будет виден особый приятный оттенок на той семье, которая воспитывается в строгости родительской! Порадуются тогда сами родители за своих детей в этой жизни (Сир.23,24), в будущей же сугубо возрадуются за них, когда вместе с ними предстанут на суд и скажут «се и аз дети, яже ми дал есть Бог» (Евр.2,13)! Но если родители (чаще всего мать) не употребляют стро­гости к детям, например, против своенравия и грубости их, против небытности их в воскресенье у службы Божией, против замеченного за ними воровства, курения та­баку или в виду других проявляющихся в них порочных наклонностей,—если не наказывают их за все это по излишней ли любви к ним или потому, что не хотят огорчить их, равно как обеспокоить самих себя тратою времени на исследование их вины, вообще непри­ятными напоминаниями или опасением узнать при раскрытии дела еще большие проступки за ними, наконец—если толь­ко угрожают каждый раз виновным детям тем и иным наказанием, но из ста угроз не выполняют и одной: тогда это вовсе не любовь к детям, а скорее бессознательная ненависть к ним; потому что тогда худые привычки к детям более и более усиливаются, потому что юность вообще пылка.— Но, с другой стороны, не следует и грех наказывать детей часто или неправильно, или только лишь в минуты своего гнева, который возбужден со стороны и вымещается на безгласной семье (в последнем случае и помину нет о доброй какой цели в наказании). Погрешность также наказывать детей без всякого соображения с характером их, так как для иных нужны бывают и телесные удары, а для других достаточно одного выговора и пристыжения. Худо наказывать и без отческого помилования, между тем как виновный сын или виновная дочь искренно просят прощения. От всех таких наказаний дети делаются скрытными пред родителями, в тайне начинают ненавидеть своих родителей, и как замечает апостол, «унывают» (Кол.3,21). Словом сказать: и невзыскательность и жестокое взыскание составляют крайность. Первый порок относится более к матерям «чадолюбицам» (Тит.2,4), простирающим свою естественную и богозаповедную любовь к детям до сла­бости, а второй—к отцам, которые и слышат предостережение себе: «не раздражайте чад ваших» (Кол.3,21).

Чрезмерное отдаление от себя детей или же, напротив, такое обращение с ними, которое не внушает им страха говорить и делать худое даже при родителях 

Чрезмерное отдаление: это значит, что тут чувство господствования над детьми преобладает пред чувством любви к ним. Но, вместе с тем, оскудевают тогда со стороны детей любовь и доверие к родителям. Напрасно какой либо отец думает при этом опереться на одну естественную привязанность к себе детей. Нет; надобно позаботиться, чтоб дети и свободно любили своего отца. А для этого отец должен, так сказать, снискивать к себе их любовь; не должен обходиться с ними каждый раз столь высоко и холодно, что они бегут от него, лишь только он появляется домой,—что и не смеют подойти к нему с какою либо просьбою, с каким либо занимающим их вопросом, и скоре доверяют свои тайны посторонним лицами, чем слишком серьезному отцу. В притчи о блудном сыне читаем, что отец сам вышел на встречу к своему сыну и обласкал его, сын же стре­мился к отцу с полною надеждою, что отец примет его, как нежный, чадолюбивый отец (Лк.15,20). Нет,—в доб­рой христианской семье можно видеть и отцовские поцелуи с детьми; здесь отец—мать—первые поверенные для детей. (Сюда же относится грех отдаление от себя детей — младенцев. Младенцы исключительно воспитываются нянь­ками и другими посторонними приставниками. Их приносят или приводят к родителям только на короткое вре­мя, чтоб ими полюбоваться: но лишь они заплачут, за­упрямятся, родители отсылают их от себя вдаль в детскую, —где как знают, так и обращаются с ними няни, при слуга).—Близкое же, или до того упрощенное обращение с детьми, что дети ни в чем не стесняются присутствия своих родителей,—и еще злейшая крайность. Гораздо луч­ше, если встреча с родителями тотчас остепеняет дет­скую резвость, если (представим себе детей вольных или грубых) одно появление между детьми отца—матери, еще меньше—одно опасение, что родители об них «услышат, догадаются, узнают», удерживает их от вольности. Это значит, что дети еще боятся, стыдятся в своем сердце всего худого. И будь такое присутствие с ними родителей непрерывным, они избегли бы многих нехороших привычек. Но когда родители обращаются с детьми по братски или как равные им (между тем совершенного равенства на сей раз не может и не должно быть, так даже и в полном возрасте детей, при самостоятельной жизни их), когда родители шутят с детьми и шутками или дозволением с собой шутить стараются заискаться у них в любви к себе, когда они вместе с детьми играют в карты, поют песни, танцуют,—в таком случае ничто уже не может удерживать детей от худого. Тогда дети даже и не сознают худого худым, делаются во всем легко­мысленным: «играй» (забавляйся с сыном и забавляй его собой), «и опечалит тя» (Сир.30,9-10). Да; эта «последняя лесть горша первыя» (Мф.27,64).

Немоление о детях малых и возрастных

«Чадо моих молитв» (Еккл.31,2). Иов после этого, как дети его семьями своими собирались для пиршества, каждый раз приносил за них очистительную жертву (Иов.1,4-5). Так как от Бога «всяко даяние благо», то верующие и богобоязненные ро­дители должны приносить неустанную молитву о том, чтоб сам Господь Бог, благословивший их детьми, и помог им воспитать детей «в трезвенности и целомудрии, в сыновнем послушании и братской, семейной любви в вере и страхе святом», а для возрастных «указал бы пути общественной службы или частных занятий, устроил бы участь их женитьбой или замужеством, смягчил бы их сердца (если они непокорны родителям), помиловал бы их (если они допустили тяжкое прегрешение), привел бы их теми или иными посещениями к обращению и исправлению жизни (если они совсем развратились). Церковь поло­жила особенные чины молитв «при начатии учения отроков» и о малоуспешных в ученье отроках. Нередко одною лишь молитвою и можно подействовать на детей, например, когда они живут в отдалении от глаз родительских или когда совершеннолетние не исправляются от пороков, холодны к вере и, как бы больные белой горячкой, не поддаются никаким добрым родительским убеждениям: тогда молитва за этих детей при бескровной жертве, или за обеднями, остается единственною помощью и много поможет. Надеяться же только на свои человеческие силы и средства, прежде всего в деле воспитания малолетних — ошибочно, а затем полагаться на свои лишь родительские права, когда взрослые не оказывают послушания и увлекаются к вольномыслию или грубым порокам—тоже очень неверно. Хорошим также предохранением тех и других детей, т. е. и малолетних и воз­растных, от нарушения девственности может быть роди­тельская молитва к Богу, чтоб ангел-хранитель был с ними неотлучно; так некогда Товит поручал своего сына за глазами своими вполне охране ангела-хранителя. Особенным предметом родительских молитв о детях должно быть то, чтоб «как самим родителям, так и детям их избавиться от вечной муки»; потому что не может быть страшнее беды, как вечная погибель, следо­вательно, и нет необходимее благожелания своим кровным, как желание избегнуть этой страшной участи. Худо, если родители не исполняют такой молитвы.

Стеснение детей в делах богоугодных

«Иже любит отца или матерь паче Мене, несть Мене достоин» (Мф.10,37). Следовательно, в свою очередь и родители не могут требовать от детей любви и послушания к себе в такой степени, чтоб дети их вынуждены были нару­шить чрез это прямые свои обязанности к Богу. Например, грешно из-за себя стеснять детей в говенье или в более частом хождении в церковь, то задерживая их дома для домашнего обихода, то отвлекая другими занятиями; богопротивное дело склонять дочь к замужеству и препят­ствовать ей поступить в монастырь, когда она первого не желает, а к последнему стремится с разумным сознанием («аще кто, сказано в номоканоне, за еже монашествовати сыну своему лишит его части и наследия, той да отлучится»);—неугодное Богу дело и то, когда отклоняют детей от законного брака с тем собственно намерением, чтоб например, холостой сын исключительно был привязан к матери-вдове и с братскою привязанностью содержал бы своих сестер, между тем как видимая для его нравственности опасность — оставаться ему надолго холостым.

Лишение детей без причины родительского благословения 

Если «благословение отчее утверждает дом чад» (Сир.3,9), то отказывать детям в благословении потому лишь, что например, сын или дочь как-либо изобличают нехорошую жизнь самих родителей или не хотят услужить суетности матери или отца в чем либо,—значит злоупотреблять правом, которое дано свыше, значит— вместе с тем обнаружи­вать безрассудную злость к детям. Но и только угрожать часто, в минуты сильного гнева, лишением благословения: «бойся; не дам тебе благословения»,—не следует; потому что в таком случае дети могут перестать доро­жить родительским благословением. (А чтоб с одной стороны дети больше дорожили родительским благословением, с другой—быть для них достойными проводниками благословения от Бога, быть как бы трубой, чрез которую истекал бы полными струями на них ток Божиих благословений,—для этого-то сами родители должны вести жизнь чистую, богоугодную).

Проклятия на детей

«Клятва матери разрушает до основания» (Сир.3,9). Так и были примеры, что проклинаемые матерью дети один за одним умирали. Прежде всего, безумно проклятие на детей малолетних (ему равняется название в досаде детей именем «дьяволов», или «чертенками»). Пусть такое проклятие на младенцев, вообще на невинных детей, и не получает своей силы (Притч.26,2), но все же со стороны родителей непростительно проклинать свой плод. Затем, неуместно проклятие на взрослых детей. Если взрослые своими дерзостями или худыми поступками и выводят отца – мать из терпения, так что представляется справедливым употребить над ними страшную меру наказания – проклятие, то родители должны на этот раз внимательнее всмотреться в самих себя: в порочных страстях и в злом характере их детей не скрываются ли их собственные пороки, которые они сообщили своим детям в самом зачатии или в период воспитания детей? Горькие уроки в жизни и сама преклонность лет смирили и исправили их самих: но в молодых летах не те же ли самые злые качества и привычки имели они, какие обнаруживают и дети их? И так лучше всего остановиться проклятием даже и на взрослых детей, и укорив себя пред Богом, еще и позаботиться об их исправлении.

Намеренное пред детьми унижение отцом матери их или матерью отца их

В пятой заповеди Божией сказано не только: «чти отца твоего», но «и матерь твою». Таким образом, отец, который словами или примером унижает пред своими детьми мать их, например, упрекая ее малорассудительностью и слабо­стью женской природы,—грешит против закона Божия; далее, такой отец грешит против матери своих детей; потому что, смотря на его пример, и дети начинают ни почем считать свою мать, между тем как он должен бы еще усилить ее власть над ними, особенно над малолетними, так как малолетние больше всего находятся с матерью;—грешит такой отец против самого себя по­терею должного уважения к себе со стороны детей, потому что от непочитания детьми матери не много шагов и до грубости отцу.—Но еще более грешит сама мать: когда внушает детям не слушаться отца, а слушать ее одну, когда отменяет пред детьми добрые или, по крайней мере, невредные распоряжения отца;—когда хочет иметь на своей стороне всю семью,—возобладать одна любовью детей;— когда стесняет в справедливых требованиях власть отца, которого вознес его над семьей сам Бог, например, за­ступаясь каждый раз за виновных детей, упрекая отца в ограничениях детям, для которых между тем есть основания, порицая открыто отца за то, что он мало доставляет детям средств на приданое и т. п. При равен­стве прав над детьми, мать однако ж и сама обязана «во всем» (Еф.5,24) повиноваться их отцу, а своему мужу. С ее сто­роны гораздо благоразумнее будет внушать детям чувство особенного уважения к отцу, как главе семьи, и самой вперед детей показывать примеры этого уважения. Словом: отец и мать должны взаимно поддерживать свои права пред детьми, рука об руку вести дело строгого христианского воспитания их, втайне хранить свои особен­ные какие либо преднамерения о ком либо из них. Вза­имное же неуважение отца—матери, раздоры их между собой из-за детей или только озлобленное молчание, ко­торое также поймут дети, все это впоследствии времени весьма вредно отзовется на отношениях и детей их друг к другу.

Явные соблазны собственным детям

Дети вообще расположены подражать старшим, как еще неспособные к самостоятельной, обдуманной деятель­ности. Но родителям своим они больше всего подражают; потому что никого не видят ближе к себе, как родите­лей, потому что отцу—матери больше всех доверяют: действия родителей они считают для себя образцовыми. Если же обратим на сей раз особенное внимание на младенцев, то на этих почти одними-то примерами и можно действо­вать: ни наставлений, ни замечаний от родителей они еще не способны вместить. Но и тогда как младенцы будут приходить в возраст,—наставления и замечания со стороны родителей принесут им пользу в таком лишь случае, если слово родительское не будет противоречить делу, если например, отец, посылающий сына в церковь, сам не остается дома или не старается позже прийти к службе. (Особенно пример родительской молитвы усвояется малолетними детьми,—будет ли то молитва усердная или только наруж­ная и рассеянная. Вообще добрые примеры родителей столько важны, что у святых угодников всегда почти отец или мать были святые, а чаще всего мать отличалась набожностью). Но если, напротив, примеры родителей будут явно худые,— дети тотчас же начинают подражать своим родителям в том, чему только по своим летам могут подражать. (Например, отец велит своему сыну сказать о себе, что «его нет дома», между тем как он дома и может при­нять посетителя: и сын после этого легко решается на обманы; отец—мать часто при детях своих переговаривают или осмеивают священника: и дети по своему по­смеиваются над священником; отец—мать при детях осуждают, поносят соседа: и дети привыкают к пересудам и злословию; молодая мать при своем дитяти часто и подолгу поет песни; и детский слух, вкус и голос привыкают к тому же пению: хороша же наука!). Затем, достигнув совершеннолетия, дети большею частью начи­нают проявлять в себе те же самые пороки (например, не­трезвость, буйство), которые привыкли видеть в своих родителях. Счастье еще для детей, если жизнь порочного их отца продлится и если отец, изменив образ своей жизни, добрыми примерами изгладит в их памяти соблазны, ко­торые подавал им. Вообще же по свойству памяти чело­веческой, как поврежденной грехом,—припоминать чело­веку более худое и соблазнительное, чем святое и поучи­тельное,—на этом самом основании какой либо соблазн со стороны отца или матери, поданный еще в детском возрасте, о! как долго-долго припоминается даже и самым добрым сыном или дочерью, смущая их дух. Ху­дые родительские примеры до того вредны, что скорее же в настоящем случае можно исправить злое зачатие дитяти (т. е. в порочном состоянии духа и тела родителей),—ис­править тщательным воспитанием, чем изгладить соблазнительные впечатления на детей в период воспитания их. Особенно губителен пример развратной жизни родителей, когда, например, вдовый отец держит в своем доме, на виду малых детей наложницу. Такой отец может быть не вступает во второй законный брак в тех собственно видах; чтобы показать свою жалость к детям, чтоб не ввести к сиротам новую мать (мачеху). Но, в самом деле, он оказывается очень безжалостным к своим детям. Пре­даваясь разврату, который не ускользает от зорких глаз его детей, он уже совсем расстраивает счастье своих детей. Как недостойный отец, он не может пе­редать детям от Бога благословение, а своим примером лишь научает их беззаконной жизни. И так горе, горетому отцу или матери, ими же «соблазн приходит» (Мф.18,7) для собственных их детей, которых руководить—учить доб­рому более всего обязаны они! Это не отцы своим детям, а скорее убийцы.

Ропот на многочадие или на большую семью

«Спасется чадородия ради, аще пребудет в вере и любви» (1Тим.2,15),—вот что обещается людям, рождающим и богобоязненно воспитывающим детей! И так погрешают те родители, которые жалуются на то самое, что между прочим, верно ведет их к спасению, которые говорят: «со­грешили мы с детьми…» (согрешили т. е. в смысле за­бот, суетливости по дому и частых вспышек гнева на детей). Затем: справедливо ли раздражаться на детей, если они рождаются и если их много?—ведь они не виновны в своем рождении. Не жестоко ли желать им смерти из за того, что трудно воспитывать их или (тем еще хуже) потому только, что они служат помехой родителям в светских развлечениях? Если и множество нужд или прямо бедность угнетает, если жизнь и без того дорога для всех: то многосемейные отцы и матери, эти по преимуще­ству или по истинной заслуге «воспитатели рода человеческого», без сомнения, не забыты же у Бога с своими семьями,—у Бога милосердого, который и «птиц питает» (Мф.6,25). А если многочадие или многосемейность не дозволяют только составить никакого запаса состояния, всегда обременяя главу семьи большими заботами: в таком случае несравненно лучший капитал—дети. Дорого очень и это: чем больше у кого детей, тем больше за того молитвенников пред Богом, если его дети воспитаны им в страхе Божием, если видели искреннюю любовь к себе отца.

Безутешная печаль об умершем дитяти

«О мне не рыдайте, плача бо ничто же начинах достой­ное» (Из посл.погреб. младенцев). Это первое против безутешной печали. Действи­тельно, каждым вновь умирающим младенцем (если младенец крещен) увеличивается число лиц в царстве небесном. И Господу Иисусу Христу принадлежит право из среды живых избирать себе младенцев, как пастырь имеет власть выбрать себе из всего стада самую лучшую овечку: Он создатель, питатель и искупитель младенцев: родители же только временные опекуны их. Затем, мно­горазличны могут быть намерения Божии в ранней смерти детей: но, во всяком случае, эти намерения премудры, праведны и милостивы; например, может быть родители были слишком пристрастны к своему дитяти или его воспитание и обеспечение поставляли предлогом неумеренно увеличивать свое состояние или же его ожидало в жизни величайшее несчастье. И так остается говорить с Иовом, который потерял даже всех до одного детей,—и однако благодушествовал; «Господь даде, Господь отья» (Иов.1,21). Скорбеть же об умершем дитяти до потери сна, до болезни, до отрицания всякого постороннего утешения, это значит: «иже любит сына или дщерь паче Мене, несть Мене достоин» (Мф.10,37).

Лишение взрослых и отделившихся детей всякой поддержки и наследства

Родители должны помогать также и взрослым детям, во-первых, материально, когда это требуется, и когда имеют на то возможность. Вечным, так сказать, плательщиком за отцовские благодеяния должен быть сын, но и добрый отец не прекращает сыну своих благодеяний, не отказывает в пособии тем из детей, которые нуждаются в его поддержки. Нуждаются, говорим, или потому, что только лишь начинают жить особым хозяйством или уже обременены малыми детьми или, наконец, произвольно отделившись от отцовского дома и истратив скоро наследственную часть, дошли до нищеты и голода. Вызов к пособию последнего рода, правда, неблаговиден. Но если неразумный сын, сознав свои вины, желает снова воротиться под кров родительский и только ожидает ласкового родительского слова: долг родителей не отталкивать его, но принять так же, как был принят блудный сын милосердным отцом (Лк.15,20). —Тем более в нравственном отношении родителя должны поддерживать взро­слых и отделившихся детей, т. е. не бросать их на про­извол страстей, если они пали, но с болезнью отцовского сердца отыскивать их на распутьях порока: —предостере­гать их неопытных от ошибок в жизни или по службу — чаще посещать их дом-квартиру, стараться лучше уст­роить их участь. Новый брак и новые дети от второго или третьего брака неизвинительные причины к лишению взрослых детей всякой поддержки, а в общем разделе и наследства. Так как сказано: «не должна суть родителем снискати имения, но родители чадом» (2Кор.12,14), то после всего этого грешат те родители, которые по холодности своей обделяют долею наследства взрослых и отделив­шихся детей.

Непонятливое вмешательство в умные дела взрослых детей

Мать царя Соломона вошла с ходатайством к своему сыну за брата его, Адонию; но этим лишь ускорила казнь Адонии, который прибегнул к ее ходатайству (3Цар.2.13-26). Если сын или дочь, занимающие высокие места, почтительны к своим родителям и богобоязненны, то неуместное вмеша­тельство отца—матери в их дела (по должности или по ведению ими частных хозяйственных дел) стесняет их совесть: т. е. и отказать родителям в просьбе для них тяжело и исполнить просьбу нет ничего хорошего. Но если сын или дочь несдержанны и направления вольного: в таком случае непонятливый—родительские прекословия им в умных делах их составляют для них только повод упрекать своих родителей необразованностью, бли­зорукостью в суждении о деле. Можно судить после этого,— полезно ли непонятливое вмешательство.

Притеснение своих пасынков и падчериц

«Иже сице едино… отрочат приимет во имя Мое, Мене приемлет» (Мрк.9,37). Так от Самого Бога, можно сказать, отчим и мачеха приняли с брачным венцом пасынков и пад­чериц. Сколько искренний был обет их Богу в любви супружеской, столько же искренняя должна быть реши­мость их заботиться о приведенных детях. Они обязаны заменить для этих детей родного отца или мать, проявлять к этим детям отцовские чувства, хоть бы в то же вре­мя имели собственных детей. Виновны, таким образом, тот отчим или та мачеха, которые оставляют «приведенных» детей без всякого внимания, как бы чужих, которые сквозь пальцы смотрят на проступки своих пасынков и падчериц, не удерживают в руках богодарованной им власти над этими детьми. Но тем более грешат они, если злоупотребляют своею властью: если, например, обделяют во всем пред собственными детьми пасынка или падчерицы, если отзываются худо или насмешливо о родном отце или родной матери своего пасынка—падчерицы, вместо того, чтоб с доброю памятью относиться к умершим при детях их, а также поминать бы умерших в церкви в известные дни, вместе с детьми их; если, наконец, ненавидят и угнетают сирот даже до того, что вследствие этих угнетений имя «злой мачехи» вошло в поговорку и к ним-то вполне приложимо. Без сомнения, дадут ответ пред Богом такие отчим и мачеха за свое равнодушие или прямую ненависть к своим приведенным детям. Пусть сами пасынки или падчерицы не располагают их к себе, пусть смотрят на них враждебно; но утешением и наградою за свою отеческую заботливость они должны бы иметь слова Спасителя, которые мы привели: «иже едино… отрочат приимет во имя Мое, Мене приемлет».

Угнетение усыновленных и приемышей

Пример противный: «возмужавшу отрочати введе (Моисея мать его) ко дщери Фараонове, и бысть ей в сына» (Исх.2,10). Жестокосерды те бездетные люди, которые, добро­вольно приняв к себе посторонних детей и усыновив их себе законным порядком или без усыновления взяв их на воспитание—оказываются для них хуже и чужих: попрекают их незавидным происхождением, держат их наравне с прислугой, бьют их, как бы вы­мещая на них свои милости, не дают им доброго воспитания и возможного по средствам образования. Вместе с тем, эти люди не приготовляют обществу в своем воспитаннике хорошего члена. А им-то бы и шло принять для воспитание круглого сироту; принять его могли бы они раньше, еще малолетним дитятей, чтоб больше привязать его к себе. Опасение, что может быть будут собственные дети и что может быть придется раскаиваться за принятие чужого дитяти,—не должно бы останавливать бездетных от такого доброго намерения, т. е. чтоб быть родителями чужому: случалось, за приемышами тем скорее рождались свои дети.—Сюда же относится грех крещеных цыган,когда цыгане крадут чужих детей и потом распоряжа­ются этими детьми для своего обмана.

Оставление без всякой опеки незаконных детей

Хотя рождение незаконно и хотя незаконные дети оста­ются самым тяжелым напоминанием для совести родите­лей, а пред людьми и без слов всегдашним постыдным упреком: однако ж как естественные родители, ни отец ни мать этих детей не должны, во-первых, совер­шенно отказываться от них; во-вторых, быть для них только вполовину родителями, т.е. тайно лишь доставлять им средства к содержанию, и ни о чем больше не забо­титься, между тем как есть возможность поместить их в какое либо заведение для воспитания или отдать для обучения ремеслу. Дитя не виновато в том, что родилось от таких лиц, которые зачали его по страсти, незаконно: оно так же беспомощно, как и всякое дитя. Особенно в этом случае несправедливы и бесчеловечны отцы, которые предоставляют одной матери пить всю горькую чашу нецеломудренной ее жизни. Мать носит тяжелую беремен­ность, затем в болезни рождает дитя, а потом—водится с дитятей, терпит чрез это крайнюю бедность, утруж­дая помощью посторонних лиц: а самозваный пред законом Божиим отец не знает никакой заботы, отказы­вается от своего плода; пользуясь отсутствием улик в своем грехе, он вступает в брак с кем либо пред самым разрешением от бремени несчастной участницы его греха, или еще хуже—продолжает с другими лицами жизнь, сопровождаемую так же незаконными рождениями. Какое злое посмеяние над несчастным положением другого лица! Какое бесчеловечиеи к дитяти невинному и к ма­тери его, которая, положим, и сама виновна, но не более, если еще не всегда менее, чем убежавший или скрывающийся отец! (В житиях святых знаем примеры, что монахини, скрывшие свой женский пол в мужеском монастыре, воспитывали и чужих незаконных детей, которых рождение относила к ним бесстыдная клевета лю­дей). Нет; нужно и незаконных детей поставить на добрую дорогу жизни. Одного только при этом должно бе­речься родители, особенно по поводу сближения между со­бой для воспитания незаконнорожденных, т. е. чтоб снова не погрешить преступною связью, за которую они подвергли себя такому постыдному игу в жизни. Иуда, согрешив с Фамарью, которая зачала от него близнецов, «не приложи к тому познати ю» (Быт.38,26).

Злонамеренное предательство какому либо неблагополучию собственных детей с употреблением во зло родительской власти над ними

«Предаст же… отец чадо» (детей) (Мф.10,21). Так, например, бывает, что родители: а) продают детей в неволю, прик­репляя их к работе или в услужение к человеку же­стокому; б) отдают своих детей на распутство, помещая их в непотребный дом, к богатому холостому человеку в наложничество; в) принуждают к противному для них браку (1Кор.7.28,8,9), чтоб посредством этого брака избавиться от платежа своих долгов, сблизиться с богатым и знатным родством, а то и сбыть только—лишь с своих хлебов дочь. Или же аа) не удерживают молодой дочери от за­мужества с престарелым, чего она сама желает по сво­ей нерассудительности; бб) не выдают в замужество до­черей (Василий Вел.18) по своей скупости, избегая необходимых расходов, и тем располагают последних к ропоту на свою судьбу; вв) по нетерпеливости избивают своих детей, т. е. желают им смерти, например, больным или убогим и наконец гг) делают калекой свое дитя, чтоб с искусственным уродом испрашивать себе милостыню.

Холодные чувства к внучатам и незаботливость о внучатах

«Лобыза (Иаков внуков своих) и объят я… и рече…: Бог да благословит детища сия» Быт.48,1-.16). Здесь мы видим и нежную любовь и достойную заботливость в отношении к внукам. Замечательно, — эти чувства в ветхозаветном патриархе не были выработаны—как ныне бывают—осо­бенною наукою или чтением книг о воспитании детей (педагогика), а выразились как чистые чувства природы и как плод страха Божия. Внуки—продолжение рода—фамилии и большею частью носят имена своих дедов. Следовательно, деды естественно должны любить их и заботиться о них. С духовной же стороны решая этот вопрос, во внуках своих деды должны видеть благословение Божие на себе: «и узриши сыны сынов твоих» (Пс.127,7). Сле­довательно, когда деды относятся холодно к своим вну­кам, то не ценят Божьего благословения. Нет, дедуш­ка и бабушка, не ослабляя власти самих родителей над малолетними внучатами (например, родители, хотят взыскать, а они заступаются за любимых своих внучат), должны принимать живое участие в воспитании внучат, особенно в религиозно-нравственном. Это нравственный долг дедов; потому что сами родители или меньше имеют вре­мени, чем они, заняться воспитанием своих детей или же по молодости своей и мирской суетности менее заботли­вы об истинном счастье собственных детей, или, наконец, по неопытности своей, более допускают ошибок в деле детского воспитания. Таким образом, дед—бабушка обя­заны учить малолетних внуков своих молитвам, при­водить их с собой в церковь и особенно к тем службам, которые совершаются в церкви от имени их се­мейства, например, по случаю чьего либо поминовения, дол­жны занимать внучат своих рассказами из жизни святых, какие сами знают, и т. п.

Притеснение своей невестки или зятя

«Кая неправда моя, яко погнал ecu вслед (преследуешь) мене», говорил некто своему тестю (Быт.31,36). Сильный связями или влиянием в обществе тесть теснит своего зятя, обыкно­венно, из-за жалоб на него жены: между тем причина жалоб в свою очередь скрывается более в нетерпели­вости и непокорности жены своему мужу, чем в действительных ей обидах. Чаще встречается притеснение зятю с того времени, как лицо, связывавшее его с тестями, т.е. жена умирает. Но всего чаще притесняется не зять тестем, а невестка—своею свекровью и даже всею семьею мужа: «разделится свекры на невесту свою» (Лк.12,53). Здесь прежде всего преступно побуждение к преследованию: свекровь бо­ится, чтоб невестка не взяла верха в доме или же опа­сается охлаждения к себе родного сына, которое уже в некоторой степени и замечает; таким образом, по самолюбию своему она гонит невестку, особенно на первых порах,—старается вооружить против невестки и своего сы­на, ее мужа, забывая о коренном законе: «оставит человек отца своего и матерь и прилепится к жене своей» (Быт.2,24). Затем, в гонении на невестку заключаются такие вины:— невестка (через своего мужа) уже сама имеет право домооснования, следовательно, принижать ее несправедливо; над­лежало бы, напротив, утешить ее сочувствием всей семьи, как отделившуюся от родного дома, чтоб она скорее привязалась к чужой семье;—не видя к себе в новой семье ласкового обращения, встречая—особенно от свек­рови —каждодневную брань, упреки в лени и неопрятности, она старается всеми силами склонить своего мужа к раз­делу от дома отцовского, и ненужный раздел сбывается; наконец, натерпевшись много в семье мужа, она и сама впоследствии времени вносит тот же дух угнетения и се­мейной вражды в новое поколение.

Излишняя любовь к своей семье до равнодушия к крайним нуждам других семейств

«Не твори ми труды: уже дети моя со мною на ложи суть: и не могу встав дати тебе» (Лк.11,7). Такова эта излиш­няя любовь к своим детям, и вообще к своим домашним. Свою только семью она оберегает, защищает в правде и без правды., между тем как равнодушно и да­же враждебно относится к вопиющим нуждам других семей. Очевидно, эта любовь противна христианской любви к ближнему и несносна в общежитии.

При бездетности непитание в себе отеческого чувства и даже ненависть к детям

«Якоже отец чада своя.., утешающе вас»,говорил о се­бе апостол Павел (1Сол.2,11-12). Кому и не суждено быть отцом, тот должен смотреть на малолетних отроков, а при глубокой своей старости—на самых юношей, как бы на своих детей. При таком достойном истинного человека и христианина взгляде на чужое потомство, бездетный человек, встречаясь с теми и иными детьми, должен преж­де всего беречь невинность детей от соблазнительной ре­чи или примера в себе. Затем, должен стараться—ска­зать им слова два-три умных и предостерегающих от порока, ободрять их похвалою за доброе, которое они обнаруживают, а в грубых шалостях их никогда не льстить им, не оставлять шалостей без строгого замечания. Приводя себе на память собственное детство и вспо­миная о Христе-Спасителе, Который обнимал детей, — бездетный человек должен любить чужих детей, ласкать их, благодетельствовать им, а ради их, и бедным их родителям, но никак не гонять их от себя с нена­вистью. Словом: должен питать в своей душе сладост­ное чувство отеческой любви и носить это чувство в себе всегда, проявляя его, прежде всего, к детям и юношам, а затем и ктаким лицам, которые вызывают про­явление в нем этого чувства по случаю какой либо край­ней своей нужды, говоря к нему: «явите отеческую ми­лость; будьте вместо родного отца»!

Непопечение о крестниках

Восприемники, или «крестные отцы», звание которых существует в Церкви от первых времен христианства, обязаны помогать родителям (а также и пастырям Церкви, этим первейшим учителям и воспитателям духовным) в добром воспитании и настроении своих крестников и крестниц. А кто принимает от купели возрастного из иноверцев, тот и «сугубо отец» для своего крестника: он сообщает крестнику от своего имени и фамилии, делается у крестника родоначальником. Отсюда обязанности восприемников совсем не столь кратковременны, чтоб могли оканчиваться купелью или только праздником крестин. Если и живы родители тех, которых они приняли от купели, и если сами родители вполне заботливы о воспитании собственных детей в духе веры и благочестия христианского, — все же крестным остается своя доля в столь важном деле; например, могут и должны крестные молиться об утверждении в вере своего крестника или крестницы, могут при каждом свидании давать крестникам добрые советы, дарить им иконы или духовные книжки, благословлять их на брак, подкреплять родительские права над ними своими наставлениями в том случае, если они мало почитают своих родителей, и т. д. Не отвечая ни пред Богом, ни пред Церковью за невозможное испол­нить в отношении к крестникам (например, когда и ви­деть крестников нельзя), восприемники погрешают, когда не делают того, что могут делать и в чем чувствуется очевидная надобность. Например, есть же возможность наблю­дать за крестником из евреев или магометан; как-то молится он Богу, ходить ли в церковь, не имеет ли опасного дружества с прежними единоверцами; есть воз­можность принять и обласкать у себя крестника или кре­стницу, по крайней мере, представляется случай спросить об их здоровье, об успехах в ученье или о службе; есть сила слова или особенного влияния побудить их го­веть каждый год;—дозволяет состояние помогать им в нуждах и даже при бедности или сиротства их при­строить их к законному браку, завещать что либо в на­следство им. Однако ж ничего этого не выполняется, даже и на память не приходят духовное родство и духовные отношения к крестникам; кроме того времени, когда крестник или крестница должны бы пригласить своих крестных на свой брак (свадьбу). В таком случае несо­мненно согрешают восприемники.

Непочтение к крестным

«Якоже крестися та (Лидия)…, моляще (апостола Павла)…: вшедше в дом мой, пребудите» (живите в нем) (Деян.16,15). Так, когда крестные отцы крайне нуждаются в приюте, то следует и приютить их у себя. Во всяком случае требуется воздавать им, вместе с крестившим священником, сы­новнее или подобное сыновнему почтение, и слушать их советов. Когда же они умрут, следует вписать их имена в свой помянник и молиться за упокой их. Пусть и не было никакой заботы их о своем крестнике или крест­нице, пусть не сделано и не делается ими ничего для судьбы крестников. Но одно то, что они были посредствующими лицами в даровании от Бога такого величайшего блага, как святое крещение, что принесли в церковь крест, ко­торый потом возложен на крещаемого, что давали ответ пред Церковью за младенца, каковым бывает каждый крещаемый, если не по возрасту лет (крещаются иногда и возрастные), то по духу, словом—были отцами в такие важные минуты: это одно для того человека, который доро­жит своей православной верой, должно быть достаточным основанием уважать своего крестного или крестную.

Корыстное кумовство 

Это грех и родителей, которые крестят свое дитя, и самих восприемников (кумовьев) как в отношении друг к другу, так и к родителям своих крестников и к самим крестникам. Первые, т. е. родители, ищут в восприемнике лицо чем либо полезное и выгодное для своих детей и для самих себя; вторые, т. е. кумовья, только для себя хотят найти в кумовстве лицо близкое, рассчитывают тоже на взаимные подарки (есть по местам такой обычай) или только лишь дорожать тем, что пригласили их для кумовства, что бедные люди будут хвалиться ими, как знатными кумовьями, а крестники впоследствии времени станут принимать их на своих домашних праздниках. В таком случае, нисколько не обращается внимания на то, могут ли восприемник или восприемница (кумовья) пору­читься воистину за веру крещаемого и быть руководителями его в доброй христианской жизни. Имеется в виду только то, в состоянии ли эти кумовья принести хороший подарок на крестины и впоследствии времени жертвовать крестнику или крестнице, могут ли покровительствовать или содействовать своему куму но службе, в делах торговли, хороши ли они для взаимного приятельства и хлебосольства, сделают ли честь своим кумовством. Таким-то образом и приглашаются и бывают восприемниками: богатые состоянием, но не верою; обещающие свое земное покровительство, но не обещающие наставлений в вере своим крестникам или не могущие по закону обещать, потому что это иногда иноверцы (лютеране); близкие по соседству или по одинаковому занятию житейскому, но не близкие к Богу по своим молитвам и христианской жизни; щедрые на приношения, но не подающие надежды или дожить по своей престарелости лет до того возраста крестников, когда бы могли выпол­нять на самом деле обязанности восприемника, или же и совсем видеть когда либо своего крестника—крестницу, так как проездом лишь или по пути куда либо приняли от купели младенца. Руководясь этими-то корыстными видами родители крещаемых младенцев часто обходят для восприемничества близких родных, как, например, братьев или старших из собственных детей, или же лиц доброго христианского настроения, которые также знакомы им, но только незнатны и небогаты. Очевидно, этим они унижают и святость таинства крещения и честь своих крещаемых детей.

4. ГРЕХИ ВОСПИТАННИКОВ И ВОСПИТАТЕЛЕЙ

Неблагодарность и прямая плата за добро злом своим воспитателям, учителям и благодетелям

«Будут человецы… неблагодарны» (2Тим.3,2); «воздаша ми лукавая возблагая» (Пс.34,12). После родителей ближайшее место в смысле лиц благодеющих занимают для человека воспитатели и наставники его если они есть или были. От родителей каждый, по воле Божией, является на свет: а воспитатели и учителя образуют человека, чтоб он мог жить на свете для пользы общества и собственной. Поэтому воспи­танники к своим воспитателям и опекунам, ученики к своим учителям, должны выражать подобные же чув­ства любви и признательности, какими обязаны к родителям. Затем следуют благодетелинам. Пусть участие в чьей либо жизни благодетеля бывает кратковременнее, чем продолжительный труд воспитателей или образователей молодого юношества: но за то в участии благодетеля вы­ражается большая доброта сердца или дороже оно по край­нему положению человека, а также может быть и радостнее по своей неожиданности. Всего важнее: благодеяние благо­детеля дает нам почувствовать милующую нас десницу самого Бога; потому что особенные благодетели в жизни, как например, спасшие чью либо жизнь среди явной опас­ности, предохранившие кого от неверия или разврата, подавшие иному утешение в горькой печали, не оставившие бедняка своими пособиями в крайних нуждах его,—такие благодетели бывают не иначе, как орудиями Божьего промысла о человеке (Иак.1,17). Тогда человек невольно говорить: «Бог послал мне благодетеля…»; тогда благодарность к благодетелю необходимо связывается с благодарностью к Самому Богу. И так оставаться вообще неблагодарным — низ­кое чувство и несомненный грех пред Богом. — Грешно например, не сознавать самых благодеяний,— говорить, будто «воспитатели или учители обязаны были по должности своей, первые—воспитывать, а вторые—учить, благодетель же сделал благодеяние из личных видов или только подстре­каемый именем благодетеля, человека милостивого». (Нуж­но смотреть на услугу и одолжения, а не на побуждения к этому, которые осуждать, хоть бы они были и нечисты,— все же не воспитаннику или облагодетельствованному, а разве кому-нибудь другому). Грешно не довольствоваться благодеяниями,— говорить, будто они малы, между тем как к ним не был обязан благодетель. Грешно не изъяв­лять знаков благодарности; например, при встрече с учителем как бы и не узнавать его, не поклониться ему и даже не дать ему дороги или же, и питая в душе чув­ство благодарности, не хотеть—выразить ее: чего здесь сты­диться или чем стесняться? разве присутствия других? но если это будет первая встреча с человеком, который оказал великое благодеяние, ужели так молча и поздороваться с ним, ужели забыть как бы о его благодеянии? нет; не благодарить при свидетелях не лучше того, что и совсем не благодарить; стыдно ли, тягостно ли бла­годарить благодетеля и лично пред ним одним? скорее ли искренние и щедрые выражения благодарности явятся за­очно и в письме, чем в глаза подвинется язык ска­зать: «благодарю, искренно благодарю»? но напрасно! сознание благодеяния и выражение благодарности пред благодетелем никогда не унизит человека. Грешно не отклонить случая, которым можно огорчить своего благодетеля, а так­же не быть готовым защитить его. Грешно употреблять благодеяния не на добро, которого желали лица благодеющие, а на одно зло. Грешно не стараться—воздать благодеяниями или возможными услугами от себя своим благодетелям или же их детям и близкими к ним (Быт.45,16-20), а когда на это нет сил, то лишь не молиться о них Господу Богу, да воздаст им своими милостями; с дру­гой стороны, и нет ничего доброго в том, чтоб спе­шить— расплатиться за услуги и благодеяния, чтоб скорее сбросить с себя бремя признательности, и затем иметь повод обходиться с своим благодетелем, как только будет угодно: между тем великого благодетеля в жизни (равно как и дорогого наставника) нужно бы помнить и после смерти их.—Но еще непростительнее прямо платить злом своим воспитателям, наставникам и благодетелям например, пользоваться случаем предать их за что либо ответственности и взысканию, нанести им публичное оскорб­ление и т.под. Иуда предал своего учителя и благодетеля: не страшное ли тут подобие поступка? Неблагодарный вре­дит не одному своему благодетелю, но и другим, которые часто должны прибегать к посторонней помощи,—вредит последним тем, что иной благодетель по слабости своего духа, опасаясь той же неблагодарности и со стороны прочих, отказывается благодетельствовать.

Забвение добрых предостережений для жизни со стороны законо­учителя или учителя

«Хвалю вы, яко вся моя… помните» (1Кор.11,2).Умный, благона­меренный и богобоязненный законоучитель—священник, равно как таких же качеств светский учитель, всегда дают своим ученикам для будущего служения их или для простого какого занятия и общежитии добрые предостережения. Может быть, они применяют эти предостережения и к личным качествам воспитанника, а еще чаще к темопасностям и соблазнам, с которыми воспитанник в скором же времени встретится в жизни. Выходя из под воспитания, юноша и девица и должны принять эти предостережения, как отеческий подарок,—должны пом­нить их всегда. Лучше ученикам с полным доверием держаться учительских предостережений, чем пускаться на опасности в жизни или же  тем самым—испытать злое, чтоб «путем зла дойти до добра» и через это будто бы еще глубже полюбить доброе. Предостережения учительские не догадка, а опыт. Так например, оставаться надолго холостым и по случаю холостой жизни нарушать целомудрие,—этот грех тем виновнее пред Богом, если законоучитель в свое время много и сильно говорил против него.

Непочтение к старым людям

«Пред лицем седаго востани и почти лице старче» (Лев.19,32). Нужно почитать старость и только за седины ее, если она не имеет никаких других преимуществ: во всех старых людях дитя и юноша могут представлять себе образ своих родителей и предков. Тем более достопочтенна та старость, которая украшается мудростью, многою опытностью и искреннею набожностью (Сиро.25,6-9). Но пусть между престаре­лыми бывают и такие, которые не имеют этих достоинств и даже легкомысленнее многих умных юношей. Если долг службы или без службы одно чувство христианской любви к ближнему требуют того, чтоб вразумить таковых стариков, удержать их от пороков: то и тут «старца не укоряй, но умоляй яко же отца.., старицы, яко же матери» (1Тим.5,12). Престарелому несравненно труднее отстать от своего порока. Поэтому великая находка для нас хоть умоляющим, ласковым словом успеть исправить или оста­новить его. Таким образом, грешат те люди, которые не хотят почтить старость, например, не уступают престарелому при встрече с ним дороги или в доме место, где сесть; не хотят помолчать, когда он говорит; не оказывают ему услуги, когда он беспомощен, забывая, что и сами в ста­рости будут нуждаться в подобных услугах. Грешат намеренные оскорбители достопочтенной старости дерзким словом или осмеянием, и особенно так публично или при многих, например, на площади, на железной дороге: это сходно с тем, как и оскорблять слабых женщин и несчастных людей; да помнят такие оскорбители, что если оскорбляемые ими и не всегда, по слабости своего характера и немощи сил, могут защитить себя от их оскорблений, то имеют в Боге сильного защитника и отмстителя. Грешат те молодые и современные люди, которые пренебрегают суждениями, советами и заявлениями старых людей потому только, что так рассуждают старики, будто бы «отжившие свой век». Между тем справедливость требует сказать, что многие из самых лучших предприятий нового времени не возникли бы, если б не было для них предварительного кропотливого труда людей, которые жили раньше. Но во всяком случае молодой человек, изучающий науки и наблюдающий за жизнью, не будет опытнее такого старца, который прежде его начал изучать науки и жизнь, да и не перестает по возможности следить за всем этим до последнего времени. Словом, не уважать и прямо оскорблять старых людей (наравне, как мы сказали, с женщинами и несчастными) есть признак самого злого че­ловека.

Старание заслужить любовь у своих воспитанников потворством им

«Никогда же в словеси ласкания быхом к вам» (1Сол.2,5). Власть воспитателей и образователей юношества можно считать вполне родительскою властью в том случай, если воспи­танники не живут на глазах родителей, а находятся под одним надзором и руководством воспитателей (Гал.4,1). Следо­вательно, долг воспитателя так же удерживать своих воспитанников от проявлений в них, так называемого, «ветхого человека» или от действий первородного греха, как это признают своим священным долгом и родители. Воспитание и не будет воспитанием, если детям дать волю проявлять безразлично все то, что в них есть по природе, т. е. если не замечать им, почти на каждом шагу, их погрешностей в суждениях, а особенно не на­правлять к добру действий их, показывая им всякий раз, что делать хорошо и приятно Богу, а что бесчестно и чем оскорбляется Бог. Посему виновны те воспитатели, которые вместо напоминаний своим воспитанникам об ошибках только ласкают—ублажают их, имея при этом единственно цель собственную, личную, чтоб снискать любовь к себе воспитанников и быть названым от них «прекрасным, не строгим, добрым». Например, если воспитанник показывает хорошие способности и учится хорошо, то учитель хвалит его без меры, располагая его таким образом к гордости. Если же другой из воспитанников успевает худо, по слабости ли способностей или по рассеянности, и если это сын или дочь родителей более известных, учитель все-таки ставит знания слабого ученика выше (дает ему больший балл), опасаясь его отзыва не в похвалу себе. Если ученик или ученица обнаруживают добрые качества, учитель или начальник воспитательного заведения, вместо того, чтоб только втайне порадоваться за этих детей и незаметно поддерживать в них хорошие стороны, вместо этого шумно превозносит их и выражают к ним удивление, подстрекая их тем к само­мечтательности и беспечному довольству собой. Потворствующий учитель держит себя в отношении к ученикам как равный им, любит с ними шутить, делает им всевоз­можные уступки и снисхождения, например, относительно не­бытности их в классе и в церкви, развивая в них этим самым неуважение к старшим, а также и в них самих слишком уступчивую совесть, с которою между тем нельзя быть надежным членом ни семьи, ни обще­ства. Но такой воспитатель не всегда достигает и собствен­ной цели, т. е. чтоб быть любимым от своих воспитан­ников; потому что дети догадливы, они принимают с сочувствием такое только обращение с ними, которое бывает естественным. Например, если учитель хочет быть ласковым, добрым, то и должен быть таким искренно; если же он желает быть строгим, если гневается и наказывает, то и тут должен быть прямодушным, а не показывать только вид строгого учителя. Что же в осо­бенности до последствий потворства по отношению к воспитанникам: то, без сомнения, это великий вред нрав­ственному направлению всей школы. Это уже не воспитание, а порча воспитания.

Пренебрежение здоровьем воспитанников

«Взять его пестунница его и бежа… и паде и охроме»,сказано о няньке сына Ионафанова (2Цар.4,4). Пренебрежение к здоровью воспитанников может выражаться например, так: нянька дает дитяти что либо усыпляющее, чтоб самой спокойнее проспать ночь; держат детей в удушливом, излишне-теплом и неопрятном помещении (дым, пыль), дозволяют детям оставаться с шарфами на шеях во время классов, как например, в селах; обременяют учеников против силы учебными занятиями, притом—не с чистою жизненною целью, а для одного экзамена; не оберегают у них от раннего повреждения или ослабления техорганов, которые важнее других и легче всего повреж­даются, как грудь и глаза: для детской груди, да и для глаз, без сомнения, великий вред от курения табаку, которое между тем не преследуется; вредит груди слишком наклоненное положение тела во время письменных занятий; вредит глазам чтение тотчас после бани, в су­мерки и при рассвете (без свечи) или же книг мельчай­шей печати (а таковы большею частью учебники); вредят зубам сахаристые вещества; и вот на все это не обра­щается внимание воспитателей; только лишь начальники и сотрудники воспитательного или учебного заведения не внушают воспитанникам об особенных опасностях для их здоровья, которыми они, по своему легкомыслию, пренебрегают,—не знакомить детей с ядовитыми растениями, не как впрочем с ядом, которым можно вдруг прекратить жизнь, а как только с причиною жесточайших болей; наконец, ее внушают воспитанникам, что, главным образом, они должны дорожить своим здоровьем и жизнью телесною для будущей вечности жизни; потому что чем здоровее человек, тем легче может выполнять обязанности христианские(например, выдерживать строгий пост, выстаивать продолжительную молитву); а чем дальше он живет, тем больше имеет времени приготовиться к будущей жизни. Воспитатели, пренебрегающие подобными мерами для здоровья воспитанников, грешат как пред законами природы, так и пред тем обществом, на служение которому приготовляют своих воспитанников; потому что после такого воспитания, естественно, дети выходят хилыми, мало усидчивыми, или нетерпеливыми в труде, и недолговечными.

Опущение в деле воспитания самого главного: «веры и духа благочестия»

«Начало премудрости страх Господень» (Пртч.1,7); «телесное обучение вмале есть полезно: благочестие на все полезно есть» (1Тим.4,6). Не на одних уроках по закону Божию воспитанники дол­жны усваивать себе дух веры и научаться правилам богоугодной жизни (если еще и закон-то Божий преподается правильно, не ограничиваясь для учащихся одною памятью или одним знанием и устными ответами, но оставляя свой след в самых сердцах учеников и действуя на их волю). Нет; каждый предмет, каждая наука в школе или в учебном заведении должны быть в качестве слуги тому главному делу в воспитании, чтоб учащиеся благо­говели пред Богом и научились лучше исполнять запо­веди Божии. Если человек теперь грешен, если он и «родится во гресех»,то вся забота, прежде всего воспита­телей его, а потом—его самого, когда он будет возрастным,—вся забота должна состоять в том, чтоб ему «ме­нее и менее грешить»:тогда-то он будет более счастлив в настоящей жизни и приготовит себе в будущей самую радостную участь. И нечего затрудняться в том,—может ли каждый преподаватель по своему предмету, преследуя эту главнейшую цель в воспитании юношества, — может ли извлекать для воспитанников уроки благоговейной веры в Бога и доброй жизни: в самых отвлеченных предметах, как арифметика—математика, если не могут быть заимствованы из жизни христианской и церковной примеры к объяснению их (а нужно же брать где либо примеры): то лишь тон преподавания должен быть смиренным и не высокоумным. Особенно на начальниках воспитательного или учебного заведения (ректорах—директорах, инспекторах и смотрителях) лежат священнейшая обязан­ность проводить всюду при воспитании дух святой веры и благочестия. Самый же этот дух всем открыт в евангелии, в примерах жизни Господа Иисуса Христа и в житиях святых. Сильнейшими средствами, которые могут воспитывать его в учениках и ученицах, признаются: «чтение евангелия, обучение церковному пению, церковная молитва и пробуждение в воспитанниках искреннего желания принимать таинства исповеди и св. причастия». И так недобрые те воспитатели и учители, которые еще намеренно обходят это главнейшее в воспитании: «дух веры и благочестия»; которые только внушают своим воспитанникам: «учись больше и дольше», а не говорят: «делай больше доброго, сколько и в настоящем положении своем можешь делать»; которые скорее выразят ученику предо­стережение от худого в таких словах; «не хорошо, не благородно, грубо, по-крестьянски», а не скажут: «грешно пред Богом»; которые обращают внимание воспитан­ника только на внешние признаки и последствия худого дела, как например, бесчестие от людей, опасение чтоб не донеслось о проступке до «высшего начальства», а не за­ботятся о том, чтоб от проступка страдало сердце воспитанника, чтоб мучилась его совесть при мысли о Боге святом, милостивом и правосудном, любящем в людях одну чистоту мыслей и дел; которые только лишь на сло­вах или в отчете честят закон Божий главнейшим предметом между прочими науками, а на деле отмежевывают ему едва не последнее место; которые, наконец, кормят своих воспитанников, например, в пансионах, и в великий пост мясною пищею, боясь исхудалости их от постных блюд, а не боясь чрез это сделать их и на всю жизнь неспособными или же не расположенными соблюдать святые посты. 

Равнодушие к особенным порокам воспитанников или собственные худые примеры им

«Блюдите (смотрите), да не презрите единаго от малых сих» заповедал Христос-Спаситель (Мф.18,10); «юным же образ доблий оставлю», говорил Елеазар, учитель семи отроков—маккавеев (Макк.6.28). Что такое пороки, особенно в детском возрасте? Это не такие болезни, которые часто проходят сами собой. Нет, — в детях которые столько всегда живы, часто легкомысленны и при этом еще быстро сочувствующие друг другу,—в детях — воспитанниках известные пороки, вкравшиеся как либо к ним, будут возрастать вместе с обыкновенным возрастом их. Притом, пороки мало помалу дают юноше свое направление, если даже внешние поводы к ним и прекратятся, т. е. они внутренне развращают молодого человека. И так тяжко погрешают пред Богом те воспитатели юноше­ства, которые знают, что например, воспитанники их начинают испытывать вкус вина, делают свои театры и свои детские вечера (у девочек совместно с мальчиками для танцев), вольно рассуждают между собой о предметах веры, иные не ночуют дома, занимаются азартною игрою, например, в карты, — знают обо всем этом, и не принимают никаких мер против зла потому только, что зло этого рода ничем особенно не беспокоит их самих. За небеспокоющими же пороками пожалуй явятся и очень беспокойные, например, публичные рассуждения воспитанников о современных вопросах, общие и настойчивые о чем либо просьбы их (сходки), вмешательство в выборе и назначении учителей,—вследствие чего явятся? В силу внут­ренней нравственной распущенности их, по ослаблению над ними властного надзора.—Но пусть от воспитателей сокрыты особенные пороки в среде их, так как порок вообще не любит света: и это но оправдывает воспита­телей и не может успокаивать их совесть. Добрые вос­питатели должны как сами наблюдать за нравственностью своих воспитанников, так и пользоваться посторонними сведениями об их поведении, наконец — предупреждать тайною молитвою к Богу появление и развитие между ними губительных пороков. (Здесь в особенности имеется в виду тайное самоосквернение, или рукоблудие, и вообще по­теря воспитанниками детской невинности, полученной в крещении: например, в первом случай заботливый воспита­тель обходит весьма часто спальни воспитанников, не дозволяет воспитанникам совместных постелей, требует, чтоб они не закрывались глухо одеялом и руки свои при­выкали бы держать поверх одеяла, как только благоприятствует этому теплота комнаты; распространяет незаметно между ними, когда откроется нужда, и чтение против страшно-гибельного онанизма и т. под.). — А еще ответственнее пред Богом поступают те из образовате­лей юношества, которые собственными примерами увлекают воспитанников к злу; так например, одни подают детям пример чрезмерной суетности (молодые учительши); другие и на уроки приходят не трезвыми; третьи нарушают посты, и это иногда допускается даже в сельской простоте сельским учителем (2Макк.6,1-26); четвертые сами вольно отзываются при воспитанниках о лицах и предметах священных или приглашают кого либо из воспитанни­ков в товарищи своего разгула; иные и нескрытно от воспитанников имеют преступные связи. Таким-то соблазнителям вполне применима угроза—жернов осельский на шею, потому что детский возраст, детские души особен­но дороги Искупителю—Иисусу Христу. В таком случае образование приводит гораздо к худшему злу; оно только делает человека не верующим и более смелым на ху­дое, по той самой причине, что в человеке так воспитанном «Бога нет». В таком случае несравненно луч­ше остаться вовсе необразованным, как иные замкнутые инородцы (например, черемиса), представляющие из себя в полном смысла «детей природы».

Попрек других своим благодеянием

«Взаим дайте ничесоже чающе» (Лк.6,35). Если так и данное взаймы не следует ценить слишком дорого, то тем более не в духе христианской любви попрекать других теми благодеяниями, которые были оказаны по человеколюбию и за которые воздаст Господь Бог. Благодетель, придающий слишком большую важность своему благодеянию или только любящий напоминать о своем благодеянии, отталкивает других обращаться к нему за помощью, а в том человеке, которому уже оказал благодеяние, охлаждает чувство признательности к себе и как бы этим самым освобождает последнего от обязанности благодарить его. Наконец, когда кто собственно из-за благодарности и воздаяний будет делать необязательное добро другим: тогда добрая деятельность этого человека скоро должна сократить­ся. В таком случае нельзя ему и быть благодетелем, между тем как это и долг человеколюбия и ближайший путь к спасению души. Почему же нельзя — потому что примеры злой неблагодарности повторяются часто; а еще чаще бывает взаимный спор—гнев, при котором и не было мысли, да и не представлялось серьезной причины, по­прекнуть другого своим благодеянием, но по привычке ожидать благодарность как-то легко может выйти попрек. Нет, надобно еще радоваться тому, что Господь Бог помог оказать человеку благодеяние и желать только того, чтоб благодеянием воспользовались, как следует.

5. Грехи слуг и хозяев

Небережение хозяйского добра и вообще нерадение о пользе хозяев

«Аще в чужом верни не бысте, ваше кто вам даст?» (Лк.16,12) Слуга, который небережлив на хозяйское добро по своей лени,—напрасно тратит дары природы, вместо того чтоб сберегать и умеренно употреблять их, особенно при скудости в них того дома, у кого служит. Это первая вина небережливого слуги. Затем, если он не сберегает хо­зяйской собственности, которую еще должен был бы уве­личивать правильным употреблением ее или уходом за ней, например, в продуктах растительных, не сберегает потому только, что все это «не его, а хозяйское»: в таком случае, он погрешает против хозяев, которых добро— чужое лишь чужим, а не ему; для него же оно должно быть дорого, так как собственность. Он погрешает и против самого себя, лишая себя верной надежды жить собственным домом и хозяйством. Да; за беспечность о хозяйском добре Господь Бог не даст ему счастья жить и собственным хозяйством, как видно из приведенных слов. А что иные хозяева дают почему либо небольшую плату а никогда особо не награждают или недарят при­слуги,—это не причина не радеть об их пользе. Тогда за усердие свое слуга может надеяться на тем большую награду от Бога: «еже аще сотворит благое, си примлет от Господа, аще раб» (Еф.6,8).

Положительные и намеренные убытки хозяевам

«Рабы (увещавай) быти некрадущим» (Тит.2,10). А то уже и зна­чит красть, когда слуги намеренно по своей злости бьют хозяйскую посуду и ломают экипажи:—без позволения отдают хозяйские вещи посторонним пользоваться или же совсем;—имеют сделки с торговцами, которые что либо доставляют, или продают в дом хозяйский большим количеством,—при покупках хозяйских удерживают себе часть этих покупок или самых денег, доставляя затем отчет в купленном не совсем правильный;—делают самые покупки или дозволенные расходы (например, в дороге, в отсутствии хозяина) без особенной нужды, бросая деньги; только лишь по досаде на хозяев не предупреждают их о каких либо потребностях для дома, например, когда что нужно купить в свое время или где предохранить что от падения или от пожара. Если хозяйский дом и богат, если подобные убытки ничего по видимому не значат для состоятельного хозяина,—это не оправдание для неверных слуг. Господь Бог богат и всем; однако ж расхищать Его со­кровище не следует. Он требует от нас, чтоб мы были «верными в малом» (Мф.24,21).

Неверность в служении по обязательствам и обязательным отношениям

Елиезер управлял всем в доме Авраама и даже удо­стоился поручения приискать невесту сыну своего господина, или хозяина (Быт.24,24): исполняя это поручение, он каждый шаг делал с молитвой (Быт.12). Так-то должны бы поступать все те, которые находятся в обязательных отношениях к другим. Это, например, подмастерья, доверенные приказчики, управляющие и арендаторы. Грешат они, если обязались служить на известное время и за известное жалованье, но вскоре же и вообще до срока требуют себе прибавочного жалованья; если спорят и не покоряются при вычете у них жалованья или платы за те немалые дни, когда совсем не было их занятий или работы для хозяев, по не­трезвости ли их или от иной неисправности, а также отказываются от вычета с них за утраченные ими материалы и вещи; если в отсутствие хозяина употребляют на собственные дела то время, которое не принадлежит им, которого законный владетель их хозяин; если беспечно замедляют работой против назначенного по обоюдному согласию срока или исполняют работу только лишь по са­мому настойчивому требованию, поставляя этим своего хо­зяина в крайнее затруднение пред другими, которым он между тем письменно или словесно обязался делом в надежде на их руки; если от имени своего доверителя делают убыточные уступки или же напрасные притязания; если держатся только буквы в распоряжениях своих хо­зяев и доверителей, а не стараются сделать больше пользы хозяевам; с другой стороны, жертвуют для интересов или в выгоду своего хозяина правом своего голоса там, где обязательные отношения не имеют места, где служащий делается совершенно равным своему хозяину, например, в общественных собраниях, а также опускают для хо­зяина обязанности христианские, например, не ходят в цер­ковь, занимаясь в конторе; наконец, не имеют почтения к прежним владельцам и не ищут у последних полезного совета.

Перенос тайн хозяйского дома и искусственное произведение раздора в хозяйском доме

В каждом доме могут быть свои тайны, которые знать соседнему дому нет пользы. Так иногда и достоуважае­мый человек отступает от своих правил, предаваясь в домашней жизни нетерпеливости—гневу, говоря о посторонних лицах то, чего не должен бы говорить; так и все доброе семейство иной раз показывает в себе сто­роны, которых нельзя похвалить. Слуга же, как времен­ный семейный человек, узнает об этих тайнах, то случайно, то по доверенности своих хозяев, а чаще всего по нетерпеливости—последних. И вот, если слуга неразум­ный и неверный, то разглашает тайны, лишая тем боль­шею частью напрасно хозяйский дом общественного доверия. А если это слуга еще и злонамеренный, готовый изо всего извлекать себе корысть: то ради какого-нибудь угощения или подарка искусственно посевает ссору в семье своего хозяйского дома и между ближайшим родством хозяев. Но «якоже рабы Христовы» (Еф.6,6), сказано о слугах О, если б каждый слуга и помнил о себе, что он, «слуга Христов»! Тогда он был бы предан главному своему господину в доме, так равно и семейству его и ближай­шему родству всего этого дома. Тогда лишь только неспра­ведливо напали бы на его хозяина со стороны,—он, как знающий лучше других этого человека, оказал бы свою защиту; потому что иначе своим молчанием он подтвердил бы несправедливый отзыв о хозяине, потому что молчание его на этот раз было бы сильнее самой речи. Затем, когда слуга перейдет для услужения в другой дом,— и этот переход тоже не развязка ему от тайн прежних хозяев, которые он может быть только боялся раньше раскрыть. Повторяем: в каждом доме, в каждой семье есть свои тайны, иногда добрые, а иногда одни худые. Первые слуги в новом доме, куда поступил для услужения, еще может открывать, если они служат к назиданию дру­гой семьи; а о последних должен хранить молчание и ста­раться забыть их, как бы случайно услышавший чужую исповедь.

Злоупотребление доверием господ, подобно слуге пророка Елисея

Это значит брать подарки от просителей скрытно пред своим господином (4Цар.15.22-25). Господин бескорыстен, а слуга, пользуясь его доверием, не допускает войти к нему ни одного человека без того, чтоб не потребовать себе прямо или намеком подарка. Такой слуга—язва для дома хозяй­ского, где служит; потому что карает из-за себя бесславием своего господина. Язва он и тому обществу, для которого служит его господин или хозяин. Чужою прока­зою был наказан слуга Гиезий, подобным образом злоупотребивший доверием пророка Елисея: и этот слуга— взяточник часто наследует чужие проказы, т. е. пороки того человека, о котором просил своего господина, приняв подарок, или которому предоставил своим ходатайством должность какую, прощение за вину, стоящую самого строгого наказания.

Научение хозяйских детей худому или же злонамеренное смолчание пред родителями о худом в них

Слово Божие не только запрещает слугам неверность материальную, или относительно вещей хозяйских (домаш­нее воровство), но и требует от них добросовестности во всем, что близко и дорого хозяевам их: «веру всяку являющим благу» (Тит.2,10). У иных хозяев вот и есть, кроме имения, другая собственность, которую они также волей и неволей вверяют честности своих слуг и которая дороже для них самого золота и серебра. Эта собственность—невинные дети. Тяжкий грех лежит на слугах, если слуги не только передают бессознательно хозяйским детям разные поверья и приметы. но и с полным сознанием произносят при детях слова и речи, вреднейшие для детского слуха (например, проклятия, матернюю брань); если, проводив куда либо своих хозяев, составляют затем в своих комнатах (а дети тогда с ними) пирушку, пляску, преступные свидания с другим полом; если прямо научают хозяйских детей красть у родителей что либо для них; если посвящают детей в такие тайны, которых дети ни­когда не должны бы знать.-—Да и одно смолчание пред ро­дителями о худом, которое прислуга видит в малолетних хозяйских детях,—тяжкая вина со стороны при­слуги. Строгий и заботливый отец готов бы слышать даже от птички, не только от разумного слуги, весть о своих детях, если дети действительно допускают что либо худое или опасное, чтоб поспешить—остановить зло. И так это самая постыдная неверность слуг своим хо­зяевам и тяжкая вина их пред Богом, когда они или прямо развращают невинные души хозяйских детей или только прикрывают худые поступки последних.

Грехи слуг в своем кругу, или в отношении друг к другу

Это, например: 1) сговор(стачка) против хозяев. Усло­вившись не открывать друг на друга, кто в чем виновен против хозяев, прислуга или крадет хозяйское или дружно содействует скверному делу одного из главных хозяев, скрывая зло от техлиц в доме, которые мог­ли бы воспрепятствовать этому злу. А собравшись вместе, прислуга заводит любимый разговор об ошибках и недостатках своих хозяев или прямо злословит их. 2) Леность одного слуги на счет усердия другого.Ленивый медлит и выжидает, не сделают ли за него другие то дело, которое на нем лежит, а усердный слуга и по не­обходимости иной раз выполняет его дело; потому что иные дела в хозяйстве не терпят отлагательства. Таким образом, первый недобросовестно обременяет последнего. 3) Угнетение младших старыми, или старшим слугою: «начнет бити рабы и рабыни» (Лк.12,46),—пример подобного слуги. Младшие или новые слуги в доме не имеют, как старший, ни доверия от своего хозяина, ни доступа к хозяину. Пользуясь этим, старый или, как большею частью бывает «комнат­ный»,—слуга обижает прочих, которые и живут-то вдали от хозяев, в так называемой «людской»,—обижает своим грубым обращением, а также долею в столе или в хо­зяйской награде, общей всем. 4) Наущение на худое ста­рыми в доме слугами новых.Лучшими слугами, обыкно­венно, бывают те, которые прямо поступают из дома, особенно из сельской семьи. Затем, и эти добрые пор­тятся, иные—очень быстро. Кто же более портит их? Старые в доме слуги. Старожилы-то например, внушают новым, что «мала им плата от хозяев, что можно и без спроса у хозяев отлучаться из дома» и т. д. Старожилы подают молодым слугам пример нетрезвости: «начнет (раб) ясти же и пити и упиватися» (Лк.12,45). Наконец: 5) отговор и препятствие к хорошему.Один слуга от искреннего усердия хочет служить хозяевам, а другой, питая злобу на своих хозяев, старается охлаждать в нем усердие. Один встает на молитву утром и вечером, а другой намеренно препятствует ему помолиться своим разговором или смехом. Один просит у хозяев постного стола в постные дни, а прочее не соглашаются на это. Один желает в пост отговеть, исповедаться и приобщиться св. таин,—другой не хочет заменить его по хозяйской работе во время его хождений в церковь. Нет; если по духу евангелия и господа в отношении к своим слугам должны быть как братья, не изменяя внешних отношений: «вcu же вы братия есте» (Мф.23,8), то тем более между слугами должно быть свое братство. Живя под одной кровлей, на­ходясь в непрерывных и близких отношениях друг к другу, словом, составляя из себя одну семью, слуги должны вести себя, как члены одной семьи, а не вредить хозяевам и взаимно себе, будто соединившиеся какие враги.

Частая перемена мест служения

Апостол Павел, возвращая Филимону беглого слугу его, Онисима, говорил: «да вечна (навсегда) того приимеши» (Филим.16); а в Ветхом Завете домовладыки удостаивали, наконец, верных своих слуг «всыновления» (Быт.15,3). Отсюда следует, что и слуги со своей стороны крепко должны дер­жаться своих мест, а не менять часто места по сговору от других, по легкомыслию, по нехотению терпеть обиды всвоем кругу и для избежания, будто бы взаимных ссор, по жадности, к большей денежной плате. Часто переменять места обращается в привычку своего рода и развивает в слуге вообще непостоянный характер. (И до чего доходит это непостоянство, это непочтительное своеволие! Прожил месяц, и отходит. Прожила полгода, и нанимается в другой дом). Эта перемена мест боль­шею частью оканчивается одним раскаянием: польстится слуга на большую денежную плату, но в новом месте, куда поступит, встречает другие и еще большие неудоб­ства, от которых и опять решается бежать. Переменою мест он унижает себя, если, из за денег придя слу­жить, ради денег же и отходит: между тем должен бы он служить хозяевам по примеру Господа Иисуса Христа, который «не прииде, да послужать Ему, но да послужить» (Мрк.10,45). Т. е. должен бы служить не единственно из за денег, а по любви и свободно, не отягощаясь именем «слуги»— служить дотоле, пока не отказывают, пока есть силы, пока нужно где-нибудь служить: после этого и добрые хозяева скорее оценили бы его услуги, стали бы жалеть о нем в то время, когда бы он далеко отлучился куда или умер. Перемена слугами мест составляет истинную обиду хозяевам; потому что в таком случае, хозяева должны каж­дый раз приучать нового слугу к порядкам своего дома, а иногда при болезни своей или при большой семье и на долго оставаться без прислуги. Особенно предательски поступает слуга и тяжко грешит пред Богом, когда ничем не обиженный от хозяев вдруг все бросает по своей обязанности в доме и уходить совсем без всякого спроса или предуведомления. О, где же ныне такие слуги, которые бы жили на одном месте многие годы! Разве одни хозяева нуждаются в прислуге, а прислуга не нуждается в хозяевах? Если б было у чего жить дома, то и не зачем наниматься в услужение. Как же не дорожить местом? Зачем обижать хозяев? О, жалкие нравы!

Горделивое обхождение с прислугой

«Аще ти есть раб, имей его якоже брата» (Сир.33,32)(обращайся с ним как с братом). Только в язычестве на слугу смотрели, как на существо другого (низшего) рода, или как на вещь, которую можно было и продавать и покупать. В христианстве же взгляд на слугу должен быть совсем иной,—как на человека и как «на брата о Христе». Затем, положение слуги и без того не особенно радостное, если он еще не настолько рассеян, чтоб не понимать своего положения; по бедности своей он живет в «чужих людях», а не дома; он часто одинок, так что не имеет ни предкам высказать свое горе или поделиться своею радостью (берем во внимание слугу доброго, каким более бывает, как сказали, только-то начинающий слу­жить или пришедший от семьи, из села или деревни). И так несправедливо и противно человеколюбию обходиться со слугою, как с ничтожною тварью. Апостол Павел, требуя отдавать слугам «правду и уравнение», указывает причину своего требования в том, что и сами господа «имеют Господа в небесах» (Колос.4.1), что они сами «рабы» (слуги) пред Богом. Обращаясь и еще раз к самому делу, видим, что грубое и бранливое обхождение с прислугой или же один тон обхождения с ней сухой, презрительный дает ей гораздо сильнее почувствовать свое зависимое и униженное состояние; напротив добрая и ласковая речь со слугами делает для них нечувствительною зависимость (Иак.1,9). И напрасно думают (как например, молодые господа или хозяева), будто только резким, повелительным тоном можно поддержать свою власть над прислугой. Нет, любовь, которая обна­ружится в ласковости, всего крепче свяжет слугу со своим господином. Нынешний слуга вынесет, пожалуй, и самое горделивое обхождение с ним и будет сам уни­жаться в почтительных названиях или выражениях пред знатными или богатыми хозяевами. Но ради чего? Ради только дорогой платы, а не по чувству искреннего почтения и в простоте. Будет в виду еще дороже плата, и— он готов уйти.

Худое содержание прислуги

«Се яко очи раб в руки господий своих» (Пс.122,2) (т. е. рабы от своих господ ожидают себе и пищи и содержания). У прислуги не другая же натура, чтоб ей оставаться на сухоядении, чтоб получать хлеб с весу, помещаться в сырости и часто угорать, жить в крайней тесноте и около смрадных мест, спать на голом полу, без постели и т. под. Если позволяют средства нанимать прислугу, то ко­нечно, найдутся средства и содержать ее порядочно. И в самом деле, такое-то (суровое и скудное) содержание встречает прислуга чаще всего в домах состоятельных лю­дей, следовательно, не от бедности последних, которую можно было бы еще извинить. Раздражает при этом при­слугу и неравенство в собственной среде долей хозяйского содержания, например, комнатные слуги удостаиваются даже хо­зяйской неги, а дворовые терпят большие лишения во всем.

Обременение слуг работою и небрежение о заболевшем слуге

«Да не отяготиши (слугу) трудом и (это потому что) убоитися Господа Бога твоего» (Лев.25,43). И работу дают слуге не по силам и приказывают иногда столь не обдуманно, что вместо одного раза он должен браться за дело несколько раз и требуют от него чрезмерной исполнительности. Когда работа слишком обременительна, — слуга обессиливается и близок к болезни; когда для него не совмещают нисколько однородных поручений и таким образом излишне беспокоят его по одному и тому же делу, — это наводит его на справедливую досаду; когда же к нему бывают слишком требовательны, он сам делается упрям. На­ниматель прислуги должен бы мысленно поставлять самого себя на место ее (Мф.7,12) и давать работу или приказания так, как бы все это ему самому приходилось исполнить; и тог­да он увидел бы несправедливость и немилосердие свое к прислуге.—«Сотнику… раб боля зле… Слышав же о Иucyсе… моля Его, яко да пришед спасет раба его» (Лк.7,2). Вме­сто того, чтоб по такому евангельскому примру оказать помощь заболевшему слуге, полечить его из своей домаш­ней аптеки или показать его врачу или, если в продолжение двух-трех дней нельзя обойтись в доме без найма но­вой прислуги, отправить его окончательно в больницу, — вместо всякой возможной помощи иные хозяева, лишь только заболит их слуга, рассчитывают его и выдворяют от себя; другие опять никогда не выразят сожаления к та­кому болящему слуге, который по роду своей болезни еще может продолжать у них свою службу, и служить; — наконец, некоторые ни с чем, сверх причитающейся пла­ты, отпускают от себя слугу, который изувечился на их работе. По долгу признательности требуется, чтоб состо­ятельные хозяева и успокоили в преклонных летах сво­его слугу, если слуга (например, нянька) еще в детстве служил со всею верностью своему хозяину, если даже за отцом хозяина ходил, если «озлоблен быль во всех, ими же озлоблен бы отец» (3Цар.2,26) нанимателя.

Удержание мзды наемничи

«Горе человеку…, у него же ближний его работает туне, и мзды его не воздает ему» (Иер.22,13). Не хорошо и только лишь замедлять платою слуге зажитых им денег. Лучше не производить вычетов из его месячной или годовой платы, имня на это и полное право в силу условия, — если он по неосмотрительности утратил или изломал какую либо не особенно ценную вещь или от нерадения своего сделал несколько опущений по должности: хозяин должен пом­нить, что и он сам делает много опущений пред Господом Богом в своих обязанностях, что сколько снисходительным он желает видеть к себе «Господа на небесех»,столь же сам снисходителен должен быть к своему слуге. Затем, можно прощать некоторые неисправ­ности слуг и в виду того, что он главных своих обя­занностей не оставляет без исполнения, что вообще пове­дение его удовлетворительно, что наконец труды его, сра­внительно с умеренною платою ему (как в большин­стве примеров), все же стоят несколько большой цены.—Но уже в высшей степени тяжко грешит удерживающий без всякого основания плату у бедного слу­ги. Удерживает же плату иной хозяин или господин или по корыстолюбию своему или же в следствие расточительности своей, которая истощила его запасы и в которой не вино­вата же прислуга, или пользуясь только непонятливостью прислуги. И чем беднее тот слуга или рабочий, а при бедности многосемейнее, которому не додают следующей платы, тем грех удержания у него платы ответственнее пред Богом.

Употребление слуг в орудие своих страстей и для худых своих дел

«Жена (Пентефрия) рече (Иосифу, который был рабом в доме ее): пребуди (спи) со мною… и ухвати его за ризы» (Быт.39,7-12). Еще можно потребовать от слуг пожертвования трудом и покоем для дома хозяйского: но совести и невинности их никто не должен касаться, Так например, грех заставлять слугу делать за себя кому либо оскорбления, даже может быть побои, между тем как слуге известна невинность этого человека (Ин.18,23); грех посылать слугу украсть что от соседа, с поля, с берега реки и т. под., грех застав­лять слугу обманывать за себя, например, будто хозяин, который дома и свободен, отсутствует или спит; грех пользоваться неопытностью молодого слуги или служанки, и вовлекать их в плотский грех с собой; грех упо­треблять слугу, как бы на законную какую послугу, посредствующим лицам в тайном своем блуде: все это, без всякого сомнения, самые преступные насилия для сове­сти слуг. Тяжкую ответственность принимают на себя господа или хозяева, поступающие так. Они нанимали толь­ко (и оплачивают) руки своих слуг, а не совесть их.

Препятствие слугам ходить в церковь, а особенно отговеть в пост, и отказ им приготовлять для себя постную пищу в пост

Эти-то три препятствуемые добродетели: молитва, по­каяние и пост между тем в высшей степени способствуют к поддержанию в каждом человеке веры и к развитию чувства страха Божия. Таким образом, наниматели и содержатели прислуги, так или иначе препятствующие ей упражняться в этих добродетелях, без сомнения, грешат. Они не должны оскорблять всвоих слугах чувства религиозные (Втрз.12,12), как чувства самые священные и нежные,—тем более сознательно или бессознательно убивать в них эти чувства. Древние патриархи, принося домашние молитвы и жертвы, непременно и слуг делали участниками своих молитв и жертвоприношений (Быт.35,2-4).—А если наниматели прислуги думают оправдать себя на этот раз тем, что не слышат от самих слуг просьбы пойти в церковь, отговеть в пост, то и это напрасное оправдание. Прислуга не просится например, в церковь, но почему же? Может быть, потому что сама видит, как невозможно ей, без предварительного распределения хозяевами часов по домаш­нему обиходу, оторваться к службе Божией; еще потому что однажды или дважды испытав со стороны хозяев неудовольствие по случаю бытности своей в церкви, не хочет больше усиливаться пред ними тою же просьбою. Тем более виновны те хозяева, которые и нанимают себе при­слугу с таким условием, чтоб она по воскресеньям не просилась к обедням (Втрз.5.14);—которые не отпускают прислугу в церковь даже на короткое время, например, отслужить обещанный молебен; которые решительно удерживают ее исполнить долг исповеди и св. Причастия из-за ухода за собой или за своими детьми, вообще из-за хозяйства; которые, наконец, сами употребляя в посты и постные дни скоромную пищу, не хотят тратиться для особой пост­ной пищи прислуге, а предоставляют ей питаться остат­ками собственного скоромного стола. О, напрасно, напрасно так поступают хозяева! Они забывают и собственную пользу, поступая так; потому что на слугу богобоязненного они вполне могут положиться, как напротив, слуга без веры есть самый опасный человек в доме. По примеру древних патриархов, хорошо бы им не лишать и самого дворника учения в своем собственном домашнем богослужении, например, когда у них служится всенощная или молебен.

Беспечность вообще о нравственности слуг

«Свой дом добре правящу» (1Тим.3,4). Глава семьи—дома обязан и в отношении к домашней прислуге исполнять эту заповедь. Прислуга поручена ему Самим Богом и он частью ответственное пред Богом лицо за образ жизни ее. Действительно, не случайно как-нибудь одни из людей бывают хозяевами и господами, а другие—прислугой. Перво­начально это неравенство произошло от греха (Быт.9,25). Но до­коле будет продолжаться в мире грех, дотоле и будут слуги, не как впрочем что либо «природное» а как «при­чина неравенства людей» по способностям и нравственным силам их. Божий же промысл направляет это неравен­ство к тому, чтоб слабые были под руководством крепких, чтоб менее умные научались от более умных. А прислуга такого-то всегда и бывает в отношении к своим хозяевам, т.е. менее понимающей. Совместно с этим, она, к сожалению, удалена от Церкви, которая есть пер­вый опекун над нравственностью всех. И так со сто­роны хозяев недостаточно только пропитывать и наделять жалованьем свою прислугу, а в духовном отношении только лишь не препятствовать ей исполнять в известное время некоторые христианские обязанности. Нет; хозяева, как видно из сказанного, заменяют для прислуги отца-мать или старших братьев, пока она живет в их доме. Хозяева — христиане должны любить души слуг, как любить души их самих Иисус Христос, и по этой любви заботиться, помимо их собственной заботы, о доброй нравственности их. Между тем, иные хозяева требуют, чтоб слуги только прислуживали хорошо, а во всем остальном дают им полную свободу: не устраняют от них поводов к тяжким грехам, например, оставляя на ночлеги женский пол с мужским в отдаленном от себя помещении, для них же в самом близком; знают и прямо, что в их дом к тому или другому из прислуги прихо­дит лицо другого пола с нехорошею целью или тут же дома прислуга имеет взаимную прелюбодейную связь, и снисходительно относятся ко всему этому, делаясь таким образом, в некоторой степени сообщниками грехов своей прислуги; видят иногда прислугу нетрезвою, поздно возвращающеюся домой, слышат, как она производит в нижнем помещении их дома или квартиры музыку, пляску, картежную игру, и за все это разве только выразят к ней минут­ное негодование, а не скажут никакого наставления; не примиряют слуг во взаимных их ссорах и не предупреждают этих ссор; затем, если и не сменяют сами при­слугу часто, то и не употребляют мер, чтоб удержать ее у себя, не нанимают ее на годичные сроки, в каком случае настойчивее могли б вести ее к исправлению, не предостерегают других, к которым поступает их ху­дая прислуга, чтоб не вдруг принимали ее и чтоб более условливались с ней относительно верности и постоянства к служению; никогда не заглядывают в помещение при­слуги, не входят в разговор с ней о том, что человеку делать грешно пред Богом, не дают грамотным ввоскрес­ные дни и по вечерам в будни читать духовные книжки. Не опущение ли все это со стороны нанимателей прислуги?

Слепое пристрастие к своему слуге до подчинений ему, или до обладания с его стороны

«Не речет ли (слуге): препоясався служи ми» (Лк.17,8). Так не естественно, чтоб господин подчинялся своему слуге или только находился бы под таким тонким влиянием его, что внешняя подчиненность и почтительность—особенно при посторонних—еще соблюдается, а затем уже полная воля слуги: слуга смело обманывает своего господина и часто заставляет его делать то, чего бы он не желал и что противно собственному его взгляду. Чем легче слабохарак­терный человек вообще поддается чужому влиянию; тем больше при таком то характере своем господин или хозяин, особенно старых лет, должен бы остерегаться пристрастия к слуге, тем чаще должен бы поверять действия своего слуги, не без внимания относиться к сторонним отзывам о нем и, наконец, стараться избавиться от него. К такой осторожности отношений к слуге (обы­кновенно, давнему) или к самой решимости удалить его от себя побуждают опыты жизни. Да; слуга, как лицо низшее своего господина по своему развитию, по своему зна­чению в общественной жизни, и вместе не ответствующее пред другими за действия своего господина,—слуга, кото­рому подчинился слабый господин, всегда скорее будет злоупотреблять влиянием своим над господином, чем пользоваться этим влиянием к добру его самого и других. Сколько примеров, что слуги управляют за своих господ, что нужно обратиться прежде к слуге, а потом к госпо­дину, и тогда только будет успех в просьбе! Уже и говорят и пишут о злоупотреблениях слуги, о его распо­рядительности в делах вместо господина: а слуге по при­страстию все не отказывают. Какое ослепление!

6. ГРЕХИ В ДРУЖЕСКОМ СОЮЗЕ

Легкомысленный выбор друга

«Во искушении стяжи (друга) и не скоро уверися ему», сказано (Сир.6,7). Родители и родные, это—друзья природные; воспитатели, учителя и благодетели—такие ближайшие лица, с которыми в свое время была связана жизнь и о которых потом не может не оставаться навсегда или на долго такое и иное воспоминание; хозяева и слуги—волей и нево­лей близкие друг к другу лица по совместной домашней жизни. Но, кроме этого круга родственного и домашнего, может быть еще особенная наша близость к лицам посторонним. Это — дружба, пример которой освятил Сам Господь наш Иисус Христос, имея своим другом Лазаря (Ин.11,11). Мы обязаны благорасположением и ко всем людям: но дружество есть связь особенная. Оно не означает только близкого знакомства, которое иногда бывает у целой семьи в отношении к другой семье и в выборе которого также надобно быть осторожным. Другу человек отдает самое сердце. Но как дар сердца есть дар важ­ный, то отдавать его легкомысленно, или первому встреч­ному,—есть вина против уважения к самому себе. Затем, торопливый и легкомысленный выбор себе друга приводит впоследствии времени к горькому раскаянию: это новая вина против самого себя. Так например, одни выбирают себе друга только за его приятное лицо или ловкое обхождение,—всегда живую, веселую речь (из молодых людей). Другие входят в дружбу с лицами неравными себе, например, бедный с богатым (Сир.13,20.24), незначительный человек—с высокостоящим по службе или в обществе: если и возможна неравная дружба, то бедный и простой человек не сами должны искать ее, а только лишь не должны отказываться от нее. Так многие дружатся с людьми порочными, обегая на этот раз богобоязненного человека, с которым друже­ство и было бы самым прочным и полезным (Сир.6,17; Пртч.14,20). Нет; лучше же совсем оставаться без друга, чем торопиться выбором его и легкомысленно вверяться чьему либо дру­жеству. Когда встретится надобность втайне посоветоваться с кем, то до выбора друга или за недостатком лиц, из кого выбрать его, самым верным советником пусть будет собственное «сердце» (Сир.37,17). Притом, можно иметь искренним другом одного лишь человека, много двух-трех, и то в разных пунктах своей временной бытности, а никак в одном месте—многих.

Своекорыстное дружество

Таково например, дружество исключительно для выгод, как с людьми богатыми, у которых посему всегда «друзи мнози» (Сир.6,10), еще с сослуживцами, с сочленами какого либо общества или собрания, могущими по своему влиянию под­держать нас, но только скорее в неправде, чем в прав­де, или прикрыть наши ошибки. Таково дружество по од­ному лишь самолюбивомувлечению или расположениюсерд­ца, например, с теми, которые уступают во всем, держатся одних, хоть бы и неправильных, мыслей с другом сво­им, а особенно имеют «сладкия уста» (Сир.12,8) (хорошо бы еще по искреннему чувству): «аще любите любящих вас, кую мзу имате?» (Мф.5,46) Таково, наконец, дружество только «застоль­ное»: «есть друг общник трапезам» (Сир.6,10). Идет друг туда, где готово для него угощение и уверяет того, чей хлеб есть, в своей дружбе. Но все это, очевидно, недостойная для имени христианина дружба, и как доискиваться ее, так и вверяться ей, не следует. В ней нет искрен­ности, хоть бы иному казалось, что он—искренний друг: отсутствие своей искренности этот человек, к стыду сво­ему, должен сознать в себе тотчас, когда богатый друг его, равно и тот дом, где дотоле он любил находить­ся и пользоваться угощениями,—падают; ему не хочется, ему скучно хоть когда-нибудь зайти в этот дом.

Дружество только для одинаковой страсти

«Быста друга Ирод и Пилат в той день с собою преж­де бо быста вражду имуща» (Лк.23,12). Так нередко самые враги на время дружатся между собой, чтоб действовать за одно против какого либо невинного человека или вопреки доб­рому какому делу, которым они завидуют, которыми по своим страстям недовольны. Так друзьями между собой бывают игроки или любящие провести вечера в питье вина или занимающиеся вместе темными делами. Это уже полное извращение дружества, дружество прямо злодейское. В нем нетни взаимной сердечной привязанности, ни взаимного уважения, а есть только взаимная терпимость и угодливость. Вражда этих лиц была бы меньше предосу­дительною, чем дружба, основанная на лукавстве. Пред Господом Богом такая дружба—дело противное, как сговор на злые дела, как обоюдная поддержка в злых делах. Если же эти друзья, внутренне не любя и не ува­жая друг друга, сдерживаются во внешних взаимных отношениях от грубости и если принуждают себя к ми­ролюбивому обхождению; то такое преодоление себя — новая вина их пред Богом, так как оно могло бы быть упо­треблено к добру. В такой дружб нет постоянства, и желать его не следует: один из друзей почему либо сталь меньше или реже поддаваться страсти, сближавшей его с известными лицами, и эти лица тотчас перестают ходить к нему или звать его к себе.

Опасное дружество с лицом другого пола

«Всяка плоть по роду собирается, (живет с однородны­ми), и подобному себе прилепится человек» (так и человек должен входить в связь) (Сир.13,20). Дружество с другим полом по этой самой причине, т. е. что нужды и ощущения разнородный, полов бывают различны, и бывает редким, с трудом достигается. Затем, и нельзя не опа­саться за вредные последствия от половой дружбы. Меньший здесь вред: со стороны мужчины например, потеря душевной крепости, расслабление характера (а не полезное смягчение его, что могло бы быть только при редком или не столь тесном обращении с женским полом). Больший вред! расстройство души скверными помыслами и, наконец, самое плотское падение. В женщине преобладают кровь и чувства; она более расположена к пристрастию. Так, она называет друга—мужчину своим братом, если он равных с ней лет, отцом, если он много старше ее, сыном, если он моложе против нее. Она начинает скоро усматривать и выхвалять в своем друге мужчине такие совершенства, каких онвовсе не имеет. Таким образом, женщина делает друга—мужчину своим идолом, а затем, сама для него становится идолом.—Ноесли же и духов­ные или религиозные интересы собственно бывают общими для мужчины и женщины и если в этих-то видах воз­можно невидимому дружество между мужчиною и женщиною: то здесь это дружество, по искушенно врага-дьявола, еще скорее приводит к опасности. Нравится в друге друго­го пола, действительно, одно духовное иразговоры бывают только о добре, о спасении души; но между тем духовная любовь легко переходит в плотскую и делается прист­растною, так что тут не обращается пожалуй внимания ни на неравенство лет, ни на отсутствие красоты: «наченше духом, ныне плотию скончаваете» (Гал.3,3), буквально исполняется в этом случае. Потому опасаться, опасаться нужно и «духовной любви» к лицу другого пола!

Сокрытие правды пред другом относительно вины его в чем или, напротив, незащищение его от напраслин, от худого отзыва, которого он не заслужил

«Достовернее суть язвы друга» (Пртч.27,6). Цель истинной дружбы в том главным образом и заключается, чтоб друзья предостерегали друг друга от ошибок и пороков, а в добрых расположениях поддерживали бы и воодушевляли себя взаимно, подобно тому, как два странника, идя по крутой и скользкой дороге, держатся один за другого, чтоб не падать. Например, ошибочно ли кто поступает в самой семье в отношении к домашним своим, и этих неправильных действий своих еще не сознает? по службе ли ошибается, тяжко ли согрешает против нравственных обязанностей? Если б я считался другом этого человека: то, как более беспристрастное лицо к его семейству и как ближе других видящий его погрешности, непременно должен был бы высказать ему всю правду, предостеречь его от ошибок, дать ему полезный совет, а он не дол­жен был бы огорчаться моими обличениями, которые вы­сказываются по праву и во имя дружбы: грех, если это не исполняется ни с той ни другой стороны. Сам ли я ослабеваю в горе, изнемогаю под тяжестью своего креста или же, что собственно и нужно назвать горем, не могу удержаться от слабостей? Если я имею друга, который может быть болee тверд характером, более воздержен и богобоязнен, чем я: то вправе ожидать от него, чтоб он поддержал меня и словом и примером своим, и эта поддержка, пробуждая во мне сознание, что столь достойный человек еще не отворачивается от меня за мои слабости, ободрит мой дух, возвысит меня в собственных глазах и поможет мне исправиться. С другой сто­роны, если друг мой терпит напраслины, если подвергается худому отзыву, которого не заслужил; то священный мой долг защитить его: «друга заступати не усрамляюся» (Сир.22,29). Долг защиты естественно вытекает из того, что никто не знает моего друга столь близко и верно, как я,—осо­бенно, когда дело идет не об одном темном для меня случае, который поставляют ему в большую вину, а во­обще об образе его действий или жизни. Так как в основе дружбы имеются взаимные любовь и взаимное уважение и так как в силу этих чувств все, что близко касается моего друга, и я должен принимать к своему сердцу: то грех с моей стороны молчать, когда напрасно нападают на моего друга, хотя бы в молчании моем и не было намерения повредить ему. Ионафан неоднократно доказывал пред Саулом невинность своего друга Давида и даже раз по случаю этой защиты едва сам не попла­тился своею жизнью (2Цар.20,33).

Измена другу

Она обнаруживается различно или при различных обстоятельствах. Так: 1) забывает своего друга человек, когда возвысится пред ним властью, чином или богатством, между тем как сказано: «не забуди друга в душе твоей» (в радости) (Сир.37,6). Для виночерпия фараонова, когда он снова возвысился, как бы и перестал существовать на свете Иосиф, с которым между тем он сидел в тем­нице (Быт.40,23). Вины со стороны друга моего, без сомнения, еще нет в том, что он, подобно мне, не возвышается званием, чинами или не богатеет: не возможно же всем быть в одном звании и состоянии. Таким образом, если произнесен обет дружбы, то изменять дружбе не следует, кроме того случая, когда кто либо сделается высшим на­чальником своего друга. Но и в этом случае разрыв дружеского союза должен произойти при тех же условиях, как вообще благоразумие требует прекратить с кем либо дружбу, т.е. без оскорбления друга, не тотчас и не так, чтоб «вместодруга»затем сделаться настоящим «врагом» (Сир.6,9). 2) Оставляют друга, когда его застигнет безвинно или только по малой вине его, которая между тем не имеет отношения к союзу дружескому,—застигнет какая либо беда, например, гонение на него со стороны сильного лица, потеря им должности или иное несчастье: «и есть друг во время свое, и не пребудет во время скорби твоея» (Сир.6,8).Для кого же это составляет новость, что когда придет, как говорится, черный день в жизни, то все «друзья—приятели отшатнутся»? Как тут унижают себя люди! Ионафан, напротив, тем крепче привязывался любовью к своему другу, Давиду, и тем чаще желал видеть Давида, чем сильнее преследовал последнего Саул. Тогда Ионафан снова повторил пред Давидом завет не­изменной дружбы (1Цар.20,42). Нет; водни-то несчастья и требуется доказать верность дружбы и полезно снова уверить друга неизменностью ее: «вы же есте пребысте со мною в напастех моих», говорил Иисус Христос своим ученикам (Лк.22,28), которых называл своими «друзьями» (Ин.15,14). 3) Выведывают дружеские тайны сердца, и потом раскрывают эти тайны: «открываяй тайная… не обрящет друга» (Сир.27,16). Еще после раз­молвки, и даже самой сильной, друзья без труда могут примириться между собой; но когда один из них злона­меренно раскроет дружескую тайну; не будучи обязан к тому ни законом гражданским, ни совестью: тогда этот изменник сам подает повод прекратить с ним друже­ство и уже не восстановит по прежнему союза дружеского хотя бы и желал. Не следует играть дружескими тайнами даже и после разрыва дружбы, тем более всамой дружбе. 4) Не скучают о друге в случае разлуки с ним, не пла­тят за его посещения взаимными посещениями и, сколь бы долго ни было свидания с ним, не идут к нему сами или не приглашают его к себе. Апостол Павел, напротив, писал к Тимофею, которого дружески любил (Фил.2,20): «же­лал видети тя… потщися скоро приmu ко мне» (2Тим.1,4;4,9).Не скорбят в случае смерти друга, между тем как «прослезися Иисус»при гробе Лазаря (Ин.11,35), что иудеи, бывшие при этот, могли объяснить только лишь задушевною, дружескою лю­бовью Господа к Лазарю. Наконец, 5) разрывают дружбу по одной лишь нетерпеливости, из-за малого неудовольствия, даже по одному недоразумению или не проверенному наго­вору со стороны: «вины (случая) ищет… хотя отлучитися от другов» (Притч.18,1). Действительно, неблагонамеренная это ложь и грех пользоваться самым малым случаем к разрыву дружбы и не допускать к себе друга лично объясниться. Но если даже будет и доказана неверность друга: и тут нужно еще узнать,—не была ли это только оговорка его в словах (Сир.19,17).

Оставление старого или отцовского друга

«Друга твоего или друга отча не оставляй» (Пртч.27,10): «новый бо несть точен» (Сир.9,12) (не сравнится с испытанным, старым другом). Да; противно собственной пользе оставлять старинного друга, с которым на какое либо время прекра­щена была дружба по необходимости, например, по случаю разрозненной жизни и за невозможностью или неудобством продолжать дружескую переписку с ним (а при удобстве дружеская переписка—священный долг друзей). Если друг в прежнее время не оказал измены и если обстоятельства, например, местопребывание его, род службы,—позволяют снова сойтись с ним: следует возобновить с ним дружбу.—Отцовского же друга (когда уже есть и свои друзья) надобно держаться, сколько по уважению к памяти отца, столько же ради той особенной пользы в жизни, ка­кою можно пользоваться от опытности этого друга. Вооб­ще, кто каждый год вводит в свой дом новых друзей и близких—знакомых, оставляя старых, т. е. тех, ко­торые более не представляются ему нужными (а как много таких!): тот никому не бывает другом, у кого только множество знакомых, но нет друга.

Недружелюбие

«На всякое время друг да будет тебе» (Притч.17,17); «есть друг прилепивыйся паче брата» (Притч.18,25). Человек недружелюбный, например, от своей гордости, по которой не находит никого достойным своей дружбы,—остается не без потери самому себе: он не наслаждается теми благородными чувствами, которыми награждает истинная дружба, и от скуки или одиночества своего часто ищет вредных развлечений. Впрочем, недружелюбие, или отсутствие друга, может и не составлять вины. Иногда в окружающей среде, действительно, невозможно найти друга по своей душе, а особенно по своему духов­ному—религиозному направлению, между тем как с про­чими подружиться не безопасно. Дружество требует взаим­ности сердец. Для дружества нужен человек такой, с которым бы можно было обмениваться мыслями и чувст­вами, свидание с которым облегчало бы душу и на которого в трудных обстоятельствах жизни можно было бы положиться. Искренние друзья, сойдясь между собой, выплакивают свою душу (1Цар.20,41), равно как спешат поделиться своею радостью, если которому из них будет радость какая; они любят дарить друг друга любимыми вещами (1Цар.18,4). Если для такой-то дружбы не находится человека, между тем как в сердце есть готовность предаться верному другу, и если все попытки найти друга, не только для бесед о спасении души, но и для одного разговора о высших и благородных предметах, например, об ученых, оказа­лись напрасными: в таком случае—повторяем—безвинен не имеющий у себя друга и этому человеку остается иметь другом только ангела—хранителя своего. Да и дружество для лиц твердых своим направлением менее нужно (например, в монастырях), чем тем людям, которые не столь тверды, и при этом в своей жизни встречают неудачи, нападения или огорчения. («Побратамиться»же с кем, т.е. во войти в союз братской любви и взаимной до самоотвержения помощи, с особенными обрядами, как например, отвра­тительное питие крови друг у друга,—о! это грех, подлежащий пятилетнему запрещении. (Номокан, пр.165): христиане все братья между собою по Христу).

Пристрастие к сверстникам (товарищам) или, напротив, пренебрежение ими

Царь Ровоам, по слепому пристрастию к своим сверст­никам, послушал их совета, чтоб сделать на первый раз угрозу подданным, и тем навсегда расстроил свое управление (3Цар.12,1-21). Пристрастием к товарищам по воспитанию, очевидно, доказывается одно самолюбие. Оно-то не дает ви­деть в товарище неисправностей, заставляет быть излишне снисходительным к погрешностям товарища. Но, с дру­гой стороны, и пренебрежение теми, с которыми делилась детская и юношеская жизнь, недостойно христианина. По­чему?—Потому что здесь человек показывает невнимание к такому возрасту своему, который сравнительно с после­дующими годами его жизни, очевидно, представляется менее поврежденным; следовательно, он показывает невнимание к самому лучшему и, так сказать, богодарованному времени в своей жизни. 

7. ЖИЗНЬ ГРАЖДАНСКАЯ И ОБЩЕСТВЕННАЯ

Оспаривание верховной власти

Первым царем на земле был Адам, равно как дети его были первыми природно-подданными его. Затем, яви­лось на земле другое и третье семейство. В каждом семействе считалось членов до сотни и более: тут были и дети и внуки и домочадцы. Отец семейства назывался «патриархом» и был для своей семьи, как для маленького госу­дарства, и государем и судьей и военачальником в случае нападения врагов. Потом из больших семейств соста­вились народы, из народов образовались государства, а совместно с этим из власти патриарха возникла власть законодателя, судьи и, наконец, царя. Посему после семьи, как и вообще после самого тесного круга взаимных человеческих отношений (дети и отцы, ученики и учителя, слуги и господа, благодетели и друзья), что до селе было предметом наших размышлений,—мысль наша естественно об­ращается к жизни обществ и целого государства. Здесь же она первее всего встречается с божественным происхождением верховной, или царской, власти. Что богодарованная власть отца в каждой семье; то от Бога же власть царя во всенародной, или государственной, семье. И как не отец сам сочинил себе власть в отношении к детям и не дети дали или предоставили ему эту власть, но Бог, но Творец всех, вместе с сотворением человека благословивший его отцовскою властью над детьми: так и вер­ховная, царская власть—Божие дарование и Божие благословение; отсюда идея «величества» (как и титул величества), всего лучше оправдываемая в одном лице (монархия, единодержавие); отсюда государь—существенно самостоятелен, особа священная и неприкосновенная. Так и царская власть должна переходить от одного лица к другому при самом рождении с преемственным престолонаследием, а не может быть назначаема или определяема по выбору от на­рода (кроме крайнего случая, например, с пресечением царского рода), равно как и заменяема «народным управлением». В св. Писании видим, что над евреями Сам Бог царствовал (1Цар.8,7); а затем Сам же Господь воцарял для них царей. Видим там не только назначение от Бога царей правоверных, или православных, но и усвоение имени помазанногосамым языческим царям, как например, Киру персидскому (Ис.45,1). Видим, что Всевышний уделяет царям самое имя свое, называя их богами (Пс.81,1). После этого можно сказать, «что на небе или в религии Бог, то на земле и в обществе царь». И так «не прикасайтесь помазанным моим» (Пс.104,15) ни самым делом, как например, дерзким усилием отнять у них наследственный престол или только ввести народное (республиканское) управление, ни словом и писанием в этом роде, т. е. проповедованием таких мыслей (идей): верховная, царская власть утверж­дается на вечных законах Божиего мироправления. И так отвергать необходимость, божественное происхождение и священные права царя есть великий грех. Это один из самых богопротивных грехов, которыми будут отличаться люди пред кончиною мира (Солун.2,4). Церковь православная подвергает за него анафеме (Чин в вед.правосл.). Нет,—заповедь: «чти отца» относится и к царю, как отцу всего отечества, а с нею и соединяются обетование: «да благо ти будет». «Батюшка царь»,—это слова, выражающие родственные понятия относительно семьи и государства, составляют для русского человека и приятное и священное предание.

Поносное слово или только хульная мысль на царя

«Князю людей твоих да не речеши зла» (Исх.22,28) «и в совести твоей не клени царя» (Екл.10,20). А также слово Божие поручает птице небесной донести ту хульную речь на царя, которой почему либо не преследуют слышащие из людей или сви­детели (Екл.10,20). Так угодно Господу Богу, чтоб люди не при­касались к помазаннику—царю не только внешним каким либо насилием и намеренно, но и одною ропотливостью, одним неосторожным словом и осуждающею мыслью. Грешат, посему, те люди, которые ропщут на какие либо новые законы от царя, не понимая истинной цели этих законов;—приписывают царю нечистые намерения в правительственных учреждениях и требованиях; любопытствуют, и потом легкомысленно передают другим о личных качествах царя:—припоминают и осуждают в одном сердце слабости его. А нужно бы пом­нить, что царь дает отчет одному Богу и что державным(и без того, от Самого Всевышнего) «крепко настоит испытание» (Прем.6,8). На что уж Саул был не добрый царь, убийца и притеснитель невинных лиц. Но когда Давид только лишь отрезал полу у его плаща, — почувствовал в душе своей страх; потому что видел в нем пома­занника Божия, хотя и сам уже был помазан на цар­ство (1Цар.24),  избран был стать на его месте.

Неискреннее отношение к радости или печали царя, всего дома его, а отсюда—неискренняя молитва о нем

«Творити молитвы, моления… за царя» (1Тим.2,1). Всякую радость и всякую печаль царя, как и во всем доме его, поддан­ный должен принимать за собственную; потому что с участью царя, как с участью отца в семье, соединена участь всех: например, во дни Соломона Израильтяне спо­койно почивали «кийждо под виноградом своим» (3Цар.4,25). Затем, служение царя столько многосложное и в то же время так много он имеет препятствий к выполнению своих добрых преднамерений то со стороны непонятливых подданных, то от неверности лиц, которые разделяют с ним власть,—что после всего этого только при силах свыше может он достойно проходить свое служение. Посему не должен ли каждый подданный положить с усердием поклон Господу Богу за своего царя, да проникает царь своим взором во всякой мрак неправды человеческой, да крепки будут его силы! Да; каждый, кто приходит в церковь на царский молебен или к царской панихиде, должен приходить не так, чтоб выполнить только гражданскую обязанность или обычай, но по совести. В дру­гое же время выстояв в церкви службу, никто не должен бы уходить до окончания пения о царе: «благочестивейшего». Приведенная нами заповедь о молитве за царя дана была еще в то время, когда цари были не христиане, а языч­ники, и естественно—не защищали Церкви, напротив гна­ли ее. 

Несохранение тайны царевой или служебной

«Тайну цареву хранити добро» (Тов.12,11). Будет ли кому лично вверена царская тайна относительно управления государством или доверена на ряду с другими по службе, вся­кую подобную тайну гражданин должен хранить до вре­мени. Как тайны какого либо дома знают только старшие в семье, но и младшие, как либо узнав их, если бла­горазумны,—не выносят их за порог своего дома; так должно относиться и к тайнам служебным. Пусть иной раз будут только канцелярские тайны, которые, например, известны стали в присутственном месте, в заседании какого либо комитета или совета или от одного высшего начальника: открывать их без всякой полезной цели, как только занимательную новость или как предмет для сво­ей корысти, а тем более в виду явного злоупотребления другими,—открывать не следует. Еще не обнародован ка­кой либо новый закон (обнародовать же его иметь право власть законодательная), а там уже знают о нем и думают воспользоваться им для своих выгод и заблуждений, не по духу и истинной цели его. Только что порешили произвести ревизию на какое либо должностное лицо или целое учреждение вследствие злоупотреблений их, например, по хозяйству: а через день, если не через час, уже знают виновные о ревизии на себя и стараются сокрыть доказательства своей виновности. По меньшей мере вред от разглашения служебных тайн: неприятные внутренние отношения одного начальственного учреждения или лица к другому и пересуды; в каком либо совете или комитете только были сильные пререкания, и это делается предметом для переговора частных лиц; дана для прочтения какая либо деловая бумага или выписка из нее, и распространилась молва для чьей либо чести оскорбитель­ная. Одни дела по содержанию своему чистые и для чис­той цели могут быть сообщаемы, например, когда ходатайствуют разрешить что либо общее или часто полезное. На сей раз делается некоторое разъяснение и в самом за­коне гражданском надписью на бумагах: «секретно». Наконец, хранение важнейших тайн по службе вверяется под клятвою: «вверенную мне тайность крепко хранить буду,..», говорит присягающий на службу. Потому открытие их было бы еще и клятвопреступлением.

Неуважение к государыне

«И рече (царь Есфири, жене своей): что ти есть Есфире?.. дерзай…: общее, повеление наше есть» (Есф.5,1). Супруга царя воспитывает наследников престола его. Она разделяет с ним в некоторой мере бремя его великих трудов, например, по устройству и благосостоянию человеколюбивых заведений, по управлению женскими учебными заведениями. А все­го главнее: в данное время она состоит покровительни­цей хоть не громкому, но близкому к сердцу каждого христианина, да и для государства, в высшей степени важно­му делу, это — «православное миссионерское общество в России». Посему грех не иметьглубокого уважения к государыне.

Непочтение к наследнику престола и ко всему царствующему дому

«От плода чрева твоего посажду на престоле твоем» (Пс.131,11). Следовательно, наследник престола бывает по особенному предопределению Божию. Он носит образ Христа, «его же Отец положи наследника всем» (Евр.1.2), Самодержавный царь еще при жизни своей назначает его своим наследником.— Что же до прочих членов царствующего дома, из которых одни родились в этом доме, другие вошли в него посредством брачного союза, то здесь видим от самого Бога «род избран, царское» (1Петр.2.9)семейство. Потом каждый из членов его несет свою долю службы для государства, и несет тем с большою пользою для государства, чем ближе по крови к самому государю. И так долг русского человека и православного христианина душевно почитать наследника престола и весь царственный дом, — почитать, как и самого царя, гораздо более и усерднее, чем почитают соединенный с ним по гражданской жизни поколения, т.е. некрещенные инородцы.

Злонамеренное оскорбление памяти умерших царей

Давид не похвалил воина, который радовался смерти Саула (2Цар.1,14-15). Пусть умерший царь уже живет в другой стра­не, где «в равном достоинстве царь и воин»; пусть нет уже отношений его к живым людям, которыми он повелевал: но отношения живых как подданных, не пре­кращаются ни на минуту вообще к высокому имени царя. А это имя тотчас приходит на память с названием умерших царственных лиц; оно и перешло по наследству от них к нынешнему царю. Таким образом, грех это дерзости злонамеренно переговаривать о слабостях умершего царя или иначе как оскорблять его.

Большее расположение к западным государствам, чем к своему отечеству

Несколько примеров патриотической любви показал нам Богочеловек и Спаситель наш. Так в словах к самарянке: «вы кланяетеся, его же не весте; мы кланяемся его же вемы» (Ин.4,22), Иисус Христос ясно отличил свое оте­чество от чужого: «вы…и мы…», в первом случае разумея самарян, а во втором—иудеев: так он плакал об Иерусалиме, столице своего отечества (Лк.19,41). Так-то и каждый христианин, любя весь мир человеческий, который нахо­дится под управлением одного Царя небесного, в то же время должен иметь особенную любовь к своему отечеству; потому что отечество не им лично выбрано, а Самим Богом указано ему, когда он родился. Соотечественники свя­заны между собой одною верою, происхождением, языком, обычаями, законами, воспоминаниями о славе или же о бедствиях своих предков, памятью о знаменитых войнах и царях. Отечество освящено для человека благодеяниями Божьими, если не в тех, то в других и в третьих пределах его. Что же собственно до русской земли, то она и не иначе называлась прежде в истории, как «свя­тая Русь», как «святая земля». Почему же? В смысле особенных-то чудесных благодеяний Божиих к ней, а также по великому множеству людей, мученически проливших на ней кровь свою за отечество, и по обилию угодников Божиих, которые почивают в ней мощами.—Посему не любить своего отечества и предпочитать его другим государствам—такое же низкое и не благодарное чувство, как сын не любит своего отца, а хочет иметь привязанность к посторонним лицам, которые не родили и не воспитали его. В русском же человеке это чувство тем более не справедливо, что сами западные государства, видя обширности земли русской и исчисляя ее богатства, с завистью смотрят на нее; а также благонастроенные из заграничных посетителей высоко ценят гостеприимство и набожные чувства в русском народе. Конечно, не достойна христиа­нина и слепая привязанность к отечеству, когда например, русский гордится и хвалится тем, что он «русский», тогда не хочет я слышать о том, что есть лучшего в других землях, когда порицает и ненавидит без разбора все чужое. Но еще вреднее и виновнее пристрастие к иноземному; потому что имзагубляется чувство патриотическое в своем основании; потому что, действительно, никак не найти за границей многих прекрасных качеств русского человека.

Предпочтение к службе, в благотворительности и во всем иноверцев и иностранцев своим русским

Христос-Спаситель благотворил преимущественно и проповедовал прежде всего Израильтянам: «несмь послан, токмо ко овцам погибшим дому Израилева», говорил Он (Мф.15,34). А потом уже Он повелел апостолам распространять евангельскую проповедь между язычниками. Также поступали и апостолы (Деян.13,46), из которых один учит: «да делаим бла­гое ко всем, паче же к присным в вере» (Гал.6,26). После этого кто обходит своих—русских и дает преимущество служ­бы или должности иностранцам ради того только, что эти люди, говорящие другим языком и пришедшие издалека, кто определяет иностранцев без особенной нужды на­чальниками над природными русскими, кто предпочитает их и в делах благотворительности, принимая например, деятельное участие в постройки для них богаделен, колоний; тот поступает, очевидно, не в духи христианском в отношении к своим. Если же видят здесь не более как человеколюбие, которое не ограничивается преде­лами своей земли, то непонятно: почему же в своей-то земле, среди своего народа, не доказывается делами та же мило­сердая любовь к человечеству, как доказывал ее для евреев Христос-Спаситель? 

Предпочтение иностранных языков в изучении и в разговоре отечественному

«Глаголаху азотским языком, и не умеяху глаголати иудейски. Я запретих им»,так ревновал в свое время Неамия против пристрастия употреблять чужой язык до пренебрежения своим (Неем.13,24-25). Есть такие русские, которые как бы стыдятся своего языка, который между тем столько звуч­ный и выразительный; родители, прежде всего, учат своих детей немецкому, или французскому языку, а потом уже русскому, приглашая к 10-летним одновременно и учителя русского языка и законоучителя. Другие из русских, пе­редавая обществу полезные знания из иностранной науки или практики, без всякой нужды наполняют свою речь иностранными словами, так что при чтении их книги русскому требуется еще иметь или словарь иностранных слов или толкователя-переводчика. Третьи, не учившись никогда никакому другому языку, кроме русского, подражательно и большею частью бессознательно употребляют в разговоре иностранные слова (фразы). Такое предпочтение чужого своему природному языку разъединяет сословия, между которыми всегда огромное большинство знающих только свой при­родный язык, а особенно разлучает с народом тех, ко­торые по своему образованию могли бы быть его руководи­телями. Затем—превращает русского в иностранца, иностранцам же дает повод горделиво и презрительно обра­щаться с русскими. Далее: питает тщеславие, заставляя запасаться для разговора в обществe словами иностран­ными. А всего главнее: отвлекает внимание от изучения священного и церковного языка—славянского, от которого происходит и русский, а с этим охлаждает чувства любви к православной вере. Только народу пленному или по­терявшему надежду быть самостоятельным требуется, безу­словно, изучать чужой—иноземный язык, хотя и тут бла­городный пленник дорожит своим языком: «како воспоем песнь Господню на земли чуждей?» (Пс.136,4).

Заимствование от иностранцев явно вредных обычаев

«Вся искушающе, добрая держите» (1Сол.5,21). Можно заимствовать от некоторых иностранцев—по старшинству их пред нами в образовании, вблагоустройстве гражданском или хозяйственном—полезные улучшения: но страшно перени­мать такие, которые касаются внутренней жизни, который заставляют расставаться со своим наследованным добром и уже не заслуживают названия улучшений. Так увеселения и увеселительные дома; странные порядки в общежитии и семейной жизни, например, превращение гостеприимства толь­ко в совместной обиде с другими в гостиницах на свой же счет, вообще—вместо богоблагословенной семейной жизни, жизнь почти исключительно вне своих домов, в кружках общественных: а также сожитие гражданским браком или гражданские (без священника же) похороны: все это, перенимаемое с запада и известное у нас большею частью под словами иноязычными, или только одобря­емое;— все это что же иное, как не тонкая, обольстительная приманка, но вместе с тем, самая страшная зараза для нашей народной нравственности?

Бегство из отечества или только без нужды проживание за границей

«Благоволиша.. камение его и перст его ущедрят» (Пс.101,15),т. е. некогда для детей Иерусалима самые камни были любезны, и самый прах с путей отечества был приятен: иудеи плакали за границей (Пс.136,1). Иаков же завещевал не оставлять и костей своих в чужой стране (Быт.49,29). Пусть можно путеше­ствовать за границу,—например, с тем намерением, чтоб, по словам премудрого, «узнавать доброе и злое между людь­ми» (Сир.39,5, а узнав доброе или лучшее (в науках, в художествах, в промысловых искусствах) потом водворять все это на своей родине. Но бежать из своего отечества на чужбину по причине, подобной тому, как некогда бежал Авессалом, т.е. вследствие какого либо преступления; но по долгу и без нужды проживать за границей, ради одной приятности жить в тех местах, где воздух теплее, не­бо светить лучше, растительность разнообразнее и обиль­нее; но часто путешествовать за границу, потому что позволяет состояние, потому что после первого и второго путешествия туда снова манит,—что там больше разнообразия и веселья:—все это вредит во многих отношениях. Нужно бы служить отечеству своими силами: а любитель загранич­ной жизни не несет этой службы и заставляет служить за себя других, будто родная его страна не заслужила уважении я, будто ему унизительно оставаться с родным народом; он думает только о своих личных наслаждениях; он совсем отвыкает от труда после заграничной жизни, где каждый день можно рассматривать то и другое или быть в том и ином собрании. Нужно бы содействовать обогащению своего отечества: а заграничный житель расточает русские монеты в чужих землях. Нужно бы ценить свои блага, какие имеются в русской земле: а любителю заграничных путешествий так же все не нравится в России и также для него все отличное только у других народов, как человеку, который мало живет дома, в гостях лишь хорошо и весело; а дома все худо и все здесь раздражает его. (Отсюда, по возвращении из-за границы, рассказы только о прекрасном там и увлечение этими рассказами к духу иноземному других). Нужно бы развивать себя в жизни по святому православию, что составляет последнюю цель человеческого бытия: «яко сие всяк человек»; а за гра­ницей отсутствие церквей, и потому православный отвыкает там от церковной молитвы, начинает не отличать и воскресного дня от будней. И так жизнь без нужды за границей несомненный грех.

Неоказание помощи своеземцу в чужой стране

Прав. Товит, проживая в чужой стороне, доставлял несчастным своим соотечественникам, которые бедствовали в плену, и хлеб и одежду, а умирающих между ними или убиваемых врагами погребал (Тов.2,1-9). Приехавший в чужую страну и застигнутый там крайнею нуждою, между прочим, и не знает к кому прибегнуть за помощью, а туземцы в свою очередь не знают его, чтоб с уверенностью в полезности своего благодеяния помочь ему. Главное, же: там все основано на человеческом расчете; там на каждом шагу отвечает за себя только положительный труд; но, вместе с тем, и к труду более благодарному везде уже приставлены или пристроили себя свои люди, так что постороннему остается одна лопата, между тем, как он по неволе должен сказать о себе: «копати не могу» (Лк.16,3). И так надежная помощь в нужде русскому за границей может быть только от соотечественника,—и грех, если последний отказывает в этой помощи.

Участие в тайных обществах или в явном возмущении 

«Утаитися.. ничесому же: несть бо во углге сотворено сие» (Деян.26,26). Если б и сознавалась необходимость в перемене каких либо общественных или местных учреждений, то эта перемена должна произойти не без ведома правитель­ства, и только путем, указанным в законе, например, и гласностью, также в законных пределах ее. Люди, замышляющие тайные общества или только присоединяющиеся к запрещенным обществам и сходбищам, безрассудно грешат против самих себя; потому что они никогда почти не успевают в своих замыслах, потому что над ними сбываются слова евангельские: «ничто же покровено есть, еже не открыется» (Лк.12,2); преследование их со стороны законной власти неизбежно.—Сам небесный мироправитель, Господь Бог, пред которым «вся нага» (Евр.4,13), не потерпит их тай­ных сообществ и запрещенных сходбищ, например, когда они направляют свои действия к изменению порядков государственных или к нарушению общественной нравствен­ности или же к распространению противохристианских учений.—Таким образом, торжество или успех их бывает кратко-временные, наказание же тяжкое и продолжительное. Не без вины и наказания остаются на сей раз и знающие, но не предъявляющие об этих противозаконных обществах и запрещенных сходбищах, а также допускающие быть собранию их в своих домах или каких либо владеемых местах. О, если б жалкие раскаялись в своих заблуждениях и с полною искренностью открыли бы себя пред правительством, прежде неизбежного открытия их тайных действий! Тогда они получили бы снисхождение и даже пол­ное помилование.—«Видев же Пилат, яко ничто же успевает, но паче молва бывает» (Мф.27,24),— вот пример и явного народного смятения,—пример, который одним напоминанием устрашает христианскую душу. Да, те люди, которые первые начинают или только поддерживают народный бунт, также безрассудно погрешают против собствен­ной безопасности. Торжество их еще короче, а горькую чашу затем остается им пить долго-долго. Господь Бог оставляет их, потому что они сами оставляют Его, забыв, что Он есть верховный правитель мира и наро­дов: «потерпи Господа, мужайся», сказано (Пс.26,14). Они безжа­лостно относятся и к спокойствию других; потому что в этом случае ход дела (по крайней мере вначале) обыкновенно бывает таков: преступление совершается, не многими, а вина падает на весьма многих. Прежде всего, здесь легко бывает увлечься примером людей возмутительных, как например, в сословии крестьян: иные ничего не думали и не совещались предварительно, но скоро пристают к толпе, которая их подстрекает и подговаривает (одно какое либо решительное и безумное слово пред тол­пой, которая вышла из себя, и—могут посыпаться брань и удары.. (так погиб невинный Амвросий во время моро­вой язвы в Москве). Посему люди увлеченные возмутите­лями, когда по первому же воззванию или вразумлению начальственного лица или же сами по себе разойдутся, оставят всякое намерение о преступном сопротивлении и восстании,— эти люди и заслуживают снисхождения. Но зачин­щики и подговорщики, словом—главные виновники в возмущении, хоть бы также не имели между собой предварительного соглашения они и тут не остаются без вины пред своею совестью и без казни от суда гражданского. В бунте и совершенно невинные из-за этих виновных или подвергаются страху суда и казни или на самом деле терпят большие потери в своем хозяйстве, часто и до основания -разоряются.—Совсем не так поступали христиане первых времен. Они ни тайных обществ, в смысле гражданском не составляли из себя, ни к явному возмущению никогда не прибегали, хоть внешнее положение их было невыносимо. Когда зажигали их дома за то только, что они христиане, когда им самим достаточно было бы одной темной ночи, чтоб вооружиться против угнетающих: они не делали ничего, потому что признавали возмущение противным общественному порядку. Когда их мучили, когда даже до того ругались над ними, что выры­вали из могил трупы их умерших собратий: и в это время они были далеки от какого либо возмущения или междоусобия. Наконец, они не сопротивлялись своим мучителям за веру, которые действовали под видом суда и власти, не сопротивлялись, хотя сопротивление их не было бы преступными. Они находили свое противодействие бесполезным для себя, а для прочих лиц в обществе очевидно-опасным, и таким образом, только предавали себя воле Божией. Так, если б ныне жителям какого либо селения были самые невыносимые притеснения в общественной жизни,—где же благоразумие, где самопощадение себя и ближнего, где веpa и имя православного христианина, если будет их решимость на тайное сопротивление или же на явное возмущение? «Спаси, Господи, люди твоя!»

Пристрастные выборы в должности и склонение к тому же других

«Кийждо не своих си, но и дружних кийждо смотряйте» (Филип.2,4). Между тем, свои только личные виды имеют люди: а) ког­да выбирают в должность родственника, чтоб чрез него возвыситься или только дать ему кусок хлеба (разве служ­ба—милостыня?),—вообще выбирают по влечению родства, будто и лучше нет на свете человека, который им родственник, а также по связи только дружеской и по зна­комству; между тем напрасно обходят таких, которые не пользуются счастьем быть им знакомыми и которых они сами не заботятся (а должны бы позаботиться) ближе узнать с целью выбора их на службу; б) когда выбира­ют богатого помимо его достоинств, расположения и до­суга к службе, чтоб только угодит ему своим голосом в его пользу; в) когда выбирают, например, своим начальником, человека смиренное по характеру и не самостоятельного, иногда же и не дальновидного, чтоб при его начальстве спокойнее оставаться с собственными слабо­стями: такой человек и не скоро усмотрит их слабости и не будет строго преследовать их; напротив, когда он будет начальником, им же они думают управлять по-своему,—не состоя во главе управления, надеются между тем проводить чрез него в дела общественные или земские, свои личные и грешные виды; г) когда выбирают че­ловека, который нравится по первым впечатлениям, например, своею ловкостью в разговоре или в движениях, отвергая других лиц опять в силу одних впечатлений, не располагающих в пользу этих лиц, — между тем как нужно руководиться в выборе не кратковременными впечатлениями, но исследованием того: способен ли известный человек, и имеет ли надлежащие сведения для дела, которое ему поручают, а главное—честен ли он и богобоязнен ли, так как слово Божие велит избирать не только «мудрых» но и «праведных» (Исх.18,21;Втор.1,15); д) когда обходят выбором в должность (особенно если выбор бывает закрытый) человека такого, со стороны которого опасаются в совместной службе с ним противоречий, потому что он при своей благонамеренности и правдив характером,—или с которым раньше была какая либо личная неприятность, но которого между тем открыто же, за его неотъемлемые достоинства, сами приглашают на должность (упрашивают баллотироваться): таким образом, для этих людей тайный выбор есть не что иное, как тайная же ложь, которая легко сходить им с рук, или как тайная месть и лу­кавая сделка со своею совестью; эти люди составляют бре­мя для общественного или сословного собрания, недостойны права выбора для других и для себя самих; тайность же их действования помогает им ускользнуть от законного исключения их из собрания навсегда, но за то пред со­вестью своею они тяжкие изменники. — Кроме того, сами обходя выбором достойнейшего человека, иные громко рассуждают, что этого человека и не следует выбирать  или же в виде догадки — предположения высказывают о других лицах, на которых будто бы падет жребий выбора, и этим самым предзанимают чужие мнения во вред одного и в пользу другого. Есть такие, кото­рые не ради уместного и искреннего хлебосольства, но с одною целью задобрить, предлагают обеды избирателям, наконец—дают и деньги или только обещание каких либо льгот, пособий, а последние с охотою принимают все это,—чтоб подать голос «за» или «против» при выборе. Но когда пристрастные избиратели теми или иными путями возьмут верх,—предоставит известную должность челове­ку не достойному, который с первого же раза будет де­лать опущения и злоупотребления:—тогда они вредят самим себе; потому что, передав ему свой голос (например, по службе, гласного) или удостоив его своего доверия (например, как начальника по выбору), они должны волей и неволей терпеть его до нового выбора, так что тут уже поздно говорить: «кто тя постави над нами судиею?» (Исх.2,14). С другой стороны: пристрастные избиратели, обходя своим выбором человека, который и способен к делу и честен и трудолюбив, и только—лишь не приходит по их личному характеру и не по страстям им, —вредят опять не этому собственно человеку, потому что он может быть и доволен остаться без выбора, а пользе общественной. О, какое же это зло—пристрастные выборы на должности во всех отношениях! Во сколько крат лучше пошли бы дела городские или сельские или земские или в одном каком состоянии и учреждении, если бы избиратели действовали с христианским самоотвержением, по убежденно истинному, а не ложному и на словах, радея о пользе дел, а забывая о лицах и о своих личностях! 

Злоупотребление своим влиянием и властью в общественных собраниях и на мирских сходах

«Архиерее же и старцы наустиша народы» (Мф.27,20), вот кого напоминает этот грех! Как, с одной стороны, в общественном собрании каждый вправе иметь свой личный взгляд на дело: так, с другой, прочие члены собрания не должны отказывать в своем внимании к этому голосу. Справедливо также, что из противоречий или из борьбы голосов вырабатывается истина. Но при этом каждый почти раз может быть и преобладание чьего либо голоса,— преобладание или заслуженное, например, по высокому чину, по старшинству лет, по достопочтенному образу жизни, а осо­бенно по уму и лучшему в сравнении с другими пониманию дела, или же только принудительное и искательное, как например, по влиянию начальнической власти, по богатству состояния или просто—по одной смелости и бесстыдной крикливости. Кто, пользуясь на общественном или сословном собрании или же на волостном суде этими-то преимуществами своего голоса, а то и насильственно присвояя себе их,—явно злоупотребляет ими: хоть отвечает пред Богом и за самое дело, которое вместо защиты и поддержки выдаетили продает, и за увлечение на свою сторону других, которые волей ила неволей с ним соглашаются. Не о том наша речь, чтоб первому кому высказать свое мнение: иные стесняются прежде подать голос и таким образом, держится несколько времени общее молчание. А также — и не о том, чтоб, действительно, вперед провести такое мнение, которое много раз прочувствовали, заключает в себе одну истину в пользу, но против которого ожидаются недобрые возражения. Речь наша собственно о неблагонамеренном, или по меньшей мере, о самоугодливом преобладании. Да; несомненно грешит тот общественный человек, который один берется решить вопрос, когда и не просят его об этом;—который предварительно собрания старается собрать голоса на свою сторону; — пользуясь правом председателя или же без этого, нарочито пригла­шает, на самое собрание, где будет обсуждаться интересующий его вопрос, готовых или всегдашних своих сторонников, так что благонамеренные члены собрания находят этот вопрос уже предрешенным и по меньшин­ству своему ни в чем не успевают, а только— лишь противоречием своим навлекают на себя не удовольствие прочих;—который на собрании и никому не дает говорить;— тонко осмеивает и оскорбляет начинающих ему противоречить:—и все так только ради своих личных выгод, ради затаенных пристрастий или отвращений, а не для поль­зы дела, в которой бы глубоко был убежден.

Злоупотребление доверием общества по должности гласного или члена комитета или учреждения какого

 Как невозможно, чтоб все вдруг говорили: так не могут все лица известного общества,—городского, сельского, земского, благотворительного, учебного или попечительного какого,—не могут сами непосредственно и лично заведовать делами своего общества. Посему бывают доверенные лица (директоры—члены), благоразумию и честности которых представляется ближайшим образом достигать це­лей известного общества. Этим лицам делается препоручение большею частью, если не всегда, неограниченное (уполномочение). Препоручители же по необходимости разделяют с ними последствия или умного или же вредного их деловодства. Между тем, иные из них злоупотребляют доверием, которого удостоены. Как же? Не следят за ходом дел, совсем не заботятся о деле, например, по начальному народному образованию.—Обременяют народную жизньеще новыми налогами и ограничениями, например, в городовом положении или в земских учреждениях. А должны бы они стараться—облегчить народ на этот раз, изыскивая иные источники приобретения или только избегая излишних расходов. Почему должны? По­тому что в народе больше нуждающихся, чем таких, для которых новый налог ничего не значит. Иной из нуждающихся и оплачивает безропотно (на словах) уве­личенный налог, по долгу исправного гражданина: но не без болезни сердца делает эту уплату. Как довольны были бы общественники, например, в том же городском или земском быту, если б старанием и честностью сво­их гласных и прочих доверенных лиц были постав­лены в такое положение, что не отдавали бы только от себя, но и получали бы; —если б например, при общем хо­зяйстве в некоторых случаях удешевлена была их жизнь, предоставлялись бы им большие и большие удобства жизни! Иногда же, напротив, доверенные лица вдаются в не­уместную скупость, не соображая того, что деньги то пусть и не трогаются, но за то и дело нисколько не трогается вперед, что полезнейшее дело всегда дороже денег. Наконец, они не защищают прав и интереса своих до­верителей пред другими ведомствами. Что же в особенности до сумм или материалов, на которые члены думы, управы, правления или комитета какого скупятся, а чаще всего бывают щедры, то хоть они также могут признавать себя личными вкладчиками этих сумм, но далеко суммы не их собственность. Таким образом, если и легко им не жалеть чужого, но как «неверные приставники» (Мф.25,27), они отдадут ответ Богу за свою неверность, и вместе за без­заботность приобрести в порученных им делах на пять талант другие «пять талант» (Мф.25,20). Таким образом, они не вправе говорить: «хотим дадим денег, хотим—откажем». Нет, в земских, например, суммах каждый собственник имеет свою долю вклада. Да и одно то, что правительство усту­пило обществу распоряжение этими суммами, а общество в свою очередь предоставило расходовать их своим доверенным гласным или членам управы,—это одно не дозволяет их считать личною собственностью и располагать ими только по личному произволу. О, если б каждый из­бранный член или депутат, как христианин, говорил и действовал на своей должности по образцу (идеалу) небесного препоручительства, или посольства, Спасителя своего! Если б, мысленно став пред лицо своих препоручителей или общества доверяющего, мог сказать к успокоению их: «дело соверших, еже дал ecи (поручил) Мне, да сотворю» (Ин.17,4).

Недобросовестное и неусердное исполнение обязанностей службы

«Со благоразумием (усердием) служаще, якоже Господу» (Еф.6,7). Если человек не сам искал службы, а служба нашла его, или если он даже и искал ее, но законным путем: в таком разе он должен смотреть на свою службу, как на Божие предизбрание или определение (1Петр.4.10). А поэтому и должен исполнять обязанности ее пред лицем всевидящего Бога, по христианской совести. Но есть люди, кото­рые только—лишь занимают за собой место, например, они почти никогда не бывают в собраниях думы, земства, комитета, между тем как здесь часто и один превышающий голос (в пользу дела) имеет значение. Другие каждый раз скучают часами общественного собрания или заседания в совете, в съезде, в комиссии, в присутственном месте: торопясь разойтись по своим местам, не обсуждают всесторонне иного и важного дела, особен­но при большом количестве дел, которые нужно заслу­шать и решить. Третьи не показывают сердечного усердия к службе, но ограничиваются одною формою ее: они выполняют не больше и не меньше того, чем требует буква, чтоб только по-видимому быть исправными, чтоб не встретить лишь замечания от высших или не ли­шиться должности, словом—не заботятся приносить больше пользы на своей службе, для чего бы, между прочим, должны были изучать необходимые для них законы, соби­рать по роду службы полезные сведения изпрактики других. Но что не всегда оценивают на службе ревность, напротив, чаще всего преследуют усердных служак, что выдающихся искренним усердием в должности не любят, а тех, которые выводят на ней одни внешние по­рядки—тех уважают и награждают: все это, однако, не оправдывает холодности к службе. Как в духовных делах, или в спасении души, так в службе общественной и государственной, истинный христианин может до­стигать успехов только лишь терпением и самопожертвованием; он помнит, что дело само по себе не виновато, чтоб его бросить, и что если мзда делателя не от человек, то тем цельнее и обильнее она на небе.

Уклонение от бескорыстного служения отечеству в должностях по выборам, равно как и от повинностей общественных

«Разгневася яростию Господь на Моисея» (Исх.4,12) в то время, когда Моисей отказывался от служения, какое предлагалось ему в пользу его соотечественников, хотя и отказывался по одному смирению. Тем более грех пред Богом уклоняться от общественных должностей ради сбережения себе большего времени на собственные, домашние или торговые дела. Если так каждый будет уклоняться от общественного служения, которое ему доверяет беспристрастный выбор общества: тогда и общество не может существовать или же в таком случае, нужно будет поставлять на об­щественные должности людей вовсе неспособных и недостойных. Надобно дорожить и правами самоуправления, которые предоставляют в известных случаях верховная власть, а не отказываться от этих прав. Только старость лет, уже слабая силами и напоминающая заботиться более для одного себя, или о «едином на потребу» (Лк.10,42), а также разве еще прежние заслуги обществу в понесении разных долж­ностей, после которых желателен отдых: вот что может освобождать от согласия на ту или иную выборную должность! Первые христиане ни от каких общественных должностей не отказывались и так усердно выполняли их,что удивляли своим усердием язычников. Что же до пла­тежа гражданских повинностей, то Сам Господь Иисус Христос показал нам пример и на этот раз. «Обнищавший нас ради» человек и не имевший у себя, как лич­ную собственность, ни одного кодранта, Он на требование некоторых сборщиков тотчас велел Петру исполнить: «даждь им за Мя и за ся» (Мф.17,27). Затем, Он учил: «воздадите убо яже кесарева кесареви» (Лк.20,25). Посему противно христианскому долгу поступают те, которые уклоняются от казенных, общественных и земских повинностей или же оплачивают, их только лишь по принуждению (сто раз заставляют приходить к ним или же напоминать, — тянут недоимки из года к году). Законные повинности несут с нами не одни соотечественники, но даже в нашей стране и ино­странцы, если имеют какие либо владения или промысло­вые занятия. Людям же состоятельным еще и то на этот раз не извинительно, если они не хотят и перстом дви­нуться чужой гражданской повинности в пользу какого либо многосемейного или болезненного согражданина, который между тем очень обременяется этою повинностью.

Равнодушие к общественным нуждам и бедствиям

«Любит бо язык (народ) наша и сонмище (синагогу) той созда нам», с такою благодарностью отозвались евреи пред Иисусом Христом о сотнике (Лк.7.5). Такого же благодарного отзыва заслуживает и каждый, кто жертвует от своего состояния местному обществу или всему отечеству во время их особенных нужд и бедствий,—жертвует не в видах гласности и награды, а по сознанию своего долга и бескорыстно. Но много бывает совершенно равнодушных к общественным нуждам, особенно из капиталистов. Так для ино­го не составило бы никакого обременения построить училищ­ный дом в своем месте или провести мост через реку, который, между прочим, облегчил бы народ собираться в церковь (не нужно было бы далеко обходить кругом, или основать богадельню для беспомощных, престарелых и т. под.: но он ничего не хочет сделать по своей холод­ности к положению бедных своих односельцев. Другой по какой либо досаде на своих сограждан и посвое­нравию жертвует совсем не то, что могло бы облегчить их, но на предметы второстепенные, или терпящее отлага­тельства, притом—жертвует так, что со стороны обще­ства еще требуется дополнительный сбор к его пожертвованию. Третий, переселившись из деревни, где родился, в город или в столицу, здесь по подпискам и из уважения к предлагающим подписки жертвует на что либо целые тысячи: а для своей деревни, которая сгорала или потерпела от наводнения, жалеет послать и сотню рублей. Иные нисколько не заботятся, когда соотечественники их голодают в каком либо краю государства вследствие неурожаев; равнодушны, если голодают даже и душевным гладом, как например, в тюрьмах за неимением там библиотек для чтения, хотя удовлетворить последнему голоду нужно уже в духе более христианской милостыни, чем гражданской благотворительности, и хотя эта умнейшая ми­лостыня требует самых небольших затрат. Надобно помнить, что всеми частными пожертвованиями на общественные нужды облегчается и правительство, у которого вообще такое множество потребностей и расходов. Как сказано у апостола Павла о частных милостынях, облегчающих церковь, от которой в древности питались бедные: «да не отяготится церковь» (1Тим.5,16), так надобно сказать на сей раз и о государственной казни.

Уклончивость от того, чтоб законным путем остановить очевидные и вреднейшие злоупотребления в делах своего общества

Христос—Спаситель открыто обличал книжников и фарисеев за то, что они снедали «домы вдовиц» (Мф.23,14). Есть и ныне на общественных должностях такие люди, которые, вместо того чтоб приносить пользу обществу, обращаюсь все сердце свое «к сребролюбию и обидам» (Иер.22.12). Начальствуя они не вникают даже в дела сиротские, не защищают самых убогих (Иер.5,28), между тем как богатеют от неправедных прибытков. Расхищают сумму общественную по случаю каких либо общественных построек или заготовлений в запас; таким образом, мосты например, которые они долж­ны были построить, числятся только крепкими, но далеко не безопасны для перевозимых тяжестей; дороги, которые требовалось исправить, по отчетам как бы усыпаны день­гами, а в самом деле наделены только рвинами; магазины общественные пишутся полными хлеба, но хлеб в них только воображаемый или гнилой. Известно также, что лес­ные стражи из своих же односельцев, приставленные охранять казенный лес, охраняют лишь свои карманы под защитою старших над собой,—без жалости обирают тех, которые волей или неволей везут лес. Вот в подобных-то случаях долг граждан или членов известного общества или земского собрания, особенно членов влиятельных и менее зависимых,—тотчас же останавли­вать злоупотребления законным заявлением и преследованием. Отзыв же «не мое дело» здесь не уместен; потому что дело общественное есть дело, касающееся и каждого в отдельности; потому что это значит желать, чтоб злоупотребления продолжались без конца, значит—в лице злоупотребляющих испытывать долготерпение Божие к вопиющим злоупотреблениям. Нет; ответственность за явные и вопиющие злоупотребления или за крайнюю недеятельность в делах местного общества, когда все это не обличается, и не преследуется, падает в некоторой мере и на каждого из членов этого самого общества (Иер.5,29).

Нерасположениe к собственному званию

«Кийждо в звании, в нем же призван бысть, в том да пребывает.. (1Кор.7.20) «пред Богом» (1Кор.7.24). Звание для каждого чело­века первее всего указывается его родопроисхождением, а затем первоначальным воспитанием, когда например, родившийся от купца, с малолетства же в примере своих ро­дителей видит торговлю и слышит разговоры о торговле, а сын живописца с пеленок знакомится с картинками и рисунками. Но дальнейшее воспитание, и особенно природные способности могут, впрочем, располагать и к дру­гому званию, не по преемству рода (1Кор.7,21). Только и тут ре­шаться на перемену нужно лишь по особенному Божию указанию, по вызову обстоятельств или по требованию высшей власти. Почему так? —Потому что можно и фальшиво уве­рить себя в особенном расположении к другой службе. Поэтому, избрав себе иную службу, затем придется раскаиваться или искать еще иной. Можно предположить себя к чужому званию и чувствовать нелюбовь к своему—со­словному по одному лишь примеру других или по моде своего рода, например, к должности врача, или же за одни внешние принадлежности, за формы какого либо звания, например, военного. Таким образом грешно без особенных причин и постороннего вызова изменять своему собственному званию и выбирать совсем иное. Тем более грех, состоя в известном звании— по собственному ли выбору или по родопроисхождению—и не имея уже возможности переменить это звание, скучать им, даже чувствовать к нему отвращениe и проклинать его. Такой гражданин или служака не может иметь преданности своему делу: а это вредно отзы­вается на благосостоянии общегосударственной жизни и составляет в некотором роде измену своему обществу или сословию. Такой человек, очевидно, не понимает и не хочет на деле достигать тех прекрасных качеств или до­бродетелей, которые выпадают на долю каждого звания: оттого незнакомые с утешениями в своем звании, которые, однако, можно найти при всей трудности или не­знатности иного звания,—обыкновенно жалуются на свой род жизни. Нет, христианин (исключая худых дел) везде должен быть постоянным: тогда-то он и «силен внутренно». Так и в отношении своего звания или сословия требуется ему иметь умное постоянство,—даже до того, чтоб и в форме одежды не бросаться в чужое звание; например, крестьянину не гоняться бы за одеждою чиновника, чинов­нику за одеждою купца. 

Сословная ненависть и возбуждение ее в других

«Воздадите всем должная: ему же честь, честь» (Рим.13,7). Различные звания в государственной и в общественной жизни также необходимы и благородны (хотя не каждое в равной степени), как необходимы разные члены в теле. Если не достает одного только члена в организме, например, глаза или руки, тогда все тело представляется убогим (1Кор.12,12-27). Так и относительно различных званий и сословий в государстве. Каждое из них имеет свои обязанности, свое досто­инство и свои почтенные наклонности: например, у дворянина это благородная честь, у крестьянина—неутомимый труд; судья должен радоваться тому, что есть кузнец, а кузнец— должности судьи. Поэтому священный долг каждого, при любви и уважении к своему званию, любить и уважать все прочие звания и не касаться ни чьих прав, отдавая при этом предпочтение тому званию, которое действительно заслуживает особенной чести, например, в гражданском быту звание ученых. Когда все это соблюдается, когда т.е. люди различных званий и состояний, различного образования и назначения в обществе, не чуждаются друг друга; оказывают внимание друг к другу: тогда развивается общественная жизнь, дружно с особенным успехом достигаются высокие цели в общественной жизни. Но виновны и против общественной пользы и против установленного Богом по­рядка дел те люди, которые питают предубеждение и не­нависть к другим званиям; возбуждают и в прочих те же взгляды и чувства ко всему тому, что не их:—дорожат лишь своим званием. Если же люди какого либо звания и злоупотребляют своим званием, если даже злоупотребляющих бывает большинство и как бы уже нет на­дежды найти добрых в этом звании: то надобно помнить, что каждое звание как имеет свои особые обязанности, исполнение которых вправе требовать от него другие, так и не свободно оно от особых искушений, свойственных ему. Во всяком случае, самое звание из-за недостойных представителей его не перестает же быть необходимым.

8. В ОБЯЗАННОСТЯХ К НАЧАЛЬНИКАМ

Повиновение начальству только из страха, а не по совести

Хоть всякое повиновение начальникам хорошо, но не всякое истинно и твердо. Бывает например, повиновение из одного страха, т. е. чтоб только не подвергнуться какому-нибудь взысканию или не лишиться совсем должности—службы. Бывает повиновение ради порядка общественного, или по такому сознанию. что общество, в котором каж­дый имеет нужду, от которого каждый чем либо поль­зуется,—не может существовать, если в нем младшие не будут повиноваться старшим. От христианина же тре­буется повиновение в духе более возвышенном: «потреба повиноватися не томко за гнев, но за совесть» (Рим.13,5), и еще: «повинитеся всякому человеку созданию», т. е. всякому от Бога созданному над человеками начальству, «Господа ради» (1Петр.2,13). Основанием для такого совестливого послушания служит убеждение: «несть власть, aще не от Бога» (Римл.13,1). Это значит, что Самим Богом установлены не только верховная или царская власть, но и другие начальства; потому что царю не­возможно управлять подданными непосредственно: между ним и народом должны быть постепенные должности. Это зна­чит, что и всякая власть после царской есть также «власть Божия»;потому что в собственном смысле властитель или владыка всех есть один Господь Бог (Сир.10,4), тогда как люди все между собой равны, как братья. Только такое-то повиновение начальникам можно считать самым прочным. Но вместе с тем оно и не обременит души сознанием под­чиненности: тогда подвластный смотрит не на лицо на­чальника, которым может быть и очень недостойный или слабый человек, но почитает в начальнике власть Са­мого Бога. И так погрешают те, которые повинуются на­чальству только из принуждения. по видимости;—выполняют законные требования начальников не тотчас и беспрекословно, но после нескольких настояний;—даже столько не почтительны (если не опасаются взыскания или надеются быть незамеченными), что при встречах с начальником и не отдают ему знака почтения.

Ропот и поносные слова на начальника

«Согрешихом, яко роптахом на тя», каялись пред Моисеем подчиненные ему (Числ.21,7). Что ропотливость и поношение на начальника, особенно публичные, составляют грех пред Богом,—виновный в том часто удостоверяется собственным печальным опытом. Начальник начинает как-то строго относиться к этому человеку, даже не зная о его вине против себя, и не по одному внутреннему чутью его отношений к себе, а прямо по Божию попущению в наказание ему. Здесь Господь Бог заступается не за лицо начальствующее (хотя бывает и так,—если началь­ник, невинен и вообще жизни доброй), но за оскорбление сана, власти. Надобно сказать, что каждый начальник в кругу подвластных ему есть участник власти самого госу­даря, и вместе с тем—орудие Промысла Божия, управляющего людьми. А чем выше или обширнее начальствование иного, тем болee в лице его нужно представлять величия царского и власти Божией: благодать Божия, которую получает царь—помазанник для управления народами, частью сообщается и этому высшему или главному начальнику (Числ.11,17). Но пусть начальник не прав; пусть он обидит и оскорбляет, нисколько не беспокоясь за эти обиды и оскорбления ближнему и не опасаясь ответственности какой либо; пусть он злоупотребляет своею властью или же ничего не делает, как начальник. В таком случае может против него быть законная защита у высшего начальства. А хо­рошо только лишь предать как общее дело, так и его собственную судьбу, воле Божией—с такою уверенностью, что не без воли же Божией он остается до времени на месте начальническом. Но ропот на него или прямо бранные и ругательные слова. С одной сто­роны, они неуместны; потому что унижают непосредственного и главного начальника пред другими подчиненными ему лицами, которые может быть еще не видят его сла­бостей и уважают его, так как далеко стоят от него, с другой—и напрасны в том случае, что не помогут же делу, а только лишь потревожат собственный дух ропотника.

Отрицание совсем властей

Участью Содома и Гоморры слово Божие угрожает «отметающим начальства» (Иуд.7). Как земля не может стоять без неба: так мир человеческий не может быть без начальств. Есть начальства на небе, где уже все свято и мирно: в чинах ангельских известны «начала, власти, престолы и архистратиги». Есть своя подчиненность и в преисподней—между бесами, подобно тому, как в шайке разбойников бывает же свой атаман. Замечаются свое руководительство и старшинство даже между неразумными животными. Но рассуждают, что «человек свободен», и на этом хотят основать свою мысль о неподчиненности его никому. Такой взгляд на свободу совершенно неправилен. Первый человек владел почти всемирною свободою, никем и ничем не был стеснен; но и для его обширнейшей свободы нужен был предел,—ему запрещено было есть от одного из дерев в раю. Тем более теперь, когда свобода человеческая вследствие греха полу­чила неправильное направление, необходимы для нее не только в жизни духовной, но и во внешней, общественной, свои пределы, или ограничения, которыми (вместе с зако­нами гражданскими) и бывают местные начальства. Непра­вильность взгляда на свободу, т. е. будто она не требует никакого ограничения, обличается и самым делом со стороны тех же, которые так смотрят на нее. Известно, что между самыми противниками законной власти, которые иногда в духе свободы составляют из себя тайное обще­ство, остается своя подчиненность, бывает преобладание одного кого либо из них. Но «хощеши же ли не боятися власти, благое твори» (Рим.13,3), т. е. если хочешь не бояться начальников, быть царем для самого себя,—не делай законопреступного и худого, не имей пристрастий. Тогда будешь владеть свободою внутреннею, которая и при крайнем внешнем стеснении—всегда останется целою и обширною, как видим в примере святых мучеников. Тогда и пред сущими во власти возможно будет сохранить независимость своего характера и свободные убеждения, которые действи­тельно составляют святыню человека, если бывают воспи­таны духом христианским.

Снискание благоволения у начальника подобострастием к нему 

 «Мнози угождают лицам начальников» (Пртч.29,26). Безвременные или непрерывные величания высокого начальника по его чину или должности; чрезмерные похвалы ему за какие ли­бо полезные распоряжения или действия его; робкая мало­душная уступчивость ему, когда он ошибочно или при­страстно относится к известному делу или лицу или ког­да прямо требует от разделяющих с ним власть пре­дрешить какое либо дело противно законам и совести; мелочная предупредительность его любимых привычек и даже прихотей; приготовление для него обедов и вечеров; подарки ему в день именин или по другим случаям; наконец, ухаживанье даже за его семейными или близкими к нему, даже и за прислугой:—вся эта искательность что же доказывает? То, что приближенный к высокому началь­нику или только по временам бывающий у него, неправы в чем либо или же не имеют у себя истинных заслуг и достоинств, за которые он мог бы расположиться к ним, или хотят не в очередь сравнительно с другими получить награду, а самое меньшее—думают потщеславиться знаками благоволения к себе начальства. Таким образом, это «ложь их прежде всего пред самими собой». А потом, это тем большая ложь пред начальством. О начальнике уже на стороне говорят или пишут, —как он дозволяет злоупотреблять делами по службе лицам, постоянно окружающим его, или как сам с сознанием злоупотребляет: но ближе других стоящие к нему по самой же служ­бе или по особенному расположению,—но эти приближен­ные не решаются предупредить его о том и даже ложно успокаивают его относительно слухов, предлагая от себя «мир и утверждение» (1Сол.5,3). И так они в отношении к своему начальнику, пока он начальствует и в силе, не что иное, как тайные враги. Но, вместе с тем, когда он оставит службу или будет уволен от службы, — они-то первые отшатнутся от него и из преданных послушников час­то делаются явными врагами ему: Семей бросал камни на пошатнувшегося на царском престоле Давида (2Цар.16,13). А глав­ное: эти угодники и льстецы вредят всему делу управления в известном месте или в каким либо сословии лиц. Привыкнув видеть и слышать от них только подобострастные речи, начальник считает затем и самое скром­ное возражение ему или самое справедливое предостережение чье либо дерзостью против начальства. В самой невозможности выполнить его требование, как ему желательно, или в самой живости или только в громкости речи, когда человек взволнованный защищает себя пред ним,— видит он упорство и оскорбление себя, между темкак заповедь: «воздадите кесарева кесаревы» (Мф.22,21) можно исполнить настолько и не более, чтоб не отнять чести у Бога. Эти люди по-своему иногда переделывают и нового начальника. Поступает новый начальиик с прекрасными преднамерениями о своей службе. Но состав лиц, близко окружающих его, все тот же, и — вот он, если не предупрежден никем относительно характера этих лиц и если не осо­бенно тверд собственным характером, начинает вести дело управления нисколько не лучше своего предместника. О, сколько же зла, сколько вины пред Богом в этом подобострастии некоторых лиц пред начальниками!

В обязанностях самих начальников

Непредусмотрение нужд и непредотвращение всего опасного для вверенных начальническому попечению

«»В стража дах тя дому израилеву» (Иез.33,7). Начальнику действительно, должен быть как страж для своего начальнического округа, или по своей части начальствования, сколько бы ни был обширен или же мал округ его управления. И как глава в доме заблаговременно предусматривает нужды и предотвращает опасности для сво­его дома: так заботлив должен быть и начальник. «Начальствование не отдых, а труд», не сон или покой, а забота, не для гостьбы оно, которая пожалуй каждый день будет предлагаема, и не для частых отлучек и путешествий, которые возможны—доступны, а для того, чтоб отбывать текущие дела и своим глазом все видеть и пред­видеть. «Начальник темменее должен спать, чтоб тем спокойнее спали его подчиненные». Его большее в сравнении с другими образование, его большая опытность в жизни и его особенные права и средства к тому, чтоб делать доброе и полезное, наконец—его добрая воля пойти на начальническое место: все это обязывает его предусматривать нужды своих подчиненных и по возможно­сти устранять от народа всякую опасность. Истинный или богобоязненный начальник, притом, обращает внимание свое на существенное в делах, или на то, что всего не­обходимее для довольства и благополучия его подчиненных, а не на что либо мелочное и суетное. «О нуждах, заслуживающих первейшей заботы, скажет ему душа» его, если она исполнена страха Божия. И так грешат те началь­ники, которые поступают противно этому, — которые смотрят на свое место с той лишь стороны, «да послужат» им самим, а «не послужити» (Мф.10,45), и от беспечности которых народ решительно страдает, например, претерпевая холод, голод, падеж скота. Начальник тем более в этом случае виновен, что каждый из подчиненных или частных лиц не имеет сил и частью права устранить от себя своевременно подобные нужды и опасности.

Слабость и бездействие в управлении или же, напротив, жестокость и притязательность

«Раб смыслен обладает владыками безумными» (Притч.17,2). Так-то обыкновенно бывает в начальствовании людей слабых: ими самими, а за них и подчиненными, управляют лица второстепенные, которые хорошо знают дело, как например, секретари, делопроизводители, или же решительно для дел посторонние, но только близко и постоянно окружающие их, как жены их, родственники, посетители и самые лакеи. Таким образом, слабый и бездейственный начальник грешит, прежде всего, потерею своей власти, и тем, что поручил свою власть, хоть может быть и бессознательно, второсте­пенному или совсем постороннему лицу. А это в высшей степени тяжело отзывается на тех, которые находятся под его начальством. В таком случае неисправным лишь и бесчестным людям жить и служить хорошо; потому что эти люди не боятся тогда никакого взыскания за свою не­исправность и за свои проступки; если же они и подпадут ответственности, то успевают выйти из своего тесного положения поклоном, просьбою или подарком лицам действующим за начальника. Но исправным и добросовестным при слабохарактерном начальнике нет защиты ни в делах их по службе, которые для общей же пользы они предпринимают и выполняют, ни в личных обидах им. Когда эти люди обратятся для защиты к слабо­му начальнику, тогда пожалуй еще больше обеспокоят се­бя; потому что слабый начальник, хоть на первый раз или при первом докладе их и сочувственно отнесется к правому делу их, но не выдержит своего слова и не сделает для них, как долг правды требует. Мало этого: он часто является для них лицом усиливающим только неприятные отношения к ним тех, на кого они приносят жалобы, передавая последним жалобные слова их, как есть, и ничем не решая дела (сплетничество вместо разбирательства). Обратиться же к покровительству лиц, действующих за начальника, честные и заслуженные люди по самой честности не могут, хотя бы это обращение и обещало им пользу, хотя бы самозванные лица, в душе своей боясь их, готовы были бы иной раз услужить им. Таким образом, слабый и бездейственный начальник унижает самые законы, обессиливая их своею слабостью, и равняется тому, что как бы совсем нет его на месте, как и в самом деле полезнее было бы до перемены обстоятельств его месту оставаться совсем праздным; к такому начальнику вполне применимы слова: «вскую и землю упражняет» (Лк.13,7)? Но если иные думают извинить слабого и бездейственного начальника (как и сам он извиняется) слабостью телесных сил или болезненностью или пре­старелостью лет; от которой и зрения почти нет и па­мять слаба: то эти недуги, внушающие к себе уважение во всяком другом человеке, нисколько не оправдывают на­чальника; потому что личное свое благо,—жалованье по дол­жности или один почет начальнический или кажущееся унижение закончить свои дни заштатным, отставным: все это поставлять выше общего благосостояния недобросовестно и слишком ответственно пред Господом Богом. Чего может быть и не предполагает такой начальник, — многие из-за него даже ропщут на промысл Божий, когда видят ход дел в управлении его крайне беспорядочным и расстроенным, когда и в самом деле управлением его как бы испытывается долготерпение Божие. (Слу­чайные люди наживают себе деньги, схватывают награды, а добродетель не защищается и движения к лучшему, к совершенству никакого нет). Потому-то все честные и бо­гобоязненные начальники лучше решались оставить свою службу, чем начальствовать слабо за своими недугами. Они сознавали, что каждый новый день начальствования их обременял бы их собственную участь пред Богом.

С другой стороны, жестокость и притязательность в начальнике тягостны уже для всех, как для добрых, так и для худых служак: «бояхся тебе, яко человек яр ecu; вземлеши его же не положил ecu, и жнеши, ею же не спял ecu» (Лк.19,21). Чего не было и в мысли у человека, то вы­водит в своем заключении притязательный начальник; или где иной хотел поступить тем законнее, там такой начальник, заранее положивший себе завинять и наказы­вать других, видит несомненную или только вероятную вину. При таком начальнике одни (это люди худые), есте­ственно, делаются лицемерами, скрытными; другие же (это люди добрые) решительно недоумевают: как им вести свои служебные дела, потому, что при всей честности своих намерений и действии они всегда не безопасны от притязания своего начальника: а к человеку, который добро­совестно и с ревностью проходит порученное ему служение, всего скорее можно привязаться так как он не заботится о формах дела, хоть ими и не пренебрегает, но ищет саму «суть» дела, часто же для пользы дела и действительно жертвует формами его. Жестокосердый на­чальник, карая правого и виновного единственно по злости своего характера, без всякого доброго преднамерения, или же в угоду лицам других ведомств, которые прикосно­венны к разбираемому делу и которых он всегда ста­рается оправдывать, естественно, не думает найти в подвластных ему доверие и благодарность к себе. А таким образом, опасаясь со стороны их мести и вреда, окружает себя из среды их наушниками: вот новая винаего. Наконец, от жестокости его иные малодушные и бессильные решаются сделать и вред самим себе (поднимают на себя руки). Словом, как слабый и ничего не делающий, так и жестокий начальник, равно враги своим подчиненным, и тяжко грешат против Бога. Слабый начальник, притом, может быть и жестоким в отношении к известным лицам.

Внушение подчиненным покорности закону и порядку одним только гневом-криком

«Владычествуяй… в кротости судиши» (Прем.12,18). Гневливый — крик­ливый начальник грешит и против себя и против своих подчиненных и против должности. Против себя грешит,потому что ему нечего сердиться, если он не намерен или совсем не имеет основания простить кого за беспорядки по службе, если должен поступить с виноватым, как закон требует. Ему нечего устрашать дру­гих, потому что его высокая власть и чин и без того внушают к нему страх; потому что двух-трех слов его уже боятся, да наконец—и закон на его стороне. Против других грешит: накрывая гневом-криком виноватого, а затем не облегчая и наказания, которое он должен понести по закону, начальник вдвойне наказывает этого человека; и от себя лично и от правосудия закона. Но еще чаще в порыве своего гнева начальник наказывает виновного сверх меры. Вообще начальник, сколь бы ни был высок и силен властью, не должен оскорблять своего подчиненного, который ему так же ближ­ней, оскорблять своим высоким и взыскательным тоном или одним строгим взглядом и взгляд его даже до того иногда бывает строг, что итягостно встретиться с ним, что подчиненный, и не сознавая за собой никакой вины, при встрече с ним так и ждет от него вопля, взыскания. Против своей должностигневливый начальник грешит потерей успехов дела. Привыкнув к его харак­теру, люди виноватые с терпением, молчаливо, выносят его кратковременный гнев; но этим самым они и надеются искупить свою вину, в этой-то слабости его они находят повод снова вести себя слабо. Напротив, тот из начальников, который действует спокойно, но настой­чиво, который гневается благородным гневом, да и для взыскания или замечания усматривает лучшую минуту, а не всегда первую, какая случится: тот скорее успевает восстановить порядок, так что имя «настоятеля» в этом смысле вполне прилично ему. А вообще в проступках подчиненного лучше угрожать ему судом Божиим, устращивать от себя и судом гражданским.

Начальническая недоступность

«Старейшину ли тя поставиша? не возносися, но буди в них, яко один от них» (Сир.32,1). Недоступность начальника может происходить от двух причин: или от высокомерия, и тогда она вполне виновна, или от ведения дел только по письменным и словесным сведениям, а не лично и с опыта: в последнем случае она менее ви­новна, потому что не вполне намеренна. Высокомерный начальник—лицо чуждое для подчиненных и находится не на своем месте, хотя может быть сам воображает себя и выше того места, которое занимает. Не о том наша речь, будто начальник не может назначать извест­ные только дни в неделе или часы в днях для приема у себя посетителей: такого распределения своих приемов иной раз он необходимо должен держаться в виду многих своих занятий, хотя и туг для лиц, которые придут или приедут из дальних месть и крайне нуждаются в свидании с ним, обязан бы он делать уступки. Но вину высокомерного начальника собственно составляет вот что: он всего с минуту говорит с просителями, между тем как иной из просителей долго-долго готовится, чтоб высказать пред ним те и другие нужды свои, и даже не личные нужды, а по должности; он как бы опасается унизить себя подробным разговором с просителями или выслушиванием их объяснений, между тем как должен был бы предоставить (как и закон предоставляет) все средства к оправданию обвиняемого в чем либо; он без нужды томит на ногах приходящих к нему, из которых иные по слабости своих сил и стоять-то долго не могут; он и комнаты свои делает недоступными для просителей, принимая иных у крыльца или не дальше по­рога своей передней. И так этот начальник не для на­рода, но и народ не для него. Не желая себя беспокоить ила унизить беседой с просителями, он не выслушивает их, и, следовательно, не удовлетворяет. За то, если он и сам имеет до кого нужду, например, если на одного возлагает поручение какое по службе, другому предлагает усиленнее заняться службой и вообще достигать больших успехов дела, чтоб успехами этих лиц обеспечить соб­ственное место, или похвалиться еще пред высшими,— труд его большею частью бывает напрасен: он не расположит искренно относиться к делу тех, которых не расположил к себе своим обращением, тем более, что и тут он употребляет только предложение, а не убеждение. Нет; истинное это заблуждение начальника, когда он из опасения унизить свое звание чрезмерно-далеко держит себя от всех. Выслушивая каждого и делаясь доступным ко всем, как начальник, он более бы оправдывал свое назначение, и, следовательно, более возвысился бы. Убеждая и упрашивая подчиненных к добросовестному исполнению ими обязанностей и вообще к добру, он ско­рее бы достиг своей цели; потому что путь к доброму, действительно, есть путь труднейший, и стоит того, чтоб убеждать к нему других.

Затем, недоступность начальника, зависящая от при­вычки править делами только по бумагам или по словес­ным отзывам других, вредит и просителям и ему са­мому. Правда, что на бумаге и дело изложить и другому познакомиться с делом можно полнее и спокойнее. Но бывает много случаев, которых нельзя изложить на бу­маге, между тем как раскрытие их послужило бы еще к большему разъяснению дела; иное же и не стоит или трудно излагать на бумаге, а всего легче выяснить на словах. Таким образом и управление по бумагам, так сказать, бывает только умозрительное, издалека. Но и удовлетво­ряться одними словесными докладами или рассказами о том: что произошло где или что нужно предпринять для пользы дела или кто как себя держит, каких кто способностей и направления, также было бы управление не прямое и оши­бочное. Нужно лично узнавать людей, нужно по возможности на месте следить за течением дел, выслушивать не одну которую либо сторону, но и противную. И так начальники, ведущие дела по одним бумагам или словесным только сведениям, виновны против своих подчиненных тем, что не вполне удовлетворяют их в просьбах. Виновны и против самих себя, потому что не приобретают себе опытности по службе и вообще в жизни (не практикуются).

Присвоение собственно себе, своему лицу, власти над другими

Это дух, или убеждения, Пилата: «не веси ли, яко власть имам распяти тя, и власть гмам пустити тя», говорил он Иисусу Христу. И был ему ответ: «не имаши власти ни единыя на мне, аще не бы ти дано свыше» (Ин.12,10-11). Действи­тельно, власть начальника, сколь бы ни была обширна, не его собственность: не он сотворил или сочинил себе тот круг лиц или ту область, населенную людьми, над которыми начальствует; он только мог достигнуть власти над этими людьми своею заслугою. Но и тут власть ему доварена, как временное лишь владение (непосредственно ли от царя или от другой высшей власти или же по выбору от общества), доварена не безусловно, не так как врачу доверяется для анатомии мертвое тело, но с условием дей­ствовать по законам и по совести. И так пред Богом это дерзость, а ближнему оскорбление, когда начальнику сво­ему лишь лицу или своему произволу присвояет право ми­ловать или карать подчиненных, дозволять им что или запрещать, исполнять их просьбы, например, о должности, о месте службы, или же отказывать, признать кого невинным или же обвинить. Если многое в управлении и предоста­вляется личному усмотрению начальника, если в многом нельзя даже обжаловать его законным порядком: то он должен помнить, что есть Вышний, «иже истяжет дела его, и помышления испытает… и что сильнии сильне же истязани будут» (Пренм.6,3,6). Затем, хоть бы начальник и умеренно пользовался своими правами, хоть бы не употреблял насилияи произвола начальствуя, одни намеки о себе, как о начальнике, частые напоминания о том, что «начальству надобно покоряться»—и это составляет его ошибку. Не для того начальник, чтоб только сознавать и защищать свои права и достоинства, но чтоб по мере прав своих быть полезным. И без того подчиненностьдля человека не легкое чувство, так как оно возникло первоначально от греха и необходимо усилилось через грех. Следовательно, безвременные напоминания о своей власти могут огорчать ближнего. Христианин—начальник должен так стараться держать себя в отношении к своим подчиненным, что как бы он вовсе не начальник для них,—и держать себя так не с тем намерением, чтоб заслужить у них простотою обращения любовь и похвалу, но по внутреннему убеждению.

Попрание своею властью одинаковой или же и низшей власти других лиц

Апостолы «Иаков и Кифа и Иоанн… десницы даша Павлу и Варнаве общения» (Гал.2,9).Так святые Божии уважали друг в друге равную власть в и известных случаях. Но про­тивно этому примеру поступает тот, кто, состоя членом какого либо комитета или совета или присутственного места, берет верх над своими сочленами и не почему либо дру­гому, как только по самолюбию, в одних и тех же случаях старается разрушить действия и распоряжения своих сочленов в виду тех, которые им и ему равно подвла­стны. Мало этого; он старается, устранив прочих и во­преки желанию их, действовать совершенно один от своего имени. Что сказать о таком деятеле? Он оскорбляет своих сочленов, делаясь в среде их как бы начальником, тогда как между ними нет начальника, а разве бывает старший член по званию председателя. Он отталкивает от дела своих сотоварищей, за которых позволительно было бы ему и похвально с его стороны тру­диться только в таком разе, когда бы они самине уме­ли или не хотели ничего делать или добровольно поручи­ли бы ему одному действование в видах общей пользы. Он вредит успехам дела, если отменяет без всякой нужды, единственно по своему самовластию то, что подчи­ненные выполняли по распоряжению другого соначальственного ему лица. Но если его деятельность и умная и рев­ностная и полезная,—все же он еще больше встретит несочувствия и решительных, хотя безотчетных и напрасных, противодействий от своих сочленов, чем тогда, когда бы не обнаруживал над ними преобладания в правах и в своих действиях, когда бы действуя—работая один не относил бы гласно к себе одному успехом, напротив давал бы вид, будто не он, а другие члены работают и успевают, словом щадил бы на этот раз человеческую слабость своих сочленов.—Равным образом и высший начальник не должен попирать права и власть, которые принадлежат низшему по должности последнего. Напротив, благоразумие требует всегда подкреплять права низшего или ближайшего начальника над его под­чиненными; потому что этот постоянно находится с под­чиненными, и так как в среде последних каждый раз больше можно встретить неисправностей и опущений, чем точных исполнений, то и поставляется он в необходи­мость быть более взыскательным и строгим, чем мило­вать, а таким образом подчиненные всегда должны иметь к нему страх и уважение. Высшему же начальнику, которого и редко видят, свойственнее показывать себя милостивым и прощающим.

Неоказание начальнического покровительства православной Церкви

Всякий начальник, а особенно стоящий во главе местного управления, имеет случай оказывать покровительство св. православной Церкви. Например, может он замечать вольнодумцам, чтоб не было их посмеяний над право­славной верой и уставами церковными, хотя бы их хулы произносились и не при нем, а только чрез других до­ходили бы до его слуха;—особенно же он должен пре­следовать, в союзе с Церковью, появление какой либо ереси или распространение книг и рукописей с противорелигиозным направлением;—не должен бы удостаивать сво­его благоволения таких лиц, которые оставаясь, холостыми или вдовцами, ведут соблазнительную жизнь, хоть бы на службе были дельными;—может содействовать постройке церкви или монастыря,—закрытию базаров в воскресные дни, небытности публичных работ в праздники и даже тому, чтоб народ проводил праздники в трезвости и добром порядке;—должен бы выражать уважение к духо­венству, а также и к набожным людям между мирянами, — охранять церковные собрания от беспорядков и т. под. Так покровительствовать Церкви, и особенно тогда, как духовные власти прямо просят о том,—обязывает начальников. многое. Им, например, естественно желать возблаго­дарить Господа Бога за то, что Господь возвеличил их пред другими властью и саном: но лучшей благодарности на этот раз они не могут принести, как если будут покровительствовать всему тому, что относится к миру и пользе Церкви, за которую Иисус Христос «себе предаде» (Еф.5,25). Они должны помнить, что от мира Церкви зависит и мир общественный, и что в случае какого либо народного волне­ния они же первые прибегнут к помощи начальства духовного и местных священников. По примеру государя, который в службах церковных называется «благочестивейшим» и который есть покровитель православия, и они должны бы каждый на своем месте со всем усердием со­действовать святому православию и развитию христианских нравов в народе, как это указано и гражданскими зако­нами. В древних соборных определениях читаем: «приличным призвано просити (начальников) о вспомоществовании общей матери кафолической Церкви… (чем же?). Их начальственным полномочием и попечительностью» (Карф.79). При чтении этого правила никто не должен видеть, с одной стороны, напрасное будто обращение Церкви к светским начальникам, а с другой—напрасное же будто вмешатель­ство светского начальства в дела духовные. Нет, — когда в особенных случаях Церковь обращается к граждан­ской власти, то не потому, что хочет действовать на своих членов насильственно или принуждением, но единственно по материнской своей заботливости хоть внешними мерами остановить тех из них, которые так и стремятся к вечной погибели. А особенно она обращается к граждан­ской власти затем, чтоб защитить добрых христиан от постороннего притеснения, которое естественно бывает (1Тим.3,12). Но что еще сказать на сей раз о примере древних русских властей, например, удельных и великих князей? Одною из главных, господствующих добродетелей старинного русского начальства было «вспомоществование церквам и монастырям». История то и дело передает нам такие сказания о князьях: «не щадил имения своего для церквей…, создал многие церкви» (Полн.собр.р.летоп.1,200 и др.). И так, без всякого сомнения, виновны те начальники, которые и не подумают покровительствовать православной Церкви, а вместо этого скорее окажут свое покровительство народным каким либо увеселениям, имеющим и без того поддержку во множестве других лиц;—которые вместо торжественного церковного собрания удостаивают своим посещением и как бы еще в награду, или в поощрение, народные зре­лища и театры;—для которых вообще интересы Церкви—чуждое дело. О, как бы начальнику, особенно занимающему высокое место, не подорожить прекрасным своим положением для спасения собственной души! Как бы ему оставаться безучастным к пользам Церкви после того, как Церковь поминает же в своих молитвах «градоначаль­ники, военоначальники…, всякое начало и власть и иже в палате братию…» (Литург. Вас. Вел)! И как бывают рады и духовные власти и истинные сыны Церкви тому начальнику, в котором, действительно, видят покровителя себе!

Стеснение подчиненных в исполнении христианских обязанностей

Есть начальники не только непользующиеся с радостью случаями оказать защиту-покровительство Церкви, но и прямо стесняющие своих подчиненных в исполнении послед­ними христианских обязанностей. Например, подчиненному желательно было бы пойти в праздник к службе Божией, и начальник занимает его своей почтой, годовыми отче­тами, вызывает его для какого либо спроса из самой церкви; подчиненному нужно было бы в пост поговеть и приобщиться св. таин, а начальник командирует его в до­рогу и не хочет заменить его на этот раз другим лицом; подчиненные, например, живущие где либо артелью, не желали бы—хоть не все—в пост есть скоромное, а на­чальник распоряжается для них о скоромной пище; под­чиненный хотел бы взять с собой в дорогу, которая бывает на казенной счет, свою икону, а начальник, увидев его икону и считая ее лишнею тяжестью, кидает ее. Ах, как необдуманно и злонамеренно поступают эти на­чальники! Они оскорбляют такие чувства в человеке, которые можно назвать неприкосновенными. Они стесняют православного в его священных обязанностях, между тем как дозволяют же по духу веротерпимости какому-нибудь магометанину молиться на луну. Не грешат ли они против самого Господа Христа? Да; потому что отвлекают от Искупителя души. Они идут и против собственной, су­щественной пользы; потому что те из подчиненных, ко­торые стали бы выполнять с усердием христианские обя­занности,—те были бы и для них первыми по своей вер­ности, были бы более всех исправными на службе, так что при большинстве лиц с таким направлением управление их пошло бы спокойно и счастливо. Известная истина, что ради десяти праведников стоит целый город, или целое селение (Быт.18,22), может быть применена и здесь. На­чальники, которых мы имеем в виду, стараются оты­скать и приблизить к себе людей даровитых от природы и практичных на службе, а совсем не обращают внимания на православие и богобоязненность их. Но напрасно! Эти люди могут быть даже опасными, между тем как верующие и богобоязненные, из которых, конечно, также найдутся способные службе, всегда благонадежны. Царь Давид, обыкновенно, старался избрать себе сотрудниками и удостаивал своего доверия только последних (Пс.100). Но чтоб дойти до этих людей, нужно прежде очистить к ним дорогу от разных нареканий на них и сомнений относи­тельно характера и образа жизни их; потому что мир не любит их и оттого слагает, на них много таких подозрений, которые, по видимому, вполне вероятны. И умный начальник, сам испытавший подобное положение богобояз­ненного человека в мире, «во зле лежащем» (1Ин.5,19). преодоле­вает все эти препятствия, наконец удостоверяется же в честности и правдивости тех людей.

При управлении другими нестарание управлять самим собой

«Бдите, да не внидете в напасть» (Мф.26,41). Если, например, на­чальник сам не умеет и не старается удержать себя от страсти гнева, то вносит в среду окружающих его одно смятение и недовольство. Он обязан (берем во внимание высокого начальника),—обязан принимать к себе самых разнородных просителей и посетителей. И вот он, расстроившись духом в разговоре с одним, затем, если не гневно, то сухо и холодно относится ко всем прочим. Иные же, узнав о нерасположении его духа, совсем откладывают свидание с ним, которое между тем очень необходимо. Вообще начальнику требуется твердо поставить себя против страстей. Почему же? Потому что страсти, так сказать, напрашиваются к нему, особенно честолюбие и гордость: в истории древних правителей иудейского народа видим весьма немногих, почти единицы, которые бы, стоя на высоком месте, не увлеклись этими двумя страстями: увлеченный ими, высокий начальник и одного человека впереди себя не хочет видеть.—Страсти затем, получив доступ к высокому лицу, бывают в нем особенно сильны; потому что нет недостатка в средствах и случаях питаться им в нем; например, сребролюбие началь­ника находит себе непрерывную пищу в подарках от тех, которые ищут у него покровительства, наград и т. п. Те же из страстей человеческих, которые направлены со вредом против других, оказываются в начальнике даже страшными, как например, ненависть: еще можно не опасаться ненависти со стороны простого человека, но нельзя не стра­шиться ее от начальственного лица (Сир.8,1).—Страсти свои, притом, начальник всегда меньше может сознать, чем всякий другой; потому что никто не смеет или не хочет быть его обличителем. Однако ж, он нисколько в них не из­виняется; потому что должен стоять выше других своим умом и образованием, знает по истории и по существу дела особенное влияние на себя страстей. Таким образом, он не прав, если не старается управлять самим собой и не вооружается преждевременно против человеческих страстей, а увлек­шись какою либо из них не спешит искоренить ее в себе с Божиею помощью. От великих людей требуются и великие качества душевные.

Неподавание доброго примера, и даже соблазнительные примеры лицам зависимым и подчиненным

«Якоже владыка (начальник) града, тако и вcu живущие в нем» (Сир.10,2). Да; жизнь начальника, особенно того, который дол­го начальствует в известном месте или же силен своею властью,—влечет и других то к добру то лишь—к злу, так что в жизни этого человека нет ничего частного: каждая черта его характера, каждое, движение его на глазах всех. По сему как солнце светло, так и ему надлежит быть светлым или безупречным по жизни. (Таков идеал начальника в христианстве, если еще ее осуществившийся ни в одной стране христианской, однако же всегда неотложный). Одни—именно люди простые—подражают начальству по доверию: «видно (думают они), и нам надобно также делать и жить, как делает и живет наше начальство». Другие—это люди понимающие— подражают начальникам, вообще высшим лицам, из тщеславия; эти люди как бы хотят облагородить свой порок, когда берут пример его с высших. Третьи, под­ражая действиям своего начальника, хотят угодить ему. Если начальник добрых христианских правил, то и они мало помалу усваивают себе те же правила. Тут между благонамеренными подражателями иногда бывают и лице­меры, которые, например, в глазах богомольного начальни­ка также усердно молятся, также поставляют у себя ико­ны и лампадки. Богобоязненному начальнику приятно видеть подражателей своему религиозному направлению; однако ж он отличает истинного подражателя от лицемера. Но если, напротив, начальник порочный; то иные под­чиненные избирают самым лучшим средством к тому, чтоб войти к нему в милость,—подражание ему; потому что в этом подражании он находит не просто похвалу себе, или лесть на словах, которую он также привык выслушивать, но и похвалу или одобрение на самом деле;потому чтов таком случае он находит опору в других против самого себя, или против своей совести, которая между тем обличает его в пороке. И так виновен начальник и тогда, как не подает своим подчиненным добрых примеров, потому что его примеры с особенною пользою могли бы действовать на всех, например, если он редко бывает в церкви, не показывает особенной ревно­сти к правде и т. под. Но горе ему, если он подает совсем противные примеры, например, вольно рассуждает при всех о предметах веры, имеет открытую прелюбо­дейную связь. В таком случае его управление—истинное несчастье и для народа: «начальствующим нечестивым стенят мужие» (Пртч.29,2). И чем выше он поставлен, тем боль­шая остается на нем ответственность пред Богом за пороки. Итак, горе начальнику—соблазнителю!

Невнимание по службе к людям беззащитным и многосемейным

«Вдова некая бы во граде… и прихождаше к судии глаголющи: отмсти (защити) меня от соперника моего. И не хотяше на долзе времени» (Лк.18,3-4). Человек сильный или только имеющий сильного покровителя и сам себя защитит от обид и обидящих. Но беззащитный, как например, вдова, вообще женское лицо, или же тот которого по какому-нибудь столкновению угнетает высшее начальство другого ведомства, —эти люди могут найти себе (по жизни общественной) по­кровительство водном лишь непосредственном своем на­чальнике. Между тем, начальник не заступается за них,— прямо отдает их в обиду, например, ради взаимного мира и взаимной угодливости в отношении к другим начальникам; так поступил и Пилат соИисусом Христом, угождая иудейским начальниками Какое же это непонимание своей обязанности! какое своекорыстие и самоугодие— жертвовать своими подчиненными ради напрасного неудовольствия и гнева других! какая суета заискиваться похваль­ными отзывами и известностью в других ведомствах, между тем,не дорожить расположением у своих сослуживцев и подчиненных, обижать своих-то! Но если нет пользы от законов и защиты от начальства человеку без­защитному, то законы и начальство и не имеют своего значения; первее всего, они нужны для слабых членов в обществе.— Что же до человека многосемейного, то начальник должен относиться к этому человеку с большим против других вниманием и покровительством, во-первых, за его семейство, которого он кормитель, затем—из уважения к тому, что у него самого мало времени заботиться о защите себя, и наконец—из опасения, что неспокойствие духа, когда его обидят или когда только не дают ему средств к содержанию себя, вредно отзовется и на его здоровье, которое столь дорого для его семьи, и на чувстве всех семейных его. Но какое немилосердие—прямо оби­жать многосемейного и невинного, например, переводами его без достаточной причины с места на место, отказами ему в средствах к жизни, а после его смерти—и его семейству!

Лишение достойных людей награды, повышения или прямое притеснение их по зависти

В первом случае начальник грешить отнятием у достойных служак того, что уже принадлежит им. Дей­ствительно, заслуженная награда или заслуженное повышение чином, саном, высшею должностью или лучшим местом службы, есть собственность служаки, а не произвол и одолжение начальника; если б достойный служака был и личным врагом начальнику, начальник должен показать самоотвержение, должен отдать ему заслуженное. Виновен здесь начальник еще тем, что охлаждает усердие к службе в достойном человеке, междутем как обязан был бы поощрять всех вообще к полезной деятельности своим вниманием и наградами за нее по закону (1Петр.2.14).—А во втором случае допускается уже грех Саула в отношении к Давиду, т. е. грех смертный, между тем как положи­тельное притеснение по зависти человека достойного между подчиненными, к сожалению, очень нередко встречается. Иногда начальник при этом говорить, что «он нисколько не завидует тому, кого будто бы притесняет, чтопо лич­ному его взгляду или по убеждению этот человек, дейст­вительно, не хорош и не заслуживает никакого снисхождения». Но напрасное извинение! Личные взгляды надобно поверять с делом и законами, а не основывать на своих личных только чувствах и отношениях. Безответной нена­висти ни к какому человеку не должно быть. Нет,—что бы ни подсказывали собственные чувства или неблаговре­менные люди против достойного служаки, начальник— христианин и опять должен вооружиться христианским самоотвержением. Еслиподчиненный достойнее его во многих или даже во всех отношениях,—пусть его любовь христианская «радуется о истине» (1Кор.13,6). Притеснением же не прикроешь достоинств в достойном, но если это глубокий христианин—еще доставишь ему случай более обна­ружить их, А то может повториться, что Аман и повезет в колеснице Мардохея. Лучше начальнику в душе своей смиряться пред теми из подчиненных, которые достойнее его и по уму и по жизни, подобно тому, как священник смиряется же пред высшими себя по добродетелям в приходе. Начальник, все же по видимости и правам выше самых достойных лиц в своем начальническом округе, как и священник—между своими при­хожанами. Следовательно, неуместна его зависть и непро­стительно его притеснение подчиненному по чувству этой зависти.

Притупление в себе самом чувства страха и стыдливости к преступлениям от разбирательства чужих преступлений

«Судия бе некий в некоем граде, Бога не бояся, и человек не срамляяся» (Лк.18,2). На многих начальниках лежит обязанность или лично разбирать чужие вины или только выслушивать и прочитывать доносы о преступлениях. Таким образом они неизбежно знакомятся с самыми раз­нородными, ичасто с самыми страшными, преступлениями. Это-то знакомство и притупляет иногда в них самих чувство страха и стыдливости к тяжким грехам человеческим, особенно когда они вместе с тем слышат от виновных извинения. Они без скорби сердца начинают смотреть вообще на преступления, хотя сами еще не допускают тех преступлений. При взгляде на чью либо но­вую вину они вслух всех рассуждают: «это ли еще делают другие?» Но напрасно они так легко относятся и к чужим преступлениям. Они не частные люди, чтоб совсем не слушать о чужих грехах, но начальники. Не они от подсудимых, а подсудимые от них должны за­имствовать взгляд на свои проступки. Примером своего страха и стыдливости к каждому преступлению, которое разбирают, они должны бы пробуждать и в виновных чувство совести. А главное: обучив свое чувство без трепета выслушивать самые страшные вины людей, начальни­ки и судьи слишком снисходительно решают виновных, — не по надежде на покаяние и исправление этих людей, но только присвояя себе право прощать все и не опасаясь, что будут поверять их решения. Затем, они совсем не преследуют тех проступков, о которых достоверно знают со стороны того или другого из своих подчиненных, но только лишь знают не по форме, или не по доносу, попуская таким образом таиться злу.

Оставление молитвы о добром управлении другими

«Даждь мне премудрость»,молился один из правителей народа (Прем.9,4). Управлять людьми—наука из наук, дело из трудных труднейшее. Посему в этом деле недостаточно того, чтоб опираться на свои права, на знание законов и на опытность. Еще с успехом может пригрозить своею властью тот начальник, который живет не высшим духом, а по духу мира, хотя его успех тоже не будет особенно прочен. Но начальник с направлением духовным и сам часто терпит от подчиненных обиды, за который преследовать ему представляется неудобным, и которые приходят к нему как-то необъяснимо, Таким образом, вполне необходима каждому начальнику-христианину молитва к Богу о лучшем управлении своими подчиненными. В молитве-то заключается сила власти, тайна влияния на под­чиненных, проницательность суда. Молитвою к Богу, ког­да она приносится каждый день втайне души, благочести­вый начальник может более предохранить от тяжких падений и преступлений всех тех, которые вверены его управлению. И так оставлять этой молитвы не следует.

ГРЕХИ ВОИНОВ

Тоска по родине, а отсюда намерение о побеге или самый побег от службы

Святый Давид «воста рано (в самых молодых летах) и mече в полк» (1Цар.17,20,22). Сохранять нежную память о роди­не и родных, в особенности о детях и жене, воину следует и весьма полезно. Живя такими воспоминаниями не только при вступлении в военную службу, но и до самого окончания службы, он тем более может предохранить себя, если женатый, от неверности супружеской, а если холостой—от нецеломудрия и других грубых пороков. Но напрасно молодой воин до того предается тоске по родине и родным, что усвояет себе мысль бежать или в самом делебежит от службы. Или напрасно не хочет только помириться с воинскою повинностью, которою доселе были обременены некоторый лишь сословия, и ко­торая теперь сделалась общею.—Войска в государстве необходимы, если не для защиты государства от врагов внешних, которые не часто вооружаются (и дай Бог, чтоб никогда!), то для успокоения общества от внутренних врагов, как например, от злодеев по дороге, а осо­бенно от преступников, которые в каждом городе со­держатся под арестом и которых не всегда безопасно выпустить на свободу. — Служба воинов благословляется Самим Богом, потому что Господь Бог «научает руки верных своих на ополчение, персты их на брань» (Пс.133,1). По новым же законам каждый, кто призывается к очереди и кому выпадает жребий не пустой, но указывавший доро­гу в полк или роту,—каждый должен ясно сознать в своем назначении волю Божию и никого не может завинять в том, что пришлось ему служить. — Вступая в службу, воин дает клятвенное обещание на верность ее, и должен побояться—быть клятвопреступником.—Да если же он и убежит, то побег его будет бесполезен, по­тому что вскоре же откроется. Затем, побег его будет опасен для последующего времени: как известно по опы­ту, бежавшие от службы однажды сильно соблазняются бе­жать и в другой и третий раз.

Неверность по службе из-за корысти, или подкупа

«Сребренники довольны даша воином… Они же приемше сребренники, сотвориша якоже научеми быша» (Мф.28,12,25). И ныне иные из воинов прельщаются на денежный подарок часто самый малый. Для чего же? Чтоб дать возможность преступнику, заключенному в тюрьме, убежать или же пронести к тем же заключенным запрещенные веши, например, вино, или дозволить недозволенные свидания. Другие из военных служителей, взяв с виноватого деньги, выпускают его из своих рук, как бы судьи какие, вместо того чтоб привести его же как им поручено, к полицейскому или другому начальнику: отпустив же виноватого, они говорят, что не могли его найти или удержать. Третья, стоя у приема людей в военную службу, из-за подарка стараются освободить от военной повинности тех, кото­рые подкупили их. Когда и оружие тупо, тогда уже не чем поражать врага. Неверный воин, которого можно под­купить в каждом случае, хуже и тупого оружия. Это уже не воин, а отдающийся без борьбы всякому, кто только покажет ему монету.

Ложь нижних воинских чинов

«Верен и истинен… и воинственный» (Апок.19,11). Верность в услуге, правда на словах и точность в исполнении того, чего закон требует, что исполнить поручает высшее начальство,—вот отличительные качества людей военного звания! Между тем иные нижние воинские чины верно и точно выполнят разве то, у чего стоит и на что смотрит их начальник, вообще лицо, могущее взыскать с них за неисполнение. Во всем прочем они лгут и на словах и на деле; лгут—или потому, что не дорожат каждый по себе мнением и доверием общества; или пользуясь тем обстоятельством, что во множестве своих товарищей пообещавший что либо сделать, о чем либо донести весть, и затем обманувший, не будет узнан и изобличен; или, наконец, по такой надежде, что будет кому другому вме­сто него исполнить неисполненное им дело. Особенно ложь и неисполнительность нижних чинов на деле самой служ­бы, и пред высшими начальниками, — виновны. При отправлении и каждой службы, а тем болee военной, человек находится в напряженном состоянии. Тут каждый неисполненный наказ, каждая остановка, каждое противоречие тревожат, раздражают: тут не до слов и рассуждений, а нужно без замедления вести течение дела. Оттого то и гражданские и военные законы строги за препятствия лицам, отправляющим свою службу.

Чрезмерная требовательность к хозяевам, дающим квартиру, а затем неблагодарность к ним

В первом случае воины нарушают древнее наставление, относящееся к ним: «довольна будете оброки вашими» (Лк.3,14). Хозяева, дающие квартиру, и без того себя стесняют, меж­ду тем как это не наймы, оплачиваемые ими деньгами, а жертва их отечеству; особенный же прием и угощение они имеют, кроме солдат, предложить другому кому, например, родственникам. — Во втором случае припоминается про­тивный поступок двух израильских воинов, о которых говорится в Священной Истории. Некто Раав доставила в своем доме двум воинам безопасный приют. За это они «изведоша (ее самое)… и все родства ея, и вся елика быша ей» (Нав.6.22), в то время, как все соседи и сограждане ее подверглись нападению. Не тем отплачивают хозяевам за странноприимство те из нынешних солдат, которые, уходя с квартиры, произносят бранные слова на хозяев, чернят у них ворота и т. под.

Вместо охранения покоя и имущества жителей, разрушение всего этого воровством всякого рода

«Никого же обидите»,сказано воинам (Нав.6,22). Войска для того, между прочим, и существуют, для того жители города или селения тратятся на содержание их, чтоб они готовы были во всякое время защитить последних от насилия и потерь: это стража, охраняющая внешний покой и достояние частных лиц. Таким образом, извращают и унижают свое служение те из солдат, которые при всяком случае ста­раются только похитить или разрушить собственность мирных жителей. По дорогам и в лесах они крадут, поль­зуясь с одной стороны своей силой, а с другой—скромностью жителей, которые из опасения их мщения, страшного опять по силе же их, не преследуют их ни жалобой, ни  оружием. В местах купли и продажи крадут с хитростью и обманом, прикрываясь, между прочим, своею шинелью, по которой не отличишь их один от другого (Лк.3,14). Пусть бедно их содержание. Но оно искони было таким. За то от них не требуется никаких повинностей и имущественных пожертвований; довольно с них, если они с самопожертвованием служат царю и отечеству. Что же им приобретать лишнее, да еще путем кражи и грабежа? От лишнего они должны удаляться, чтоб в случае призыва к какому либо перемещению или дальнему путешествию могли без затруднения выполнить это требование воеводы,— высшего своего начальства (2Тим.2,4).

Грубое пьянство, и в пьянстве любодейство

«Сотвори Олоферн (военачальник) пир… и пи вина много зело… И бяше желателен зело, еже снитися» с Иудифью (Иудиф.12,10.20,16). Такое же чрезмерное пьянство и стремление к любодейству допускают и ныне некоторые из нижних воинских чинов. Не имея средств для пьянства, они продают казенные вещи и чрез то подпадают преследованию суда. А в опасении преследования бегут и скры­ваются, так что причиною их побегов от службы доселе главным образом было пьянство да расстрата казенных вещей. Затем, так как о вине сказано: «в нем же есть блуд» (Есф.5,18), то пьянствующий солдат доходит и до любодейства, которое допускает он с особенною безнравственностью: в кумовстве и с насилием, и опять злоупотребляя своею внешнею силою. Холостая жизнь или раз­лука с законною женою и бездомовность соблазняют воина к пьянству и любодейству, но не извиняют его в этих пороках; потому что с соблазнами нужно бороться, и осо­бенно тому, который носит на себе оружие для борьбы, хоть и другого рода.

Жестокосердие при отправлении воинских обязанностей

«Воины игемоновы,., прияша трость и бияху по главе» (Мф.27,27.30) Иисуса Христа. А затем, когда Господь наш нес крест на голгофу и от изнеможения падал под тяжестью креста,— они (как известно по преданию) толчками принуждали Его нести тяжесть. Одно воспоминание такого примера дает по­нять вину греха воинов, о которых ведем речь. Так и ныне одни из военных начальников легко присуждают преступника (большею частью, однако, не как действитель­ные судьи, а в частном только разговоре),—присуждают к смертной казни: между тем закон допускает смертную казнь только для самых крайних случаев и христианин не может без ужаса представить ее себе. — Другие без нужды бьют и ранят осужденного преступника, например, когда он во время путеследования в ссылку бежит от них, а потом будет схвачен. Если беглец уже безоружен: (следует ли делать ему тяжкие побои? Между тем,стража мстить ему за то, что он своим побегом подвергал ее ответственности за недосмотр. Третьи обращаются с заключенными в темнице не иначе, как поднимая свою руку при малейшем противоречии их или замедлении исполнить что, а также не доверяют и болезни узника.—Еще иные теснят безоружных и пленных во время войны или в плену. Наконец, не имеют пощады и друг к другу в случае какой либо вины, т.е. высшие начальники к средним, средние к низшим, а низшие к тем, которые еще ниже их по чину. Служба военная требует одной строгости, а не жестокости, порядка и подчиненности (дис­циплины), а не строптивости на каждом шагу. Православ­ный воин показывает себя между врагами львом, а между своими—агнцем. Он стремится к осуществлению такой мысли: «раскуют мечи своя на орала и копия на серпы» (Ис.11,4).

Рассеянность мыслей и чувств в отношении к церкви, святыне, к исповеди и св. причащения

«Яко добр воин Иисус Христов» (2Тим.2,3). Слово Божие внушает брать пример с воинов даже другим лицам от­носительно бодрствования духа. Военная жизнь, с одной стороны, действительно, подстрекает к рассеянности множеством сотоварищей и еще тем, что среди самого служебного дела, как например, в карауле, дает много свободного времени. Но, с другой стороны, она тем более побуждает прибегать к Богу с молитвой, и быть богобоязненным. Так, не говоря о войне, которая составляет исключительное явление,—офицеры и вообще воинские чины должны быть во всякое время готовы пожертвовать своею жизнью на службе, например, обращаясь иногда с самыми ожесточенными преступниками в замке или укрощая на­родное волнение. Затем, воин живет, обыкновенно, на чужой стороне, терпит много нужд, находится в строгом подчинении у своего начальства и судится за преступления особенными военными законами, которых отличитель­ный характер — строгость. Какие же все эти побуждения ему помнить Бога, приходить часто в церковь, подкреплять свою веру прикосновением к святыне, например, к св. мощам и чудотворным иконам, при молебнах—ко кресту и евангелию, очищать и успокаивать свою душу покаянием и освящать ее, равно как и тело, тайнами Христовыми! В этом то смысле и можно отнести к воинским чинам урок, оставленный им древними воинами: «верою победиша царствия» (Евр.11,38).И русские воины древних времен, например, не иначе отправлялись на войну, как приобщившись святых таин, а во время сражений носили с собой иконы и кресты, которые с благоговением целовали, после победы же торжественно благодарили Бога: все «ударили челом пред св. Богородицею с радостью великою и со слезами, воздавая ей хвалы», сказано о них по случаю одной по­бедоносной войны (Полн.собр.р.летоп.1,151). И так безответны пред своею совестью и пред Богом те воинские чины, которые всегда рассеянно и с сухостью относятся к церковным богослужениям, даже так—и к исповеди и св. причащению. Они думают (но напрасно), что обязанности христианские для них, как для военных людей, должны быть всегда со­кращены, что они и на сей раз поставлены во всякую пору в исключительном положении, что им будто все прощается, без всякого даже напоминания об опущениях и нарушениях их.

ОТНОШЕНИЕ К ПАСТЫРЯМ

Неуважение к архиерею

«Ангелу ефесския церкви напиши»,сказано в апокалипси­се (Апок.2.1). Название «ангела» здесь относится к епископу, так как другим из сем ангелов, здесь же упоминаемым, сделано обличение, которого ангелы, как безгрешные, ко­нечно, не заслуживали бы. Таким образом, несомненно, что каждый епархиальный архиерей есть, как ангел для своей епархии. Ангелы посылаются «за хотящих наследовати спасение» (Евр.1,14): и он поставлен Духом Святым служить спасению целой епархии, т. е. многих христианских городов и селений. Служит ли он и в какой мере служит настоящему делу, это хоть не тайна, хоть дело всем или многим открытое; однако ж входить в частное рассмотрение сего вопроса нет пользы мирянам, если б ответ с первого же раза казался не утешительным. Уже одно то, что чрез епархиального архиерея продолжается в епархии ток священнической благодати; что чрез него идет преемствен­ное рукоположение священников, которые совершают та­инства для всего народа: это одно обязывает мирян из­вестной епархии иметь уважение к нему. Уважение же должно быть не внешнее только, или как к начальнику высокопоставленному, подобно светским—высоким лицам; тем более не искательное, т. е. чтоб вниманием его к себе похвалиться пред другими или чтоб, пользуясь близостью к нему, скорее достигнуть выполнения каких либо своих нужд до него, наконец, не слепое или подобострастное, по которому люди не отличают в духовных учителях того, «елика рекут блюсти» (Мф.23,3), от самых дел их, неудобных для подражания. Нет, уважение к епархиальному архиерею, как и к викарию в епархии должно быть внут­реннее, бескорыстное и сознательное, именно за высокий сан их, за высокие преимущества, какие даны им от Бога. При взгляде особенно на сан то архиерейский сердце православного христианина должно радоваться торжеству благо­дати Божией, или славе Христовой в Церкви. Затем, так как архиерей, и оставив службу, ее лишается некоторых духовных прав, чего не видим в светских начальниках, которые в этом случае уже совсем теряют прежние права, кроме чиновного имени, так как архиерей при своем рукоположении получает силу и высшее содействие: «Дух Святый постава епископы» (Деян.20,28); то отсюда выте­кает необходимый долг уважать даже того архиерея, кото­рый более не служит (находится на покое),равно как каждого из архиереев других месть или епархий. После всего этого где же уважение к религии со стороны тех мирян, которые совсем не обращают внимания на своего епископа, потому что он не нужен им для дел мирских, которые не хотят даже правильно назвать его, допускают шутки и посмеяния относительно его безбрачия и одинокости? Но и те не имеют еще разумного и искреннего уважения к архиерею, которые занимаются одними одеждами его, просят его к себе в дом потому лишь, что приятно им и составляет для них честь иметь у себя с другими та­кого гостя.

Грехи против приходских священников

«Молим вы, бpamие, писал апостол Павел, знайте.., настоятелей ваших о Господе» (1Сол.5.12). Священники также носят образ Христов, как и архиерей, от внутренней благодати священства до наружного вида (например, по при­меру Христа они носят волосы свои отрощенными). Они совершают все те же таинства, как и архиерей, кроме одного священства. Христиане первых времен имели к ним совершенную покорность и послушание. В России предки наши по той мере, как почитали св. веру и Цер­ковь, имели уважение и к священникам. В летописях истории русской обыкновенной похвалой доброму князю бы­ло не другое что, как любовь к иереям: «бе иереелюбец…, чтяще и послушаше их, аки самого Христа» (Полн.собр.р.летоп.5.5). Князья русские в завещаниях своих говорили «церкви не отлу­чайтесь, иерейский чин любите» (Конст.влад.князь). Но и простой народ с сердечным почтением ипослушанием относился к священникам, как в свою очередь священники всегда были друзьямиего, и как доселе, т. е. после множества преобразований гражданских (преобразования начались со времен Пет­ра Вел.), они остаются ближе к народу, довольно еще привязанному к вере и Церкви, чем к обществу.—Между тем как же многие из прихожан и во много раз более, в сравнении с отношениями своими к архиерею, оскорбляют священников по тому самому, что священники находятся к ним в близкой и необходимой связи,—не как епархиальный архиерей! Так: а) всего чаще прихожане допускают вины против своего священника, когда он исправляет для них церковные службы и домашние требы. Например, досадуют на него, если он откажется служить литургию, между тем как просили его о литургии поздно, когда не оставалось уже ему времени приготовиться к службе, как требуется приготовление по правилам: просителям надлежало бы поучиться этим примером благоговения своего священника к литургии на тот случай, когда они сами (в пост) приступают к св. тайнам, а не до­садовать и роптать на него. Гневаются, если он не удовлетворяет их исполнением требы, например, всенощны, в тот именно час, какой назначили ему, между тем как вэтом же часу и для той же требы он должен быть в других домах,—будто ему возможно одновременно поспеть во многие места. Называют его неуслужливым и неугодливым, если он отлагает на малое лишь время такую требу, которая терпит отлагательство (например, водосвятие в доме или если хочет совместно выполнить некоторые требы (например, крещение). Жалуются на него и оскорбляют его, если он законно отказывает им в исполнении какой либо требы, например, в совершении брака, ничего не желая знать и не сдаваясь ни на какие убеждения, но даже объяс­няя отказ его одним вымогательством получить вознаграждение. Вообще прося его о требе, не хотят понять: удобен ли для него-то тот час, какой назначают, и возможно ли ему по законам и правилам церковным выпол­нить желание их? б) По личному гневу на него или по одной безразборчивости просят к себе для требы свя­щенника из соседнего прихода, ходят для исправления духовных треб в монастырские церкви вместо приход­ской, приглашают к себе и в дом для какой либо службы монашествующих, в) Ходят каждый раз, и опять без особенной нужды (например, слушать бы проповеди), к службам не в свой приход, а в другую церковь, г) Своевольно избирают себе приход, обходя церковь, в пределах которой живут,—и даже по горделивости своей считают себя свободными от того, чтоб принадлежать к какому либо приходу, д) Отнимают у священника право, основываясь на многих своих пожертвованиях к церкви или просто увлекаясь пустосвятством,—отнимают право управлять церковью и приходом, которым от, настоятель.— Bсе эти отношения к приходскому священнику что же доказывают?—Нетерпеливое самоугодие прихожан, отсутствие в них любви к своему батюшке и неуважение к его сану. Но, вместе с тем, это не мелочи, которые будто бы не стоит вменять им в вину. Нет! Подобные-то случаи сначала возбуждают недоразумение, а потом расстраивают взаимные отношения пастыря и пасомых, но самое главное— из дела столь священного, как молитва и управление по церкви, они производят один гнев ибеспорядок. Не жалко ли этого и не явные ли все это вины прихожан?

Грехи против духовного отца

Приходский священник не каждый раз и не для каждого бывает и духовным отцом; иногда же состоит несколько священников при одной приходской церкви, а приход по требам на части не разделен, и таким образом каждый избирает себе одного которого либо из них духовником. К духовнику прихожанин, как и вообще исповедник, какого бы звания ни был, обязан особенными отношениями. Хотя духовник не свое раздает, когда разрешает во грехах: «туне приясте, туне дадите» (Мф.10,8), хотя и труд его на этот раз (если взять отдельно для известного лица) самый малый:—но кому дорога совесть, кому приятно одно воспоминание о тех минутах, которые следуют за очищением совести в таинстве покаяния; для того духовник должен быть всегда лицом особенно почтенным и близким, подобно тому как получающий царскую награду не холодно же относится к доставителю самой награды.—После этого как же грешно, например, злословить духовного отца! Укажет ли кто на его опущения по службе, которые возбуждают к нему чувство негодования, или вообще на его жизнь, которая огорчает нравственные чувства? Такое-то лицо и не нужно было бы избирать духовником. Но если нет возможности (как гделибо вдали и в одноклирной церкви) обратиться для испо­веди к иному священнику, т.е., если одноклирный священник необходимо остается и духовником, и ничего нельзя предпринять к исправлению его от слабостей: то и зло­словить его к чему же послужит? Этим прихожанин только помрачить совет пред самим собой, ослабит в себе чувство благоговения к таинству исповеди.—Вина, затем, входить в один горячий спор с духовным отцом, говорить пред ним во всякое время, т.е. кроме исповеди, явную ложь и отвечать ему неискренне: тут ка­кая либо политика вовсе неуместна.—Но, с другой сто­роны, не следует предпочитать духовнику боле достойных священников, так что последним от этого бывает обида; излишнее это—защищать духовника в очевидной или вероятной вине его, а таким образом делать иногда виновным из-за него другое невинное лицо; неразумно почитать его как бы безошибочным, ходатайствовать о награде его за одно лишь духовническое обращение к нему, даже и не зная его лично.—Не следует менять избранного духовника по причине его строгости; благонамеренная его строгость—величайшее благодеяние: «от огня восхищающее» (Иуд.23), может быть сказано здесь. Грех тем боле, при своих сильных связях, доискиваться удалить от себя духов­ника, разлучать его ради себя с прочими духовными детьми, или со всем приходом, заводить с ним тяжбу, и  все так не по чему другому, как только за то, что он отказывает исповеднику, повинному каким либо смертным грехом, в св. причащении.—Неправильно обходить для исповеди, без всякой уважительной причины, приходского священника и обращаться каждый раз с исповедью в какой либо монастырь.—Крайнее невнимание не позабо­титься, когда еще никто не избран духовником, о выбор себе такого духовника, который бы своею ученостью и опытностью, правдивостью и строгостью собственной жизни, мог боле руководить к христианскому совершенству: узнают во всем городе какой священник скорее и снисходительнее других исповедует, и обращаются к не­му, хотя бы рядом с ним стоял другой, опытный и вни­мательный, и сам по жизни духовный. Но если Бог помог найти или привел по обстоятельствам иметь духов­ником священника ученого и богобоязненного, то не следует и чуждаться советов такого духовника по делам совести, а также быть равнодушным к добрым примерам его жизни: благочестие духовника, да всегдашняя бли­зость или удобство обратиться к нему,—это особенный дар Божий христианину.—Наконец, грех не почитать прежнего духовника, если особенно он долгое время был духовником: например, грех не принять его у себя в праздник с молитвословием, когда есть полная возможность принять; не помочь ему в насущном пропитании, забы­вая, что никакой добрый сын не допускает же своему отцу ходить по миру…; не отдавать ему при встречах и знака почтения. Пусть давно прошло то время, когда он был духовником. Но это время имеет же свое значение в целой жизни прихожанина с духовной стороны, напоминает последнему на тот или иной духовный возраст его, а тут то вот был важным участником духовник. Вообще сказать: намеренных и тяжких оскорблений ду­ховнику Господь Бог не оставляете без наказания, а осо­бенно людям духовной жизни. Почему же? Чтоб эти лю­ди не охладели благоговением к самому таинству покаяния, чтоб тем более ценили величайший дар им: «разрешение во грехах». В 121 правиле номоканона читаем: «не достоит укорити священника или бита или обличати в лице, аще убо и истина суть. Аще же постигнет се сотворити, да прокленется мирский… Такожде и настоятеля безчествуяй» (При больш.требн).

Непринятие от священников благословения

Начало благословения видим, когда Господь Бог творил вселенную: «и благослови их»,сказано (Быт.1,28). Затем, творческое свое право благословлять Он уступил людям, прежде всего, родителям для детей, а впоследствии време­ни священникам!.. Первому в мире архиерею (Аарону) и первым священникам (сынам его) была дана чрез Моисея заповедь благословлять народ именем Божиим (Числ.6,23). В Новом Завете Иисус Христос благословил своими руками детей, которых приносили к Нему (Мф.49,11-13, а также преподал благословение Апостолам при вознесении на небо (Лк.24,50). У святых отцов священническое благословение называет­ся «учреждением апостольским» (Злат.в бес.к антиох.нар.), и нет сомнения, что оно доныне сообщается в том же виде или порядке, как предали Апостолы. Оно перешло к священникам вместе с властью их «вязать и решить» и служит ясным признаком этой власти. Первые христиане при встрече со свя­щенниками, обыкновенно, преклоняли пред ними свои гла­вы, а священники благословляли их. Благословение свя­щенническое приносит успех в делах, не только духовных, но и в обыкновенных—житейских, кто принимает его с верою и добрым намерением. Препятствия на сей раз не бывает и тогда, как благословляет ру­кой самый незнатный священник, например, сельский и не ученый. Большая же сила благословения и большая польза от него для приемлющих может быть: когда благословляющий священник духовной облагодатствованной жизни, ког­да он благословляет в след за своей литургией, а во­обще преподает благословение по чину, с благоговением и усердием. После этого ясно изобличают в себе упадок веры такие христиане: стыдятся и тяготятся подойти к свя­щеннику или, когда он сам приблизится к ним, не хотят преклонить пред ним свою голову и протянуть руку, чтоб принять от него благословенье; вместо этого при встрече с ним отдают ему только лишь гражданскую вежливость—поклон или же по обычаю светскому предлагают ему для пожатия свою руку, хотя бы он того и не желал; а когда он, помня свою обязанность и держась своей привычки, начнет благословлять их,—спешат за­менить принятие от него благословения своим рукопожатием или же пресекают его молитвенные слова какою ли­бо постороннею речью или улыбкой; не приучают и детей своих к принятию от него благословения, смеются над целованием у него руки при благословении, хотя и руку следует це­ловать и хотя он не требует же целования. О, как напрасно это обегательство от благословения священнического! При­нять благословение нисколько не унижение для приемлющих и неодолжение со стороны преподающего. Принимается благословение от Самого Бога, на каждый час и на всякий случай поле­зное; и священник обязан его преподать, как только вверен­ный дар,—не торопясь совершить его, будто ныне это лиш­нее, и не боясь поднять благословляющую руку над главою знатного лица. Если же дорого для верующего христианина Христово благословение, то и нечего опускать случаев при­нять это благословение от руки того, кому оно поручено; нечего высокомерно смотреть на обряды православной Цер­кви и заниматься своими внешними преимуществами пред смиренным священником, который мог бы благословить: помимо Церкви ведь никому не найти благословения Хри­стова и общения с Богом. Но что иные из самих священников не благословляют, заменяя богодарованное им право благословлять простым приветствием (действительно, тут вина их); все же этим не может вполне оправдать­ся мирянин. Встретившись со священником или подойдя к священнику, он должен выразить своим взглядом или прямою просьбою, что желает принять от него благословение.

Требование от священников одной светскости или только наружной степенности и нелюбовь к истинным пастырям

В слове Божием достоинствами священника признают­ся не светская ловкость и угодливость и не одна наружная степенность, или благоприличие внешнее, но вот что: «прилежащие (начальствующие) добре пресвитеры сугубыя чести да сподобляются; (и этого еще недостаточно) паче же труждающиеся в слове и учении» (1Тим.5,17).Так, пастырская заботли­вость о приходе, и особенно труд проповедания слова Божияи учительства,—эти лишь качества дают священнику несомненное право пользоваться особенным уважением у народа и прихожан. Этих качеств и может каждый ожидать от него, я не того требовать, чтоб например, он принимал участие в светских вечерах или чтоб был только послушным требоисправителем, чтоб как ни есть да ладил с миром, любовь к которому между тем «враж­да Богу» (Иак.4,4). Миряне должны бы во глубине души своей со­знать (да и сознают многие), что всего более достоинств в том священнике, который заботлив об управлении церковью и приходом и неутомимо или хоть часто проповедует слово Божие. Но, между тем, одни из них желают от священников только светского обхождения и направления, говорят даже, что пора священникам и пере­стать носить рясы, а нужно бы ходить в одеждах общепринятых («Аз избрах вы от мира» (Ин.15,19), это забыто); другие довольны были бы видеть в священнике одну готовность на всякую требу для них, и, пожалуй еще, неторопливость в службе и серьезность и сдержанность в действиях. Но и только. Нет ли чего вредного от этих требований и для самих священников? Да; такие прихожане часто вредят направлению и своего духовного пастыря; например, иной священник молодых лет хотел бы идти истинным пастырским путем, но вынести ему борьбу с миром на первых же порах очень тяжело, и — он мало помалу склоняется на сторону мирa, который требует у него светскости или одного внешнего благоприличия.—Но вот истинного же священника иные и прямо преследуют своею неприязнью. Такой священник, нечего и говорить,—неприятен миру; потому что он, как священник, защищает православие, не сочувствует современной вольности людей в мыслях и образе жизни,—обличает пороки мирские своим проповедническим словом или одним собственным усердием к делам богоугодным. За это миряне не любят его, пренебрегают им, готовы изгнать его от себя. (Прав­да, есть тут и внешнее, историческое влияние: пренебреже­ние у нас к духовенству не свое, а с запада). Не любя же напрасно достойного священника, прихожане хотят оправдаться тем, что он сам не умеет хорошо поста­вить себя к своему приходу, что не может приобрести влияния на приход, что между прочим он и недостаточно образован. Но обвинять истинного священника в неумелом поставлении себя к приходу, значит осуждать те святые правила пастырского служения, в силу которых он действует; или вернее сказать—это значит желать, не зная уже чего пожелать. Относительно же недостаточной образованности его заметим: вот иностранное духовенство и отличается многостороннею светскою образованностью; однако ж влияние его на свой народ разве в духе религиозном? Нет,—истинный священник не виновен в том, что его не любят! Между тем он благодетель прихода, города, общества, где служит; потому что он ревнует о спасении своих прихожан, напоминает им «о едином на потребу» (Лк.10,42);затем, из того чтоб не обременять прихожан своим содержанием и не подать кому либо повода к осуждению его в корыстолюбии, он терпит иногда и нужды;— он никого не раздражает, как и вообще древнее русское духовенство не раздражало ничем народа и несло вместе с простым народом одну долю бедности: он не пере­ходит за пределы чисто-духовного положения в обществе. Не очевидна ли после этого вина тех мирян и прихожан, которые вместо того чтоб радоваться такому духовному пастырю и дорожить им, — вместо этого ненавидят его? Не так поступали древние христиане. К истинным и достойнейшим пастырям они имели такую приверженность, что именами этих пастырей нарекали новорожденных де­тей, подражали даже наружным качествам их, всегда имея их у себя в памяти; например, известны были подражатели медленной речи и задумчивости Василия Великого. Наконец, прежние христиане предавались самой глубокой печа­ли, если злые люди гнали их любимого пастыря как, например, св. Златоуста. Пусть истинный пастырь из-за неприязни и неблагодарности прихожан и не охладевает к своей службе (и гибель всем была бы, если б охладел!); например, не оставляет своей ревности к неутомимому проповеданию слова Божия, к внимательному и строгому исполнению духовнической обязанности. Но тут уже благо­дать Божия его подкрепляет, воодушевляет, утешает и покрывает от злобы мира; тут уже заключаются заслуги его пред Богом, надежды на венец в будущей жизни. Зачем же миру-то, или прихожанам, не любить и не желать его? О, крепко надобно миру вдуматься в свои отношения к священникам вообще, а особенно — к истинным и достойнейшим!

Неснисхождение к недостаткам священников

«Илиа человек бе подобострастен нам», сказано (Иак.5,17). Так и священники не из другого какого либо мира (не с лу­ны), но потомки того жеАдама, с тою же прирожденною наклонностью к злу, как и все люди. Разница здесь та, что они предстоят у святого престола, что удостаиваются освящающей благодати Божией непрерывно, иногда и каж­дый день сряду, и что таким образом имеют от Госпо­да Бога в сравнении с мирянами гораздо больше сил против греха и соблазнов. Как же не оказывать к ним снисхождения в их слабостях? Миряне же и осуждают их большею частью не за действительные пороки и тяжкие грехи, а за внешние только и малые неисправности по службе, например, при требе крестин, всенощны, которыми они оскорбили самолюбие этих людей. Отсюда можно заклю­чать, что и не за что более осуждать иных из них, что к ним уже излишне строги, притязательны. Но если некоторые доходят до явных пороков и порочного состоя­ния, то здесь много виноваты сами же миряне, современное общество, среди которых они живут и служат. Не толь­ко влияние примеров, но и своего рода склонение и при­нуждение к худому со стороны мирян не могут же не действовать на них. Таким образом, с этой стороны дела пред­ставляются необходимым не только снисхождение к приходским священникам, но уже и покаяние за пороки их. Да; не одни священники дадут ответ Богу за своих прихожан, но и прихожане остаются не без ответствен­ности пред Богом за своего пастыря. Впрочем снисхождение к недостаткам священника должно быть благона­меренное. Так, оно должно выражаться не в том, чтоб оправдывать в лицо слабого в его слабостях, а в мягком отзыве о нем с другими и в сожа­лении его. Оно должно относиться к лицу, а не к самым порокам, т. е. худое и в священнике нужно называть худым, а не брать это худое за пример для самого се­бя или оправдывать им собственные свои слабости. Истинно­му священнику и не желательно и оскорбительно такого ро­да снисхождение к нему некоторых мирян, когда ему все прощают, когда приравнивают его по человеческим страстям к себе, когда и не требуют от него высшей жиз­ни в сравнении с собой и не доверяют ему, что он может жить или уже живет выше, беспорочнее. Нет! как свя­щенники, с одной стороны, должны быть примерами доб­рой, христианской жизни для своих прихожан, с них и от них должно начинаться исправление народной нравственности; так с другой—своим саном, благодатию Божиею, которая окружает их, более они могут предохра­нять себя от грехов и страстей. (И предохраняют же: кто со вниманием вникнет в жизнь их, тот убедится, что нельзя не уважать многих представителей такого благодетельного духовного общества, как православная Церковь).

Старание узнавать и распространять о священниках худое

«На пресвитера хулы не приемли, разве при двою или триех свидетелех» (1Тим.5,19). Этими словами запрещается не толь­ко пытливо узнавать и неосторожно разглашать о священнике худое, но и принимать на него легковерно такие обвинения, с которыми кто либо со стороны пристает. Пусть будет по-видимому вероятна вина, слагаемая на него: одна­ко по слуху решать о нем не следует,—будет ли со­стоять это решение в признании его виновным в одной душе своей или же в прекращении с ним духовнической связи или в преследовании его жалобою пред высшим начальством: — чтоб осудить его, нужны многие свидетельства, или самые неопровержимые доказательства его вины. С такою заботливостью слово Божие ограждает от нареканий добрую славу священника! Под таким покровительством оно хранит его имя-честь! Если б не сам Дух святый, горящий вообще в св. Писании, говорил в этих словах Апостола: то еще мог бы иной видеть в них какую-то пристрастную защиту священнику. Но Дух Божий говорит одну истину. Известно также по церковной истории, чтоСам Бог Господь то видимо карал тех, ко­торые клеветали на пастырей духовных, то чудом доказывал их невинность; например, когда св. Златоустого по клеветам изгнали из Константинополя, то город постигло страшное землетрясение (Четь-Мин.под 13 нояб); так в нашей Церкви муромского епископа Василия народ заподозрил в нечистой жиз­ни и вздумал сам, без всякого законного исследования, изгнать его от себя: епископ употребил все убеждения, чтоб доказать свою невинность, но народ не верил:— тогда Господь Бог чудом подтвердил невинность его, и народ раскаялся (Прол. под 21 мая). И не напрасно слово Божие с особенною настойчивостью ограждает добрую славу священника. Если на кого особенно слагаются ложные слухи, то на богобоязненного и строгого по службе священника. Эти слухи возбуждает дьявол—клеветник; потому что дьяволу приятно разлучить доброго пастыря с овцами. (Например, на святого Афанасия александрийского было сказано, что он изломал сосуды со святыми тайнами, отрубил руку у епископа Арсения: отрубленная человеческая рука, как очевидное доказательство его жестокости, и была принесена на собор епископов; но она не понадобилась Арсению, который явился тут же и имел обе руки целые (Четь-Мин. под 18 янв). Затем, худые слухи о священнике, с любопытством узна­ваемые и с некоторою радостью распространяемые, вредят тому святому делу, которое выполняет он: например, хулу от проповедника часто доводят до хулы и на самую про­поведь; пересуды от того, который совершил таинство или службу, переносят на самое таинство и богослужение. Между тем, все это охлаждает и в хулителе и в свидетелях хулы чувство благоговения к вере и святыне, так что пренебрегающий священником за худые слухи о нем уже не почитает с глубиною чувства Самого Бога, подобно евреям, которые с пренебрежением Моисея пере­стали иметь боязнь и к Богу. Наконец, узнавать и распространять худое о священнике—вина в этом именно смысле, что иной раз слухи касаются совершения святых таинств, к которым каждый христианин должен благо­говеть и в других поддерживать благоговение: как же тут распространять что либо слышанное? Думают своим рассказом повредить священнику, а между тем оскорбляют святыню таинств,—и особенно (случается) таин Христовых, из благоговения к которым и сам оговариваемый в оскорбления их не оправдывается пред другими, или молчит, без особенного вызова к оправданию. Но когда худые слухи о священнике и несомненны и весьма при­скорбны: все же любопытство о них а тем более разглашение между другими, не помогут делу; все же не мирянам судить худого священника, а той законной и судеб­ной власти, которая над ним существует; все же не распространять эти слухи в частных разговорах следует, а прекращать, как и всякий добрый сын старается прикрыть пред посторонними пороки своего отца. А всего лучше—и это истинный долг любви к своему пастырю— предотвращать в нем слабости советом, уединенным напоминанием и молитвою об исправлении его.

Отказ в содержании священникам к сиротам их

«Служащие алтарю, со алтарем делятся» (1Кор.9,13). С тех пор, как установлено Богом звание священников, —по­ложено им содержаться вознаграждениями от народа, кото­рому они служат. Так и в Ветхом и Новом Завете. Следовательно, вознаграждения, делаемые священнику, не подарок, который можно иногда и оставить, нонеобходимый долг. Этот долг надобно оплачивать по совести, а не из принуждения, сполна, а не вроде скудной милостыни бед­ному просителю, во всякое время, а не в минуты лишь веселого расположения духа, и как при добрых, так почему-либо и не добрых, отношений к своему приход­скому священнику. Священник — слуга прихожанам не тогда только, когда_: исправляет для них требу, для ко­торой еще не много требуется от него времени. Нет, он служит прихожанам — миру каждый день, то совершая литургию, к которой все желающие могут приходить без всякой платы, то проповедуя слово Божие, которое так же все свободно могут слышать, то назидая в домах, то втайне молясь за тех, за которых особенно нужна молитва Церкви, то устрояя приходской храм. Значит и вознаграждение ему нельзя измерять тем лишь, когда он выполняет по чьей-либо просьбе требу: иные как например, люди холостые или бездетные супруги, и в продолжение целого года, даже многих годов, могут не попросить его ни о какой службе. Значить требуется дать ему положи­тельное обеспечение в жизни, и это обеспечение должно составляться своими долями не от известных только лиц, которые нуждаются в его услугах, как требоисправителя, но и от каждого православного прихожанина. Истинный священник тем свободнее будет заниматься высокими обязанностями своей службы (а обязанности-то его требуют особенного спокойствия духа и чистоты сердца), чем менее будет иметь обременяющих забот о содержании себя и своего дома (Сир.38,24). Следовательно, и в видах тем больших успехов его высокой службы прихожане должны обеспечивать его состояние, помня что если он «духовный» свет им,— «велико ли», если «телесная» пожнет от них (1Кор.9,11)? Священник мог бы быть вполне обеспечен в средствах к своей жизни и непосредственно Божиим Промыслом: но Промысл оставил его на попечение прихожан. С какою же целью? Чтобы он тем ближе стоял к ним, или тем с большим сочувствием относился бы к их духовным нуждам, когда они усердно заботятся об его внешнем благосостоянии, — что б тут была и внешняя скрепляющая связь. Священник менее нуждается в прихожанах (с материальной стороны), чем прихожане нуждаются в его службе. По своему основательному развитию, по своим способностям, по своему трудолюбию и терпеливости в нуждах жизни (известные это качества лиц духовного родопроисхождения и воспитания) он, и не принимая священства, мог бы во всяком другом звании пользоваться во много раз большим содержанием. Если же его сверстники, может быть менее его способные, богатеют или возвышаются: то и он мог бы богатеть или воз­вышаться в светском звании. Однако ж он не уклонился от своего трудного звания да и, проходя это звание, не завидует богатству или мирскому возвышению своих сверстников, как и вообще мирских лиц: свое пастырское служение и свою смиренную простоту жизни он не променяет ни на какиекапиталы и чины, и не хочет измерять их сравнительно с другими темили иным окладом жалованья, или доходов. Не должны ли были бы прихожане все это взвесить — оценить с добрым рассуждением и по доброй совести? Между тем многие из них совсем не сознают долгом содержать своего священника; другие на­делят приходского священника наравне с какими-нибудь поздравителями в праздниках из числа служащих; большая часть считают своим произволом вознаградить или не вознаградить священника за службу, и первою местью ему за какое-либо неудовольствие от него полагают уменьшить ему плату или содержание, а также убеждают к этому и других. Некоторые ропщут на его содержание или толкуют о больших доходах его, между темкак сами никогда и ничего не жертвуют ему; многие и многие считают как-то и должным —законным оставить его на малых средствах, намеренно принижают его на этот раз в сравнении со светскими служаками, как бы предоставляя ему очищаться нравственно чрез бедность. О, если б были сознаны все эти заблуждения!—Но добрый христианин не отказывает и вдовам или сиротам священства в своем пособии деньгами, припасами, помещением, бесплатным воспитанием. Если сироты духовного звания бедны: то не от того ли, что мужья или родители их честно и бескорыстно проходили свою службу, что прихожане недостаточно в свое время вознаграждали их питателей за труды? Сле­довательно, эти бедные пред всеми прочими бедняками заслуживают большего сочувствия, не говоря уже о самом благородном звании их.

Непочтительность к монахам

Монашество существует издавна в христианской Церкви. Адля первых христиан и мир (языческий) был монастырем: живя среди мира, первенствующе христиане уда­лены были от него внутренне.—Сам Господь Бог особым откровением внушал первым и высоким монахам (например: Макарию египетскому (Четь-Мин.янв.19) и великому Пахомию (Четь-мин., мая 15) наставление относительно пустынножительства и общежития в пустыне. По своему предназначению монашество составляет высшее христианское совершенство, «ангельский чин». В законе христианском нет прямого требования тех строгостей жизни, к которым обрекают себя монахи и монахини; но есть там указание достигать высшего со­вершенства жизни (Мф.22,30). По внешнему достоинству монашество хоть нисколько не равняется сану священническому (монахов в сане здесь мы не имеем в виду): но и не принадлежит оно к сословию мирян; а составляет особый класс в церкви Христовой. И так, совершенно неосновательно отвергать монашество в историческом значении его и считать его ненужным служением Богу. Унас в России в старину строился город, и рядом с домами мирскими являлся монастырь. Или на известном пустынном месте основывался монастырь, а около него начинали струиться миряне (например, около Сергиевой обители). Многие богатые строили на свои средства по нескольку монастырей. Многие из княжеских фамилий и других званий принимали монашество, и даже это сделалось обычаем: постри­гались в монахи или в схиму большею частью пред смертью.—Неосновательны и все прочие современные возражения против монашества. Так например, упрекают монахов и монахинь в «тунеядстве». Но разве одно это дело для человека, чтоб работать, чтоб наживать себе состояние или служить наобщественных должностях? Дело молитвы, которому посвящают себя монахи и монахини особым обетом, без сомнения, выше других человеческих дел.—Говорят: «от самых добрых монахов и мона­хинь нет пользы обществу». Но монастыри строятся прежде всего для самих себя. А затем они приносят истинную пользу и миру, если в них богослужение совершается со всею точностью устава, правила жизни строгие, —дается по прежнему воспитание детям, как например, в женских обителях. — Монашеская жизнь представляется бесполезною только для тех, которые слишком высоко, но ошибочно, ценят свою деятельность в мирской и общественной жизни: забыто или остается не понятым этими людьми, что основанием и признаком всякой деятельности православного христианина, т. е. где бы то ни было, должно быть смирение (1Петр.4,10). «Монашествующие (слышится упрек) напрасно ходят для сбора пожертвований». Нет,  — они не ходили бы собирать, если б не нуждались крайне, если б по преж­нему делались богатые пожертвования монастырям. Загляните в душу и войдите в положение монахини, когда она и в холод зимний и во дни годового праздника, когда каж­дому православному приятно провести время у себя,—как она переходит из дома в дом, стоит в передней и часто встречает грубые или насмешливые отказы в пожертвовании: не труднейшее ли это послушание, на которое может решаться только особенная нужда? Но она, эта мо­нахиня, нося на себе мантию и трудясь так,—ищет себе царства небесного, которого должен искать и каждый православный.—Рассуждают: «современные монахи не дер­жатся правил прежних монахов; отсюда их жизнью со­блазняются, отсюда толки против них». Церковное учреждение нужно отличать от злоупотребления им. О монашестве надобно судить по истинным монахам, как а о христианах, по истинным христианам. Прежде всего истин­ное монашество, как и вообще истинное христианское благочестие, бывают часто прикрыты: высокая жизнь иных в том и другом состоянии узнается при кончине их или и после этого. Но пусть нынешние монахи имонахини живут далеко не по строгим правилам прежних подвижников. А разве нынешние христиане не только теперь пере­стали походить на первых христиан? В том-то и ошибка мирян, рассуждающих о негодности монастырей, что миряне слишком отделяют себя по христианской жизни от монахов. Монахи не в монастырях же родятся и воспи­тываются, а из миpa собираются. Кого же дает и может дать монашескому званию нынешний мир? Очевидно, он дает свое же больное, ослабевшее, да притом неразвитое, необразованное (преимущественно—простолюдинов): отсюда частью объясняются и угрюмость или грубоватость иных монашествующих, но только частью; потому что некоторые только кажутся такими, оттого что не любят многословия и не умеют веселиться по-мирски.—Вообще не нужно бы вдаваться в суждение о монашествующих. Как целое сословие, и они могут подлежать общественному суду и в этом суде находить для себя полезные уроки: но они должны быть судимы без предубеждений,—так чтоб тут не таилась ненависть мирская к Духу Божию (Ин.15,18-19). Если нынешнее положение монастырей и монашествующих не соответствует своему высокому назначению и если таким образом необ­ходимы исправление и улучшение их: то это дело должно быть предоставлено не частным лицам и не мирянам, а Церкви и правительству. 

Обращение с доверием к пастырям иноверным и пособия на иноверные церкви вместо своих

«По чуждем же (пастыре) не идут, но бежат от него» (Ин.10,5). Католического ксендза или протестантского пастора можно лишь в среде прочих иноверцев отличать особенным почтением за их звание, но не доверием в делах со­вести. Кто сам не имеет чего: тот как может послу­жить тем другому? У католиков и протестантов нет православия как в вере, так и в жизни: как же иметь духовное доверие к представителям-то их вероисповеданий? В протестантстве, например, или у немцев, можно видеть прекрасные христианские качества, именно: милостыню, миролюбие, уважение к ближнему и вообще доброту сердца. Но это качества христианина более внешние, развиваемые чтением евангелия. Высоких же духовных качеств, строгих же подвигов, или евангельского совершенства, в протестантах не увидите; потому что в вере их допущено множество послаблений, а главное—они лишены благодат­ной помощи, которая сообщается в таинствах и которая течет по прежнему обильными потоками только там, где есть законное священство,, где совершаются таинства, словом, в одной православной Церкви.—Равным образом несправедливо помогать иноверным церквам, оставляя свои; например, строить немецкую кирку, между тем как свой приходский храм разрушается;—жертвовать на миссии католические, когда свое миссионерское дело не обеспечено. Блуждал во тьме и оскорблял Бога некогда Миха, который приглашал ксебе вдом то одного, то другого жреца, какие только попадались, щедро наполняя руки этих чуждых служителей веры своими подарками (Суд.17). Можно ли не чувствовать отвращения к примеру этого человека?

The post 5-я заповедь. «Чти отца и мать». Е. Попов. Нравственное богословие для мирян appeared first on НИ-КА.

Скачать Заповедь 4 в формате docx

Почитай Бога всем существом твоим, употребляя на это некоторые дни в особенности
Раздел 1: Относительно правильного употребления и распределения времени
** Сонливость, привычка поздно вставать утром
** Бдение Богу противное (превращение в порядке своей жизни ночи в день, и наоборот)
** Пирования и увеселения дальше полуночи
** Напрасная медлительность на деле, или в исполнении дел
** Излишние посещения и привычка не находиться дома
** Излишняя хлопотливость в делах

Раздел 2: Относительно честного труда
** Бесчестные труды или промыслы, именно для увеселения других
** Пренебрежение трудом простым или черным, при самой нужде в нем
** Изнеженность на поденной работе
** Полная праздность
** Бродяжничество
** Нищенство по лености или же для нетрезвости
** Беразборчивое подаяние милостыни злоупотребляющим ею – с одной стороны, и неосторожное осуждение, подающих в потере заслуги пред Богом – с другой

Раздел 3: Нарушения воскресных дней и праздников
** Вечера или гостьба под праздник
** Пение светских и мирских песен на воскресный день, иногда и в самую позднюю пору ночи
** Ожидание светлого годового праздника не с мыслью о Господе, а только с плотскими помышлениями и приготовлениями
** Небытность coвсем у заутрень в праздники или же старание всегда и без нужды заменить их для себя всенощными
** Неусердие прийти в некоторые особенные дни кроме обедни к прочим службам
** Редкоe хождение в церковь, до опущения сряду трех воскресений
** Нехождение совсем в церковь
** Неисполнение долга посвящать целый воскресный день, как и каждый праздник, на дела благочестивые
** Будто много праздников, и отсюда—вред их для благосостояния народного
** Работа по воскресеньям и в праздники
** Суетливость по делам в праздники
** Сельские помощи в праздник
** Торговля и базары по воскресеньям и в праздники
** Ранняя торговля вином в праздники
** Излишества в удовольствиях, допускаемые под предлогом праздника

Раздел 4: Нарушение праздников в особенности
** Не по христиански препровождение святок
** Не христианское  празднование пасхи (пасхальной недели)
** Не по христиански исправление именин
** Опущение молитвословий со святой водой и особых в доме или квартире у себя

Раздел 5: О постах, для которых полагаются свои часы, дни и недели (пощение на несколько часов)
** Питье или ядение прежде окончания обедни в праздники
** Неразличие часов относительно пищи после полуночи на постный день

Раздел 6: О несоблюдении однодневных постов
** Несоблюдение поста в среду и пятницу
** Нехранение в строгом посте дней: «Усекновения главы Предтечи, Воздвижения Креста и пред праздниками Рождества Христова и Богоявления»

Раздел 7: Нарушение недельных постов
** Извращение цели сырной недели
** Рыбный стол и вино в те дин постов, когда нет на них разрешения
** Пресыщение и постною пищею
** Неусердие быть в великий пост на одном сухоядении и однократном только в день ядении, как это предлагается постным уставом
** Несоблюдение без пищи великого пятка
** Нарушение всех постов, кроме великого, скромною пищею
** Мясоястие даже и в великий пост, исключая разве двух-трех недель в нем
** Пощение с ропотом
** Умствования против постов, будто они излишни, или только предлоги к нарушению их
** Отвлечение других от поста убеждением, примером и в хлебосольстве
** При посте телесном нестяжание себе поста душевного
** Опущение в посты чтения книг божественных и духовных
** Светские увеселения и удовольствия в посты, особенно великий

Почитай Бога всем существом твоим, употребляя на это некоторые дни в особенности

Ум, благоговеющий к Богу, сердцеи воля, более всего преданные Ему, а не кому либо или чему либо иному, са­мое слово, всегда только благословляющее Его,—все ото пре­красные жертвы со стороны человека: но полноты жертвоприношения они еще не составляют. Необходимо служение Господу Богу совокупное и «духом и телом» (1Кор.6,20). Притом, — это служение должно быть в некоторые дни всецелым, по­тому что и самое время есть Божий дар нам. Отсюда за­поведь: «помни день субботний»,т. е. о праздниках, и «шесть дней делай», т. е. о труде. Отсюда столь естественная, по­следовательная связь этой заповеди с тремя предыдущими. Итак:

Раздел 1: Относительно правильного употребления и распределения времени

Сонливость, привычка поздно вставать утром

«Доколе, о лениве, лежиши? когда же от сна возстанеши?» (Притч.6,9). Первое время у нас, это—утро каждого  дня. Когда же мы пользуемся богодарованным утром? по примеру ли ветхозаветных праведников, например, Навина (Ис. Нав.7,16; 8.10), Авраама (Быт.19,27), Иова (Иов.1,5), которые с раннего утра поднимались на свои дела, и тем более, чем важнее ожидали их дела? И сожалению, для многих из нас раннего (естественного) утра совсем не существует: встают в семь часов, и даже в 9—10. Что здесь не по Божьему закону, и что вредного?—От сон­ливости, по замечанию духовно-опытных людей, происхо­дит забывчивость. Сонливые утром не пользуются самым лучшим временем для серьезных своих занятий; потому что раннее вставанье утром—раньше обыкновенного часом-двумя—освежает умственные способности и укрепляет силы, так что человек трудится, и—сравнитель­но с другим временем не чувствует усталости в труде;— оно дает развязность движениям, предупреждает и дурное расположение духа. (Потому-то люди, чем умереннее поспят утром, или чем раньше встанут и больше поделают, тем чувствуют себя здоровее и спокойнее). Излишний сон благоприятствует развитию чувственности и плот­ской страсти. А еще очень важное здесь: поздно встающие утром просыпают заутрени, как особенно в праздники, и обедни, как особенно в будни. Когда в церкви совершается бескровная жертва за благосостояние города или прихода, где они живут, и, может быть, с поминанием, по усердию других, о здравии и их,—тогда они остаются каж­дый раз в постели. Привыкнув к долгому сну утром, они затрудняются встать к утрене и в тот день (например, в великую субботу), когда готовятся приобщиться св. таин.— Читатель этих наставлений! Полюби любезное утродля тво­его труда.

Бдение Богу противное (превращение в порядке своей жизни ночи в день, и наоборот)

«Нощи яко дни провождает» (Сир.38,27). Привыкли некоторые отходить ко сну ночному не раньше часу, даже в 2—3 после полуночи: иначе и не могут заснуть. Естественно, недостаток этого сна они должны пополнить сном дневным или после обеда. Отсюда жизнь их проходит больше ночью, в темноте (исключительных случаев, которые отвлекают на целые недели от своевременного сна с ве­чера, во время, например, отлучек по службе, по семейным обстоятельствам,—мы не берем). Отсюда эти люди совсем почти превратили ночь в день, а большую часть дня в ночь. Что же грешного в таком порядке жизни их?— Грешное, прежде всего то, что ими нарушаются планы Творца, то течение жизни, которое установил Господь Бог, что или установляется свой противный этому распорядок в употреблении времени. Не напрасно же Господь Бог повелел в известный час восходить солнцу и заходить: этим Он указал время для наших занятий. День Он определил нам для трудов, а ночь для отдыха. Ночью вся природа погружается в сон. В это время засыпают и животные,— не по привычки только, но потому что ночь то же в природе, что сон для нашего тела. Одни только лесные хищные звери не спять ночью: как наступить ночь, они выходят, чтоб найти себе пищу, с восходом же солнца,—этого общего пробудителя всей природы,—тотчас скрываются в свои места (Пс.103,20-24). (К стыду человеческому надобно сказать, что подобно этим хищным животным еще бодрствуют ночью ночные грабители и воры). Затем, искусственная бессонница ночью, ночные занятия вместо дня, дневной сон взамен или дополнение ночного, составляя отступление от богоустановленного порядка,—и неизбежно вредят. (Здесь мы не говорим о том вреде, как ночная усидчивость делает человека хилым, бледным, как долгое время бессонный походит на живой труп (об этом так же сказано в 6 заповеди). Думает ли кто, будто все равно: отойти ли ко сну в 9—10 часов с вечера или же в 1 и 2 ночи? О, нет! Тут есть большая разница. Сон в средине ночи бывает самый сладкий, здоро­вый и питательный. Этот сон гораздо скорее восстанавливает силы для новых трудов, да и сумма его требуется для здоровья и восстановления сил меньшая, так что шесть часов этого сна лучше 8—9 после полуночи, или вообще дневных. Таким образом, люди, привыкшие к засыпанью после полуночи, тратят лишние часы в продолжение суток для подкрепления своих сил необходимым сном, и в этом-то состоит их новая вина. (Ночная жизнь еще требует совершенно напрасной затраты некоторых материалов, например, осветительных) Итак ты, читатель наших нравственных, практических уроков! Упорядочи твою жизнь так, чтоб день и был для тебя светлым живым днем. а ночь—успокоительною ночью.—Отступив же по нужде от такого порядка жизни, старайся тотчас возвращаться к нему, когда пройдет нужда. Определяй для каждого  рода твоих дел свое время, так чтоб, оканчивая одно дело, иметь уже в виду другое. Такой правильный образ жизни, кажущийся с первого взгляда скучным,—при умеренном отдыхе будет составлять для тебя своего рода наслаждение.

Пирования и увеселения дальше полуночи

«Упивающиися в нощи упиваются» (1Сол.5,7). Иные и не для занятий уже или только по привычке своей не спят ночью, но потому что боле или менее часто пользуются чьим ли­бо гостеприимством или от себя предлагают гостеприимство. Думают еще иные придать тем больше важности своему вечеру, чем позже поставят гостям ужин. Все кругом спит, нигде в домах не видно огня, уже и близ­ко утро: а эти люди бодрствуют над вином, над игрой какой,—дышат целую почти ночь теплым, стесненным воздухом, который кроме того пропитан табачным дымом. В настоящем разе приходит на память пример несчастного Валтасара. Валтасар ночью веселился, забыв Бога, и—вдруг увидел на стене руку, пишущую на не­го суд (Дан.5). Житейские беседы, пирования и увеселения дальше полуночи, несомненно составляют особенную вину. По­чему же?—Они соединены бывают с насильственным ночным бодрствованием; наделяют человека головною болью на следующий день и большею способностью, чем в другое время, раздражаться; нарушают порядок занятий, какие у кого есть, и какие иной раз призывают к труду с раннего утра.— Тебе же, верующая душа! время полночи должно напоминать о втором пришествии Христовом!

Напрасная медлительность на деле, или в исполнении дел

«Поспеши время» (Сир.36,9). Вот мы, встав утром, принимаемся за исполнение своих дел и обязанностей. Но и в самой деятельности не тратим ли мы напрасно времени? Пусть разом всего нельзя сделать. Господь Бог мог же сотво­рить мир в одну минуту, но употребил на сотворение его целые дни, чтоб научить нас постепенности и внимательности в наших делах. Однако ж зачем же нам без всякой цели медлить? Хорошо не торопиться—приступить к делу в видах лучше обдумать его, если особенно это дело с какой либо стороны для нас новое: но ме­длить за ним, когда уже приступили, например, просто сидеть, или стоять, или оставаться в ожидании кого либо или чего либо,—это значит не достигать полного успеха в деле, а иногда и доводить дело до такого исхода: «уже поздно, уже напрасно..». Посмотрите на мастера золотых дел: он и самые частицы золота при своей работе собирает. Так и для нас среди самой работы—деятельности малейшие части времени должны бы быть частицами золо­та, между тем как мы проводим их в каких либо пустых спросах или разговорах, а также и в значительных промежутках от одного дела к другому.—Нет, христианин,—медлительность, вялость и беззаботность в делах неумное качество! И ты не давай пропадать у тебя напрасно не только дням и часам, но и минутам! Промедлим, напрасно простоим на каком либо деле, а потом будем торопиться, да торопиться с опущениями для дела.

Излишние посещения и привычка не находиться дома

«Нога буяго (безумного) скора в доме» (Сир.21,25). Бывают посещения должностные(часто и в будни), почетные(преимущественно в праздники), дружеские и родственные(во всякое время, или когда только придется: об этих подроб­ная речь будет в своем месте) (в 5 запов.). Все такие посещения и визиты необходимы, полезны и позволительны: и святые угодники посещали друг друга, как, например, Павел фивейский Антония великого (Четь-Мин. под 15 янв.). Но нужно делать их в ча­сы досуга, а не тогда как требуется заниматься делами (женские же визиты занимают и будничное время, и почти все это время поглощают). Затем, посещение и визиты должны быть более или менее по внутреннему расположению и по сознанию долга, а не для одной суеты или при­нужденно.—Наконец, они должны быть в определенном кругу лиц, а не без счета домов и лиц посещаемых. Но у нас в этом ли виде и с этими ли целями они бывают?—Особенный род излишних посещений составляет хождение по именинам. (Некоторые имеют у себя даже запись,—когда кто именинник, чтобы не забыть по­здравить и таких-то поздравлений у них насчитывается несколько десятков). Если же за целый год сочесть вре­мя, которое они тратят на эти свидания. визиты и поздравления,—какая выйдет огромная потеря его! И чем могут они вознаградить эту потерю? Как трудно им наверстывать потраченное время среди дельных занятий! Жалко еще здесь того, что на продолжительную гостевитость употребляют—не по-прежнему—часы «раннего» вечера, а вре­мя полдня, так что после этого теряется весь остаток дня. Но время наше вообще скоротечно: оно бежит скорее курьера, летит как птица. Оно безвозвратно и измен­чиво: из прошлого мы не можем возвратить ни одного часа, а будущее находится не в нашей власти и может вдруг изменить нам: «яко дние лукави суть» (Еф.5,16); одним только настоящим временем можем мы пользоваться по своему усмотрению. Как же нам не дорожить столь коротким и безвозвратным временем! Как считать ни почем трату его! А главное: этими-то скоротечными и безвозвратными годами своей жизни мы должны приобретать себе вечную жизнь. Следовательно «дондеже день есть, да делаем благое: а приидет нощь», тогда «никто же может делати» (Ин.9,4). —Наконец, от излишних посещений, визитов и поздравлений происходит в свое же время ощутительный вред. Гостевитых людей трудно застать дома, кто имеет до них нужду: им в привычку обратилось не находиться дома. Они делают неизбежные опущения по своим обязанностям, живут рассеянно.—Нет, умный христианин! Нужно нам с тобой умерить свои «входы и исходы» из дома. Когда мы и совсем бываем готовы идти куда, поставим себе вопрос: «нельзя ли обойтись без этого свидания? не от­ложить ли его пока»? После этого и увидим у себя большую экономию времени, которым можем воспользоваться для существенных наших занятий.

Излишняя хлопотливость в делах

«Время суда весть сердце мудраго» (мудрый знает и вре­мя и устав) (Еккл.8,5). Есть люди, у которых руки полны дел и голова, так сказать, кружится от забот. Но эти дела и заботы их не возложены только на них другими из уважения к их талантам, усердно и опытности, но изыска­ны ими самими. Они не только не отказываются от дол­жностей, но еще борются, спорят за должности. Они хотят быть там и сям, желают судить обо всем, чис­литься членами всевозможных обществ или комитетов?.. Прекрасно, если б вся эта хлопотливость была для славы Божией, если б истекала из такого источника: «дондеже время имамы, да делаем благое» (Гал.6,10). Действительно, надобно делать больше добрых дел, чтобы больше пожать плодов от добродетели: надобно не пропускать ни одного случая к доброделанию и даже изыскивать случаи к тому. Но между тем их хлопотливость естественная: они обязывают себя к этой хлопотливости или из тщеславия или же для того, чтоб иметь влияние на дела и на известных лиц. Но спросят: «что же тут худого»? Много худого.- Эта чрезмерная хлопотливость производит недосмотры, вредит успеху дел, мало оставляет времени для молитвы и вообще отклоняет человека от главнейшей его цели в жизни, которую евангелие выражает кратко: «едино же есть на по­требу» (Лк.10,42).—Нет, трудящийся человек! Если у тебя остает­ся свободный час от твоих обязанностей и дел, которые и без того может быть сложны: то лучше ты подыши открытым воздухом, полюбуйся на Божию природу,освежись родственным или дружеским свиданием, а еще лучше—помолись, почитай духовное или побеседуй о духовном. 

Раздел 2: Относительно честного труда

Бесчестные труды или промыслы, именно для увеселения других

«Чти Господа от праведных твоих трудов» (Притч.3,9). А вот ходящие по улицам со зверями (с медведем, обезьяной) или органщик с певицей или представители разных комедий в балаганах: разве это труд праведный, разве это дело? Нет,—это скорее искажение человеческого труда и безделье. Ужели Господь Бог для того дал разум чело­веку, чтоб он ходил со зверями для потехи малых де­тей к народа,—или рамена, чтоб согнувшись носил орган и играл на улицах и во дворах,—или грудь, чтоб с утра до вечера выпевал для других разные песни, хоть бы в своей душе чувствовал глубокую грусть? Или вот «цирки» (конные представления): разве это труд, до­стойный человека и сообразный с назначением животных? И собственные силы люди напрасно губят тут и к сво­ему пустому занятию привлекают животных: при хорошем питанье, какое они дают этим животным, могли бы извлекать хорошую пользу из конного рабочего труда, а вместо того только обучают этих животных скакать и плясать из-под палки и со стонами. Или, вот, небольшое товарищество музыкантов, то путешествующих на паро­ходе для игры, то встречающих и провожающих поезда железной дороги в тех помещениях, где проезжающие пьют или едят: разве это полезный труд? Играть на музыке изредка или слышать музыкальные звуки через долгое время может еще быть развлечением: а заниматься игрой с утра до вечера—как тут быть сочувствие к игре самого игрока, и стремление ли это к изящному? На железной же дороге—случается—играет музыка и в ран­нее утро: еще человек не успел оглянуться на свет Божий, еще ничем не утомил себя, чтоб мог пожелать развлечений, и—ему предлагает свою услугу наемная музыка. Наконец, вот искусство театральное и фокусников в балаганах: пред судом христианской совести можно ли назвать труд этих людей серьезным? можно ли при­менить к ним слова Писания: «чти Господа от праведных твоих трудов?»Говорят: «в театральных сценах — не как было прежде—изучается жизнь; там уроки для умной, доброй жизни». Пусть бы по такому намерению учреждения их везде они имели поучительный, нравствен­ный характер. Но так ли везде на деле? И что это за уроки среди шутки, смеха и лицедейства? Совместно ли с достоинством истины и добродетели и давать и брать эти уроки играючи и смеясь, с топотом обуви и рукоплесканиями? Нет,—в правилах церковных, так называемые, «игралищные упражнения» прямо называются «нечи­стотами» и подвергаются шестилетней епитимии (Карфаг.74). И все эти скоморохи народные под конец своей жизни сами сознают (если в данное время еще не убедились), что занятия их в жизни были пустые. Рассуждают: «хуже бы­ло бы, если б они ничего не делали, если б протягивали руки к чужому..». Да зачем же на худших только путях жизни останавливаться? почему не избрать лучшие,— более разумные и почтенные? «К другим занятиям может быть они неспособны». Копать и возделывать землю, быть в услужении и т. под., без сомнения, были бы способны; потому что их-то занят требуют гораздо больших способностей и искусства.—О, какое это унижение человеческого достоинства видим мы в трудах и промыслах только для потехи других! как жалок здесь человек и как быль бы он полезен на другом труде, например на патриархальном земледелии!

Пренебрежение трудом простым или черным, при самой нужде в нем

«Нe мудрися (не почитай низким) творити дела твоего» (Сир.10,29). Есть люди, которые лучше соглашаются быть без службы и всякого занятия, продавая последние свои вещи на содержание себя, чем поступить на малую должность или избрать простое какое занятие; лучше решаются голодать, чем взяться за работу, какая случится; скорее потерпят недо­статки и потери в своем хозяйстве очевидные и для дру­гих и для них самих, чем присмотрят за своим хозяйством; скорее будут видеть около себя разбросанность вещей и неопрятность, которых даже и не любят в ду­ше, чем своими руками поправят, что могут, если не дождутся посторонней помощи. Не по лености эти люди отказываются от подобных трудов, но собственно потому, что считают их для себя низкими, неприятными. Какое заблуждение! Всякий необходимый труд в жизни есть и честный труд. Господь наш умыл ноги ученикам, когда не бы­ло слуги для омовения ног (1Цар.25,41) и когда из самых учеников никто не вызывался на этот труд. Ангелы Божий также снисходят до простого труда,—когда оставляют светлые обители неба и преселяются в нашу землю, как бы в темный и низкий рудник или погреб, чтоб по Божию устроению охранять нас. У апостолов руки были благородные и священные, но один из них говорил: «труждаемся делающе своими руками» (1Кор.4,12). Нет,—только низкие побуждения могут унизить простой или черный труд, а сам по себе всякий общежительский труд честен.—К сожалению, и очень многие ныне пренебрегают простыми занятиями и ремеслами. Дети кузнецов, стекольщиков или сапожников, побыв несколько времени в школе, с пренебрежением относятся к трудам своих родителей и ищут себе каких либо письменных чиновнических занятий; дочери мещан и солдат, послушав уроки в среднем учебном заведении, насмотревшись там на своих богатых сверстниц, также неохотно приступают к сво­ему домашнему очагу, а тем более считают за низкое пойти в услужение, хотя родители их и не сделались бо­лее состоятельными оттого, что они поучились в заведении;—иные же и в сельском просторе видят для себя тесноту: бросают свои поля и переселяются в город, чтоб только не быть деревенскими жителями. Между тем нужны же в общечеловеческой жизни и кузнецы и стеколь­щики,—это раз; выполняя трезво и постоянно свой простой и черный труд, кузнец, печник или плотник еще скорее могут упрочить материальное состояние, чем на скоропре­ходящей должности письмоводителя, приказчика, служащего на пароходе,—это второе; среди подобного труда человек вернее может сохранить простоту веры, жизни и доб­рую нравственность, а это, конечно, самое главное. Затем, нужны же люди для прислуги и для черных домашних работы. А тем более как необходимы огородники и хлебо­пашцы! Труд ухода за огородом и земледелия, это труд Адамов, это—основание народного довольства. И что будет дальше, если у нас и народные-то земледельцы будут чуждаться своего труда?—Читатель этих наставлений, кто бы ты ни был! не пренебрегай простым трудом,— будет ли он всегдашней долей для тебя или только временным, может быть, минутным занятием по особенной нужде. 

Изнеженность на поденной работе 

 «Перенесшими тягость дня и зной» (Мф.20,12), сказано в Евангелии о работавших в винограднике. И целый день, с утра до вечера, работники провели на своем деле за поденную пла­ту; и не уклонились от работы из-за солнечного жара; но так выполняли всю работу, что как бы каждую минуту смотрел на них хозяин. Отсюда и было у них пол­ное сознание своей заслуги, чувствовали они в душе вер­ность своему делу и, вместе с тем, право на полную плату. Такова должна быть работа каждого поденьщика, каждого работника, работающего без особого обязательства. Между тем ныне многие показывают себя изнеженными и на поденной работе: выходят на нее не рано, ожидают, например, звона к ранней обедне; принявшись за работу, часто отдыхают; а потом и спешат уйти с работы; возвратившись же домой прежде темного вечера, ожидают себе в доме хозяина, кроме стола подкрепляющего силы, угощения чаем, вином. (Здесь мы не говорим об убытках для хозяев от таких работ); не говорим о том, что вследствие такого ленивого выполнения поденщиками их работ и излишних требований, поставка самых главных жизненных потребностей и припасов, как хлеб, овес, сено, выходит затруднительною и дорогою, — что и коренные сельские промышленники готовы бы сами покупать из других рук эти припасы, а не беспокоиться – поставлять их). Но поденьщики, так изнеженно выполняющие свою работу, оскорбляют самое имя работы, напрасно теряют рабочее время, не привыкают к терпеливому труду, не стыдятся и примера одного из товарищей своих, который за ту же самую плату кропотливо работает, первый везде берется за дело. —Нет, — работающие за поденные платы! не играючи и по гостевитому должны вы работать, но с сознанием, что рабочий труд необходим вам и что дороги часы для него, а также не ради только человека, но вместе с тем ради самого Бога (Еф.6,6).

Полная праздность

« Слышим ныне.. ничто же делающия» (2Сол.3.12). Эти люди, которые не имеют ни ремесла, ни должности и целые месяцы, и даже годы, проводят только в раздумье куда бы им пристроить себя; люди, которые с утра до вечера сидят поджавши руки, покоются в своем кабинете, читают что-либо легкое от скуки; люди которые проводят часы дня то в завтраке, то в прогулке, то в обеде и продолжительном после обеда отдыхе, то в разговоре вечером со своими посетителями, то остаются снова в ожидании ужина и долгого сна. Словом, люди гораздо меньше делающие, чем те женщины, которые приготовляют ежедневно стол.  Неужели это есть жизнь и цель жизни человеческой? Нет, это только застой жизни, разрушение умной цели бытия человеческого. Жизнь есть деятельность, и зна­чит бездеятельная жизнь не заслуживает имени жизни, по крайней мере, в существе разумном и нравственном, каков человек. И животное редкое не несет своего тру­да, предназначенного ему Богом. Тем более человека Бог создал на труды, а не для праздности: что птице летание, то человеку труд (Иов.5,7). Когда Адам еще не согрешил, когда земля еще не была проклятою и давала от себя все обильно и без вызова на потовый труд:—и в то время Бог указал человеку занятие: «делати и хранити» рай (Быт.2,15). А после грехопадения труд сделался «общею для всех епитимиею» (Быт.3,19); явилась особая заповедь о шестидневном в неделе делании. Таким образом, праздность и сама по себе вина.— Затем, как порок, она не бывает одна, но постепенно вводит с собой друзей, т. е. другие пороки: «мнозей злобе научила праздность» (Сир.22,28), как и в простой пословице говорится: «праздность мать пороков»:—вот новая вина ее. Далее: тунеядец обременяет собой ближних, из которых одни дают ему пищу и помещение, другие – одежду, третьи – средства для самых прихотей его, например, для табаку. Но пусть иные убеждены, что они не составляют бремени для других, которые доставляют им потребности жизни порознь или все вместе; пусть это будут дети богатого отца и живут на отцовском содержании, или же наследники богатого наследства; пусть иных содержат, как компаньона или компаньонку, подобный же тунеядец или праздная дама, имеющая хорошее состояние. Наконец, пусть иные никого не обременяют своим содержанием, потому что живут на собственный капитал, который приобрели, или получают хорошую пенсию, до которой дослужились; пусть им и не для кого и не для чего больше хлопотать или трудиться; словом, пусть иные живут совершенно в райском довольстве. Однако же труд телесный или духовный составляют обязанность каждого человека, при всяких обстоятельствах его жизни и во всякое время, исключая беспомощную болезнь или престарелость. Известно по преданию, что Господь наш до выхода на всемирную проповедь разделял труды столярства со старцем Иосифом (Мрк.6,3). Апостолы говорили о себе «ни у кого не ели хлеба даром» (2Кол.3,8), хотя и могли и должны были бы есть туне, как и действительно пользовались готовым содержанием и приемом, где принимали их и где нисколько не мешало это успехам их проповеди. Для нас грешных труды имеют еще особенные смысл, т.е. кроме борьбы за существование. Труды не дают душе нашей слишком сближаться с телом, препятствует душе вдаваться в телесное, истомляют тело, и таким образом скорее располагают нас каждый раз к покою и сну, чем к каким-либо увеселениям и прихотям. И так вполне неестественна, вредна и виновна пред Богом праздность. Ты, читатель наш! Возненавидь ее в себе и в других. Если и пройдет для тебя время службы, посмотри: не можешь ли принять на себя одну из должностей бесплатных, например, члена в каком либо благотворительном комитете,—которою иног­да обременяется человек служащий? Или если не будет тебе ни нужды, ни возможности заниматься хозяйством или торговлей: в таком случае, кроме труда молитвенного, который должен быть впереди всего, испытай – не можешь ли принять на себя еще малый какой-либо полезный труд?

Бродяжничество

«Но слышим, что некоторые у вас поступают бесчинно» (2Кол.3,11). Это не просто ленивцы и тунеядцы, но люди гулящие, бросившие свои дома, семьи или только общество, службу –занятие. Когда не­сколько подобных лиц появилось между солунскими хри­стианами: «некия»; ап. Павел со всею строгостью писал о них, чтоб исправились и чтоб другие не увлеклись их примером. Это вместе с тем преступники и гражданских порядков. Бродяги – такое состояние, которого государство не признает, которому не дает никаких прав им не покровительствует. Что же заставляет некоторых решаться на бродяжническую жизнь? Первоначально какой-нибудь проступок: стыдятся своего проступка в своем месте, боятся наказания за него, и скрываются. Затем – бегство от военной службы, а иногда и уклонение от семейных раздоров или притеснений. Но что, например, до наказания за проступок, то оно почти всегда было бы меньшим, чем та казнь, которой подвергает себя пойманный бродяга. Между тем бродяжничество заманчиво и после первоначальной, часто ничтожной причины его, к нему легко привыкают. В этом состоянии человек тяжко грешит и против других и самого себя. Он слагает с себя бремя общественных или вместе с тем семейных обязанностей на других, которые может быть слабее его силами. Он окончательно отвыкает от всякого труда, и не знает даже с чего начать честный труд. Он находится иногда в нужде скрывать самое имя свое. Не может, если бы и желал, правильно исполнить христианские обязанности, например, прийти в церковь по случаю великого праздника, поговеть в пост. Таким образом он сам себя убожит.—О, какой страш­ный ответ дадут Богу праздношатающиеся и бродяга за целую жизнь свою или только за половину ее, когда и за несколько дней, которые человек проведет праздно, по­требует  Бог ответа!

Нищенство по лености или же для нетрезвости

«Не проводи нищенской жизни» (Сир.40,29). Нищие, впрочем, всегда были и будут (Мф.26,11). Го­сподь Бог оставляет их между людьми, как для них самих, чтобы они между прочим нищетою выстрадались для будущей жизни, так и для пользы других; например, чтобы богатые и состоятельные люди могли оказывать к ним свое милосердое, а милосердием развивали бы в себе вообще любовь к ближнему изаслуживали бы царства небесного. Самый наружный вид нищего наводит на мысли, способные научить: дряхлый и калека, которые просят милостыню у церкви, своим видом напоминают людям молодым и красивым, что и этим изменят их молодость и красота; одетый же в рубище и имеющий через плечо суму, между тем как прежде может быть зани­мался торговлей или занимал хорошую должность,— напоминает богатым или должностным, что «никто не должен отрекаться от сумы, как и оттюрьмы». Но как «бедность, по пословице, не порок», так и вынужденная нищетане составляет порока. Истинному нищему и прият­но сделать подаяние. Между тем, сколько же таких нищих,которые могли бы еще работать, и не работают; могли бы еще служить или быть в услужении, особенно женский пол и особенно в летнюю пору, или во время летних сельских работ, когда и дорог человек для того только, чтобы остаться дома с малыми детьми,—мо­гли бы еще нести подобный труд, и—отказываются от него! Вместо работы же и труда собирают на бедность по домам, на площадях и у дверей церковных. Мало этого; целыми артелями разъезжают для сбора подаяний по ярмаркам и к праздникам на собственных лошадях и экипажах, нехудо одетые и обутые. Или вместо дол­жности и ремесла ходят по домам с просительными пись­мами и умоляют опособии. Сколько таких, которые соби­рают себе на прихоти и для удовольствия, к которым при довольстве своей жизни привыкли, но в которых за скудостью средств должны бы отказать себе! Особенно как много обращающих собранную милостыню в вино, и не для вида уже, но по действительной нужде остающихся в самой изношенной и грязной одежде! (А есть — как в столицах — и такие, которые составляют себе от подаяний капитал). Вся эта ложная нищета привыкает к лицемерию, чтоб скрыть свои физические силы и прикрыть свои пороки,— к наглой напрасливости, и к мелкимкражам вследствие той же праздности своей. А что сказать о детях, собирающих милостыню с посторонними для них и искусными в своем промысле нищими? Эти с малых лет привыкают к лености и вообще к нищенскими порокам, так что иные из них прямо готовят из се­бя преступников и злодеев. О, как далеко уклонились та­кого рода нищие с истинного пути жизни! как они позорят имя Христово, выманивая себе им ненужные подаяния! какое зло они составляют в обществе! В слове Божием сказано: «если кто не хочет трудиться, тот и не ешь» (2Фес.3,10), т.е. кто не трудится, имея силы трудиться, то и не стоит хлеба, и если ест хлеб, то без всякого права, по сво­ей навязчивости или по милости других. «Работая …, если свой хлеб» (2Фес.3,12), т.е. пусть-де каждый от своих трудов содержится; пусть пропитывается своим трудовым хлебом, который слаще и почтеннее, а чужой должен же жечь его внутренность, как огонь (2Сир.40,32). «Блаженнее давать, нежели принимать» (Деян.20,35), т.е. лучше подавать, чем принимать. Посему-то подвижники и святые Божии и при видимой нищете своей отказывались от подаяний, пропи­тываясь плетеньем каких- либо прутьев или другим рукоделием. И у многих из наших нищих стали ли бы двигаться руки и ноги, если бы они захотели хоть частью содержать самих себя. Говорят иные из них к своему оправданию: «наш труд состоит в том, что мы молимся за подающих нам милостыню». Но они не священники чтоб брать на себя труд молитвы за других и больше ничем не заниматься, между тем как имеют еще силы для занятий:—при молитве можно иметь и ручную работу;—молитва сильна при трезвенной и доб­рой жизни;—а главное—это только слова: и за себя-то нищиe помолиться не могут и не хотят, потому что разленились,—потому что не входят внутрь церкви, когда на­чнется богослужение, а остаются на паперти и там заводят между собой спор и шум из-за подаяний;—или еще хуже—с паперти церковной прямо уходить в подвальное и подобное тому невидное помещение с продажей спиртного.— О, ложная нищета! о, напрасное попрошайство! зачем же вы так глубоко пали? О, злоупотребители Христовых подаяний, зачем вы отказываетесь от царства небесного, на путях которого уже стоите, подобно Лазарю нищему? Умоляем вас любовью Христовою: обратитесь от тунеядства к посильному груду или же, не имея сил трудиться, не посрамляйте своею ежедневною нетрезвостью, которая уже и выступила на лица ваши и говорить сама о себе каж­дому,—не посрамляйте, не унижай такого же, думается вам?— самого Христа…! потому что вед сам Христос невидимо стоить за плечами вашими, когда ради Его вы просите себе подаяния, а добрые христиане ради Его-то подают вам!

Беразборчивое подаяние милостыни злоупотребляющим ею – с одной стороны, и неосторожное осуждение, подающих в потере заслуги пред Богом – с другой 

«Уделяй по расположению сердца (2Кор.9,7). Так, нужно подавать милостыню с внутренним расположением, с доброю охотою, с жалостью к положению ближнего, по чувству христианского милосер­дия и с такою верующею мыслью, что в лиценищих принимает наши подаяния сам Христос. Но может ли быть внутреннее расположение к делу милостыни, еслизнаем верно, что нищий злоупотребит нашим подаянием, и не отказываем ему ради только принятого обычая или из опасения, чтоб он не оговорил нас пред другими, будто мы гоняем от себя нищих? Может ли быть доб­рая охота к подаянию, если подаем что-нибудь из-за того только, чтоб не совсем трезвый проситель «на бедность» не наговорил нам в нашем доме оскорбительных слов, особенно при посторонних у нас? Какая может быть жалость к тем, которых положение вовсе не жа­лостное, которые только просят, а не нуждаются, которые и по лета, и по здоровью своему могут еще работать, -имеют средства даже на наряды, на разгульную жизнь, навьючивают целые повозки всяким добром, приезжая со стороны, словом, во всем дают заметить у них довольство? Милосердие ли это христианское—кормить сытых, и в то же время не всегда довольно сытых и неблагодар­ных, утешать веселых? Благоговейная ли вера к имени Христову, когда дозволяем нетрезвому языку произносить это достопокланяемое имя для испрашивания милостыни, когда допускаем обманывать нас под этим именем и как бы платим своими подаяниями за то, что оно непра­ведно произносится? — Нет! Христос-Спаситель указал нам людей, которым мы должны помогать милостынею, только в лице голодающих, жаждущих, нагих, кратко — в лице вынужденной и действительной бедности, хоть бы эта бедность по стыду или по другим каким обстоятельствам сама не протягивала к нам руки, хоть бы не за­являла о себе. И не будет противно христианской любви к ближнему, если мы заставим нищего немного поголодать; потому что это будет лучшая мера расположить его к труду. Безразборчиво же каждый раз подавать милостыни, значит, сорить их; иногда и самому от них беднеть и нищим в сущности дела не помогать. Значит, это поощрять ленивого к его лености, а нетрезвого—к нетрезвости. Вообще сказать: милостыни без всякого разбора и пытливости отвлекают в нищенство людей достаточных, привлекают в известное село или в дом к известному благотворителю множество тунеядцев и попрошаек, поддерживают пороки в людях, которые уже и раньше были порочными, развивают нищету и нужды, уменьшая число рабочих сил. Да; несправедливо это некоторые рассуждают, будто «их дело только подать, а куда нищий употребить их подаяние, кто он такой, от чего беден, заслуживает ли милостыни, не им будто бы разбирать». Всякая христианская добродетель должна быть соединена с благоразумием и опытностью: так и милостыня.

Впрочем, в слове Божием сказано: «вы же, братие, не стужайте (не унывайте), доброе творящее» (2Сол.3.13). Эти слова написал апостол Павел вслед за тем, как обличил тех, которые по собственному произволу, или напрасно, принад­лежать к числу нищих, как запретил им: «кто не хочет трудиться, тот и не ешь».По мнению многих святых толковников эти слова обращены к подающим милостыню, чтоб подающие не скучали, чтоб не охладевали в своем усердии и не допускали мысли, будто их заслуга не принимается Богом, будто добро их пропадает даром. Да; слова Апостола: «тот и не ешь»относятся только к тунеядцам—нищим, и сказаны им для того, чтоб потревожить совесть этих людей. Но они не представляют права, и не заключают в себе наставления людям богатым и состоятельным, чтоб последние производили суд и распра­ву с нищими: всегда и непременно отказывали бы в милостыне недостойным ее. Иначе, что же могло бы произойти? Нищие-ленивцы и пьяницы еще не исправились, еще не начали привыкать к труду: между тем люди, ко­торые могли бы подавать им милостыню, разом отказали бы им и в хлебе и в деньгах на квартиру и в одежде в обуви; тогда, естественно, они стали бы томиться от голода и изнывать от стужи. Ведь никто же не оставит голодным, своего родного брата, хоть бы брат сам был виноват в своей нищете. Притом, иные благотворители не имеют ни времени, ни лиц знакомых и подручных, чтоб собрать сведения о поведении нищего или бедного просителя. Ужели ради одной неизвестности о нищем, они и могут отказать ему хоть в малом подаянии, между тем, как средства их дозволяют подать? (Пожалуй, были времена столь жестоки к нищим, что сами правители народа прибегали к насилию для уменьшения их; например, при императоре Галерии нищих сажали на корабли и бросали в море. После таких-то примеров жестокости, и вообще вследствие общего равнодушия к нищим, Церковь Хри­стова и приняла их под свою опеку) Итак, напрасно смеются над теми милосердными христианами, которых подаяния попадают и в руки тунеядцев или нетрезвых; напрасно говорят, будто милостыня этих благотворителей останется без награды у Господа Бога. Сам Господь «повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных»: примеру такого милосердая следуют и эти благотворители. Они смотрят на крайнюю нужду ни­щего, например, когда он, истратив милостыню на вино, просит себе только обеда, а не останавливаются на том, на чем он долго не исправляется. Иные из них поло­жили еще правилом: подавать большую или меньшую ми­лостыню всякому просящему, что б ко всякому отнестись с любовью и никого не осудить, как недостойного. Это, очевидно, добрая и смиренная милостыня.

Как же, однако, применить подаяние милостыни с тем, чтобы не содействовать лености и нетрезвости нищих? Часто научает нас этому тот же апостол Павел: «Завещеваем… (говорит) … удаляться … поступающего бесчинно(2Сол.3,6), т.е. и праздного попрошая. Апостол советует отделяться от нищих-тунеядцев, или не придавать им смелости в их требовании, показывать вид, будто мы гне­ваемся на них. Но поверять нужды сомнительных бедняков, но испытать поведение нищих, не от лености ли и а не для вина ли они собирают милостыни: это — дело удобно более для общественной благотворительности (для комитетов или целых обществ благотворительных), чем для частного лица. Когда древняя церковь с евангельской любовью приняла под свою защиту нищих, когда богатые люди сносили к ней свои большие жертвы на этот предмет и когда она могла ежегодно пропитывать по 3000 бедняков, как, например, в Антиохи при св. Златоусте, тогда избирались экономы и диаконы для того, чтобы поверять нужды просителей, тогда составлялись списки нищих своего прихода. – Итак, ты, милостивая к нищим душа! Не чуждайся благоразумной разборчивости и предусмотрительности в твоих подаяниях, но и не ослабевай в своем усердии подавать. Когда же видишь нищего, который недостоин милости, за которого нельзя не опасаться, что он злоупотребит ею, объявляй, что ты скоро перестанешь подавать ему, что это одно из последних твоих подаяний ему: ты откажешь ему не потому, что его осуждал или отвергал, но чтобы только не дать ему пищи ко греху. А лучшим сведением для тебя, заслуживает или не заслуживает подаяния неизвестный нищий, может быть уверение о нем приходского священника, если только нищий будет не бродячий и известен в приходской общине.

Раздел 3: Нарушения воскресных дней и праздников

Вечера или гостьба под праздник

Церковный день начинается с вечера по порядку миpoтворения: «бысть вечер, и бысть утро, день… един» (Быт.1.5). Так и каждый воскресный день, заменивший в Новом Завете еврейскую субботу, равно как каждый праздник, считаются с вечера и оканчиваются в порядки богослужения вечером же, т. е. через сутки, хотя еще некоторым великим праздникам бывают свои «предпразднства и попразднства». Посему первый шаг христианина в почитании праздника относится к вечеру этого дня: вечер здесь есть доля самого праздника, принадлежит к составу праздничного дня. Как же мы проводим этот вечер? Прекрасно, когда к воскресенью в наших комнатах бывает все очищено; когда в сумерки затеплится пред иконами лампадка, кто имеет ее; когда в эти часы мы оканчиваем свои работы; и житейские занятия; когда грамотными и учеными берется в руки книга духовная; когда ложимся пораньше спать, чтоб подняться к заутрени! Но вот иные, как нарочито, под праздник приглашают к себе гостей или сами идут в гости, в клуб, на бал (в печатном приглашении и прямо объявляют, что собрание в клуб окончится в 3 часа); другие к этому времени приурочивают у себя слу­чайный—хоть и небольшой—праздник, например, крестины, новоселье, обрученье. И какое же столкновение тут выхо­дит? Церковь созывает к себе православных христиан на всенощное бдение: а эти люди собираются на вечер. Церковь ударяет в колокол к заутрене, а они начинают расходиться с вечера, с гостьбы. Боле степенные, же­лая совместить то и другое, Божие и свое, стараются сна­чала быть у всенощны, например, во время святок, а потом отправляются на вечер, например, для встречи нового года; но без сомнения, дух молитвенный, которым они прониклись за всенощной, весь пропадает в гостьбе их.— Ты, благочестивый христианина, не допускай такого поругания над воскресным или праздничным днем! Оно тем еще виновнее, если бывает не в малом только кружку знакомых и родственников, но в общественном собраний, например, клубы, которые (какое непочтение!) светлее церкви освящаются под праздник Господень.

Пение светских и мирских песен на воскресный день, иногда и в самую позднюю пору ночи

Евреи строгое соблюдете субботнего покоя простирали до того, что в субботу и не плакали над умершими (Лк.23,56). Как же оскорбляют святость воскресного дня те из пра­вославных христиан, которые или дома напевают себесветские песни под праздник или—как простолюдины—громко оглашают улицы таким пением! Уже несколько часов остается до удара колокола к заутрене, везде у добрых христиан тишина в ожидании праздника: а они поют грешное морское! Так ли нужно настраивать дух к встрече праздника Господня? встречают ли и дорогого го­стя с видом гуляющим? Если же эти певцы придут затем в церковь, то и естественно церковные песнопения и чтения покажутся им скучными, так как их слух был занять накануне мирским пением.—Ты, добрый сын Церкви, не доходи до того, чтоб даже забыть, какой завтра день, чтоб ни почем считать воскресенье и унижать его чистоту мирскими песнями, которые и в другое-то время нельзя назвать невинными! (см. в 7 запов.)

Ожидание светлого годового праздника не с мыслью о Господе, а только с плотскими помышлениями и приготовлениями 

«Праздников ваших ненавидит душа моя», говорил в одно время Господь иудеям (Ис.1,14). Не праздники сами по себе подвергались негодованию Господа, а суетное и грешное сретение их, как и препровождение. Так и ныне многие с радостью ожидают праздника только потому, что не будут в это время учиться или работать или служить по должности: эти люди радуются своей лености, а не Господу. Так легкомысленная девица и женщина ждут не дождутся светлого праздника, например, пасхи, чтоб надеть свои обновы: они радуются своим нарядам и суете, а не Господнему празднику. Ядца и пийца видят или воображают себе праздничные столы и угощения, и таким образом заранее веселы: эти люди радуются своему чреву_: а не Господу. Лю­битель светских развлечений готовит для себя и других к празднику, например, к святкам, забавы и увеселения, уже радуется при одной мысли об ожидаемых удовольствиях: он рад своей рассеянности, а не Господу; для него существует одно имя праздника, подобно как оно же одно бывает для многих хозяек дома, делающих с утра до вечера с гневом-криком на своих домашних разные праздничные приготовления; к самому же празднику, к радостям же его в смысле благодеяний Божиих, эти люди и не приложат своего духа.—Ты, христианин, прежде и более всего сочувствуй, ожидая праздника, самому празд­нику (идее его). А прочее из сказанного, если и может быть допущено тобой, то должно следовать уже за тем.

Небытность coвсем у заутрень в праздники или же старание всегда и без нужды заменить их для себя всенощными

Одни вовсе не приходят к заутреням, другие круглый год заменяют их для себя всенощными, где служатся всенощные бдения. О вине первых и говорить нечего. Но и последних еще нельзя назвать усердными почитателями христианских праздников. Причина уклончивости от за­утрень у тех и других одна: утренний сон. Не хочется позаботиться встать раньше, расстаться с мягкою постелью, выйти из домашнего тепла, идти в церковь иногда по глубокому снегу и там встретить меньшее тепло, чем дома. Прежде всего здесь худо то, что утро воскресного дня или великого праздника встречается сном, как и в будни. Затем—по изнеженности, или из любви к телесному по­кою, не хотят пожертвовать своим сном для светлого празд­ника, так что все звоны заутрени просыпают и не несут с другими подвига утреннего богослужения; не могут и духом находиться с прочими в церкви, потому что вместо светлой и сияющей светом церкви, какою бывает церковь в праздничные заутрени, имеют для себя темную спальню, вместо бодрствования погружены в бессознательный сон: так же просыпают и тогда, как бывает погребальный звон, например, при выносе креста или в память погребения Спасителя (в великую субботу). Но всего главнее: не поль­зуются лучшими часами для своей молитвы, которая особенно в праздники-то должна бы быть нерастерянная, вниматель­ная. Утром ведь и дышится легче. Так и утренняя мо­литва боле легка и чиста, чем вечером. Если, например, тяготили душу разные думы, если в продолжение дня были встречены сильные огорчения, если чувствовалась днем и болезнь какая:—все это более или менее заглаждает ночь и всего этого уже не принесем мы с собой в церковь к заутрене. Даже и та печаль или неприятность, которая чув­ствуется сряду несколько дней, после сна утром как-то скорее смягчает душу, вызывает из сердца жалостный вздох, чем раздражает. Но за всенощной труднее изба­виться от всех этих дневных мыслей, встреч или огорчений, т. е. которые произвели на нас сильное впечатление и сильно занимают: или в таком случае нужно больше готовиться, успокаиваться духом, чтоб со вниманием вы­стоять службу.— Говорят: «для чего же бывают и всенощны (зимним временем)? не столько же времени слу­жится и всенощна, как заутреня?» При слове: «всенощная» (всенощное бдение) на первый раз мы невольно должны смириться, почувствовать обличение, вспомнив, от чего про­изошло это слово и как оно было вполне точным только у первых христиан. Первые христиане на праздники, действительно, целую ночь молились. Но ныне частью по нужде, частью по немощи, а частью от ленности и произвола, наши всенощные бдения инде очень сокращаются и далеко уже не походят на всенощную службу первых христиан, от которых в сущности дела мы и разнимся только этим одним, что они были: «первые» (по времени; все же осталь­ное, т. е. и евангелие и таинства, и надежды на царство небесное,—все это с первыми христианами у нас одно). Всенощны служатся в иных храмах круглый год по особенным нуждам той самой церкви, где она устроена  (например, в заведениях, в тюрьмах), то тех лиц, которые посещают ее (например, если это лица, обремененные занятиями, но вместе с тем имеющие усердие слушать богослужение каждый день,—или только лица от большой семьи, из которых одни могут быть у заутрени в праздник с вечера, а другие—утром, как и у обедни одни— у ранней, а другие—у поздней). Вообще же пользоваться всенощными взамен ранних заутрень могут те, которым необходимо или для которых составляет большое облегчение разделить молитвенный подвиг утрени и обедни, бывающих подряд, а также-—удобнее по дальнему расстоянию церкви от их домов, прийти в церковь вместо двух разов (к вечерне и заутрени, как в великий пост) только однажды и с вечера. Но так как эти люди не по лени или неге обегают заутрень, а только по сла­бости своих сил, старческих или особенно чем изнуренных; то они и часов заутрени не просыпают же, но с ударом утреннего колокола или вслед затем встают на домашнюю молитву. Зачем же без всякой-то нужды заменять заутрени всенощными? Зачем отыскивать церковь, где с вечера бывает заутреня, или усиленно хлопотать об отмене заутрень, между тем как ремесленный и рабочий народ не к может же быть у всенощн? Зачем только тогда и там посещать праздничную заутреню, когда и где она служится с вечера—и все так не изредка, а круглый год? Не прикрытие ли это своей лености в молитвенном подвиге? не слабость ли это и тела и духа в богопочитании? Представляют только простому народу да священникам вставать к заутреням, а сами за собой оставляют легкое и покойное.—Нет, православный христианин ты не жалей себя, чтоб подняться в праздник к заутрень, пусть иной раз и весьма рано, например в Рождество Христово! Благодари колокол церковный, вдруг пробуждающий тебя от сна. Полюби и утренние звуки его, вместе с ними вставай бодро с постели твоей, чтоб собраться и пойти в церковь к заутрене, чтоб там с приятным утомлением в конце службы, увидев и на улице рассвет, услышать возглас: «слава Тебе, показавшему нам свет» и вторить с церковью пение: «слава в вышних Богу». Представляй себе в эти минуты, что некогда и еще раньше («се Жених грядет в полунощи») пробудит нас от могильного сна труба Архангела на последний суд Христов. И, о! если б нам с тобой и тогда так же бодренно пробудиться и встать! Бодрствуй же более, христианин, для царства небесного!

Неусердие прийти в некоторые особенные дни кроме обедни к прочим службам

«Непрестанно молитеся» (1Сол.5,17). Древние христиане и выпол­няли с усердием это завещание слова Божия. Они по восьми раз в сутки собирались в церковь на молитву. Удивляет это нас. Но памятником их неустанных молитв доселе остаются у нас названия суточного богослужения: а) полунощница; б) утреня; в) первый час; г) третий час; д) шестой; е) обедня: ж) девятый час; з) вечерня и  повечерие. Теперь эти восемь служб соединены в три раза: а где по особенной нужде или когда по случаю особенного праздника служится всенощна, то—и в два лишь раза. Есть и ныне в православном мире такие ревностные христиане, такие жаждущие спасения души, которые буквально из своего дома или квартиры приходят в церковь к каждой службе и каждый день, а не то что перейдут для этого только ограду или коридор, как, например, в монастырях. У них достает времени и на мирские занятия, хотя это люди уже престарелые и не могут нести больших общественных или житейских занятий. Эти-то люди всегда скажут нам, как важна непрестанная молитва, завещаемая словом Божиим христианину,—как она поддерживает всегдашнее духовное настроение: опустив один только день без бытности у обедни, они чувствуют себя уже не так, как, в прочие дни; а после долгой или мно­годневной небытности в церкви и должны несколько уси­ливаться—настраивать свой дух (как музыкальный какой инструмент) к духовному, божественному.. Но если трудно или невозможно так многим богобоязненным мирянам каждодневно посещать церковь Божию, то по крайней мере в некоторые дни должны бы они приходить в церковь ко всем службам, т. е. не только к обедне, но и к утрене и вечерни. Это, например, день соименного святого (или, как привыкли говорить, день «ангела»), — престольный праздник приходской церкви и дванадесятые праздники.— О, православный мирянин, будь усерден к посещению всех церковных служб хоть в подобные-то дни. Тогда и ты на сей раз особенно исполнишь заповедь Божию: «непрестанно молитеся!»

Редкоe хождение в церковь, до опущения сряду трех воскресений

На VI вселенском соборе было определено: «аще— мирянин, не имея никакой настоятельной нужды или препятствия, которым бы надолго устранен был от святыя церкви, но пребывая во граде, в три воскресные дни в продолжение трех седмиц, не придет в церковное собрание…: да будет удален от общества» (Прав.80). Это правило было подтверждено и после на соборах (Сардик.11): оно относилось, как видим, не к одним духовным лицам, но и к мирянам. Отсюда легко может каждый поверить себя: «час­то ли он ходит в церковь или же редко? где начинает­ся его вина, если повести речь о редком хождении в цер­ковь?» Коли за небытность в церкви сряду по три воскре­сенья или же в продолжение трех недель, среди которых мог бы случиться особенный праздник,—полагается уже «отлучение»: то, значит, вину составляет—не быть в церкви и по одно только воскресенье. И действительно, первых христиан одна тяжкая болезнь или тюремное заключение или же отлучка,—вот что могло только удержать от участи в церковном богослужении. Но и тут они, т. е. если по нужде оставались дома или были вдали от церкви, — отсылали сердца свои в церковь к тому време­ни, как там шла служба: отсюда сохранился прекрасный обычай звонить по нескольку раз во время праздничных заутрень и обедень, чтоб задержанные дома по нужде, например, из прислуги, охранители комнат и домов, больные и т. под., могли знать, что служится в церкви, и сочув­ствовать этой службе. После службы же, то и раньше, от прежней литургии,—если была у них в виду дальняя от­лучка, они получали св. дары, которых и приобщались (Апол.Иуст.муч.). А ныне сколько таких христиан, которые очень легко позволяют себе не быть у богослужения и по три воскре­сенья! Да и оставшись дома по уважительной нужде, за ко­торую Церковь не судит,—сочувствуют ли они в часы богослужения молитве прочих, которые находятся в цер­кви? теплится ли, например, у них лампадка или свеча во время обедни и полагают ли они на себе крестное знамение во время звона «к достойну», представляя себе совершение в эти минуты тайн св. тела и крови Христовой? напротив, не сидят ли они только в это время в покойных креслах за какою-нибудь книгою или не убивают ли время в разговоре с своим посетителем, а то сами не посещают ли кого, задерживая и других пойти в Церковь? Нет; быть каждое воскресенье у службы не есть только дело усердия, но и долг.

Что же отвлекает от точного исполнения этого долга тех, которые не отказываются ходить в церковь и ходят, но только с опущениями?—Более всего отвлекают будто бы «дела по службе или по хозяйству». Но Давид имел дел гораздо больше, чем прочее, как царь и отец семьи: однако находил же досуг посещать церковь. Быть в церкви даже было единственным желанием его,—услышать со стороны приглашение пойти в церковь (как ныне приглашает всех нас праздничный колокол) составляло для него особенную радость (Пс.26,4.121,1).—Очень часто останавливает готовых пойти к службе «худая погода,—дождь, грязь, снег»: особенно на этот раз повинуются погоди женский пол, жалеющий свои платья. Но виновен ли иной церков­ный праздник тем, что случился в непогоду? не случай­ная ли это причина, чтоб не пойти в церковь? и не ми­нутная ли это иной раз причина, потому что пред обед­ней было дождливо или снежно, а в конце обедни сделалось сухо и светло? Как же такая-то случайность и крат­ковременность могут одерживать победу над нашим расположением пойти в церковь? как после этого судить о своем расположении нашем быть в церкви,—не похоже ли и оно на изменчивую погоду? не оправдываются ли здесь над нами слова: «тамо убояшася страха, идеже не бе страх?» (Пс.13,5) убояться худой погоды, и—оставить церковь почти пустою, сколько бы ни быль велик праздник: какое это нетвердое благочестие! Что же вредного может сделать нам ненастная погода, когда мы пройдем или пройдем несколько улиц до церкви? и может ли церковь отложить день или только час своего праздничного богослужения до светлой погоды? не требуется в общем ходе дел при­роды и пасмурная или бурная погода? Нет; уступать погоде ради долга и готовности быть у обедни в воскресенье или в годовой праздник, — это неизвинительная измена празднику, очевидная слабость воли и нетвердость правил христианских. Это выходит: «лев на путех» (Прит.26,13). Древние христиане, когда не могли собираться по страху гонений для богослужения днем, то собирались ночью,—и не только в светлый и поместительный дом, но иной раз и аподземелье.— Нередко иные не идут в церковь из-за того, что «нет у них расположения к молитве, что дух их очень непокоен». Но самое верное средство развлечься от неспокойствия душевного, в той или иной мере найти отдых страдающей душ, это и есть: быть в церкви. Давид одною из причин, которые развили в нем особен­ное стремление к церкви, указывает вот что: «яко скры мя в селении своем в день зол моих» (Пс.26,5), т. е. Ты дал мне безопасность от горестей и бед в храме Твоем. Отчего бы ни происходило неспокойствие духа,—от неприятностей ли в жизни, от угнетающей ли злобы людей, от сознания ли собственных ошибок и тяжких прегрешений: не миновать—обратиться к Богу, а то еще дольше продлится время тяжелого состояния по душе. Есть такие испытанные на сей раз в душевных страданиях люди, ко­торые того и желают, чтоб «бегство» их (т. е. страдание, которому суждено быть) «не постигло их в зиме» (Мф.24,20),—не тогда бы, когда нельзя им бывать часто в церкви, но во дни бы непрерывного хождения их в церковь. (например, так вот и для священников на черед их служения, когда сряду бывают их литургии. А кто же в самом делеболее испытывает разных душевных страданий в жизни, как не истинный и ревностный священник—пастырь?). О других причинах, по которым многие легко дозволяют себе опускать службу воскресного дня, как, например, «неготовность нового платья, не с кем пойти в цер­ковь, не отпускают хозяева или старшее лицо, нечего принести на свечи»,—уже не считаем нужным говорить.— Ты, сын православной Церкви! препобеждай все подобные препятствия не пойти тебе и по одно только воскресенье в церковь. Посещай церковь часто, как только можешь. Но, переступив за предел сряду трех воскресеньев, когда без причины не будешь у богослужения, уже почи­тай себя заслуживающим епитимии!

Нехождение совсем в церковь

«Не оставляюще собрания своего» (Евр.10,25). Бывают такие пра­вославные, которые в целый год не придут в церковь к службе, исключая разве высокоторжественного дня (как между чиновниками) или похорон или свадьбы самого близкого лица (как иные купцы и торгующие) или говенья в пост по обычаю (как военные, некоторые из светских дам и деревенских жителей). Для этих людей храмы Божий как бы не существуют и их не огорчила бы весть, что совсем не было или не будет почему либо службы в церкви. Они до того отвыкли или еще не начинали привы­кать—быть в церкви, что их пугает вдруг прийти к богослужению,—особенно если они видные лица: это значит, по их мнению, вызвать на себя людские замечания. А если они соберутся когда либо в церковь, например, «к стоянию на страсти Христовы и в Пасху», то чувствуют боль в ногах и желают присесть, как бы расслабленные.—Что же они готовят себе в будущей жизни? Печальный ожидается ответ. Рассмотрим подробнее. Есть две церкви: «земная и небесная» (Евр.12,23). Последняя не может быть без первой: надобно прежде пожить или подышать в первой, чтоб перейти навсегда в последнюю, подобно тому, как нельзя же с первой ступени на высокой лестнице вдруг ступить на самую верхнюю. Но быть в земной церкви только по имени «крещеного и православного» или только по записям приходским,—это еще не бытность и не жизнь церковная. Надобно непрерывно оживляться исповедью и св. причащением, слушанием слова Божия, благословением церковным, прикосновением к святыням храма, общею с народом верою и молитвою, наконец—благодатиею Божией, которая не от дома частного исходит, а от церкви, и в дом может прийти только через церковь. Чтоб родиться человеку на свет—известное дело-—нужна утроба матерняя: так и для рождений и воспитания в жизнь вечную, для царства небесного, необходима духовная мать, Церковь. Иосиф и Пресвятая Дева отыскали Иисуса Христа не где либо, как только в церкви (Лк.2,45-46): и всякий, кто бы уклонился от Христа, должен воротиться в церковь, где только и мо­жет найти Его для себя. Возражений на сей раз уже никаких не должно бы быть: никто из Святых не обегал церкви, и каждый вышел только из недр ее. Расколь­ники например, говорят, что «церковь может быть внутренняя, в душе». Но «церковь внутренняя» (2Кор.6,16), но «храм духовен» (1Петр.2,5),о которых говорится в слове Божием, тогда-то и будут устрояться, когда кто не чуждается внешнего храма, или приходской своей церкви; потому что все основания для по­стройки того внутреннего храма находятся только в Церкви, которая есть сокровищница и раздаятельница благодатных даров. На что еще вернее доказательства и выше примера?— Теже святые родители Господа нашего Иисуса Христа, мо­гли бы кажется уволить себя от долга приходить в Иepyсалимский храм, потому что у них дома был храм; по­тому что с ними жил Тот, кому приносились молитвы и жертвы в Иерусалимском храме; однако ж они каждый год бывали в храме, хотя это стоило им пешеходства на несколько дней (Лк.2.41). Нет! хоть бы у иного все стены ка­бинета или кельи были увешены образами и хоть бы он и дольше молился в доме, чем отправляется служба в церкви: его дом не стоит и порога церковного (Пс.83,11), сколь бы ни бедна была церковь украшением,—его молитва никак не выше и не действеннее, чем служба литургии, ко­торая совершается в храме.— Прибегают иногда небывающие совсем в церкви и к таким извинениям себя: «хоть мы не ходим в церковь, но стараемся делать добро человеку; знаем же людей, которые каждый день бывают в церкви и полагают там большие поклоны, но в них много злобы, они жизни недоброй,—делают иногда преступления». Добродетели пренебрегающих церковью верить нельзя; потому что добродетель их безблагодатная (Римл.14,23), или только естественная, односторонняя, нетвердая и до первого испытания. Лицемеров же и тех, которые без всякого понятия и страха Божия выполняют какие либо службы или должности в храме Божием и от самого обращения со святыней или от слушания каждый день церковных чтений и пений притупляют в себе всякое религиозное чув­ство, подобно иудейским первосвященникам,—таких лю­дей никто не одобряет и не защищает. Пример этих людей только показывает, что везде нужна и везде ценится свободная воля человека, что впереди всего должно быть «убеждение и усердие», что благодать Божия силой никого не исправляет.—Но от чего же, однако, происходит это отречение от церкви,—отречение до такой степени, что круглый год небывающие ни у обедни ни у заутрени в праздник как бы и не чувствуют своего удаления от Христа и благодати?— От лености; от неверия или раскола; от погружения в чувственную жизнь; от привязанности к увеселительным домам (театры, клубы, трактиры), которые не напрасно же св. Давид противопоставляет, под именем «селений грешничих», дому Божию (Пс.83,11); оттого будто бы, что в церкви нет хора певчих и вся служба не в таком вкусе, как они когда-то видели в столице или в городе; иногда же решительно по гордости, чтоб не следовать за другими, чтоб не быть вместе с простым более народом, как, например, в заводских и сельских местах.— О, вы забывшие совсем церковь, хоть она может быть каждый день у вас на глазах, хоть благовест церковный слышится вами несколько раз в день! Церковь, в лице своих священ­нослужителей, не может же быть у вас, когда идет служба,— не может таким образом предложить вам ни слова поучающего. ни благословения оживляющего, ни благодати освящающей. А помимо ее вы не думайте быть на истинном пути веры и освящаться благодатию Божией. Итак по­спешите же возвратиться к ней собственным расположением и собственными стопами, пока под ее же покров не принесут вас бездыханными!

Неисполнение долга посвящать целый воскресный день, как и каждый праздник, на дела благочестивые

«Еже святите его»,сказано о дне субботнем, который за­менило для нас воскресенье (Исх.20,8). Стало быть, не часть только дня праздничного, даже на половину его, а весь его сполна, нужно посвящать Богу. Стало быть, и недостаточно одной бытности у заутрени и обедни в воскресенье, чтоб испол­нить заповедь о седьмом дне. Быть у службы требуется часа два-три. Но затем (кроме вечера на праздник и раннего утра праздничного, об освящений которых своим образом мы уже сказали),—затем еще остаются многие часы праздника. Эти то часы и не должны быть праздными или состоять в одном лежанье, сиденье, сне и разговорах обыденных, хотя действительно, отдых телесный в праздник более уместен, чем в будни. Но кто в эти часы только отдыхает, не дотрагиваясь и не имея никакой охоты дотрагиваться до дел будничных (последнее так и должно быть); темь более кто начинает отдыхать с самого утра воскресенья, т. е. покоится и в те часы, когда бы нужно было пойти в церковь: тот проводит воскресенье нисколько не лучше еврея. Этот человек будто хочет славить Бога только отдыхом—лежанием своим: но тут не видно никакого прославления Господу Богу. Для него нет совсем цели в воскресном дне; потому что для Бога и души его воскресный день ничего ему не при­носит, между тем как богопочитание и есть единствен­ная цель праздника. Правда, седьмой день, или седьмаячасть недели, с самих древних времен употреблялись на отдых: так пользовались этим днем не одни евреи, но и язычники;—не может же и лук быть постоянно натянутым. Но иное язычник и иное христианин: у языч­ника духовная природа в усыплении, а христианину дано движение духовной жизни. Нужно, чтоб после шести дней неустанной работы-деятельности человек нашел для себя в седьмой день занятия противоположные; например, если б он в продолжение недели упражнял только мускулы своих рук у столярного станка или у машинного какого колеса, то за­тем и надо дать ему дело для ума и сердца. Тогда только и будет уравновешение его сил. А если другой кто в продолжение шести дней работал головой-умом: в седьмой день он должен найти себе работу, от которой бы со­грелось и его сердце, ожила бы всядуша его. Христианские праздники, а особенно в каждой неделе воскресный день, кроме восстановления утомленных сил, вот и имеют прекрасною целью дать христианину эти противоположные будням занятия. Это такого рода занятия, которые доставляют простор бессмертной и богоподобной душе, заклю­ченной в теле. В христианстве покой еврейской субботы до суеверия с первого же раза оставлен. Древние христиане в воскресенье, как и в каждый праздник, имели свои труды: они слушали проповедь слова Божия от священников (Деян.20,7-9,11), которым тогда была двойная служба; и сами одни читали слово Божие; упражнялись в духовном пении; делали сбор для милостынь бедным (1Кор.16.1-2); ходили по тюрьмам, отпускали на волю рабов.—И так что же именно должно быть предметом занятий для христианина ныне в воскресные и праздничные дни кроме богослужений?—Домашнее чтение слова Божия и духовных книг; домашнее же пение духовного в виде общей домашней молитвы; домашняя или уединенная с кем либо беседа о духовных предметах. Еще лучше, когда все эти занятия выполняются в церкви, под председательством или только по благословенно приходского священника, при чем не следует исключать из реестра их и духовного пения (Еф.5,19): потому что духовное пение смягчает душу, а не изнеживает ее, как светское и мирское пение, возбуждает в душе возвышенные чувствования, а не страсти. (Говоря о провождении воскресного дня цер­ковной семьей, мы имеем в виду «воскресный собеседования в церкви не во время богослужения»).  Вместе с тем, в воскресный и праздничный день следует выпол­нять дела милосердия к ближнему, телесного и духовного,— кто имеет для того средства и силы; потому что сказано: «достоит в субботы добро творити» (Мф.12.12). (Но что сказать о духовных концертах, о духовной музыке и духовно-литературных вечерах в воскресные дни? Если они будут в строгом смысля духовности: то, без сомнения, это благородные невинные и нравственно-воспитательные удовольствия. Однако ж «семья или церковь» всегда будут выше их, т. е. если в семье христианин проводит воскресный день священно,—молитвою, духовным чтением и пением, или же так все в церкви на «духовной беседе»: в семье-то христианин в воскресенье и оденется лучше и тон разговора с семейными как-то переменяет и имеет досуг больше говорить с ними).—Православный христианин! будем в этом духе стараться проводить воскресные дни, и—мы почувствуем, что вошли в божественный покой их.

Будто много праздников, и отсюда—вред их для благосостояния народного

«Праздник суть», упрекал фараон евреев по поводу их молитв и жертвоприношений (Исх.5,8). Ныне же особенно говорят и пишут: «у русских—православных много праздников: праздники отнимают у них время для работ и увлекают большинство к нетрезвости». Основательны ли эти суждения? Рассмотрим.—Еще в Ветхом Завете Гос­подь Бог, кроме субботы, установил другие праздники. И у древних неверующих народов праздники не ограни­чивались одним седьмым днем в неделе, но по разным обстоятельствам составлялись и получали свою твер­дость другие праздники (у греков не было и напоминаний о субботе, а отправлялись торжественные дни). В Новом Завете Христос — Спаситель, обыкновенно, посещал все праздники в Иерусалиме. Церковные праздники, как, например, дванадесятые, составляют для христианина самые важные напоминания и духовные утешения. Они установлены Цер­ковью, освящены веками, поддерживаются народным преданием и обычаем. Чем больше их, кроме воскресений, тем больше людям, которые в полном смысле трудящиеся, как, например, чиновник с малым жалованьем, рабочий у подрядчика и крестьянин,—больше этим людям возможности и времени ощутить в себе душу, сознать свое небесное предназначение.—В будни ведь с полною сво­бодою могут служить Богу только люди обеспеченные своим состоянием и не имеющие у себя должностей. Отними­те у народа церковные праздники, троньтесь еще и воскрес­ного дня, и—тогда в народе совсем будет забит дух веры и богобоязненности; тогда народ наш очерствеет духом и с ним повторится то же, что за границей, где массы людей заняты одним материальным благосостоянием и ведут «борьбу за существование».—Тогда народ будет близок к тому, чтоб совсем «выродиться», исчахнуть и душою и нравственно и телесно.—Церковные годовые празд­ники прекрасно сближают между собою православных христиан: тут и высокие и простые, и богатые и бедные, и друзья и враги, сходятся вместе во имя Христа. — Празд­ники полезны для возбуждения и оживления родственных связей и общественности. Как приятно видеть, когда в праздничное время родственники посещают друг друга,—человек отдается чувствам и впечатлениям семейной жизни или же спешит разделить со своим другом досужные часы! как приятно и вне церкви видеть встречи людей разных сословии, поздравляющих друг друга с праздником!—Но рассуждают: «праздниками тоже не достигаются для большинства народа духовные цели. И мало того, что тогда не идут для богомолья в церковь, что это время по преимуществу время нетрезвости и разных преступлений,— мало этого: невоздержные из рабочих привлекают к сво­ему разгулу и последующиедни, так что после праздника не вдруг возможно собрать их на дело. Отсюда не только отнимается время у труда, но и теряется расположение к труду, упадают и хозяйство и нравственность». Но ради этой причины сократить число церковных праздников бы­ло ли бы справедливо по отношению к другим лицам, которые не злоупотребляют ими, проводят их по хри­стиански? Притом, достигается ли сокращением их цель, которую имеют попечители народного благосостояния и к которой, положим, ни один из благонамеренных не откажет в своем сочувствии, т. е. чтоб поддержать в народе от упадка труд, экономно и нравы? Едва ли. В таком случае простолюдин, проработав узаконено в праздничный день, сделает же для себя незаконный праздник в один из рабочих дней. И—вот выйдет та же потеря времени и нравственности! А может выйти и еще хуже; потому что каждый будет составлять для себя осо­бый праздник, когда вздумают или когда получат в ру­ки деньги для этого. Говорит: «народу нужен хлеб, а не праздники». Хлеба прибудет разве тем фабрикантам, заводчикам, подрядчикам и артельщикам, на которых стал бы без отдыха работать народ, как рабочая машина. Один труд, хоть бы был самый усидчивый и да­же—допустим—правильный, еще малозначителен для того, чтоб сделать народ с хлебом и вообще обеспечить его материальное благосостояние. Для этого нужны умственное и нравственное развитие простолюдинов. А то у них и хлеба не будет, и доброго настроения нравов.—Нет, напрас­ны все эти рассуждения об уменьшении церковных празд­ников! праздники всегда были достопочитаемы во всем христианском мире. Иное дело отменить в народе те празд­ничные дни и часы, которые введены по предрассудку, как, например, «Ильинская пятница» летом, или же по произ­волу и прихоти, как угостительный вечер (а иногда и целый день) при сборе из домов рабочих к хозяину-ма­стеру. Иное дело принять самые заботливые меры, и со­вокупными иногда силами и духовных и светских лиц стремиться к тому, чтоб простой народ естественно и достойно проводил христианские праздники.—Ты, правос­лавный христианин, остановись на том, что никто так искренно не любит простого народа, как Церковь. А она, имея в виду прежде всего вечную жизнь всех, не может одобрить сокращения увековеченных праздников, которые по своей цели (идеи) должны воспитывать христиан для вечности.

Работа по воскресеньям и в праздники

В Ветхом Завете одного человека застали на работе в субботу: он собирал дрова. Как же с ним было поступлено?—Всем народом присудили его к побиению камнями, и—побили (Числ.15,32-36). Мы теперь живем не под строго­стью древнего закона, а в благодатной свободе. Но Зако­нодатель один что для ветхозаветных, то и для нас. Ужели только потому мы легко можем нарушать заповедь о неделаниив день воскресный (отсюда название: неделя), что не боимся побиения камнями? Но вот строгость и нынешнего закона на сей раз: «аще кто делает в неделю и в праздники, да отлучится» (Номок.162). Между тем как же многие, без всякого страха пред Богом, оскорбляют праздники работами! Косят, пашут и жнут; строят; работают у горна; а особенно одни предлагают за особую плату, другие же выполняют, заработки на фабриках у паровой машины, так что где заведены паровые машины, там и помину нет о праздниках, там работа бесконечная, занимаются чиновническими служебными делами с тою только разницею, что нейдут для них в присутственные места, но сидят за ними дома; столяры, сапожники, порт­ные и подобные ремесленники с согласия и в виду своего хозяина, его же инструментами или только в его помещениях, от досужего будто времени успевают зарабо­тать сколько-нибудь в свою пользу; женский пол шьют, кроят, ухаживают за огородом, а иные только от скуки вяжут чулки. Словом, во многих местах с раннего же утра в праздник видим все то же деловое движение, как и в будни. Чем преступны эти работы в празд­ник? Тем, что ими всецело и буквально нарушается за­поведь Божия не работать или не делать в праздничный день всего того, что для каждого составляет его буднич­ный труд, что тут и внимания не обращается на закон Божий, который между тем всем известен и не требует толкования.—Тем главным образом, что с этими работами не со­вместима духовная сторона праздника, что они не дают никакой возможности провести по Божьему воскресный или праздничный день, что они сталкиваются, как нарочито, с теми часами, которые особенно следует посвящать Богу. Так, например, портные и другие мастера по постройке одежд часто спешат закончить свои работы и в часы самой пасхальной заутрени,—сидят за работой во время всенощны на «Троицын день». После обеда эти мастера также бывают свободны, но уже для них нет всенощны или обедни, чтобы могли они быть в церкви. Плотники, ка­менщики, столяры когда же выходят на свои работы в праздничный день, желая сверх недельной платы еще приобрести себе гривны и рубли? Обыкновенно—утром, когда идет служба обедни. К вечеру и они также освобождают­ся: но если иметь в виду счет праздничного дня по цер­ковному, или с вечера, то скорее же они могли сделать что либо очень нужное вечером в праздник, чем ут­ром и в часы церковного богослужения. Вспомнят и все они про праздник, — только вспомнят поздно, совсем врознь с Церковью, не по духу Церкви, а своим образом большею частью весельем в вине. И так-то вот проходят дела многих все воскресенья в году одноднев­ные праздники. Притом, коли кто принялся за работу будничную в праздник, у того и одежда рабочая, и руки черные и голова не причесанная, кратко—во всей наруж­ности нет ничего светлого, праздничного или же празднич­ный вид покажет он на себе только при закате солнца. Боже мой! Ради чего же допускается такое нарушение ипоругание Твоих праздников? Ради большего обогащения, ради наживы. Но кто же когда разбогател от праздничных работ или же упрочил за собой богатство, так нажитое?—Православный христианин! положи себе твердое намерение не гнаться за будничными работами по воскресеньям и праздникам. Иначе ты будешь красть Божие часы. Ре­шаешься ты без всякой нужды отнимать у Господа Бога один день, не довольствуясь тем, что Он не все же семь дней отчислил себе, а только один: но за это самое Он может отнять у тебя и целые дни. Если ты имеешь у се­бя по ремеслу или по хозяйству какому мастеров и рабочих, то не изъявляй своего согласия на их работы не только для тебя, но и для их прибытка; но дай им совет и сделай понуждение, чтоб пошли в церковь. Если же не имеешь у себя ни мастеров ни подмастерьев, ни рабочих иного рода, то и посторонним не пропускай без замечания, как увидишь их в воскресенье публично, от­крыто работающими.

Суетливость по делам в праздники

«Да не сотвориши всякого дела в оне» (Втрз.20.10). В Ветхом Завете уже слишком оберегали праздничное время от житейских занятий. Одни из евреев до суеверия и вместе с лукавством совести относились к покою субботы, по­чему осуждали благодеяния Иисуса Христа страждущим в субботу (Лк.13,14); другие далеко лишь простирали свою доброволь­ную строгость на сей раз,—думали, что в субботу в случае войны и защищаться от врагов не следует, вследствие чего раз язычники нашли выгодным напасть на них в этот день (1Мак.2,37). Но мы, как ученики высшего евангельского закона, должны показать на самом деле и выс­шее понимание сего закона. Нет у нас мнительности от­носительно того, будто дела неизбежные, в роде падения овцы в яму, следует отлагать в праздник до другого дня. Поэтому у нас и лекарь лечит в воскресенье, и путешественник, особенно в общем экипаже, как в вагонах железной дороги, совершает свое путешествие без разбора дней, и почта не останавливает своего хода во всякое время. Однако не предрассудок ли своего рода и не лукавство ли совести иные выражают, когда в праздник за работу действительно не принимаются, рабочего платья на себя, положим, не надевают и на места работ, в мастерские или на постройки не ходят, но суетятся нисколько не меньше будней? Так, например, портной и сапожник пойдут разносить по домам выполненные ими заказы с утра воскресенья, и продолжают свое хождение до обеда, словом—суетятся в продолжение всего того време­ни, как идет служба в церкви. Купец и фабрикант также к утру воскресенья принаравливают плату мастерам за недельные заработки, и ни сами, ни мастера, ра­ботающее на них, не поспевают к обедне. Подрядчики плотничных или каменных работ с обеда и до вечера в праздник, одевшись лучше, ходят по разным домам и осматривают предполагаемые работы, чтоб заручиться новыми подрядами, чтоб условиться ценой, составить конт­ракты, между тем как дома у них лежит евангелие или другая духовная книга, которую они должны бы и давно собираются прочитать. А сколько бывает в воскресенье свиданий и продолжительных переговоров по хозяйским, торговым и служебным делам! Не принаравливают ли также к воскресенью перемещения на другую квартиру или на дачу, всю скопившуюся за неделю переписку с родны­ми и знакомыми? И вей эти занятия не как-нибудь неожи­данно или против собственного желания выходят, но уже раньше рассчитаны: «ужо (говорят) в праздник когда-нибудь сделаем…». Что же это, как не работа или по крайней мер не окончание недельной работы? Да; это так­же работа, только в своем роде, праздничная: иной, например, домохозяин столько нахлопочется в воскресенье по своему двору, осматривая его или назначая работникам на следующий день работы или распоряжаясь относительно пе­рестановки каких либо вещей, что рад бывает месту вечером. нет; день воскресный должен быть свободен не только от тяжелой работы, но и от всяких житейских сует, забот и беспокойств, именно—в целях провести его по духовному. Тогда только он и будет днем «священным и приятным». К мастерам, которые сдают в праздники свои работы, а также и к переменяющим в воскресенье свои квартиры, вообще к тем, которые к праздничному дню приноравливают снести, свести, передвинуть, переставить что-нибудь тяжелое,—относится прямое запрещение у одного из древних пророков в праздники «не носити бремен» (Иер.17,27).—Ты, православный христианин, ста­райся освобождать воскресные и праздничные дни от всякого постороннего дела, чтоб дать больше отдыха своей душе, и—Бог благословит тебя за достойное почитание праздников!

Сельские помощи в праздник

«Ниже входити вратами Иерусалима с бременами в день субботний»,строго было сказано в Ветхом Завете (Иер.17,27). Меж­ду тем ныне вот вратами городскими или сельскими в воскресный день целым обозом вывозят к одному кому либо или срубленный лес на постройки его или постав­ленное им сено или же только заготовляют на его поле бремена от созревших посевов. Что за нужда в этих общих, дружественных работах в праздничный день? Нужды собственно нет; потому что созывает к себе работников человек состоятельный, а не бедняк. Бедняку, действительно, посторонняя помощь на этот раз была бы как благодеяние: но его и не послушают, чтоб собраться к нему на помощь, и у него не достанет средств, чтоб угостить работников. Состоятельный же человек приглашает к себе соседей, чтоб скорей выполнить свое дело, например, поставку сена, и чтоб вместе с тем не платить им по цене поденных работ, как полагается в будни: он только предлагает хорошее угощение своим работни­кам («помочанам»). Большая вменяемость греха здесь и остается на домохозяине: он извлекает себе из воскресного дня экономию по найму поденьщиков; сам суетится в праздник и других, притом—многих, вовлекает уже не в суету, а в полную работу на целый день или на половину дня; сам не идет к службе в церковь и дру­гих задерживает: так. обр. оказывается явным врагом Церковного праздника. Но постыдно поступают и те, ко­торые ходят на «помочи». Не работают же они у себя в праздник: а тут, пренебрегая заповедью Божиею, уважают просьбу другого. Не христианскую милостыню они делают своему соседу или богатому однодеревенцу, работая на него бесплатно, но только помогают ему по такому по­буждению: «аще благотворите благотворящим вам» (Лк.6.33) (да и самая милостыня в таком виде оскорбила бы праздник).— Ты, добрый сын Церкви! никогда ни сам не созывай у себя помочан в воскресенье, ни следуй на помочи за дру­гими; потому что это великое зло, это открытое поругание над Господним праздником. Иное же дело взаимная, дружная помощь по работам среди недели, в будни.

Торговля и базары по воскресеньям и в праздники

Для одних здесь видим опять полное будничное дело, у других только будничную суетливость, а со стороны всех—оскорбление Богу и обиду св. Церкви. Так, торгующие в магазинах, лавках, в рынках, на перекрестках улиц, на базарах или торжках, для которых нарочито и приезжают за несколько верст,—решительно ничем не отличают для себя праздника от будней. Мы сказали, что в праздник должно быть для каждого занятие противопо­ложное будничному: а для них не то же ли всё дело в праздничный день, что и в будни? Разница разве та лишь, что в будни они меньше суетятся, так как тогда меньше бывает у них покупателей. И не довольно ли им было шести дней, чтоб продавать, как и каждому ремес­леннику или крестьянину в продолжение недели работать? Думают успокоить себя в нарушении праздничного дня бытностью у ранней обедни, прежде которой и не выходят в лавки. Но здесь уплачивается ими празднику толь­ко часть долга, именно—молитвою, а не весь долг. Чтение же духовной книги, богомыслие же, беседа о спасении души, тем более посещение кого либо по чувству милосердия и с целью сделать благотворительное дело,—разве совме­стимы с магазином или лавкою? Еще иногда на сей раз бывает и такое важное опущение: не слушают проповеди, которая произносится каждый раз за позднею, а не за ран­нею обеднею; потому что те пастыри, которые имеют рев­ность проповедовать слово Божие и дар проповедания, — тепочему либо не могут служить ранних обеден, а служат поздние. Но торгующие в мелочных лавках даже не успевают быть в праздник и у ранней обедни, тем более—у поздней: как так в праздник у них больше покупателей, то они и не помнят, когда же были у боже­ственной службы! — Говорят, обыкновенно, торгующие по праздникам к оправданию себя: «я пожалуй готов не торговать в воскресенье; но мой сосед и многие другие не попустятся торговли: не должен ли я буду терпеть убыт­ка»? Прекратить праздничную торговлю нужно с едино-душного согласия: начало же этого истинно-христианского дела должны положить своим убеждением и примером почтенные по летам купцы, а на начинающего в настоящем случае Бог, с своим благословением. Впрочем для заповеди Божией и ради тех приобретений, который до­ставит душе полный покой воскресного дня, но которые невозможны при торговле воскресной, еще в виду того, что есть и теперь не открывающее по христианскому благочестию своих магазинов и лавок в праздник, — по силе всех этих побуждений христианин лучше должен лишиться и выгод, чем продолжать праздничную торгов­лю. Что же до общего интереса от торговли по праздни­кам, то он пострадать не может: покупатели придут в будни, коли не у кого им в праздник покупать, и цены на товар как ради праздника не могут повыситься, так и в простые дни не должны же упасть. Вот евреи дружно же удерживаются от торговли в свою субботу: а слышно ли, чтоб они терпели чрез это убытки? Во всяком случае продающий в праздники более виновен, чем покупающий. Не будь тогда открытых магазинов и лавок: покупатели поневоле отложили бы свои покупки до следующего дня; по примеру же купца, который вместо лавки идет к обедне, и они может быть пошли бы в церковь помолиться. О, какое же это оскорбление Господних праздников—торговля в праздники! (За границей, некоторые не православные на сей раз нас превзошли: у них—как например, в Англии—в праздники тишина).

А что сказать о воскресных базарах? Вот это уже разорители церковных собраний, похитители душ у цер­кви Божией! Базары бывают не после обедни или в послеобеденное время, а с утра. И что же тогда выходит? Bсе домохозяева идут на площадь базарную и там теснятся, суетятся, шумят, иные успевают напиться вина, допускают спор, ссоры, сквернословия: а в храм Божием совершается бескровная жертва, поется песнь: «всякое ныне житейское отложим попечение»,—песнь, которая в иное время (например, летом) и в ином листе (как в селе) часто достигает и до слуха торгующих на рынке; а храм Божий почти пусть, оставлен всеми, как оставляют посетить отца неблагодарные дети: в нем старые да малые. И все это не изредка бывает, но повторяется каждый раз, где удерживается воскресный базар. (Говорят, что с закрытием воскресных рынков еще меньше будут в сельских приходах посещать церковь и жер­твовать в пользу церкви; потому что из деревень одновременно-де приезжают и на рынок и в церковь. Но уменьшение посетителей можно предполагать только на пер­вое время, пока не привыкнуть трогаться из деревень соб­ственно для бытности в церкви, следов, без примеси корыстных и житейских целей, по чистому усердию. Это— раз.—Посещают церковь во время воскресных базаров не столько богомольцы, сколько вкладчики своих лепт в церковную казну после успешной своей торговли. Но для Церкви гораздо дороже сами эти вкладчики, их души молящиеся и слушающие проповедь слова Божия, чем лепты их. Это второе и вполне уже верное). Рассуждают: «безобразные принадлежности базара, как нетрезвость, ругательства и сквернословия, и в будни будут так же, как в воскресенье». Все же тогда они менее виновны; потому что ими будут оскорблены не светлые дни праздника, а будни: но и это шаг для улучшения народной нравствен­ности. Да притом они, естественно, уменьшатся; потому что в воскресенье не куда спешить приезжим с рынка, и оттого-то иные, оставаясь в рынке, предаются нетрез­вости и разгулу: а в будни, а в рабочие дни, как осо­бенно в летнюю пору, каждый торопится покончить на ба­заре свое дело, чтоб не терять рабочего времени.

Но виновны и покупатели, когда идут купить в празд­ник. К ним можем мы уместно обратиться с евангель­скими словами: «шесть дней есть, в няже достоин делати» вообще: «в тыя убо приходящее» (Лк.13,42) покупайте, сколько хотите. В воскресный же день позволяется покупка (равно как и продажа) только самого насущного, т. е. что пить и есть,— и то опять не с запасом на целую неделю, а на содержание одного дня, словом—чем меньше, тем лучше; по­тому что и манна в ветхом завете не сходила же по субботам, а падала с избытком на кануне (Лев.16,25). Но для чего же делать в праздник большие покупки самых съестных припасов, тем более таких предметов, которые требуются не сейчас, а на дальнее будущее время, как одежда? для чего же собственно например, приноравливать к воскресному, дню задуманные покупки и проводить целый день в путешествиях из лавки в лавку? Не потому ли только это, что в воскресенье больше досуга? Но в досуг воскрес­ный не следует вторгаться с этими делами, потому, что они будничные;—потому что в случае приглашения праздничных покупателей к чтению духовной книги или к дру­гому духовному занятию услышится же от них обрат­ный ответ: «нам недосужно; надобно пойти в лавки». (Говоря против праздничной продажи и купли, мы однако исключаем здесь дни срочной и обширной ярмарки, а также те немногие города—Москву например, в которых обширная торговля равняется всегдашней ярмарке: сюда со всех концов государства собираются для купли и продажи и отсюда каждый спешит возвратиться домой. Это иное дело. К торговле праздничной в таком случай применимо то же, что мы сказали о путешествии в праздничный день. Но и здесь усердию торгующих предоставляется не рано откры­вать свои магазины и лавки).—Ты, послушный сын Церкви! не льстись ни на продажу, ни на покупки в праздничные дни, чтобы не запятнать грехом и не лишить прочности ни того, что было бы продано тобой, ни тех вещей, которые были бы куплены тобой в праздник.

Ранняя торговля вином в праздники 

«Сохраните субботу, яко свята сия есть Господу и вам: осквернивый ю, смертию умрет» (Исх.31,14). Винная торговля с раннего утра в праздник сама себя обличает как недозво­ленная, и следовательно вредная,—обличает тем, что производится тайно (по закону гражданскому питейные дома не должны быть открываемы прежде окончания поздней обедни). Со стороны христианского взгляда эта торговля просто возму­тительная для нравственного чувства. Только разве неве­рующему еврею свойственно торговать напитками в раннее утро воскресного дня или так каждый раз на пасхальной неделе. И вообще ранняя торговля вином не должна быть; потому что веселие и угощение приличны вечеру или обеду, а не утру;—потому что она содействуете, развитию болезни пьянства, так как нет ничего вреднее в питье вина, если пьют его в ранние часы и натощак. В воскрес­ный же или праздничный день эта торговля, если особенно поселяются с ней, как в селах, вблизи церкви, где больше проходят люди (и не жалеют дорого оплачивать эти места для торговли),—такая безвременная продажа напитков решительно может быть названа осквернениемпраздника. Почему же? —потому что возможность рано упиться вином, какую предоставляет она, и на какую решаются слабые, оканчивается в селах вот чем: в сельские пре­стольные праздники, на пасхе и в другие общие для всех христиан праздничные дни, до обедни по улицам встре­чаются поющие песни или уже падающие на землю, а в церкви за обедней далеко не достает совокупности всего прихода.—О, благонамеренный читатель этих наставлений! будь ты, сколько можешь, другом народа на сей раз: ого­варивай, обличай недозволенную и гибельную для слабых простолюдинов торговлю вином в ранние часы праздника.

Излишества в удовольствиях, допускаемые под предлогом праздника

По слову Божию «в день святый», т. е. праздничный, можно и «ясти тучная и пити сладкая» (Неем.8,10), подобно тому как прилично в этот день одеться лучше, чтоб почтить чистоту праздника,—уместно обновить только что сшитую одежду, чтоб начать носить ее с бытности в храме Божием. Но все это должно быть не иначе как «во славу Божию» (1Кор.10,31), с благодарною мыслью к Богу или с радостью о Божией Матери и святом, в честь которых совершается праздник. А не хула ли это на праздник и не глумление ли над праздником говорить (и сообразно словам поступать), буд­то праздник Господень для того, чтоб дозволить себе пирование и всевозможные увеселения, будто повеселиться в праздник какой-то необходимый долг, и во всяком слу­чае можно без зазрения совести? Какое это извращение святых дней, и притом—во имя праздника! крестьянин захо­дит вскоре после обедни (если только был еще у обедни) в дом веселых питей, и—там остается до самого ве­чера, или же переходит вместе с другими из дома в дом, от знакомых к знакомым, везде угощаясь: после этого ему тем только и помнится праздник, что он попьянствовал. Рабочие, ремесленники, прислуга и разные служащие, которые живут в городах и сравнительно с крестьянином больше зарабатывают себе денег,—после обеда в праздник идут в трактиры и пивные, чтоб там от­дохнуть после шестидневного труда. Но что же это за отдых для тела и души? Сидит себе человек за вином или другим опьяняющим напитком,—сидит в продолжении нескольких часов среди табачного дыма, испарений от вина и других вредных миазмов: таким образом по телу, своею кожею и легкими, он воспринимает в себя душный и вредный воздух, а по душе занимает себя ка­кими-нибудь пустыми и безнравственными разговорами. Это ли отдых после трудов? здесь ли возобновление сил на новые труды в будущей неделе? это ли значить помнитьи святитьседьмой день? (Если уже простолюдин хочет ознаменовать праздник каким либо лучшим напитком, чем вода и квас: то гораздо полезнее было бы ему за­вести у себя чай или пойти в чайное или кофейное за­ведение; потому что чай не произведет охмеления, а кофе и нельзя употреблять в излишестве). Горожане и жители столиц, более развитые и состоятельные, отправляются в воскресенье после обеда на такие удовольствия и развлечения, к каким кто расположен и привык и на что каждый более имеет средств: одни идти гулять в общественных садах, другие—слушать музыку или смотреть фокусников, третьи в театр, а четвертые предполагают всему этому картежную игру: и все, закончив так день и возвратившись домой, говорят (хоть и против внутреннего убеждения), что «приятно провели время». Но что же приобретено ими от такого времяпрепровождения для души? чем тут принесена служба Господу Богу в праздничный день?— О, православный христианин! «Время» и без того у нас «прекращено есть прочее» (1Кор.7,29). Не погубляй же праздничных часов на пресыщение и пьянство, на гулянья и зрелища. Иначе ты дальше становишься от христианского упования, чтоб удостоиться вечного праздника в будущей жизни, чтоб вечно на том свете субботствовать.

Раздел 4: Нарушение праздников в особенности

Не по христиански препровождение святок

«Христос на земли возноситеся», поется на праздник Рождества Христова. Все 12 дней, от этого праздника до крещенья Господня, называются «святками» в том между прочим смчсле, что христиане должны проводить их «свято», как бы один день, хотя будничные занятия в промежутки их и не оставляются. В эти дни, пусть пост уже пре­кратился, и не бывает священнодействия брака. Между тем, тут чего-чего не бывает! Допускают «наряживанья: меняют лицо русского-православного на чужой вид и по племени и по вероисповеданию, например, татарина, турка; даже совсем изменяют человеческий образ на какое либо уро­дливое изображение, например, зверя, или страшное, например, бесов. Тут преимущественно приурочивают «гаданья» с зачарованьями и подслушиваньем. Тут же бывают такие «игры», которые не только забавляют, но иногда и пугают и не только детей, но иной раз и возрастных. Ко всем этим увеселениям во время святое Церковь не может быть снисходительна тем более, что они остаются у русских от язычества. Когда древние русские покланялись ложным богам, то в числе других богов у них был праздник солнцу, называемый «колядою». Праздник этот выполнялся, между прочим, 24 декабря, т. е. накануне праздника Рождества Христова, и сопровождался песнями, пляской и другими бесчиниями. В язычестве он обходился одним днем, а теперь занимает целую неделю, ту самую, которая называется у православных «святками». Как же несвойственно христианину допускать в своих развлечениях то, что напоминает об язычестве и идолопоклонстве, и в те-то дни, когда идолы погибли (по преданию известно, что когда младенец Иисус Христос, спасаясь бегством от Ирода, вступил в Египет, то все идолы в Египте пали)!— Нет, ты, добрый христианин, убедившись в том, что такие святочные развлечения не Христа славят, а язычество напоминают, не детством отзывают от себя, но часто сопровождаются вредом и для нравственности молодых лю­дей и для здоровья их и для порядка внешнего,—ты по­сле этого отвращайся от них сам и удерживай членов своей семьи.

Не христианское  празднование пасхи (пасхальной недели)

Это другой у православных продолжительный праздник в году, в смысле же отдохновения от житейских работ и единственный. Хоть работающий имеет часы для своего отдыха и каждый день, во время сна и обеда: но этих отдыхов. этих свободных часов, когда неизбежно и естественно приостанавливается его работа— деятельность, еще недостаточно для тела, а тем боле для покоя души. Если изо дня в день продолжается наша непрерыв­ная деятельность,—полезны и необходимы нам прежде все­го целые промежуточные дни для отдыха: то есть, дни воскресные и особые праздники. А затем в продолжение го­да Православная Церковь щедро удалила уже для полного отдохновения (не то что на святках) целую неделю, на пасxе. Это есть беспримерный праздник на земле: это дни небесной радости для христианина, живейшее напоминание о пасхе вечной и некоторое предощущение покоя и радо­сти в той вечной пасхе, т. е. в царстве небесном. Но столь великая радость праздника, прежде в земной церкви, а потом—как ожидается —в небесной, приобретена не другим чем, как страданиями и смертью нашего Иску­пителя (1Кор.5,7). Первые христиане и проводили пасхальную неделю в том самом настроении духа, для которого она отделена из недель целого года Церковью. Это видим из пасхального богослужения, из церковной истории и правил соборных. Так они проводили пасху с самыми чистыми чувствами: «очистим чувствия и узрим»; — без всякой вражды между собой: «друг друга обымем.., простим вся воскресением»;—без мирских грешных скаканий, в другом духовном игрании: «веселыми ногами пасху хваляще вечную…, и играюще поем виновнаго»;—среди самого разрешения «на вся» без одуряющих пиров, более всего в пире веры: «приидите пиво пием новое…»; наконец— в утешении от трапезы Христовой: на пасху они, обык­новенно, приобщались (Лаод.соб.14). На пасхальной неделе были за­прещены зрелища 6 вселенским собором для той же цели, т. е. чтоб христиане в эти дни «радовались и тор­жествовали во Христа» (прав.66). Но ныне, напротив, с самого же утра Светлого Христова Воскресения начинают, и так до конца недели, продолжают проводить праздник в одном винопитии, пустом увеселенье и гулянье. Только что произнесут взаимное приветствие, выражающее радость о том, что Христос, распятый и погребенный по-видимому как только человек, ожил—воскрес, потому что быль Богочеловек, истинный Бог,—как только скажут: «во­истину Христос воскресе», и — уже сами умирают для жизни со Христом. Безобразно-нетрезвые при встречах своих приветствуют себя этими же словами: «Христос воскресе», и даже повторяют их как бы законное основание к разгулу, когда угощают и угощаются до излише­ства вином: не смелая ли тут игра в святые слова? Вместо ежедневной бытности у пасхальных вечерень, за­утрень и обедень, одни—как в клубах—на все вечера назначаюсь собрания в том или другом роде забав и, естественно, по утру просыпают; другие—как простолю­дины и рабочие—то очень рано проходят по улицам с песнями и своей музыкой,—рано, когда другие только что пробуждаются от сна или стоят на утренней молитве и тем самым обеспокоивают религиозное чувство других, то и очень поздно, когда другие уже находятся на постели. Вместо наслаждений таким священным, радостным и доступным во всякое время дня зрелищем, как в церкви открытые царские врата, приближение к глазам всей святыни алтаря,—вместо этого идут в балаганы, чтоб смотреть на смешные представления, или только на качели. которые все-таки показывают детское состояние человека. И так-то вот не умеют оценить драгоценное время напо­минающее о вечном праздники в раю, так-то из лю­бителей Христа делаются почти врагами Его!—О, тяжкие оскорбители святой недели! хоть раз, хоть один год, отпразднуйте пасхальную неделю истинно по христиански, и вы почувствуете, что «радость ваша исполнена… и радо­сти вашея никто же возмет!» (Ин.16,24.22).

Не по христиански исправление именин

«Ирод рождеству своему вечерю творяше» (Мрк.6,21). Именины это—одиночный или одноличный праздник. Но в нем принимают участие—празднуют своим отдыхом, только не с утра, а с полудня или под вечер,—и другие, кто близок к имениннику. Именинник бывает каким-то торжественным лицом, удостаивается особенной чести от низших и равных себе, и особенного снисхождения от высших или старших. В основании своем (в принципе) все это должно быть потому, что день именин для христианина есть совокупность самых важных воспоминаний и неотъемлемых преимуществ его. Разумеем—рождение его на свет, всегда близкое ко дню его именин, — святое крещение, при котором чаще всего и дается имя, и первое звание его в жизни, как христианина, дающее на­дежду и право наследовать царство небесное (у магомета­нина и язычника уже не может быть праздника именин). Истинно-христианский день именин, кроме бытности у всех служб дня, следует проводить так: отслужить молебен соименному святому; гораздо более оживить обращение к нему своей мысли и сердца, чем во все прочие дни года, когда он на каждой утренней молитве прежде прочих святых нами призывается; желать и просить его о том, чтоб сподобил «соединиться с ним и в будущем веке»; повторить чтение жития его или только живее припом­нить его жизнь; подать милостыню или сотворить большее этого богоугодное дело, если позволяют средства; приобщиться Св. Таин Христовых. Без сомнения, можно от­личить день именин и принятием у себя гостей, обедом или вечером: только трудно совместить с приемом у себя и угощением поздравителей сосредоточенность ума и воздержание языка в том случае, если именинник приступал к св. причастию, о чем гости могут и не знать, сле­довательно не будут оберегаться шуточных и всяких разговоров с ним.—Но как же на самом деле боль­шею частью христиан проводится день именин? Иные только с вечера успеют выслушать у себя в доме или в квартире всенощную, а затем им уже не до молитвы: другие и этого не выполняют. Утром они намеренно увеличивают часы своего сна, потому что не предполагают среди дня по обыкновению своему отдохнуть. Если они не позаботились раньше выйти из дома к обедне, то и не уходят; потому что принимают поздравителей одного за другим. А там и пройдет час обедни! могли бы они хоть в доме исправить молебен своему святому, но стесняются в этом из-за гостей, которые уже начинают собираться к обеду. Затем, заключают себя на весь день в комнатах, оставаясь с гостями; приглашают музыку, устрояют пляску, угощают других и сами вином уго­щаются. Что же от такого праздника остается для их духа? когда и как тут занят им свою душу воспоминаниями о Божием даре жизни, о великом счастии крещения, о правах христианина на царство небесное и о тезоименитом святом? когда и как им подумать о прожитом годе и испросить Божие благословенье на новый год, так как без Божьего благословения и не будут иметь всей силы приветствия им поздравителей быть здоровыми, счастливыми и долговечными? когда и как тут им уси­лить свою молитву к Господу Богу и соименному святому? Будто именинник сам собой имеет имя, а не от Цер­кви принял его, будто он выше своего христианского имени и нет ему дела ни до соименного святого, ни до тех великих милостей Божиих, которые иным христианам не­вольно приходят на память в день именин. Так же точ­но смотрят на состояние именинника и большая часть го­стей. Именины с одной стороны—только побуждение соз­вать гостей, а с другой—повод быть в гостях. — Ты, добрый христианин, не помрачай у себя этого светлого дня шумным пиршеством; старайся тогда выполнить прежде и более всего духовную сторону праздника; если должен будешь принимать у себя гостей,—и тут успевай чаще обращать свои глаза к иконе с горящею пред ней лам­падою!

Опущение молитвословий со святой водой и особых в доме или квартире у себя

В посланиях апостольских не раз говорится о до­машней церкви(Рим.16,4). Дом каждого христианина и может быть малою церковью в том преимущественно смыслов, что внем истинная вера живущих проявляет себя службою церковных молитвословий чрез священника. Так, например, обязанность каждого православного прихожанина принять в свой дом или квартиру священнослужителей с крестом Господним и со святой водой в праздник Богоявления и в престольные праздники храма; созвать причт для освящения дома или квартиры после перестройки их; при­гласить священника, чтоб освятил новую квартиру, чтоб совершил водосвятие или всенощную или молебен по приезд в новый город или в новое селение или пред но­вою обширною иконою. И эти минуты, когда совершает священник в доме или квартире молитвословие, составляют для хозяина дома духовный праздник: благослов­ляется его жилище, освящаются его комнаты,—не только кроплением святой воды, но и присутствием в них престольного креста и евангелия, курение ладана, после которого благоухание приятно ему слышать, и возжжением многих свеч на особом столе, на остатки которых приятно ему потом посматривать. Между тем есть такие правос­лавные, которые и отказывают каждый раз священнику, готовому посетить их с крестом Господним и святой водой подряд с другими домами, и не заботятся сами пригласить его к себе в другое время для домашнего богослужения.—Ты, добрый сын Церкви, люби освящать твою храмину церковным молитвословием!

Раздел 5: О постах, для которых полагаются свои часы, дни и недели (пощение на несколько часов)

Питье или ядение прежде окончания обедни в праздники

Посты не составляют праздничного времени: но они или приготовляют к какому либо великому празднику или сами по себе составляют службу Богу почти всегда совместно с будничною работою или деятельностью. Посему там, где говорится о служении Богу, в особенные вре­мена,—там вслед за воскресными и праздничными днями должна быть речь и об них. На первом месте поставим только краткие говейные часы. Так например, не следует пить и есть в праздники до обедень и прежде окон­чания обедни. В праздники пост не полагается «во всем его объемы», т. е. и в качестве пищи и в количестве ее и в отдаленности часа,когда принять пищу. Но если ка­чествопищи, как в самый пост, непременно соблюдает­ся, то ослабляются последние требования поста, т. е. коли­чество принимаемой пищи и отдаленность часа для принятия ее. Праздники составляют не дни сетования или печали, но дни особенной радости для духа, особенности милостей Божиих, которые и додаются верующему христианину бо­лее в это самое время, чем в простые дни. Но какой же, после этого, смысл иметь пощенье в праздник, если оно между тем бывает выражением печали о грехах? Не один смысл и не одна цель у поста, но несколько. Пощенье в праздники до известного часа необходимо, как подспорье, как товарищ молитве: потому что с одной стороны — первое, чемсвятится Богу каждый праздник, есть молитва, а с другой—с молитвою имеет тесную, дружественную связь пост (Мф.17,21). Значит и необходимо удер­живаться от пищи и питья каждый раз до обедни в воскресенье и праздники, как в часы всецело посвящае­мые на молитву. В самом деле, не труднее ли нам обра­щать к Богу молитвенный дух, если мы поели или толь­ко пили до обедни в воскресенье? Затем, следует ли разрешать хоть в этот день на трапезу прежде того времени, ч-м за литургией совершится трапеза Христова, или бескровная жертва? Не лишает ли себя в таком случай христианин права и дозволения принять антидора или прос­форы, принятие которых освятило бы его душу и тело? Говорят иные к извинению себя: «привыкли уж мы к раннему чаю или к ранней еде». Но ради этой привычки сливать утро светлого праздника или каждого воскресенья с днями будничными, показывает и невнимание к празд­нику и детскую зависимость от ничтожной привычки. Уже­ли же трудно пожертвовать каким нибудь чаем для празд­ника и для обедни? Даже не приятнее ли устроить для се­бя такое разнообразие, чтоб раз в неделю не пить утром чаю или не поесть ничего, чем подряд круглый год встречать каждое утро с каким-то нетерпеливым ожиданием чая или куска хлеба? (Отсюда тяготит некоторых неядение и в то одно утро, когда готовится приобщиться Св. Таин). Говорят еще: «не ради одной привыч­ки пьем чай или ежим рано в воскресный день, но и по нужде подкрепить свои силы». Если силы очень слабы или если ожидает кого особенный какой либо труд впе­реди, до окончания еще обедни,—то это назовем исключением. — Ты, православный христианин, не унижай себя броскостью на ранний чай или на раннее едение в воскре­сенья и праздники ради того только, чтоб быть покорным слугой своей привычки и не отказать себе в привычном удовольствии.

Неразличие часов относительно пищи после полуночи на постный день

После 12 часов ночи настает не только вполне цер­ковный день, но и начинаются естественные сутки. Это уже глубокое утро следующего дня. Мироносицы после полуночи явились у гроба Господня, и—Господь уже быль воскресшим: а Он должен был воскреснуть, по предсказанию пророков и Своему, не в субботу, а в третий день после Своей смерти. И так безразборчивости в столе скоромном после полуночи на день постный не должно быть. Естьскоромные кушанья и до излишества употреблять охмеляющие напитки на среду или пятницу или же на первый из дней поста в счет предыдущего дня, это есть лукавство совести и пренебрежение к уставам церковным. Истинный сын Церкви не допустит себе такой безразборчивости. Скорее же может каждый разрешить на малое питье или еденье скоромного после полуночи с постного дня на ско­ромный, например, после пятницы на субботу: это может случиться в дороге и при недостатке постной пищи.—Ты, христианин, будь на сей раз «верен и в малом»,чтоб при­готовить себя на верность «во мнозе» (Лк.16,10)относительно подвига постного.

Раздел 6: О несоблюдении однодневных постов

Несоблюдение поста в среду и пятницу

Постная, а не иная, пища в эти дни принята в пра­вославной Церкви от самых первых времен христианства (Петр.алекс.пр.15). В среду пост полагается в память того, что тогда был предан на страдания (продан, обещан на словах) Господь наш, Иисус Христос, а в пятницу—ради самых страданий и распятия Его. Следовательно кто не хочет поститься в сии дни этим малым пощением, как перемена пищи с молочной и мясной на рыбную или ра­стительную, кто совсем безразлично принимает в настоящем случав дни в недели, даже не помнит, когда бывает постный день: тот, кроме непослушания правилам церковным, показывает в себе малое благоговение к искупительной жертве Спасителя мира. Пусть целые посты иной или иная и соблюдают. Но когда среди мясоястия сплошь по средам и пяткам они едят и пьют скоромное: это значит, что разрешив раз на скоромное, уже нисколько не хотят ограничить спою плоть и свое чрево. А между тем прекрасным ограничением для них было бы после нескольких дней мясного стола вдруг очутиться на постной и простой пище, хотя и всего на один день. Та­кая готовность в каждую пору отказаться от чревоугодия очень полезна христианину вообще для самообладания. (Вместе с тем, по удостоверению медицины, эта перемена в каждой неделе скоромной пищи на постную приносит пре­красную пользу здоровью: она сдерживает сгущение крови, помогает очищению желудка, дает время отдохнуть пищеварительным органам, наконец,—приятно разнообразит пишу)-—Православный христианин, постись «двакраты» в неделю (Лк.18,12): чем чаще будут подобные твои лишения для Господа Бога, тем больше будут твоих приобретений для духа и вечной жизни.

Нехранение в строгом посте дней: «Усекновения главы Предтечи, Воздвижения Креста и пред праздниками Рождества Христова и Богоявления»

Постный устав о первом из этих дней определяет: «ниже рыб подобает вкушати, да не сообщницы явимся Иродову чревоугодию». Здесь в одном дне сходятся два воспоминания: рождение на свет Ирода и преставление от света св. Предтечи; последнее событие было последствием первого. Хоть «усекновение главы Предтечи»—праздник: но может ли христианин, поставив для себя в этот день праздничную трапезу, не встретиться мыслью с пиршеством Ирода, которое окончилось кровавою жертвою? Посему для христианина бывает в этот день строгий пост, которым выражается живейшее участие в страданиях и смерти Крестителя.— Относительно второго дня в постном уставе сказано: «сыра и яиц и рыбы никако же дерзнем коснутися». Хоть тем боле воздвижение креста, на котором распят Господь наш, есть праздник и утешение для верующих душ: но в виду креста кто не придет к живейшему воспоминанию своих грехов, ко­торые и вознесли Господа на крест? кто при этот не вспомнить о страстях Христовых? Посему для христианина в этот день также полагается строгий пост. О пощении накануне праздников «Рождества и Богоявления», которое относительно качества или рода пищи одинаково с первыми днями, еще прибавляется; «совершенно ядим по отпуске вечерни». Это, так называемые, «сочельники». Пер­вый из них, или рождественский, дает мысль о вечерней звезде, к которой по преданию может приближаться наше говенье и которая напоминает об усердном исканий волхвами родившегося Христа, как усердно и христианин го­товится встретить праздник Рождества Христова; а второй— крещенский приводит на память крещение Господа на Иopдане (по преданию оно последовало так же к вечеру,  и вместе с тем—требует, поститься до богоявленской воды.—Христианин! если тебя застигают эти однодневные посты вдруг, как особенно среди праздника святок «со­чельники»: то здесь, между прочим, и прекрасный нам с тобой урок не пристращаться к сладким и тучным блюдам.

Раздел 7: Нарушение недельных постов

Извращение цели сырной недели

Сырная неделя вовсе не принадлежит к числу церковных праздников. Предназначение ее: быть легким переходом от мясоястия к строгому посту. В церковных книгах о ней сказано: «сырная седмица установлена свят, отцами ради никоего предочищения, дабы мы не впали в уныние, перешедши внезапно от мясояедения и многоядения к крайнему воздержанию в пище; так же для того, чтоб не было какого либо вреда для нашего тела. Так как пост четыредесятницы строжайший из постов, то Церковь приготовляет к нему дух христиан еще прежде сырной недели своими чтениями и песнопениями, которые пробуждают чувство покаяния. На сырной же неделе она хотела бы подготовить к подвигам поста и самое тело наше. Посему на этой неделе она полагает вообще полупост: «ядим дважды днем сыр и яйца». В среду и пятницу стол в этом же роде предлагается иметь только «единою днем». В эти дни уже и не бывает обедни, уже начинаются великопостные поклоны. Между тем что же? Сырная неделя везде проводится так, что не толь­ко не приготовляет к великому посту, напротив—на каждом шагу, как нарочито, разрушает приготовления к нему. Тогда вот каждый день утром делают полуобед, которого раньше не было же и который решительно идет в разрез с поздним ядением и питьем во дни ожидаемого поста, особенно в первые дни его; допускаются пирования, у простых—где случится, а у состоятельных— в домах собственных и в клубах общественных, и— опять сряду несколько дней; делают временные балаганы, где забавляют простой народ и пляской и прибаутками; устрояются искусственные горы для ската по ним, приятного бы только для детской натуры: рядом же с этими пунктами увеселений идет продажа разных снедей и веселых питий, и тут -то истрачиваются те деньги, который могли бы восполнить заработки, опущенные по случаю недельного говенья в пост; наконец придумано столько за­бав, представляется кругом столько рассеянности, что подобного нет во всякое другое время года. Отличительный же характер этих забав и этой рассеянности на сырной неделе: улица и во многих местах безобразие. И вот привыкших в продолжение недели к такому пресыщению, к нетрезвости, увеселениям и к уличной рассеянности вдруг застигает пост с своим сухоядением, поклонами, покаянием, уединением! Как же трудно и довольно воз­держному человеку сделать этот быстрый переход от до­вольства к скудости, от смеха к плачу о грехах! От­сюда великопостный колокол бесполезно издает смиренные свои звуки, приглашая в церковь к службам первого дня: отсюда тяжелые вздохи о сырной неделе, проведенной беспорядочно; отсюда раздражительность в домашней жизни и скука на все окружающее. Тем более как тяжело невоздержным то людям вступить в велики пост! Отсюда нетрезвость некоторых из них даже и в первый день поста; отсюда вопиющее безобразие масляницы своего рода для извозчиков и прислуги. Боже мой! какое же это извращение благих преднамерений Церкви! какое отвлечение от поста вместо приготовления к нему,—затруднение его для себя во всех отношениях вместо облегчения! И при всем этом никто из тех, которые так проводят сырную не­делю,—никто не сознает, что совсем иначе следовало бы проводить ее: не находят тут ничего странного, потому что так уж масляница проводится издавна. Самые бедные, с трудом приобретающие себе насущный хлеб,—и те тратятся на прихоти ее. Не лучше ли было бы совсем не назначать этой приготовительной недели к посту в виду того, чтотак извращают смысл и цель ее? Но ради существующего зла несправедливо было бы отказать существованию добра: так и ради злоупотребляющих сырною не­делею не исключается она, потому что есть же такие для которых она служить приготовлением к подвигам поста.— Искренний сын Церкви! припомним себе на этот раз внезапность Ноева потопа и дней Лотовых. Потоп вдруг застиг людей, которые были «ядущи и пиющи» (Мф.24,38); так и огонь содомский ниспал тогда, как люди «ядяху и пияху» (Лк.17,28). Значит в том и другом случае грозные события с особен­ною неожиданностью сказались тем, которые были преданы невоздержанию: невоздержание-то, не помнящее Бога, и было обстоятельством, предваряющим столь грозные события. Ах! Если б это сравнение, т. е. внезапности великого поста после увеселений сырной недели с внезапностью тех грозных событий, так подействовало на нас, что мы поло­жили бы твердую решимость на будущее время проводить сырную неделю только по намерениям Церкви, а не по извращенным понятиям и грешным обычаям миpa!

Рыбный стол и вино в те дин постов, когда нет на них разрешения

По правилам Церкви те христиане, которые без вся­кой нужды и без всякого различия дней употребляют в посты, особенно в великий, и рыбу и вино, «в прещение их сластолюбия», не удостаиваются приступить к Св. Тайнам в пасху (Номокан. 225). Эта епитимия была чувствительною для древних христиан, которые кроме приобщения среди вел. поста приобщались и в день пасхи. Ныне она, конечно, не устрашит плохих постников. Но преслушание Цер­кви не должно ли смущать совесть богобоязненного сына ее? но чрезмерное ослабление для себя поста не уменьшает ли для нас и награду за него и не отнимает ли у не­го пользу? В самом деле, разве это подвиг поста, если только не едим мясного и молочного, но рыбное и вино дозволяем себе сряду не только в успенский, петров в филиппов посты, а даже в четыредесятницу, среди ко­торой между тем рыбный стол разрешается только дваж­ды: в праздник «Благовещения» и в «Вербное воскресенье»? Это лишь один шаг вперед от решительного нарушения постов. Рыбная пища только менее утучняет тело, чем мясная. Она также не обходится без закалания, или пролития крови, как и пища животная. Велик ли это отказ себе, чтоб не есть лишь мяса, а питаться изо дня в день рыбой и употреблять вино, сколько душа захочет? Говорят: к чему еще такая разборчивость в постном столе? довольно, если ядим постное, а не ско­ромное». Нет; разборчивость кажется излишнею только при легком взгляде на дело. А в сущности качество са­мой постной пищи важно; глумиться, например, нечего над тем, что уставом церковным в Лазареву субботу раз­решается икра рыбная, но нет разрешения на самую рыбу: найдем разницу и между икрой и рыбой, если всмо­тримся. В раю что же было запрещено: количество или качество пищи? Не последнее ли, так как мера ядения не была особо указана, но был определен самый плод древа? Иные слагают с себя точное по уставу соблюде­ние постов «болезнью и особенною слабостью сил». Больным и слабым, действительно, пост ослабляется; так, например, жене, разрешившейся от бремени, дозволяются масло и вино даже на страстной неделе (Тимоф.алекс.10). Только должны бы слабые и нуждающиеся в ослаблении для себя постного устава советоваться со священником: «священнослужитель (сказано) разрешит употреблять… или елей или вино». А когда пройдет слабость, когда укрепится здоровье и вместе с тем уменьшатся труды занятий, как, например, под старость лет: тогда должны бы они снова с посте­пенностью возвратиться к строгому посту, например, в вел. пост сначала разрешать бы себе рыбную пищу только по субботам и воскресеньям, а потом и совсем отстать от нее, кроме дозволенных дней.—Ты же, верный сын Церкви, старайся соблюдать посты в точном смысле уста­ва! И не будь так слаб в своих правилах, чтоб лег­ко склоняться по просьбе других на рыбную пищу в тот или иной день среди великого поста, когда между тем не был намерен есть рыбы, и дома у себя не приготовлял же ее. А если в точности почему либо не выдержишь поста, то по крайней мере не считай себя правым. Коли не исправен, то и проси у Бога прощения.

Пресыщение и постною пищею

В правосл. Церкви пост должен быть соблюдаем не только в качествепищи, но и в количествеее. Нуж­но употреблять самой постной пищи не более, как тре­буется для поддержания жизни, и по мере понесенных или только ожидаемых трудов; например, рабочим людям из­винительно большее количество постной пищи. Посему пост не имеет совершенства, если употребляют постную пищу до пресыщения, до болезни, если придумывают многие постные блюда с разными приправами и сладостями или же в двух-трех постных блюдах бывают слишком невоздержны; если в пост прибегают к разным лакомствам, и так-то каждый день. Святые угодники в посты ели столько, что можно было считать их как бы голодными.—Впрочем мы не смущаем тебя, послушный сын Церкви, если ты иногда бываешь невоздержен или особенно изыскан, соблюдая буквально пост. Не говорим тебе, что у тебя поста совсем нет. Мы назовем тебя добрым постником и за то уже. что ты отказываешь себе, например, в вел. пост, врыбе и вине, что питаешься, хоть бы и неумеренно, растительными лишь продуктами. Но благословляем тебя соблюдать пост и в самом посте, например, не есть и не пить часто и много.

Неусердие быть в великий пост на одном сухоядении и однократном только в день ядении, как это предлагается постным уставом

«Сухоядением» называется пища сухих плодов с хлебом, а иногда и вареная растительная пища, также «укроп с медом», которому у нас может соответство­вать чай. Высшая степень его—хлеб и вода. Такой глу­бокий пост внушается соблюдать среди недель великого поста (Лаодик.50). Тогда же следовало бы есть только однажды в день. Так, например, в первые два дня первой недели великого поста совсем не положено пищи тем людям, которые здоровы и могут вынести такое пощение; в среду после обедни полагается обед, но только из хлеба и вареных овощей: слабым же силами и престарелым ле­тами дозволяется подкрепить себя хлебом раньше, во вторник после вечерни; в четверток опять не положено сто­ла; в пятницу та же трапеза, как и в среду, с прибавлением только разваренного пшена (кутий);—на следующих неделях, кроме суббот и воскресений, полагает­ся употреблять пищу каждый день, но однажды и то не раньше вечера. Вино и масло разрешаются в субботы, в воскресные и праздничные дни среди великого поста. Не говоря о времени, когда произошли такие подробности великопостного устава, мы должны заметить, что правила о строжайшем соблюдений четыредесятницы идут от времен апостольских (Апосмт.прав.68). Св. подвижники, которых и вся жизнь представляла великий пост в строгом смысле, не только со всею точностью соблюдали эти правила о велико-постном пощении, но по усердию выносили гораздо высшие подвиги поста. Между ними были и особые подвижники на сей раз, известные под именем «святых постников», как, например, Иоанн постник, саном патриарх (Четь-мин. под 2 сент.), Симеон дивногорец (- 24 мая), Савва препод. ( — 5 дек.) и друг. Были даже такие, которые, подражая сорокодневному неядению Спасителя, ни­чего не ели в продолжение 40 дней, как, например, препод. Герасим (- март.4, др.патер. гл.4 сказ.83). — Сын православной Церкви! мы указали тебе строжайшие правила пощения и высокие примеры постничества с тем намерением, чтоб ты тем более устыдил­ся своего уклонения от строгостей церковного поста и ста­рался бы приближаться к точному по уставу посту. Вспом­ни еще, что и ныне есть такие люди, которые среди своих работ (поденьщинами) по бедности своей питаются одним хлебом и водой.

Несоблюдение без пищи великого пятка

«Егда отъимется от них жених, и тогда постятся в тыя дни» (Мрк.2.20). Так предсказал Спаситель о своих учениках, которые и стали поститься в своей скорби, когда Его не стало с ними. Но и мы все также ученики и последо­ватели Иисуса Христа. Посему в день распятия Его у нас и литургии не бывает. Посему в этот день не полагается совсем ни пить ни есть, исключая самых немощных людей. Когда человек поражен каким-либо горем, тогда он. обыкновенно, продолжение некоторого времени не пьет и не есть: так и глубоко-любящим Христа, уже не до пищи, когда Христа бичевали и распяли на кресте, когда живейшее представление Его страстей со всею же живостью сознания приводить нал на память тяжкие наши грехи, за которые требовалось, пострадать Спасителю нашему.—Бла­гочестивый христианин, хоть этот-то один день в году— великий пяток проводи совсем без пищи и питья, или в крайнем случай без пищи! Не бойся, будто заболеешь от такого поста или не вынесешь его. Подольше тогда пробудь в церкви, и—это поможет тебе удержаться от ядения (Древн.патер. гл.4,83). А затем, когда продлишь пост до позднего ве­чера, тогда ночной сон вознаградит для тебя совершенное неядение и—ты встретишь следующий день (великую суб­боту) со свежими силами (Таково уже мудрое предусмотрение природы (а она действует по законам Господа Бога), что сон в никоторой мере и в некоторых случаях заменяет питание. Во время сна менее израсходываются питательные соки и позыв на пищу при нем почти замирает (Отсюда некоторые животные безвредно проводят целую зиму во сне)). На следующий же год легче будет тебе провести в таком же неядении этот день и половину великой субботы: хоть год—промежуток времени велик, но— как известно по опыту—на сей раз пост одного дня имеет большое влияние на день другого года.

Нарушение всех постов, кроме великого, скромною пищею

«Аще кто не хранит поста святых Апостол и Рождества Христова и Богородицы, в церковь сего да не приемлеши» (Номокан.228), вот суд вселенской Церкви на смелых нарушителей постов! В самом деле, что же это за льготу и преиму­щество присвояют себе нарушители постов? Все равно православные христиане, все члены Церкви, всем одни уставы церковные, для всех одни права на благодать Божию, одни надежды на царство небесное. Но вот одни соблюдают посты, а другие—нет. Одни лишают себя в пище и питье, а другие все разрешают себе, будто бы им так и следует, будто бы им и взыскания никакого не должно быть ни пред Церковью, ни пред совестью, будто бы подвижничество христианское, которое на сей раз не усердию предоставляется, не под условием: «аще хощеши совершен бытии» (Мф.19,21) предлагается, но предписывается как запо­ведь, будто оно относится не к ним, а к кому либо иному. Укажут ли на малое будто бы значение этих по­стов? Нет! все они, т. е. и Петров и рождественский и успенский, имеют свое утверждение в правилах святых соборов (5 всел.56, Гангр.19). Римские католики отвергли их, пожелав остаться с одним великим постом. Но как уж они начали де­лать себе послабления, то ослабили и великий пост, в качестве пощения, и даже первые дни его, столько строгие у нас в правосл. Церкви, совсем исключили, будто не принадлежащие к св. четыредесятнице. (Да и в физическом отношении каждый из четырех постов в году имеет свое благодетельное значение. Так, Филиппов пост предохраняет от воспалительных зимних болез­ней; Петров и Спасов весьма помогают переносить летний жар; потому что когда человек питается растительною пищею или рыбою, тогда мало развивает в себе внутрен­ней теплоты; великий пост после строгих дней пощения возвышает цену мясной пищи и, кроме того, дает воз­можность, животным, особенно теплых стран, выплодить своих детей: между прочим, он должен бы быть сбережением мясной пищи для мясоеда, хотя к крайнему сожалению в некоторых городах, вследствие широкой мяс­ной торговли в продолжение его, цена на эту пищу сильно возвышается после него, когда бывает разрешена эта пища, так что из-за прихотей людей состоятельных, кото­рые и великим постом едят мясное, иные бедные люди и в мясоед отказывают себе в мясном столе).—Ты, православный христианин, подумай о суде церковном, ко­торый угрожает нарушителям постов! Не смотри на общий пример в каком либо месте или в кругу каких либо лиц, где даже ни почем считают нарушение по­стов. Каждый должен поститься для собственной души и каждый за свой труд получить награду от Господа Бога, в будущем свете Даниил с тремя отроками не смотрел же в этом случай на пример вавилонян (Дан.1,8).

Мясоястие даже и в великий пост, исключая разве двух-трех недель в нем

«Аще кто не постится во св. четыредесятницу, кроме препятствия от немощи телесныя, да будет отлучен», такова опять воля Церкви о великом посте (Апост.прав.69). Между тем ныне, к горькому сожалению, не мало между православ­ными таких, которые даже и в великий поет разрешают себе мясной стол, для которых круглый год мясоест, которые даже и ту неделю, когда для исповеди и св. причастия оставляют мясные блюда и употребляют рыб­ную пищу,—и эту неделю считают для себя бременем. (Раньше в правосл. России есть в великий пост скором­ное признавалось до того преступным и странным, что на таких нарушителей поста смотрели не иначе, как на жидов: но знакомство с немецкими странами, которые не подчиняются никаким церковным законам, и вольность мысли религиозной приводят вот некоторых к этим смелым нарушениям устава). О «препятствии же от не­мощи телесныя» здесь и говорить нечего; потому что боль­шею частью самые-то здоровые люди, часто тучные, и едят в великий пост мясную пищу. Если же многие из них не приучили себя к посту с ранних лет, то сами же виноваты. Притом, могли бы они приучить себя во всякое время, если б захотели (препод. Дорофей, приучая посте­пенно своего ученика, Досифея, к пощению, с 4 фунтов хлеба в день довел его наконец до 12 доли фунта). Иные думают «поменьше есть в посты, да только молоч­ное и скоромное». Заблуждаются! Качество стащи всегда больше производить бед, чемколичество ее. Между тем как враг-дьявол не может совсем приступить или с трудом приступает к телу постника, которое охлаждено постною пищею, не может возмутить прохлажденной крови этого человека,—к тем же, которые питаются мясною пищею, и так-то круглый год,—к тем он имеет лег­кий доступ; потому что плоть, которая не обуздывается пощением, способна к игранию. Да и самый ум и самое сердце человека в настоящем случае, так как не имеют особенной духовной бодрости, легче повинуются иску­сителю (Лк.21,34). Отсюда не избегают и в великий пост падений плотскою страстью питающиеся в продолжение его мясными блюдами. А что, между прочим, готовят себе эти люди в будущем свете? В свящ. Писании сказано: «брашна чреву, и чрево брашном; Бог же и сие и сия упразднит» (1Кор.6,13). Пищи телесной на том свете, значит, не будет. Между тем они, никогда и нисколько не ограничивая здесь пожеланий своего вкуса и чрева, сильно развивают в себе эту часть природы своей, имеющую совсем погибнуть. Когда душа каждого из них перейдет на тог свет с таким пристрастием и не будет там находить ничего удовлетворяющего чревоугодию,—не будет ли томиться и но­сить сама в себе муку? Жить придется на том свете духом, хотя и плоть возвратится к своему духу: духовную-то жизнь, а не плотяную только, и нужно бы нам здесь развивать. (И в отношении здоровья мясная пища далеко уступает постной, а особенно растительной. Еще ничего бы, если б тело равномерно питалось растениями и животною пищею. Но исключительно мясная пища дает чело­веку плотное и крепкое тело, душе же воинственный характер; она производит быстрое кровообращение, густоту и волнение в крови, вообще разгорячает тело, доставляет телу тучность и слишком раздражительное качество, кото­рое особенно располагает к болезням. Совсем противо­положно действует постная пища, растительная и рыбная, при частом и особенно при исключительном употреблении ее. Эта пища прохлаждает тело, уменьшает выделение густой крови, предотвращает те преимущественно болез­ни, которые обнаруживаются волнением крови, жаром в теле, раздражением в разных органах: в этом отношении она особенно полезна для людей полнокровных, молодых, раздражительных, подверженных приливам кро­ви к груди и голов, наконец—и для кандидатов ча­хотки).—О, православный христианин! ты никогда не ми­рись не только для себя, но и для других, с тем чтоб можно было и в великий пост кому либо употреблять мясной стол без всякой нужды. Эта угодливость чреву показывает, что чрево берет у человека верх над высшими областями, между тем как оно ни мыслит, ни желает. Ведь над ним возвышаются сначала грудь, в которой живет сердце, а потом—голова, где владычествует ум: как же ему дозволять быть выше груди и сильнее головы?

Пощение с ропотом

«Егда поститеся, не будите сетующе… Ты же постяся помажи главу твою, и лице твое умый» (Мф.6,16-17). Слова нет, что пост с первого раза для плоти нашей кажется неприятен, тяжел: плоть с трудом подчиняется ему. Отсюда мы вздыхаем, когда приближаются дни поста,—точно хотят нас увезти куда; скучаем, когда наступит пост; тщательно высчитываем недели и дни, когда окончится пост. Но это отягощение бывает дотоле, пока человек не испытает пользы от поста, как и не ожидает для себя этой поль­зы, как постится только по внешнему требованию устава или старших лиц. Совсем иное, если кто убедится в пользе поста. А убеждаться может каждый по мере того, как с послушанием будет нести бремя его; потому что от поста облегчается дух, утихают страсти, утончается тело, да и сон легче и скорее. Кто внимательно будет наблюдать за собой, когда постится, — кто вообще реши­тельно обратится к Богу после греховной жизни: тот непременно найдет для себя полезнейшим пост и бу­дет держаться его с возможною строгостью. — Зачем же это тебе, христианин, роптать на посты? зачем про­износить брань на постные кушанья? Постясь и жалуясь,ты только убавляешь цену своего подвига.

Умствования против постов, будто они излишни, или только предлоги к нарушению их 

Указания на пост встречаются во всех книгах св. Писания, Ветх. и Нов. Завета. И самая-то первая заповедь Божия человечеству с видимой своей стороны была о воздержании и посте. А еще раньше—делами миротворения— Господь Бог показал людям разные роды пищи, из которых самый первый есть тот, который составляет те­перь для нас строжайшее церковное пощение; потому что прежде явилась растительная пища (в 4 день), а потом рыбная (в 5 день), наконец и мясная (в 6 день). По книге Бытия (Мф.1,29) видим, что в начале пищею для человека были растения, например, плоды с дерев. (Животным же была назначена только зелень. Так. обр. и этот вопросы «от природы назначено человеку равномернопитаться ра­стительною и животною пищею»,—еще не решителен; напротив, перевес в настоящем случае клонится на сто­рону пищи растительной). Затем,—если о каждом из нынешних четырех постов и не говорится буквально в св. Писаний,—для православного христианина они обязатель­ны вполне потому, что их установила вселенская Церковь, которая есть «столп и утверждение истины» (1Тим.3,15).—В суще­стве дела посты и необходимы и полезны. Они уравновешивают в человеке две природы, телесную и духовную; дают уму трезвенность и чистоту, а сердцу некоторую тон­кость и духовность, если только соблюдаются правильно; имеют большую силу на бесов, так что «сей род ничимже может изыти, токмо молитвою и постом» (Мрк.9,29); они — великая помощь христианину в важных событиях жизни (Деян.13,3), в скорбях и трудностях его (Ин.3,10), как знаем из множе­ства примеров по священ. истории; они делают тело способным выносить продолжительные молитвы: тут уже нет гири, которая бы тяготила тело человека к низу. Как же после всего этого неосновательны возражения про­тив церковных постов! Возражений и немало. Только все эти возражения давно уже известны Церкви и не представляют ничего серьезного. Напрасно каждый из возра­жателей думает про себя, будто говорит что-то новое и неопровержимое. Нет; несоблюдающие постов, если еще оспаривают и осмеивают их (иные отсылают их от себя с презрением к духовенству да простонародью, ко­торые будто теперь единственные постники), — эти люди только «прибавляют грех ко греху». Забыли они слова Самого Спасителя: «да не когда отягчают сердца ваши объядением и пиянством» (Лк.21.34). Особенно легкомысленное рассуждение то, будто «посты ныне не современны». Ужели это средство к ослаблению плотских страстей, указанное евангелием и апостольским учением, перестало иметь свою силу? ужели плоть человека, поврежденная грехом, изменилась и не воюет более против духа?—Затем, и все предлоги к нарушению или только к крайнему ослаблению постов, как-то: «негде взять постного стола, дорог он, слабы мы силами (будто и все ныне сделались больны!), желудок не принимает постной пищи, здоровье упадает от поста»:—все подобные предлоги не вынесут в применении к каждому нарушителю постов строгого испы­тания. Относительно, например, здоровья посты всегда были другом здравия и задатком долговечности. В медицине теперь сознают, что растительная пища больше всего располагает к долговечности: собственно диетой врачи назначают более растительную пищу, чем животную, например, так почти во всех острых и хронических болезнях. Жития святых показывают, что великие постники проживали по сто лет и более. Есть даже целые племена, или народы, которые не употребляют совсем животной пищи, но питаются по условиям своего климата и местности од­ними растениями.—Нет! Ты, сын православной Церкви, никогда не допускай ни возражения ни посмеяния на цер­ковные посты. Лучше же тебе покаяться пред Богом в грехе несоблюдения их, чем еще оспаривать несомнен­ное и святое.

Отвлечение других от поста убеждением, примером и в хлебосольстве

«Ядый не ядущаго да не укоряет»(не уничижает) (Римл.14,3). У греха есть несчастное свойство: увлекать с собою других. Это свойство особенно показывают не соблюдающие пос­тов совсем или только во всей строгости их. Так, од­ни упрашивают ослабить говенье (например, в великий пост поесть рыбы или пить вино), — говорит: «ешьте-пейте; ничего, Бог простит; я на себя принимаю ваш грех». И когда нетвердый постник согласится с этими советниками, они считают эту уступку приятным угождением себе, благоволят за нее. Другие совершенно знают, что если они первые нарушат или ослабят пост, то и прочие последуют их примеру: так. обр. из-за своего удовольствия или прихоти, в которых могли бы отказать себе, они отвлекают от поста тех, которые не думали нарушить его или ослабить; так, например, неосторожно поступают старшие в семье. Третьи, пригласить к себе гостей, без разбора подают в постный день скоромные блюда; а когда гость-постник отказывается от их блюд, то бывают недовольны. Четвертые, приняв к себе квартирантов, не приготовляют постного стола для желающих хранить постные дни. Всего чаще в гостиницах по средам и пятницам не запасаются постными блюдами, между тем как не должны бы отказывать никому в своем столе, потому что уже взялись доставлять его за плату. И во всех этих случаях поступают люди не по нужде какой, а только по легкому взгляду на пост, или чтоб не им одним быть нарушителями его.—Ты, сын Церкви, хоть бы сам и неточно соблюдал посты, не привлекай к этой неточности других, но порадуйся за ближнего, ко­торый строго постится; и уважь его и окажи ему возможное содействие соблюсти пост, как он хочет (Когда братья Макария узнали, что он один стакан вина, которым угощали его, дома не пил целый день воды, то и не стали более предлагать ему этого угощения (Четь-мин. под 19 янв.)).

При посте телесном нестяжание себе поста душевного 

«Не такового поста (т. е. чтоб судиться и производить между собой ссоры). Аз избрах… но разрешаяй всяк союз неправды», обличает от имени Божия пророк Исаия (Ис.58,4.6);» покрых постом душу мою» говорит о себе Давид (Пс.68,11), т. е. как тело все от строгого поста покрывается особенною сдержанностью и цломудрием, так и душа вся от умного поста остепеняется; «постяся телесне постимся и духовне», поется за первой же великопостной обедней (Стих.на веч. в среду). Что же составляет душевный пост? Безгневие и смирение: так Давид посредством пощения смирял свою душу (Пс.34,13).—Чув­ство раскаяния во грехах, раздрание своего сердца, а не вретища только: Ниневитяне к посту присоединили покаяние, и—спаслись (Иоанна, 3,10). Усиление молитвенного подвига,—меж­ду прочим в великий пост выполнение и на домашней молитв поклонов со стихами «Господи, владыко живота моего…»; так Апостолы пред избранием Павла и Вар­навы на миссионерскую проповедь не только постились, но и усиленно молились (Деян.13,3); так все святые Божий в посты усиливали и без того непрестанную свою молитву.—Дела милостыни и вообще доброта к ближнему: так постник Корнилий, будучи еще язычником, творил при посте своем и милостыни (Деян.10,30). Но кто постится только для того, чтоб поститься, чтоб не иметь упрека в своей совести или переговора со стороны других, будто он не соблюдает постов; кто не заботится ни об одном из сказанных видов душевного поста, и так-то поставил себе правилом или привык поститься всегда, во всякий пост, или еще сверх постов, например, когда по особенному обету не ест совсем мясной пищи: такого человека мы встречаем еще более жестким, расположенным к гневу, к гордо­сти, к осуждению ближнего и к тому, чтоб соблазняться поведением других, положим, он не ест мяса, но «снедает своею злобою или клеветами брата» (изречение св. подвиж.). Словом, постное голодание одним телом, без духа и теплоты сердца, развивает в человеке гораздо сильнее те страс­ти, которые носят на себе характер духовный. Отсюда замечаем, что некоторые неумные постники во время по­ста сердятся более, чем в другую пору: и бесы ведь ничего не едят, а исполнены злобы.— Ты, православный христианин, не будь односторонним в посте, не постав­ляй его исключительно в пище и питье до мнительности такого рода, будто и кусок сахара в пост нельзя тебе употребить с чаем, яко бы скоромный, но имейпопечение о посте душевном. Впрочем и не слушай разговора тех, которые под предлогом поста душевного пренебрегают телесным постом: у этих людей уже не найден ни того ни другого поста.

Опущение в посты чтения книг божественных и духовных

«Собрашася сынове израилевы в пост и чтоша в книге закона… четверицею в день» (Неем.9,1-3). Чтение в посты священных и духовных книг прямо требуется церковным уставом. Сюда относятся книги «Бытия и Притчей, беседы св. Ефрема сирина, лествица Иоанна, студиты, житие Марии египетской», а также сочинения, которые помогают покаянию, например, «исчисление грехов против десяти заповедей», и приготовляют к благоговейному принятию исповеди и св. причащения. На страстной же неделе нужно слушать в церкви св. евангелие или же дома прочитывать его,—занимать себя по какому-нибудь толкованию или размышлению страданиями и пред­смертными беседами Иисуса Христа, которых верующая душа читает и не начитается.—Христианин! пользуйся для духовного чтения. особенно временем постов; потому что в посты дух боле приспособлен к этому чтению, тогда он ско­рее возлетает к небу.

Светские увеселения и удовольствия в посты, особенно великий

«Плакахом вам, и не рыдасте» (Мф.11,17). Подобно этому кто и на зов Церкви плакать о грехах отвечает весельем и смехом, кто нисколько не различает трогательных дней поста от мясоястия,— тех как бы и не остается больше ничем трогать. Искренний пост требует, чтоб все органы и члены нашего тела постились; так например, для глаз постом должно быть не услаждать их очарователь­ными и соблазнительными картинами; для духа—не ласкать его нежными звуками музыки и светским пением, которые расслабляют душу. Искренний пост требует также отка­зывать и духу в суетных развлечениях, как например, чтение светских повестей, игра в карты. Особенно в такой строгости православные христиане должны проводить великий пост, от первого и до последнего дня его. Великий пост есть время всенародного говенья, всеобщего покаяния, или духовного траура. Господь наш в продолжение этих дней и ночей, за которыми (т. е. сверх четыредесятницы) следуют уже дни Его страданий,—во все это время не пил и не ел. Если мы—говоря о большинстве по своей немощи не можем удержаться от питья и ядения и на один день и на одну ночь великим постом: то однако можем совер­шенно остановить мирские увеселения. Церковь ограничивает в великий пост даже чистые духовные радости; так она не совершает среди недель его полной литургии с пением «милость мира»,—той литургии, за которой душа христианина всегда чувствует на себя влияние какого-то торжества. Тре­буя проводить в подвигах говенья весь пост, а не некоторые только недели его, как первую и последнюю Цер­ковь в этих видах в самой средине великого поста вы­носит крест и полагает его на налое. Как во время брани пред глаза воинов, которые начинают ослабевать духом и силами, поднимается воодушевляющее их воин­ское знамя: так и Церковь выдерживающих в строгом говенье всецело великий пост подкрепляет, успокаивает воззрением на крест, показывая его православным. (Крест на налое в это время, по преднамерению ее, вовсе не бремя на плечи, которое бы и слагалось с плеч вместе со снятием его с налоя, но ободрение для добрых постников) Между тем, оставляются ли в посты светские увеселения? О! тут даже и о великом посте нужно сказать: «плакахом вам, и не рыдасте!»Церковь вся коленопреклонилась и слушает умилительное пение: «да исправится молитва моя…»— а в некоторых домах в эти часы занимаются музыкой то в виде урока, то собственно для удовольствия. Церковь своим звоном призывает к вечерни для припадания на землю с молитвою: «Владыко многомилостиве…»:—а в это время иные отправляются на загородные катанья, где бывают своего рода припаданья (танцевальные в гостиницах). В церкви поется: «покаяния отверзи ми двери…»:— а в мире широко отворяются двери в дома увеселительных собраний и даже в театры. Не похоже ли это на то, как прийти бы на похороны и здесь шутить и веселиться? не разрыв ли это с церковью, членами которой, однако, не перестают числиться поступающие так? (Действительно быль пример в древней церкви, во времена св. Златоуста, что многие пошли и на страстной неделе в театр. Но то было вскоре после язычества, в котором получили свое бытие театры и от которого в верующих христианах еще оставалась сильная привычка к посещению театральных представлений. Св. Златоуст и вопиял против этих ругателей над великими и печальными днями, много раз повторяя к ним в своем обличительном слове: «можно ли это стерпеть? можно ли снести…? забыв важность поста, вы отдались в плен дьяволу. Можно ли это стерпеть? мож­но ли снести?»  (В сл.против зрелищ). Но, конечно, мы должны «простираться» в христианском благоговении и благоповедении «в предняя», а не припоминать на сей раз «задняя» (Фил.3,13). О, «людие мои» пра­вославные! «что сотворих вам или чим оскорбих вас?» (Мих.6,3)— невольно слышится через Церковь этот голос Самого Го­спода в виду всяких увеселений, и даже театральных, великим постом.—Ты, православный читатель настоящих правил о христианской жизни! не мирись даже и мыслью с тем, будто можно одним членам семьи церковной веселиться и ликовать, когда другие по зову Церкви, сетуют о грехах. И не только тебя, наперсник наш, Церковь оберегает на сей раз, как и на всех путях жизни, же­лая тебе душевного спасения; но и «расточенная чада» (Ин.11.52)она собирает и рада бы до одного собрать к вечному спасению. С Божиею помощью сохраняй все положенные ею по­сты и во всех отношениях, т. е.: «и в качестве и ко­личестве пищи; и в часах, когда нужно принимать пищу; и по телу и по душе; и чтением духовным и ограничением себя в суетных развлечениях!» Прийми к сердцу такую мысль, что православие в России потому, между прочим, доселе оставалось и остается еще крепким, что ут­верждается на четырех постах, как бы на четырех столбах, вместо одного столба—как у католиков,—и то ослабленного. С глубоким убеждением остановись на той мысли, что посты-то каждого года, если христианин проводит их в строгости, достойно приготовляют его к вечной жизни и окажутся там для него самым лучшим временем во всей его земной жизни!

The post 4-я заповедь. «Помни день субботний». Е. Попов. Нравственное богословие для мирян appeared first on НИ-КА.

Скачать Заповедь 3 в формате docx

Почитай Бога словом
Раздел 1: Грехи против величия Божия и достоинства святых
** Богохульство
** Ропот на Бога
** Кощунство: а) словами и б) действиями
** Применение божественного и священного к предметам или действиям явно греховным
** Равнодушие — смолчание при чьем либо богохулении и выражение удовольствия к чьему либо кощунству

Раздел 2: О клятвах
** Принятие присяги без страха Божия
** Будто грех принимать присягу
** Двоедушная, или лукавая, присяга
** Ложная присяга (лжеприсяга)
** Клятвопреступление
** Клятва безрассудная или же прямо злодейская
** Упорное выполнение неразумной или же на злодеяние данной клятвы
** Заклятия себя разными неблагополучиями

Раздел 3: О божбе
** Божба без нужды, или в простых разговорах
** Божба во время игр
** Божба в торговле
** Принуждение другого к божбе и даже к частной присяге
** Неверие к божбе ближнего
** Божба помимо имени Божия: а) сотворенными вещами, например, небом, и б) рыцарски: честью, шпагою.
** Свидетельство о себе Божиею Матерью или кем либо из святых

Раздел 4: Об обетах
** Непамятование и несохранение обетов крещения, а также и по присоединению к православной церкви
** Нарушение обетов монашества
** Неисполнение какого либо обета Богу или святым
** Неправильные обеты
** Самовольное заменение или отменение данного обета
** Не от сердца частое призывание имени Божия или святых
** Частое упоминание в разговоре врага Божия
** Название животного именем человеческим, которое начально происходит от имени святого
** Выбор имен новорожденным по одному лишь приятному звуку или же ради частого употребления другими этих имен

Раздел 5: Грехи относительно ревности к славе Божией
** Рассказ о ложных боговидениях
** Разславление ложно икон чудотворными
** Отказ в каком либо содействии и пособии по делу обращения иноверца или раскольника
** Непринятие возможного участия в православном миссионерском обществе или в христианском каком братстве
** Прямое противодействие окрещению или присоединению кого, и вообще православной миссии
** Напрасный отказ быть восприемником кого либо от купели

Грехи 6: О прославлении имени Божия в службах церковных
** Возмущение духа в себе или в других пред темвременем, как идти в церковь
** Гордое в церковь Божию вхождение и такое же из нее исхождение
** Поздний приход в церковь или же преждевременный выход из нее
** Праздные разговоры в церкви во время службы
** Скучающее на службу внимание
** Бесчинное чтение или пение в церкви

Почитай Бога словом

Первое проявление души нашей есть дарслова. Посему внутреннее богопочитание: вера(она относится, преимуще­ственно к умуи составляет содержание первойзаповеди Божией), надежда и любовь (относятся к сердцу и воле, и составляют предмет второй заповеди),—внутреннее богопочитание, естественно, должно выразиться и словомнашим, которое может быть «устным, письменным и печатным». И вот этого-то самого и требует от нас третья запо­ведь десятословия! Все, что относится до словесного почитания Бога и святых Его и что составляет оскорбление нашим словом Его самого и святых, а также что отно­сится до прославления или же до хулы тем же способом божественного и священного,—все это входит в область третьей заповеди, в первом случае—как исполнение ее, а во втором—как нарушение. И так

Раздел: Грехи против величия Божия и достоинства святых

Богохульство

«Отверзе уста своя в хуление к Богу, хулити имя Его… и живущия на небеси» (Апок.13,6).Предметом чьего либо богохуления могут быть: сам Господь Бог, в троице лиц почитаемый, Богочеловек Иисус Христос, Пречистая Владычица Богородица, святые ангелы и святые угодники. Но почему богохульством называются и хульные речи на Божию Матерь и святых?—Потому что «дивен Бог во святых своих» (Пс.67,36): как прославляется и почитается Он во святых, так и оскорбляется за них, когда они бывают хулимы;—потому что Он—виновник их святости; — потому что всегда с ними и они всегда в Нем.—Богохульство, о котором ведем мы речь, это не богохульные помыслы, которым про­тив воли подвергаются иные верующие души и которые не вменяются в вину, как исключительно наглые шептания в душу со стороны дьявола. Нет,—это намеренные и умышленные клеветы и поруганияна Бога или на святых Божиих, произносимые то публично, т. е. боле или мене в многолюдном собрании, то пред некоторыми только лицами (степень последнего богохуления имеют «письменные» хулы, как читаемые только немногими ли­цами).—Что сказать о вменяемости богохульства? Это грех чудовищный. Он выражает какую то ненависть к Богу и святым, показывает отсутствие всякой веры. Первым показателем его был дьявол. Когда дьявол говорил в раю Еве: «что яко рече Бог» (Быт.3,1), то тут слышим клевету на Самого Бога. Какая же это страшная дерзость: человеку, который есть червь, пред Богом, произносить хулы на Все­вышнее Существо! какое безбожие поднимать язык на бо­жественную чистоту действий Иисуса Христа, Который есть вечный благодетель человеков,—искупительная жертва за грехи мира! какое нечестие—поносить Божию Матерь, Царицу Небесную, всегда молящуюся за грешников, какая наглость— клеветать на святых Божиих или приводить в пример из земной жизни их и действительные падения, но только для унижения их, а никак с целью урока или предостережения себя! Они—святые Божии—уже окончили свой подвиг, прославлены самим Богом и все вообще «достойные всего миpa» (Евр.11,38); но и самый меньший из них, например, кото­рый покаялся не задолго перед смертно (как мученик Вонифатий (Четь-Мин. под 19 дек.)) и друг.), есть уже нареченный судия «мирови» (1Кор.6,2) вместе со святыми ангелами и апостолами.— Умышленный и сознательный богохульник, вместе в тем, оскорбляет и ближних. Своими богохулениями он производит всеобщее негодование, касаясь веры, которая есть святыня человека, высшее из всех благ. Слабым душам он и существенно вредит, потому что эти души после его богохулений и подумают иногда: «В самом деле, не так ли…?»  Но и твердые в вере люди, но и глубоко-благоговеющие к Богу и святым, должны усиливать свои чувства, чтоб не ослабить в себе благоговения, например, к Иисусу Хри­сту или Богоматери, которых безбожник в глазах их похулил (Тит.3,10). Он опасный член государства: какого злодеяния нельзя ожидать от того, кто не боится поносить Самого Бога и святых? – За богохульство в ветхом завете назначалось смертная казнь: например, Навуфей по ложному завинению в этом грехе был побит камнями (3Цар.21,13); в новом завете этот грех относится к признакам последних времен (1Тим.1,2.20). —Что же может исправить богохульника? Если богохульство произносится по неразумию или как только сильнейшая брань в нетрезвом виде или же по заблуждению, как в последнем смысле называл себя «хульником» апостол Павел (1Тим.1,13): то оно пройдет вместе с тем, как к человеку возвратится разумное сознание,—и не будет лишено помилования. Но сознательного, но намеренного и многократного богохульника вразумить и исправить разве кара Божия; так некогда был наказан за свою гордость и богохульство царь Антиох: еще живым стал гнить Антиох; зловоние от него исходило на целое войско и было невыносимо для всех (2Мак.9,17.28.9).

Ропот на Бога

«В пустыне сей падут елицы ропташа на Мя», некогда сказал Бог и исполнил о ропотливых евреях (Чисо.14,29). Одни из людей ропщут за самих себя в каком либо чрезвычайном несчастье или горе; например, говорят даже: «зачем мы родилисьна свете?» Другие произносят ропот за других: «зачем же это Бог отнимает (чрез смерть) мать у стольких малолетних детей»? Третьи смущаются промыслительными действиями Бога в истории целого человечества в какое либо данное время: «зачем допуска­лись войны…, зачем бывают нужды людей»? Ропот не заключает, еще в себе ненависти к Богу: но он выражает гнев-досаду на самого Бога. Очевидно, он напрасен и безрассуден; «кто разуме ум Господень? или кто советник Ему бысть?» (Римл.11,34). Он составляет дерзость пред беспредельным величием Божиим: как же человек, всецело зависящий от Бога, может требовать себе отчета в действиях Божиих? Впрочем, ропот иногда бывает и извинителен. Так иной раз ропщет глубоко-верующий. В горести своей этот человек так же по-видимому гне­вается на Бога, говорит, например, к Божией Матери: «зачем оставила меня…»? Но жалобные речи его скорее происходят от избытка надежды на Бога, чем от неверия. Таково например, состояние человека, когда будет допущен тяжкий грех,—не им самим, но близким к нему лицом, и когда угнетенная мысль его невольно обращается к Богу с воплем: «зачем попущено это несчастье, зачем не помянуты на сей раз мои заслуги»? В таком состоянии находился и праведный Иов, когда боролся с великими ужасами своих страданий (Иов.гл.3). Не следует в строгом смысле принимать ропотливые слова подобных лиц. Если сравнить их горькую жалобу на горькое несчастье: то последнее выйдет тяжелее и жалоба их окажется еще умеренною (Иов.6,1). Тут человек ропотливыми словами выражает только свою чрезмерную скорбь и, как кажется ему, незаслуженную им (Иов.6.26).—Чем же, однако, можем мы удер­жать себя от ропота на Бога или на святых в каком либо горе?—Такою мыслью, что чем больше наше несчастье, тем менее должны мы судить о нем,—полезно или вредно оно для нас,—судить так по настоящей только жизни; нужно смотреть на это несчастье в связи с бу­дущею нашею жизнью. Еще таким простым, но верным, средством: когда в несчастии душа наша будто окаменеетили оглохнет, когда с языка нашего так и готовы исходить слова ропота, — нужно заставить себя говорить вслух и много раз «слава Богу». Пусть машинально и одним языком будут произносимы нами эти слова: но они мало помалу оживят и смягчать нашу душу, вызовут ее на такое сознание: «благо мне, яко смирил мя ecи!» (Пс.118,68).

Кощунство: а) словами и б) действиями

«Ниже да именуются в вас… кощуны» (Еф.5,4). Кощунство отличается от богохуления и ропота на Бога. Последние грехи касаются самого существа Бога и личности святых: а оно относится только к тому, что есть Божьего и что принадлежит святым. В нем (если судить по большинству примеров) нет ни ненависти, ни гнева в отношении к Богу и святым: но выражается шутка, желание развеселить других и легкомыслие. Однако ж оно иной раз бывает еще виновнее пред Богом, особенно в сравнении с ропотом,—по своей невынужденности и частовременности. Оно обнаруживается словами и действиями.

Словами; а) любят говорить священными текстами, языком славянским — церковным, не для того, чтоб придать своему разговору более достопочтенности и назидания, а в обыкновенном празднословии, единственно с целью возбу­дить в других смех,—и во всяком случае не к месту; так например, припоминают «глас вопиющаго в пустыни» (Мрк.1,3), желая выразить безуспешность какого либо дела (но на глас Крестителя в пустыне собиралось много народа (Лк.3,7,12.21); так нередко говорят о твердом знании какого либо пред­мета: «знает, как помилуй мя, Боже»; б) приводят тек­сты слова Божия в светских сочинениях, часто и без буквальной точности,—я опять не по смыслу их, а только ради острого слова и одной шутки, еще думают, может быть при этом выразить, что простодушное верование Библии есть доля простого народа. (Да; любимейшая это при­вычка некоторых светских писателей шуточно переме­шивать свою речь священными текстами. Сюда же относится намеренноеписание или печатание ими имен: «Христос, Богородица» с малых букв: «христос, богородица»),в) сознательно обращают в свою пользу некоторые слова священного Писания, чтоб ими оправдаться в нарушении нравственных своих обязанностей; например, отказываясь от поста говорят: «не входящее во уста сквернит» (Мф.15.11), между тем как здесь берется общая мысль о пище, без всякого отношения ее ккачеству или количеству, и только пища здесь противопоставляется нечистоте сердца, от ко­торой происходит и нечистый и дурные речи;—еще чаще оправдывают свои грехи и опущения нуждою, говоря: «по нужде и закону пременение бывает» (Евр.7,12), тогда как в настоящем случае разумеется закон вовсе не коренный и нравственный, а обрядовой —ветхозаветные жертвы, омовения и т. под.; г) совсем по своему перелагают или сочиняют тексты, т. е. слова-то Св. Духа, так как устами апостолов и пророков говорил (глаголал) сам Дух Святый; так например, страшно искажают последние слова в апостольском чтении во время брака, равно как и мно­гое в церковных песнях и чтениях, например, «со свя­тыми у покой»,—всегда придумывая на этот раз какую либо грубую рифму или созвучие; д) насмешливо или в грубых словах говорить о некоторых высоких священнодействиях (макале,т. е. погрузил в крещении); а так­же обычным глумлением для многих бывает «епитимия»; составляют вновь или только повторяют за другими насмешливые пословицы на священников и монахов, которые касаются не личности только, но и службы первых и звания вторых. Такова поговорка и о «длинных волосах». Но например, у священников длинные волоса—и сами по себе приятный вид—должны бы быть еще приятным напоминанием для мирян, что «вот среди их, и так близко, находятся люди, посвященныедля особенного слу­жения Богу и для того, чтоб через них же приносить молитвы и жертвы к Богу» (Еыр.7,27).

Действиямикощунство (пародирование) бывает: аа) благословляют рукой для забавы по примеру священника и в виду его, например, когда кто, придя в дом для гостьбы или за делом и по доброму обычаю благословясь от него, подходит затем к другим с простертою рукою поздороваться; бб) произносят эктении на манер чтения дьяконского, искажая свой голос: вв) представляют (пародируют) целые службы, например, молебен с водосвятием, и целым сборищем, назвав тут одного псаломщиком, а других певчими, поделав и облачения священные (на­пример, вместо ризы рогозу), подражая наружному виду свя­щенника (волоса и борода изо льна); а также равнодушно относятся к играм детей, имеющим предметом смешное представление какого либо таинства или обряда, особенно исповеди (один мальчик сидит на стуле, а другие подходят к нему и рассказывают свои грехи, при чем  мальчик или девочка покрывает их большим платком); мало этого, и сами взрослые в некоторых местах допускают подобные же игры, например, венчают (венцы из соломы), хоронят искусно скрывающего все признаки жиз­ни, и даже карикатурят великое таинство крещения; гг) в нетрезвом виде поют духовное и церковное, сменяя это пение хохотом или спором; дд) безвременно и неуместно, например, для испытания голоса или ради приятности напева, поют из литургии такие стихи, которые относятся к совершению самой бескровной жертвы («милость мира…» «Тебе поем»), и которые вне богослужения можно петь разве для изучения или спевки и разве еще одиноко, тихо и с глубоким умилением; ее) стараются рассмешить непристой­ными движениями и смехом человека, предстоящего на мо­литве, а также иногда останавливают этим чтением или пение на клиросе; жж) надевают, при случае или нарочи­то отыскав где, священническое платье и даже церковные ризы, и так то со смехом показывают себя пред дру­гими;, зз) в театрах выводят на сцену для большего увеселения публики духовных лиц, даже назвав по имени против печатного текста пьесы, какое либо местное знакомое публике и известное своею строгостью или учительством лицо; ии) составляют и разыгрывают в театрах целые драмы из свящ. книг (Зораопера). И сколько же извест­но разных родов кощунства!

К сожалению, этот грех в большом ходу. Для лю­дей легкомысленных любимейшее занятие, приятнейшая шутка: представить в смешном виде обряд церковный или кого либо из лиц духовных. Иное что для шутки и забудется, а это—нет: так то человек поврежден грехом и так хитро подстрекает его враг-дьявол к осмеянию священного!—В какой же степени тяжек этот грех? О тяжести его прежде всего можно судить по лицу Ирода, который показал пример его над Иисусом Христом (направление же убийцы Крестителя известное). Ирод осыпал колкими насмешками и дерзкими шутками Иисуса Христа в глазах своих царедворцов (кощунство без соучастников не бывает); и царедворцы последовали примеру его: он придумал для Спасителя нашего и «ризу светлу» (длинную белую), чтоб представить картину более смешной (Лк.23,11)—Кощунство, хоть бы допускалось не в чувстве пренебрежения к священным лицам и предметам (да! есть кощунствующие и по крайней развращенности сердца), а так просто для улыбки других,—кощунство непременно убивает в душе подобающее к святыням благоговение. Обыкновенно, и от внешнего многое начинается в чело­веке, как с другой стороны—внутреннее его отражается с силою во внешнем; например, внешняя внимательность к своим действиям и терпеливость в занятиях делают его и внутренно-сосредоточенным, исправляют его от порока рассеянности. Посему как наружное почитание нами святынь располагает самую душу благоговеть и чем боль­ше будет знаков такого почитания, в простоте намерения обнаруживаемых, тем больше душа наша начинает благоговеть: так с противной стороны, т. е. от кощун­ства, охладевает к священному душа. Случись вскоре услышать в церкви то пение или увидеть то самое таин­ство или обряд, которые кощунственно представлены были кем либо, и воображение наше тотчас переносится к прежней картине: уважения к священному и святым не­вольно не стает в нас или убывает. Сама по себе святыня или священное лицо и действие ничего не теряют; они остаются по прежнему священными и душеспаситель­ными для прочих, которые приходят к ним или слышат их с доверием: но самим-то кощунникам от их кощунства великий убыток относительно чувства страха Божия. Притом—разве мало еще мирских предметов для шутки и веселости? зачем же трогать священное? Дано нам священное не для того, чтоб шутить над ним, а чтоб благоговеть. — Наконец, тяжесть греха кощунства видна из того, что случалось—тотчас же карал правосуд­ный Бог виновных в нем. Так были примеры, что тот человек, который притворялся покойником, между тем как другие шутили над ним или просили у кого пособия, чтоб похоронить его,— тот человек и действи­тельно оказывался умершим. В одной из духовно-повествовательных книг говорится, что дети играли кощун­ственно обедню, и—тотчас явился с неба огонь на вещи, которые они приготовили для бескровной жертвы, бросив их самих в страшном испуге на землю: испуг прошел только чрез сутки (Луг дух.194). Но если Бог долготерпит кощунникам, то потому, что «на покаяние их ведет» (Римл.2,4) или покаяния от них ожидает. И, о! если б они поняли это.

Применение божественного и священного к предметам или действиям явно греховным

«Бог поругаем не бывает» (Галл.6,7).А не поругание ли это, когда просят гостя или сам гость желает угоститься третьей рюмкой вина в честь Пресвятой Троицы? Повторением чего либо до трех раз можно чествовать Святую Троицу только в предметах чистых вслед за правосл. Церковью: например, в этом смысле Церковь делает трое­кратное обхождение вокруг купели, трижды произносит аллилуиа. Но многопитие вина есть грех: на что же похоже и грех то творить во славу Божию?—Так иной святым именем «ангела» величает устно или в письме («ангел мой»!) женское лицо, к которому имеет незаконную лю­бовь… Так некоторые вплетают имя угодника Божия в разгульную песнь. О, человек! не увеличивай кощунством тяжести и без того нелегких грехов своих!

Равнодушие — смолчание при чьем либо богохулении и выражение удовольствия к чьему либо кощунству

В ветхом завете услышать чье-либо богохульство почиталось страшною неожиданностью: иудей в сильном негодовании за то, что оскорбляем был Сам Бог, раздирал на себе платье (4Цар. 19,1). Христианину ли быть равнодушным – молчать, когда кто хулит при нем его Спасителя Христа или Пречистую Богородицу или кого из святых угодников, например, Марию Магдалину? Ему гораздо более, чем ветхозаветному богопочитателю, преподано понятий о величии и свойствах Божиих. Он уже видит исполненным обетование Божие об искуплении человеков и, так сказать, утопает в милостях Божиих, например, приобщаясь Самого Бога в тайнах Тела и Крови Христовой. Он ли, посему, из благоговения и любви к Иисусу Христу, к милосердной матери Божией и святым угодникам, — он ли не должен содрогаться при чьем-либо богохульстве, запретить тотчас богохульнику, а в особенных случаях и предъявить надлежащему  начальству об этом человеке, чтоб не дать свободы соблазну? Нет, равнодушное смолчание при богохульстве другого уже составляет прикосно­венность к этому преступлению.—Затем, пусть иной лично не допускает кощунства и не умеет кощунствовать: но улыбаться с другими, когда кто язвительно осмеивает священные предметы; но с приятностью принимать у себя гостем веселого кощунника; но просить и убеждать, чтоб кощунник позабавил собрание, чтоб представил чтение или пение какого либо духовного лица, чтоб пародировал какую либо службу церковную:—все это с одной стороны, не прямое ли участие в кощунстве, а с другой не поощрение ли кощунствующих ко греху их? Говорят: «не­возможно удержаться от смеха при кощунственных речах или движениях иного: до того иной натурально подражает какой либо церковной службе или обряду или же остроумно пестрит свою речь текстами». Жалкая несдер­жанность! Но этот то неудержимый смех и дает нам почувствовать, что мы мало серьезны для священного, что в нас еще не глубоко развито благоговение к божествен­ному и церковному. «Нет иной раз никакой возможно­сти остановить кощунника: потому что все в гостином собрании, все и высшие и средние, любуются на него, по­тому что и он сам иногда бывает из высших». Но для других-то и следовало бы отвечать на выходки ко­щунника словом истины и обличения: тогда и он вперед был бы осторожнее, особенно пред такими лицами, которых внутреннее расположение на сей раз ему неизвестно. Если уже нельзя, действительно, прямо восстать против кощунника, если не представляется возможности и замять его речь другим разговором; в таком случае не нужно более «на седалище губителей сидеть» (Пс.1,1), помня наставление: «спасая спасай твою душу» (Быт.19,17). Трудно переменить Иродов: и остается чаще молчать на их кощунственные речи и действия… Но отвечают: «и уйти иногда нельзя, например, из-за общего стола». В таком случае одним видом своим остается выразить грусть и недовольство в виду кощунства других. О, добрый христианин! не мирись ни за что и с чужим богохулением или кощунством!

Раздел: О клятвах

Принятие присяги без страха Божия

«Господа Бога твоего да убоишися… и именем Его клянешися» (Втрз.6,13). И молиться небрежно грех: а присяга выше молитвы:—она священнодействие. И к молитве, даже до­машней, требуется приготовить себя хоть двумя-тремя мину­тами: тем более к присяги. Присягающий должен вду­маться, что свидетелем своих слов и обещаний торже­ственно хочет поставить самого Бога, что Господь Бог тут и есть с ним, или «близ» его (Пс.14,8). К этому чувству (т. е. ближайшего богоприсутствия) он должен присоеди­нить чувство правды. Готовясь принять присягу и прини­мая ее, он должен весь проникнуться чувством правди­вости и отвращения ко всякой лжи; потому что задача при­сяги беспристрастная правда, искренняя верность.—Обряд присяги также внушает чувство страха Божия к ней. Пред глаза присягающего полагаются крест и евангелие: крест указывает ему на спасение всех человеков, в том числе значит и его; а вид евангелия напоминает об учении Спасителя и о надеждах христианина в насто­ящей и будущей жизни. Священник бывает здесь в ка­честве такого же свидетеля или посредника, как и во время исповеди. Присягающий поднимает руку свою квер­ху (Быт.14,22-23), выше головы. Этим он выражает, что клянется вот кем: «Живущим на небе»! Поднимает руку не просто, но с крестным перстосложением, в котором также выражается наглядно вся суть веры христианина (верование в Пресв. Троицу и в боговочеловечение Сына Божия). В заключение он целует слова в евангелии и крест Спа­сителя, показывая тем, что залогом своих уверений или обещаний отдает самое дорогое или любезное ему (целуют обыкновенно тех, кого любят, а с одушевленных лиц целование переносится и на неодушевленные предме­ты). После сего как же неизвинительна небрежность тех, которые и приходят к присяге, нисколько не подумав о важности ее, и принимают ее, как только лишь казен­ную форму суда!—Слова ее произносить как то нехотя и тихо (подобно тому, как иные не хотят гласно и искрен­но читать пред святым приобщением молитву исповедания: «верую, Господи…»); руки своей с крестным перстосложением не поднимают, как следует; сделав один толь­ко шаг от налоя, где присягнули, возобновляют свой спор с теми, по чьему делу должны показывать! Но ви­новны на этот раз пред величием присяги и руководи­тели к ней, т.е. начальственные лица, судебные следователи, судьи и священнослужители,—виновны, если не оберегают святыню ее, как собственным примером, перешептываясь в минуты ее, стоя непрямо,—так равно со стороны других, не запрещая посетителям в те минуты шумно разговаривать. Но если иные, напротив, в самом то обряде присяги находят для себя повод относится к ней легко, потому что она очень коротка: то тут не по­нята причина, почему обряд присяги короче всех церковных треб. Люди в сильном чувстве говорят кратко, но живо: та же сила чувства принадлежит и клятвен­ному призыванию Бога. Но главное: краткость, ясность и определенность в присяги приняты для того, чтоб не ос­тавалось в ней места недоумениям, чтоб не где было укрыться человеческому обману. Христианин! если ты бу­дешь призван дать присягу, с душевным страхом и благоговением приступай к ней, как к великому священнодействию.

Будто грех принимать присягу

«Похвалится всяк, кленыйся им» (Пс.62,12). Есть люди, которые, напротив, до того увеличивают свой страх к присяге, что и почитают грехом принимать ее. Но бояться при­сяги в справедливом деле нечего. Клятва во все времена употреблялась. От воина до царя и от грешного человека до праведника,—все в случае нужды произносят ее. Нужда в ней бывает (почти исключительно) по делам в жизни гражданской. И нужда эта возникла вследствие грехопадения человека в раю, подобно тому, как теперь существенно-необходимо для нас покаяние. Ослабла совесть у людей, и отсюда одни говорят не совершенную правду, другие и правде не доверяют, зная много примеров, что «всяк человек ложь» (Пс.115,2). По этой-то неверности человека и сам Бог клялся некогда Аврааму, клялся не большим себя или равным, потому что ни большего, ни равного себе не имеет, но самим собою (Быт.22,16). Клятва излишня была бы разве на небе да в преисподней: в первом месте нет в ней чужды, потому что ангелы мыслят только об истине, и если у них также есть дар слова, или точнее сказать—способ взаимного сообщения мыслей, то они сообщают одну истину; а во втором месте, кроме лжи, уже ничего не существует. Вприменении этого примера к людям следует, что клятва между людьми была бы не нужна только там, где или развита высокая святость или же господствует до последней степени порок. (На деле частью и выходит так. Тем людям, которые более благочестивы или должны отличаться пред другими своим благочестием, как свя­щенники и монашествующие,—тем вособенных случаях удостоверена и делается доверие без присяги свидетель­ской, по одному их священству или монашеству; а люди неверующие, как явные безбожники, и неправоверующие, как раскольники, равно как явно-порочной жизни, напр. обвиняемые в уголовных преступлениях, живущие между собой в преступной связи, и даже только никогда не испол­няющее важнейшего долга христианского приобщаться святых таин:—все эти не допускаются, до присяги). Клятва, как средство в особенных случаях доказать или сохра­нить верность в отношении к другим, требуется в государственной жизни даже и от тех,которые не почитают христианского Бога, как например, татары. Некрещеные по своему присягают (У черемис, например, обряд присяги состоит в том, что они съедают что-либо с острия ножа), и их присяга принимается на том основании, что они признают же Божество, хоть по неведению и заблуждению воздают божескую честь не тому, кому и чему следует (Иис.Нав.9,15) (Присяга их, например, свидетельская в судах, до того признается необходимою, что в случае отсутствия духовного лица, которое бы могло привести их к ней по своему вероисповеданию,—проводит к присяге свидетеля-иноверца сам председатель суда.—Клятва и присяга не только не составляют напрасной тревоги для имени Божия, но и есть своего рода служба Богу, особен­ный видь богопочитания. Угодники Боши для уверения других клялись, но после клятвы не переставали быть угод­никами, как например, святой Давид (1Цар.24,23), апост. Павел, (Римл.1,9 и др.) и друг. Произнося клятву, например, в смысле присяги свиде­тельской, христианин этим показывает, что Господь Бог— всеведущ, не то, что люди, от которых легко скрыть тайну,—что Он всемогущ и по своему всемогуществу может изобличить, а по правосудию — наказать нарушителя клятвы, что Он самая истина и любит истину. Да; клятва вообще, и в частности присяга, чисты сами в себе.—Что же после этого затрудняться ею, затем обегать ее? Хоть бы сряду несколько раз принималась она, например, присяжным заседателем: но коли принимается по вызову от правительства, по делу вполне известному для того, кто присягает, затем—в чувстве страха Божия и с оправданием ее на деле; в таком случае не должно быть ни­чего не спокойного от нее для совести, напротив—можно еще порадоваться, что воздана ею слава Богу истины. Что же касается до слов Спасителя: «не клятися всяко» (вовсе) (Мф.5,34), то Спаситель здесь запретил только клятвы произвольные и суеверные, которые употреблялись в его время (Мф.23,21.22) (как употребляются и доныне) и которые нужно было ограни­чить. И на что еще лучше доказательства, что он не осудил вообще клятвы. Пред Синедрионом Он молчал на все вопросы; но когда первосвященник Каиафа сделал Ему вызов на клятву: «заклинаю тя Богом живым, да речеши…» (у евреев, обыкновенно, судья произносил установленную клятвенную речь, или формулу, а подсудимый усвоял ее себе словом: «аминь»); тогда Он тотчас даль ответ (Мф.26,63-64) и тем самым почтил нашу присягу. И так, православ­ный христианин! благоговей всегда к присяге; но ответ­ственностью ее не устрашай себя до того, чтоб уклониться от нее или смущаться, когда по требованию закона принял ее. Потери тут нет никакой: драгоценный залог, крест и евангелие, пред которыми ты произнесешь присягу,—оста­нутся при тебе же, если подтвердишь что либо верно или пообещаешься в чем либо искренно.

Двоедушная, или лукавая, присяга

«Не клятся лестию»(лукаво) (Пс.23,4). Двоедушие в присяге есть нечто среднее между предосудительным бесстрашием к ней и излишним страхом. Не боятся ложно показать или пообещать, но еще боятся оскорбить присягу. Так одни во множествe лиц присягающих только двигают своими губами для вида, но не произносят языком присяги; другие, если нельзя не произносить ее вслух — будто бы не дают ее умом или толкуют ее не в том смысле, как она написана и читается; третьи стараются воспользоваться тем исключением из порядка дел, что можно дать показание свидетельское и прежде (за отсутствием священника), а потом для подтверждения его принять присягу. В виду этого они и позволяют себе показать о деле не так, как показали бы под присягою. Не эти люди обманывают самих себя. Ведь не язык—главное в присяге, но чувство души. И отвлечение ума в другую сторону или к другим предметам, когда языком произносится присяга—также напрасный труд; потому что в присяге должна быть ре­шительная мысль, потому что отличительный характер ее— определенность. Готовность стать пред налой для присяги, чтение клятвенного обещания, подтверждение его словом «Аминь» и собственное рукоприкладство на присяжном листе, все это не воображение и не шутка, а истинное дело. Таким образом, присяга иэтими людьми, несомненно, дана и принята Богом в том смысле, как требовалась и про­износилась. А таким образом и за оскорбление ее они также не избегнут суда Божия.—К греху двоедушия при­сяги относится и то, если иной изъявляет готовность под­твердить присягою известное дело, а когда все будет го­тово для привода его к присяге,—отказывается от присягательства. Здесь допускается уже поползновение или покушение на лживую присягу. Христианин! не уклоняйся к неправде во святилище правды, которым для тебя бывает церковная присяга.

Ложная присяга (лжеприсяга)

«Аще» кто «вотще» (напрасно) «клятся не оправдится» (Сир.23,13), не останется без вины. Ложная присяга, обыкновенно, отно­сится к прошедшему, иногда же и к настоящему времени: она бывает утвердительною, или подтвердительного. В ней есть свои степени, определяющая внутреннее участие воли человека: а) принимают ложно присягу с обдуманным заранее намерением и_: б) приняв присягу без злого намерения, подтверждают или отрицают ею что либо в за­мешательстве, в какой либо слабости телесных сил, а также не понимая того, сколь важна присяга. Умышленный лжеприсягатель вполне безответен в своем грехе. Он подтверждает величием и святостью Бога ложь, которой отец-дьявол; он, так сказать, «утрачивает Бога», как напротив верный исполнитель присяги «соблюдает» для себя Бога; и целуя крест и евангелие,—он уже положил в своей душе дать свидетельство ложное, либо уклончи­вое: не Иудино ли это лобзание выходит? За такое оскорбление присяги иногда он и наказывается явно, или с ясным указанием соответственным его греху казни (Трое с клятвою подтвердили одну бесстыдную ложь, при этом изъявляя готовность понести в противном случае разные казни, первый — сгореть, второй – заболеть тяжкою проказою, а третий – ослепнуть. И что же? Над ними буквально сбылись все эти казни: тот сгорел, этот наказан болезнью с ног до головы, а третий в виду неизбежного наказания себе начал плакать и от слез лишился зрения (Евс.ист.кн.6,гл.9)). Но он тяжко оскорбляет и ближних, чем же?—Застав­ляя страдать невинного, которого вину подтвердил своею присягою или на которого только навлек подозрение;— освобождая от заслуженной казни виновного ко вреду и оби­де других; — обессиливая судей и закон правосудия в решении дела. Дальше присяги по делу идти уже нельзя. Присяга, какова бы она ни была, все решает (Евр.6,16). (Только не стесняются ею, если б она казалась подозрительною, как в общих судах присяга свидетельская,—не стесняются лица, тоже принявшие присягу, т. е. присяжные засе­датели). И что, обыкновенно, бывает следствием той присяги, которая ложно принимается? Затемнение следственного дела, медлительность суда, а в конце всего—неоткрытие виновных или утайка и своей вины, правды в чем, как по делам гражданским и в смысле «очистительной» присяги. Это и значит «издеваться над судом» (Притч.19.28). От­сюда ряд дел не доказанных, не изобличенных. Но совсем не то было бы, если б все и каждый дружно свидетельствовали на суде одну правду в силу данной при­сяги. Тогда честные судьи легко и скоро могли бы прило­жить к известному судебному делу надлежащий закон. Но и недобросовестным судьям, хоть бы они желали решить иначе, не успеть бы ни в чем; потому что—повторяем— после свидетельств, которые даны под присягою и, притом, согласны с ходом всего дела,—уже нельзя изме­нить чью либо вину. Тогда, естественно, уменьшилось бы и число преступлений.—В тяжком грехе ложной присяги участвуют, без сомнения, и те люди, которые доводят до нее других, т. е. когда уговаривают или подкупают со­гласиться на нее для прикрытия преступления, своего или чужого. Да сохранит тебя, читатель,—благодать Божия от ложной присяги!

Клятвопреступление

«Воздаси же Господеви клятвы твоя» (Мф.5,33). В клятвопреступ­ления видим неисполнение того, что обещалось в будущем: клятва или присяга на сей раз и не относится к прошедшему. Так например, нарушается присяга на верноподданство, на верность службы, на должность какую или толь­ко на предмет выбора других к должностям. Но грех клятвопреступления составляет не то собственно, когда не в точности, или не по всей только силе присяги, выпол­няется служба или временная какая обязанность,—когда до­пускаются леность, рассеянность и забвение по должности или же нет лишь усердия к службе. Клятвопреступник нарушает данную присягу или клятву всамом корнеее; например, после присяги на военную службу произвольно бежит из рядов воинских;—сегодня присягал на верность службы, а с завтрашнего же дня начинает, и так далее продолжает явно злоупотреблять службою:—даже и не находит нужным поступать по присяге, считая ее за один порядок при поступлении на службу;—или дал клятву (а не просто обещание) безусловно исполнить что либо, сказал в таком роде: «разве только умру,—тогда не исполню», и—не исполняет, хоть бы мог исполнить и слышал напоминание об исполнении; вообще—ясно помнить свою клятву, и—поступает совершенно напротив (2Цвр.21,1). Та­кой нарушитель присяги или клятвы, которые даны по со­вести и по делу законному, произнесены торжественно и вместе с тем не превышают его сил,—такой наруши­тель клятвенного обещания в высшей степени посрамляет имя Божие; тут слышится или предполагается о нем речь: «Богом поклялся исполнить, и—нарушает. Богу ли, ради ли имени Божия было не поверить, когда он клялся»? Давид спрашивал Господа Бога,—кто удостоится жилищ небесных, или царства небесного, и—услышал, что это человек, сверх прочих своих добродетелей, «неотметайяся» клятвы «искреннему своему» (Пс.14,4). Напротив, прор. Захария видел в особом откровении серп простертый на клятвопреступника (Зах.5,3). По церковным правилам клятво­преступник подлежит семилетней епитимии (Вас. Вел. 64 и 82). Но он преступник и против целого государства. Государство предполагает в каждом, кого допускает до присяги, веру в Бога и, следовательно, благоговение к клятвенному обещанию. Кто присягает, тот и свидетельствует о себе, что имеет веру в Бога. И государство верит этому. Так. обр. намеренно и в самом основании нарушающий клят­венное обещание вводит в заблуждение целое государство. Так. обр. грех этого человека не грех частный, а преступление общественное. Говорят: «трудно выполнить по присяге». В этом труде помощником будет сам Гос­подь Бог, как и говорится в заключение присяги на вер­ность службы: «как суще мне Господь Бог душевне и телесно да поможет»! «Иногда же (говорят) бывает пря­мая невозможность исполнить клятву». Церковь снисходит к случаям крайней необходимости,—но только снисходит, а не просто и тут смотрит на клятвопреступление (Вас. Вел. пр.64). Так, например, в древности у многих христиан вынуждали клятву против святой веры: так и ныне какой либо злой преступник требует от человека в уединенном месте поклястись, что это человек не откроет об его преступ­лении никому. Здесь не было совсем намерения дать клят­ву и клятва бывает вынужденною. Но все-таки надлежало не соглашаться на нее до готовности вынести всякое притеснение. И так православный христианин! Если ты произнес присягу или клятву,—прими все меры, чтоб ис­полнить ее.   Если же по крайним обстоятельствам раз пли два нарушил ее явно и с сознанием, поспеши глу­боко покаяться пред Господом Богом в своем тяжком грехе!

Клятва безрассудная или же прямо злодейская

«Клятся ей… (Ирод), дам ти, и до полцарствия моего» (Мрк.6,23) пример безрассудной клятвы. Эта клятва необдуманная, торопливая, вредная для ближнего или для самого себя дан­ная в порыве страсти какой и физически неисполнимая; однако ж она бывает свободною, не вынужденною со сто­роны других. В таком случае человек грешить и тем, что предпринимает на себя невозможное, самопроизвольно распоряжаясь своими силами, и неуважением к святости клятвы.—Пример же злодейской клятвы видим в людях, которые заклялись не пить, не есть дотоле, пока не убьют Павла (Деян.23,14-15) (а святого апостола сознавал невинным и начальник их по вере язычник) (Деян.23,30). Тот же пример и ныне иногда повторяется со стороны тяжких преступников, ко­торые заклинают друг друга совершить какое либо преступление. Какая же это дерзость против святого имени Божия! Призывает человек самого Бога быть посредником и пособником своего злодеяния.—Ты, душа христианская! если увлечешься к безрассудной и злонамеренной клятве, поспеши к духовному отцу, чтоб он разрешил тебя от этой клятвы.

Упорное выполнение неразумной или же на злодеяние данной клятвы

«Клятвы же ради…послав (Ирод) усекну Иоанна в темнице» (Мрк.14,9.10). Можно еще поклясться безумно или решительно, но остановиться от выполнения такой клятвы. Давид в чувстве сильного огорчения дал клятву наказать смертью одно семейство, и остался благодарен тому лицу, которое умными доводами удержало его от выполнения его клятвы (1Цар.25, 32-33). Саул заклялся смертью же казнить виновного по одному делу, а виновным без вины или намерения оказался его собственный сын, и народ другою лучшею клятвою поставил сильную преграду его опрометчивой клятве (1Цар.14,25-46). Но некоторые упорно выполняют свою неразумную и злую клятву. Ради чего же? Ради уважения к самой клятве, или во имя клятвы. Так, например, иной положил себе клятву никогда не жениться вследствие неудачного выбора себе невесты, и остается холостым, однако ж не живет целомудренно; другой «из начальников, клянущихся зло сотворить» (Василий Великий, п. 29), оправдывает над своими подчиненными свою угрозу во имя клятвы. Но выполнять клятвы «не о добре» еще грешнее, чем давать их: «лучше бы солгавшу жизнь получити, неже главу Предтечеву усекнути» говорится в песнях церковных к осуждению Ирода (Служба в день усекн. главы Предтечи), который уважая клятву, явно сознавал и богопротивное выполнение ее, потому что «опечалился». Клятва, как сказали мы, служит к славе Божией: а безрассудною и злонамеренною клятвою, если она упорно выполняется,—не хулится ли только Бог? Апост. Петр трижды и в усиленных выражениях поклялся, что не знает Иисуса Христа: и что было бы, если б ему нужно было выполнить клятву ради клятвы? грешная сама по се­бе клятва может ли освятиться тем, что будет выпол­нена? Но, по всей правде говоря, упорные в исполнении своих неразумных и злодейских клятв дорожат не клятвою собственно, как делом важным и священным, а только горделивым мнением о себе и тщеславным отзывом других, что «вот-де они до какой степени стойки». О, сохрани Бог держаться таких клятв!

Заклятия себя разными неблагополучиями

«Ни головою твоей клянись» (Мф.5,36). Говорят: «отсохни у меня рука…, чтобы мне свету Божия не видеть, чтоб сквозь землю провалиться, чтобы не сойти с этого места; выйди душа вон, убей меня Бог, чтобы не видеть ни отца, ни матери». Что за нужда в этих потрясающих душу заклятиях? Ими хотят тем сильнее убедить другого, или в невиновности своей, или для исполнения какой-либо просьбы. Но ими скорее можно утомить себя, чем убедить человека серьезного, скорее навести последнего на сомнение, чем успокоить его; потому что они сами по себе составляют явную ложь. Разве можно поверить, что заклинающий себя отнятием руки так и готов лишиться руки, так и опасается казни от Бога? Между тем эти заклятия унижают дозволенную законом христианским клятву, будто клятве и веры нет; они переходят за черту раз­решаемой клятвы. Затем, они не только бесполезны по сво­ей цели и ложны по намерению,—но и пусты в самом основании, несправедливы в отношении к Господу Богу. Разве от человека зависит выполнить их? Кто например, может ручаться своей головой, или точнее сказать своею жизнью? (Мф.5.36) не во власти ли Божией вся жизнь наша,—рав­но как и рука и нога, и даже волос, которого мы не в силах сделать белым или черным? Наконец, эти заклятия опасны. Что было бы с теми людьми, которые произносят их, если бы Бог и обратил к ним свой слух? Только ведь Господь по долготерпению своему не оправдывает их на самом деле? Итак, пусть образумятся те, которые ни почем считают вызывать на себя гнев Божий, шутят гневом Владыки живота своего! Пусть отстанут от этой привычки, пока мера долготерпения Божия не исполнилась над ними и не подверглись они на самом деле, которому либо из призываемых неблагополучий»

Раздел: О божбе

Божба без нужды, или в простых разговорах

«Клятися именем святыми не навыкай» (Лк.12,25). Божба видимо отличается от присяги. Но и в отношении к клятве во­обще она имеет некоторую разность. Она заключается не более как в двух словах («клянусь Богом; ей Богу; Бог свидетель; поверь Богу»). Она не бывает таким усиленным уверение, как клятва. Потому и произносит­ся более часто, между тем как к клятве прибегают в редких случаях. Но в сущности дела, или в своем основании, это та же клятва, частная или по частному делу. Позволительна ли она? Позволительна и безгрешна в слу­чаях особенной надобности, когда все способы обыкновен­ных уверений уже испытаны или же были бы недостаточ­ны, потому что обстоятельства дела сложились весьма прав­доподобно, а постороннего свидетельства в защиту правды нет;—позволительна, когда одному нужно успокоиться, а другому оправдаться: так например, кто либо в общежитии или в семейной жизни подозревается в бесчестном по­ступке, и—это обстоятельство беспокоит и его и других; позволительна, если ею предотвращается зло-вражда в целой семье или в кругу знакомых по какому-нибудь недоразумению или столкновению. Но и только. В прос­тых же разговорах, в таких предметах, которые и спора стоят, божиться не следует, грех. Кто в своей жизни не имел надобности усиленно доказывать свою не­винность в чем либо, тот мог бы и небожиться никогда. И действительно, много есть таких богобоязненных христиан, которые ни разу не произнесут божбы. Они довольствуются для уверения других словами: «ей, ей; ни, ни», т. е. «да» или «нет» (Мф.5,37),—словами, которые впрочем незаменяютклятвы, а только прямо утверждают или отрицают что либо. Чем же виновна божба в обыкновенных разговорах, если она произносится здесь не в обман? Тем, что здесь можно было бы обойтись без нее, что никто не требует ее, никто не противоречит нам, что прибегать к ней нужно только в какой либо опасности или в самых трудных случа­ях. А главное: отсюда может произойти привычка божить­ся. Привычка эта как-то легко развивается: она замечает­ся уже и в детях, которые начинаюсь божиться по при­меру старших. А развившись она нелегко искореняется: пример видим в иудеях, которые любили клястись (Иак.5,12) и которых привычка подтверждать клятвою каждое обещание отразилась и в Ироде царе; тот же пример можно видеть по истории в антиохийцах: св. Златоуст целый великий пост увещевал антиохийцев отстать от клятв. Кто же привык божиться, для того божба уже перестает быть священною, тот близок и к напрасной, ложной божбе. Но еще раньше этого—по отношению к тем, которых он уверяет своею божбою—частая божба его принимает вид сомнительный: ему меньше верят в том предположении, что для него ничего не стоит побожиться и напрасно, что видно есть какая либо неверность в нем, коли он каждую речь дополняет божбой.—И так, ты богобоязненный христианин! не привыкай божиться: плохое это дополнение речи—божба. Если же тебе иной раз и не верят, если страдает твоя честь: все-таки не спеши при­бегать к божбе (Еккл.8,2). Предоставь последующему времени удо­стовериться в истине твоих слов тем, кто не верит тебе. Прекрасно было бы тебе дойти до того, чтоб ве­рили одному какому либо твоему знаку, например, когда бы ты подтверждал что наклонением своей головы. Но ста­райся удержать и других, когда слышишь божбу без вся­кой нужды, в силу привычки, ими почти и непримечаемой.

Божба во время игр

Эта божба, очевидно, еще виновнее, чем в разговорах; и если б не было привычки божиться, то здесь она и не произносилась бы. Притом, каковы еще игры: может быть, это не только такие игры, которых нельзя назвать невинными, но и прямо предосудительные, например, картеж­ная. Чему же тут божба может покровительствовать, ка­кой истине или невинности, тогда как мысль о покрови­тельстве ее должна быть присуща каждому, кто произно­сит ее? не дерзость ли это влачить имя Божие по играм, между тем как со страхом произносят его ангелы на небе (Ис.6,2.3)? особенно какая неосторожность и непочтительность произносить имя Божие в театральной игре («ей Богу»), хоть бы и без намеренного кощунства, в виде чужого раз­говора и опять таки в силу привычки! Богобоязненный человек никогда не прикоснется к священной вещи, если не имеет нужды и законного права прикасаться: как же в игрищах касаться имени Божия?—Христианин! не усу­губляй своей вины в играх божбою за ними. А также не следуй тем, которые и в рассказе о грешных своих похождениях (например, к кружку молодых людей) уверяют других божбой, и так. обр. к одному греху прибавляют еще новый.

Божба в торговле

В этой же божбе есть своя цель, т. е. или прямо об­мануть покупателя или только сбыть свой товар (грех, преимущественно, мелких и разъезжающих по селениям торговцев). Но пусть бы еще божбой торгующий заканчивал свои уверения, что ниже объявленной цены он не может продать. Но нет! Он тут же и изменяет своей божбе: снова сбавляет цену, и—снова божится, что объявил последнюю, и так дотоле, пока сойдется дело. Ка­кое же это легкомысленное злоупотребление божбою! В денежных-то делах или по приобретении вещей всего ме­нее можно было бы употреблять божбу; потому что здесь очень легко увлечься к напрасной божбе; потому что две преимущественно страсти доводят до ложных клятв: гнев да корысть.—Православный христианин! положи твердое намерение не прибегать к божбе в своей торговле (если ты из числа торгующих): при этом не завидуй тем, которые божбами успевают больше продать. Ради того, что ты благоговеешь к имени Божию и боишься про­изнести его в торговле, сколько бы ни подстрекали тебя к этому,—ты не останешься без покупателей!

Принуждение другого к божбе и даже к частной присяге

Говорят: «побожись; сними со стены образ и поцелуй», между тем как тот, кому это говорится и чьим словам не доверяют, видимо стесняется произнести божбу,—поце­ловать икону или крест. Что же значит это требование и к чему оно может привести? Оно составляет насилие для совести ближнего и легко доводит до ложной божбы. Пусть в стеснительных обстоятельствах, в каком либо подозрении, и побожится человек: не побожится «во лжу»и с таким оттенком неискренности, что даже и тот, кто принуждал его побожиться, не успокаивается его божбою.— Частной же присяги никакие законы, ни церковные, ни гражданские, не допускают. Присяга—принадлежность суда или же государственных и общественных дел: она составляет торжественную клятву. Ей и может законно предшествовать, а всего лучше ее может предупредить и заменить, частная божба в таком житейском споре, ко­торый иначе перешел бы в тяжбу: когда божбой предупреждается тяжба, тогда она и безгрешна и служит к славе имени Божия.— Нет, добрый христианин! оставь свою настойчивость, чтоб другой пред тобой побожился, да еще крепче побожился,—с целованием вот креста или иконы или даже с заклятием себя. Оставь, удержись! Мало этого: если видишь в ком расположение уверять тебя божбой, т. е. самопроизвольно с его стороны,—постарайся отвлечь его от божбы!

Неверие к божбе ближнего

«Единою клялся о святем моем (т. е. святостию моею), аще Давиду солжу» (Пс.88,36), внушается доверие к клятве самого Бога. Да, не доверять без всякого основания (судят мо­жет быть по себе, по своей привычке божиться),—не до­верять клятве ближнего, значит оскорблять святыню клят­вы, как удостоверения самим Богом: «свято имя Его»,ска­зано (Лк.1,49). Затем, недоверие— чувствительная боль душе того человека, который побожился правильно. В таком случае этот человек уже и начинает раскаиваться, что употребил божбу.—Христианин! не оскорбляй божбы недоверием к ней. А если ближний твой божится—как тебе из­вестно—только в силу привычки своей и совсем ложно: в таком случае и опять предупреди его_: что ты не нуж­даешься в его божбах, и проси не божиться.

Божба помимо имени Божия: а) сотворенными вещами, например, небом, и б) рыцарски: честью, шпагою.

«Не клянитеся ни небом, ни землею, ни иною коею клят­вою» (Иак.5,12). В первом случае, т. е. творениями Божиими, бо­жатся некоторые, обходя Бога, по своему суеверно. На сей раз разные божбы существовали у евреев, например, небом, землей, Иерусалимом, церковью, деньгами церковными (Мф.23,16-23). Так как евреи, с одной стороны, привыкли клястись. а с другой—все-таки боялись нарушения заповеди Божией: то и придумали для успокоения своей совести такие божбы, в которых умалчивалось имя Божие и которые будто бы не заключали в себе оскорбления имени Божиему. За то они и не считали для себя строго-обязательными таких божб, не затруднялись поступать вопреки им (Мф.23,16). Но напрасное успокоение! Божба тогда только и сильна, когда опирается на всемогущем имени Божием: если в ней не подразумеваются всеведение и правосудие Божие, то она и не имеет смысла. Небо, земля и церковь, эти творения Божии уже са­ми собой указывают на Творца, и следовательно, божба ими вы­ходит полная, как самим Богом. Между тем евреи, употреблявшие их в божбу, хоть и незаметно для самих себя, воздавали им ту же честь, которая принадлежит одному Богу; потому что, без сомнения, чем клянутся, то самое и любят и почитают (Прор. Моисей тоже свидительствовался небом и землею: но в ту ж минуту он вспоминал и имя Бога (Втрз. 4, 25—26). Словом. если святые Божии в своей клятве или божбе и указывали на предметы высокие и священные, то они только призывали эти предметы быть свидетелями пред самим Богом, свидетелями своего обращения к Богу, и тем еще яснее представляли для себя величие Божие,, а не к нимсобственно относили свое клятвенное обещание). И вот в этом-то и за­ключалась вина евреев, как виновны и все, которые бо­жатся сотворенными вещами» (Иереем.5,7)!—Во втором случае, т. е. рыцарски и язычески, божатся некоторые от своей гордо­сти. Например, на место достопоклоняемого имени Божия эти люди поставляют честь свою: «клянусь моею честью». И опять напрасное успокоение, особенно для других, пред которыми так клянутся! Далеко ли человек уйдет со своею честью? Но божба именем Господа, если она про­износится искренно, с благоговением и не без особенной нужды,—скорее бы могла закрепить человека в данном слове, предохранить его от неверности. Тем постыднее божиться шпагою или «Зевсом», богом языческим. За такие клятвы Церковь строго осуждает виновных (6 всел.94).—Ты, христианин,—если хочешь и имеешь нужду употребить божбу: всегда призывай в ней только имя Бога, а не кля­нись Богом через тварей или собственными какими либо качествами!

Свидетельство о себе Божиею Матерью или кем либо из святых

Говорят: «вот порукой за меня будет Матерь Божия; ручаюсь святым чудотворцем Николаем». Позволительна ли эта божба, составляет ли она истинное богопочитание? Также нет. Клянущийся представляет себе и в том же хочет искренно уверить других, что он говорит правду пред лицом самого Бога, Который все знает, и что в противном случае, т. е. за ложное свидетельство, или увеpeниe, может покарать его Бог. Но это свойство, т. е. всеведение, и это право, т. е. наказывать людей за грехи, —принадлежит только одному Богу. Следовательно, свидетельствоваться, хоть бы и справедливо, в делах для дру­гого сомнительных ни Божиею Матерью, ни святыми нель­зя. Иное дело—искать молитвенного покровительства у БожиейМатери и святых, чтоб открылась правда и доказалась невинность.—Так-то ты, благочестивый христианин, и утверди себя относительно всякой клятвы или божбы.

Раздел: Об обетах

Непамятование и несохранение обетов крещения, а также и по присоединению к православной церкви

Обеты отличаются от клятвы и божбы; потому что в них нет уверения другого в чем либо: они исключи­тельно касаются одного лица, которое обещается, хотя не­которые из них также произносятся пред Церковью и при свидетельстве других, как обеты в крещении, монашеские и сердобольных вдов. Скажем прежде об обетах крещения и по присоединению к Церкви. Обеты крещения состоят в «отречении от дьявола и сочетании Христу» (Галл.3,27). В том и другом случае они произносятся трижды. Значит—настойчиво, с такою твердостью, что против дьявола и дел дьявольских человек объявляет веч­ную вражду, а по отношении к Иисусу Христу полагаете обещание во всю жизнь служить Ему,—неизменно быть христианином. И стоит произнести эти обеты со всею реши­тельностью и искренностью, подобно тому как утопающий на воде полагает пред Богом много обещаний, лишь бы спастись, или как человек в минуты особенной радости своей готов на многие добрые обещания. Почему же стоит?— До крещения человек находится под влиянием и властью дьявола, потому что дьявол победил—запленил первых человеков в раю. Оставаясь же волей и неволей (как в младенческом возрасте) в такой близости к дьяволу и в повинности прародительскому греху или же свободно допуская (как в совершенных летах) дьявольские—грешные дела, человек и после смерти своей разделяет одну участь с дьяволом, т. е. вечную муку. Но вот после крещения он освобождается от этого самовластия дьявола и уже по самой купели делается наследником царства небесного! (Римл.8,16-17)Тогда как до крещения дьявол и грех жили внутрьего, а благодать Христова действовала только отвне,призывая его к себе (как возрастных) разными внушениями, после крещения же выходит иной порядок: благо­дать поселяется в сердце человека, а дьявол и грех действуют извне (Добр.т.4,гл.9); из сердца враг выходит (отсюда слова в молитвах заклинательных при крещении: «изжени из него (крещаемого) всякого лукавого и нечистого духа, сокрытого и гнездящегося в сердце его»), подобно тому как из внутренних помещений дома выгоняется обыкновенный враг или грабитель; после этого враг-дьявол уже не самовластный властелин над человеком, а только беспокоящий его соблазнитель. Да; святое крещение такая драгоценность в жизни, такое счастье для человека, что и нет слов выразить. А отсюда и обеты его дороги. Это самые первыеобеты в жизни человека,—первые и пожиз­ненные, или до конца жизни.

Можно услышать рассуждение: «все мы крещены младен­цами; обеты отречения от дьявола и сочетания Христу про­изнесли за нас крестные отцы. Наше участие в обетах было бессознательное». В этом рассуждении мы не пред­полагаем чьего либо раскаяния (сохрани Бог!), что напрасно крестили его: ужели кто будет раскаиваться, или жалеть, что он родился на свет не слепым, а видящим? Но бессознательно же на крещенного младенца действует и бла­годать Божия. Все мы еще во младенчестве были христианами: жизнь христианская была в нас и тогда. Благодать Божия действовала в нас, как свойственно ей действо­вать, в то время без ведома нашего, совершенно одна. Хотите видеть некоторые примеры? Вот младенец, лежащий в своей колыбели, во время сна улыбается. Эту улыбку простодушная вера нянек объясняет тем, что младенца «утешает ангел-хранитель». Объяснение, близкое к истине. Ангел-хранитель дан младенцу от крещения и находится у его колыбели. Мы же назовем эту улыбку благодатным игранием духа в спящем младенце. Или вот всеми за­мечается, что младенец после святого приобщения спит: глубокий покой его в этот день не от благодатного ли умиротворения происходит? Еще некоторые внимательные замечают, что младенец (уже начинающей понимать) в день приобщения бывает особенно ласков,—готовь обнять каждого, как члена родной семьи; опять не благодатная ли это радость духа его? Та же сила святых таин Христовых проявляет себя и в телесной жизни младенцев: весьма часто детские болезни проходят без леченья, если младенца сносить к св. причастию. А также замечательна в подрастающих детях охота к молитве, к церкви и к церковности: не дух ли благодати, полученной ими в крещении, располагает их так к молитве и к любозна­тельности относительно всего церковного? Да; благодать Бо­жия действует и в младенческой, а затем, в детской душе, действует на том основании или в такой надежде, что не сознающий себя младенец, когда придет в сознание, сам свободно и охотно пойдет путем спасенной жизни, что будет и благодарить и радоваться за дар ему свя­того крещения. Опытов действования благодати на младенца будет заметно больше, если родители по мере возраста его примерами своей истинной набожности будут охранять в нем благодать святого крещения, если будут пробуждать в нем первейшее сознание такого рода, что он не человек только, но и христианин.

Затем, приходя в возраст (с 10—15 лет) и найдя в себе следы влияний на душу благодати, человек дол­жен сознательно усвоить себе обеты святого крещения, должен самостоятельно решиться жить, как христианин. Если так он сознает себя, если свободно сочетается со Христом, если имя православного христианина будет слышаться в его душе: то жизнь истинно-христианская сде­лается в нем собственностью, личным достоянием, за­слугою (т. е. в смысле свободного хранения благодати).

И так можем ли мы считать обеты святого крещения чем то не относящимся до нас или только давно прошедшим? можем ли когда либо забыть купель, в которой нас крестили? не памятен ли должен быть для нас тот день в году (если знаем его), когда совершенно над нами святое крещение?  (некоторые святые Божии, когда писали предсмертные завещания, то прежде всего в своих завещаниях благодарили Бога за то, что Бог удостоил их православного крещения). Не полезно ли нам одно припоминание обетов по крещению? Как однажды человек родится на свет: так и креститься может только один раз. Обеты крещения повторяем и первые у нас и пожизненные. Они не слагаются с нас никогда. Если же мы нарушаем их (а действительно это так): то можем только каждый раз начинать возобновлять их на деле в другом таинстве,— в святом покаянии.

Но кто принимает крещение уже возрастным или, кре­щенный правильно в прежнем вероисповедания, присоеди­няется к православной Церкви таинством миропомазания, а иногда одним чином присоединены: эти люди уже соб­ственными устами (а не чрез восприемников) произносят обеты. И произносят они свои обеты не только тор­жественнее, чем выполняется этот обряд в крещении младенцев,—мало того: они подтверждают свои обеты целованием слов в евангелии и креста (чинопослед. присоед. из иноверн. к правос. Церкви)), наконец—вслучае решительного нарушения своих обетов, или измены пра­вославной вере, говорят на себя: «да постигнет мя гнев Божий и клятва и вечное осуждение…»! («Чин, како приимати…, яже никако же быша правоверии») Значит обеты этих людей уже подходят к смыслу клятвы, или как бы присяги на верность служению Царю небесному. И такие-то ли обеты можно забыть и не стараться сохранять?

О, Господи разумов!Научи меня всегда благодарить Твое милосердие ко мне, что я удостоен крещения еще младенцем, что я христианин от колыбели моей! Помоги мне помнить и хранить обеты святого крещения до самой се­дины моей, до самого гроба!

Нарушение обетов монашества

В монашестве как бы повторяются обеты крещения: в нем особенное, высшее проявление христианства. Посему обеты его также остаются на всю жизнь. В виду трудности и святости этих обетов полагается предварительный «искус», или испытание для желающих обязаться ими: при­знается за лучшее этим лицам носить еще мирские, а не монашеские одежды (Номок.при больш.требн.), чтоб затем не могли они изме­нить монашескому званию. Измена же монашеству до сложения с себя его обетов и до возвращения в мир у святых отцов почитается «оставлением Христа, обманом Бога» (Вас. вел., св.Златоуст м др.) Но и кто, оставаясь в стенах монастыря, всецело и по­стоянно нарушает то один из обетов монастырских,то все три, т. е. относительно целомудрия, бескорыстия и смиренного послушания,—этих людей ожидает тяжкое наказание от Бога. Тут на виновную главу падает троякий суд: суд за грехи, которые он допускает, суд за нарушение им монашеских обетов и суд соблазна для мирян. О, да смягчится этот суд Божий покаянием или ради покаяния тех, которые уже повинны ему! Монастырь и есть место, убежище для покаяния.

Неисполнение какого либо обета Богу или святым

«Аще обещаеши обет Господеви Богу твоему, да не умедлиши воздать его» (Втрз.23,21). Кроме обетов крещения и монашества, которые даются на всю жизнь и с особенными священнодействиями,—возможны еще обеты частные, временные и кратковременные. Предметом их бывает какое либо доброе дело или дар, то или иное во славу самого Бога или же в честь Божией Матери и святых, в которых «дивен Бог» (Пс.75,12).Одно еще намерение или расположение сердца испол­нить что либо доброе или принести какой дар Богу не составляет обета. Обет есть обдуманное и свободное обещание богоугодного дела,—решительное обязательство себя к чему либо, хотя иной раз и под условием, например, если счастливо окончится известное предприятие. Может быть здесь вопрос: «делать всякое доброе дело не обязан ли христианин и по обетам крещения, если имеет для того и случай и силы»? Так. Но обет относится к одной ка­кой либо добродетели, бывает выражением особенного усердия, составляет особую жертву. Хотя ни в Писании, ни в церковных законах обеты не указываются в виде запо­веди, и таким образом нет греха не давать их: но они, без сомнения, богоугодны и имеют благодетельное значение для христианина. Закхей пред лицем самого Господа Иисуса Христа произнес обет: «раздать половину своего имения нищим» и—Господь одобрил его обещание (Лк.19,8-9). Причины, или поводы, по которым даются обеты, также доказывают их богоугодность. Так одни что либо обещают Богу в случае успеха своего дальнего путешествия или затруднительного какого дела, подобно Иакову, который давал обет посвятить десятину из своего имения,если в Месопотамии встретит довольство и оттуда возвратится здоровым (Быт.28,20-22); не богоугодное ли это дело полагаться на помощь Божию, и особенно в затруднительных обстоятельствах? Другие в тяжкой болезни или в ином несчастном случае спешат возложить на себя обет или несколько обетов: к кому же и прибегать в бедах, если не к Господу Богу, и святым? Третьи обетом хотят умилостивить Бога за свои грехи или возблагодарить Его за благодеяние: ста­раться—загладить пред Богом свои вины и воздать Ему благодарение,—все это какие святая дела! Да, есть люди, которые и по одному глубокому благочестию, без всяких внешних побуждений, обязывают себя обетом к богоугодным делам, например, не есть мясной пищи или есть постное по понедельникам. Так обр. обеты сближают душу с Богом, наделяют ее прекрасными забо­тами, как придумать, так и исполнить обещанное, приносят ей взамен того милости Божии, приучают ее к вер­ности и постоянству в добродетели. И если есть одна твердая решимость воли принести дар Господу Богу, на­пример, пожертвовать что либо в церкви, или же послужить каким трудом для Бога: то лучше же сделать это не просто, а с обетом. Но когда известный обет вполне определился в душе или, вместе с тем, устно при чьем либо свидетельстве произнесен, когда он по своему пред­мету не противоречит никаким правилам веры: тогда уже становится обязанностью христианина и должен быть выполнен без замедления: «благо тебе, еже не обещаватися, неже обещавшу тебе не отдати» (Еккл.5,3-4).К сожалению, у многих достает решимости только на то, чтоб положить обещание, а не на то, чтоб исполнить обещанное. Беда прошла, обстоятельства поправились, и обет остался забытым. Как это оскорбительно для чести и святости имени Божия! не значит ли это задерживать у себя Божие достояние или оставлять за собой то, что уже отделено для Господа Бога,— как бы пользоваться для домашнего употребления алтарною вещью? Да; все обещанное, т. е. личный труд или вещь какая,— уже перестают быть нашею собственностью: они принадлежат Богу. А исполнить обет лучше без замед­ления, потому что тогда еще свежи впечатления на душу от того случая, по которому и дан он.—Христианин! не бойся обрекать себя к посильным обетам: но и ста­райся выполнить данный обет и радуйся, когда выпол­нишь его.

Неправильные обеты

Иефеай в случае победы над врагами обещал безусловно принести в жертву Богу то, что первым встретит воз­вратившись домой. И естественно,—его встретила с радостным приветствием прежде всех дочь: тогда он глубоко опечалился (Суд.11,30-40). Обет требуется предварительно обсудить, соразмерить с силами (Лк.14,28). Но если он произносится в сильном чувстве, под самым живым впечатлением ка­кого либо несчастья или особенного благодеяния Божия,—и в таком случае должны быть определены его предмет, место и приблизительное время. Между темодни возла­гают на себя обеты и физически и нравственно невозмож­ные для них, например, обещаются быть в Киеве для поклонения святым мощам, между тем как Киев в страш­ной дали от них, а дома дети остались бы без надзора.

Другие произносят безусловно такой обет, которого ис­полнить не могут не спросившись прежде согласия старших или высших себя, например, мужа или начальника или хозяина дома, и исполнение которого сопровождалось бы нарушением законных прав этих лиц: (один, путе­шествуя на Афон, тайно постригся в монахи без согласия своей, жены, которая оставалась дома, а главное—после этого снова возвратился домой, чтоб распорядиться своим имением). Обещаются за свое дитя, сына или дочь,— но не за малолетний возраст его, который находится еще во власти их, а за будущность его в совершеннолетии: только великие святые (как мать Самуила), которые с рождением своего дитяти и сообщали ему тот же дух бла­гочестия, а воспитанием вполне развивали в нем этот дух,—только такие избранные лица могли обрекать Богу свое дитя прежде рождения (1Цар.1.11).—Иные же своим обетом одно исполняют, а другое нарушают в отношении к тому же Господу Богу или святым; так фарисей указывал на свое двукратное в неделе пощение, которое выполнял по усердию, но в то же время осуждал, унижал пред собой мытаря (Лк.18.11). Подобно этому некоторые строят и содержат торговые бани не без постыдной цели в отношении к иным посетителям, и—обетом какой либо жертвы Богу хотят освятить эту торговлю свою. Есть люди, которые в силу данного обета просят священников от­правлять в церкви от одного имени их какую либо осо­бую молитву за самой литургией, например, петь «Высшую небес…» Но к чину литургии, который утвержден все­ленскою Церковью, нельзя делать никаких частных при­бавлений, кроме тех, которые вытекают из самого смысла литургии (например, моление о болящем или путешествующем) и указаны в правилах церковных. Просят также чи­тать за всенощными по воскресеньям какой либо акафист. Но в этом случае не избегнуть многих неудобств: для сокращения службы опускается из всенощной или заутрени положенное по уставу; прочие посетители службы тяготятся молитвой, которая выполняется по обету и просьбе одного лица, и даже уходят из церкви, не выполнив своей особенной личной молитвы, например, молебна в день именин. К сожалению, многие дают обеты только такие, которые требуют от них внешнего труда, или внешней жертвы, например, сходить для встречи иконы особенно-по­читаемой, исправить молебен—всенощную в доме, поставить большую свечу в церкви и т. п. Но лучше было бы им избирать обеты, помогающие исправлению и обновлению жизни их; потому что и несчастие-то, по случаю которых более даются обеты, Господь Бог посылает на нас с тою целью, чтоб мы исправлялись от пороков. Так обр. вместо обязательства к дальним путешествиям, которые год от года отлагаются и, наконец совсем забываются,— лучше было бы им положить и постараться исполнить обет Богу около себя, например, отстать от какой либо не­доброй привычки (от божбы, от картежной игры и т. под.), или же исполнить богоугодное дело дома, например, отговеть и приобщиться св. таин во все четыре поста года.—Ты, читатель наш, не будь тороплив в выборе себе богоугодного обета, особенно такого, который должен продол­житься долгое время!

Самовольное заменение или отменение данного обета

Иногда исполнить обет оказывается неудобным, например, если он дан опрометчиво или в несовершеннолетнем возрасте: в таком случае можно заменить его другим даром Богу. Иногда же и нет никакой возможности испол­нить его, потому что неожиданно переменились обстоятель­ства (пожар истребил то, что было обещано Богу); пото­му что и самый предмет обета сделался запрещенным (например, вход во внутренность тюрьмы для подаяния мило­стыни):—в этих случаях следует совсем отменить обет, или прекратить его. Но замена или отмена обета должна произойти не просто, а с ведома и разрешения духовного отца. Почему же так?-—Потому что обет есть строгое обязательство совести к какому либо богоугодному делу. А судья и свидетель совести есть духовник. Если же христианин легко будет дозволять себе то перемену обетов, то совершенную отмену их: то и требования со­вести для него не будут священными.—Ты, сын Церкви—не решайся отменять свои обеты без духовного отца! Да притом и проси на сей раз разрешения только в очеви­дной нужде, а не без нужды.

Не от сердца частое призывание имени Божия или святых

«Уготовися призывати Бога твоего» (Амос.4,12). Кроме прямых богохулений, кроме напрасной клятвы или божбы и нарушении обетов,—имя Божие, если и не хулится, то многими и во многих случаях недостойно почитается, или всуепро­износится. Такова, например, привычка часто поминать в разговорах имя Божие или святых без мысли. Христианину православному чье же более имя поминать, как не Божие? По опыту святых людей известно, что частое произношение имени Божия ослабляет и искореняет в нас стра­сти. Как это бывает, мы не сознаем подобно тому, как больной не сознает же той постепенности, с какою дей­ствует на его болезнь лекарство; тут припоминается пример: «видехом некоего именем твоим изгоняща бесы» (Мрк.9,38). Но имя Божие или святых даже среди обыкновенного разго­вора надобно произносить не так просто и равнодушно, как бы простое слово, а с мыслью, с искренностью «серд­ца и благоговением: тогда произношение его будет и позволительным и спасительным. Между тем одни произ­носят его только по одной привычке («Господи помилуй; да спасет тебя Божия Матерь»); другие—в ложной чувстви­тельности, или в таких чувствах, которые и неискрен­ни и обращены к предметам недостойным («ах, Боже мой»!); третьи—всего чаще—в гневе («что это, Господи! Христос с тобой, образумься! с глупым Бог не волен» и тому под.). Что подобное богопризывание неискренне и недостойно, может каждый поверить себя так: когда он произнесет в разговоре имя Господа или Богородицы или святого,—чувствует ли в сердце своем хоть малейшее движение к Богу? Без сомнения, этого движения не ока­жется.—Ты, православный христианин! люби произносить имя Божие; пусть оно, так сказать, не сходит с языка твоего; пусть и с каждым вздохом произносятся тобой слова: «Боже мой; помилуй Господи». Но только говори все это приготовлению, с сознанием.

Частое упоминание в разговоре врага Божия

«Не давайте месту дьяволу» (Еф.4,27). Между тем многими и многими место ему дается в каждом разговоре, так что и речь их будто не полна, если дьявол (черт) тут не будет ими помянут. Это новая крайность, противополож­ная частому, но не поистине, призыванию имени Божия. Это просто болезнь нынешнего времени. О, горе великое! Имя дьявола слышится в разговорах и на улице и в гостиных, как между невежественными людьми так и в среде образованных, иногда же и почтенных по своему званию или должности. Ни радость, ни печаль, ни работа, ни отдых после работы, ни шутка, ни серьезный разговор, не обходятся без призывания дьявола («черта»). Забыто ли что сделать, долго ли не отыскивается нужная бумага или вещь, оступилась ли нога, чувствуется ли холод или зной, томит ли голод или жажда, болит ли голова? И уже готово на языке слово «дьявол» и даже «сто чертей»! Затрудняет ли какая мысль, не легко ли понять какой счет или предмет?—Тотчас делается указание на врага: «лу­кавый знает, что такое..; сам черт не разберет»; и прочие безумные слова. Досадил ли чем ближний?—Посылают его ко врагу или же называют его именем врага (уже тяжело только—лишь повторять для примера чужую речь!). Упрямится ли животное, например, конь, не ладится ли что в уходе за животным? И сыплется на него брань именем дьявола. Та же брань, то же призывание имени врага допускается и в письме и в печати, будто для большего какого украшения речи. Что сказать об этой привычке? нужно ли обращать на нее внимание? стоит ли она преследования со стороны Цер­кви? —Имя дьявола редко упоминается в слове Божием: в евангелии, например, оно встречается только 20 раз. Свя­тые Божии также редко произносили это слово, и обыкно­венно называли дьявола «врагом». (Непристойное «черт», происходящее от «неприятной черты что ли или от безобразного очертания», придумано в мирской речи). Каждый христианин еще в крещении отрекался от «дьявола… и всех аггелов его». Здесь нельзя не поставить новых вопросов: знамением чего же служит эта развившаяся ныне привычка поминать дьявола? что это за гость, без которого будто и обойтись нельзя? что за редкость его имя, так что около его имени постоянно вертится язык? удаление ли от дьявола, согласно обетам крещения, доказывает эта привычка христиан или же, напротив, гибельное приближение к нему по духу и делам его? По-видимому, имя его произносится всегда с чувством отвреслиния, потому что более всего сходит с языка в минуты гнева—досады. Однако же кого или что ненавидят, о том или то самое и тяготится вспомнить: но кого или что любят, тех или то самое часто имеют на языке. Поэтому уже не трудно судить, какой это грустный признак в нынешней модной привычки поминать дьявола по-видимому и с чувством вражды к нему. Где Бог и имя Божие, там можно ожи­дать всего доброго: так, напротив, где дьявол и имя дьявола, там нельзя не опасаться злого. Но обратим вни­мание на самые частности в брани дьяволом. Разумно ли и не богопротивно ли относить к дьяволу свойства всезнания и всеуправления («знает, разберет…»)? Доброжелательно ли отсылать к нему ближнего («поди к..»)? как страшно представить, что вот человек, выгнанный кем-либо, и приходит к дьяволу и ищет у дьявола приюта себе! как тяжело вспомнить о власти дьявольской над христианином, от которой уже он освободился в крещении, и которая заметною остается всегда в среде некрещенных, особенно же язычников! Обдуманно ли и безвредно ли предавать скотину дьяволу? Уже известен нам пример в еван­гелии, как бесы, на волю которых было отдано стадо сви­ней, тотчас потопили в озере всех свиней (Мк.5,13-14). — Нет; и позор это для имени Божия, и опасность са­мому человеку, равно как и для ближних его, которых он осыпает черною бранью,—то просто лишь поминать имя дьявола, то и сердиться этим именем. Прислушайтесь речи тех, которые любят поминать врага!—Имени Божия они почти совсем не произносят: будто имя врага для них все заменяет. Но пусть даже многие, имеющие привычку поминать дьявола, и не верят его бытию, сле­довательно, как бы безвредно для своего духа произносят его имя. Враг этим и не оскорбляется, равно как бранью чрез его имя. Почему не оскорбляется?—потому что в таком случай он ближе поставляет к людям свой неприятельский лагерь. О, какая это горькая печаль слышать, что ныне люди то и дело призывают дьявола!—Ты, православный христианин,—возненавидь эту привычку! С корнем ис­торгни ее из твоих речей, если по примеру других обращался к ней. Не лучше ли для тебя помнить и поми­нать имя Христа? Христос есть истина, а дьявол—ложь; Христос—свет, а дьявол — тьма; Христос—твой благо­детель, а дьявол — враг. Как умны и блаженны те христиане, которые и никогда не побожатся, и никогда не произнесут имени врага под словом «черт»!

Название животного именем человеческим, которое начально происходит от имени святого

«Пронесут имя ваше, яко зло» (как бесчестное) (Лк.6,22). Эта укоризна не относится ли также и к тем, которые необ­думанно дают имена человеческие: «Василий, Михаил» и проч., только в уменьшенном виде,—дают домашним животным: собаке, кошке или же зверю, например, медведям? И для ближнего оскорбительно называть животное тем же именем, которое он носит и каким иногда в гневе и его называют. Но его имя ведь есть христианскоеимя: оно перешло к нему от какого-нибудь угодника Божия. Наконец, оно напоминает осамом Христе,—о союзе чело­века чрез соименного святого с самим Христом, в котором сокрыта святость всех святых. Какая же после этого неосторожность: усвоять имя человеческое и христианское животному! (Имена человеческие и святых даются и усвоются только селениям, где живут люди, или временным помещениям людей, как например, пароходы). И что же за нужда называть животное по человечески? разве нельзя дать ему иное название, по свойствам его бессловесной природы, например, белый, черный и т. под.?—Христианин! Помни, что и ненамеренное оскорбление имени Божия в имени святых Его все же считается оскорблением.

Выбор имен новорожденным по одному лишь приятному звуку или же ради частого употребления другими этих имен

Правило церковное назначаете младенцу имя того свя­того, которого память случится в восьмой день после его рождения, как в тот же день (кроме нужды) и следует нарекать младенца. Затем, если может быть отступление от этого правила (как и от самого дня, когда дать имя): то нужно избирать новорожденным имена по особенным каким либо преднамерениям или побуждениям. Например, можно наречь младенца по святому, которого самое имя, по буквальному своему значению, научает какой либо добродетели, как некогда Сиф с этим именно намерением дал своему сыну имя: Енос (Быт.4,26). Можно и хорошо дать новорожденному или новорожденной имя такого святого или святой, к которым родители имеют особенную веру и любовь, которые уже не раз благодетельствовали их дому и семейству и которых молитвы и благословения, по великим заслугам их перед Богом, вообще известны осо­бенною действенностью. А давать детям при крещении имена только для суетного услаждения этими именами своего слуха, только потому, что эти имена вычитаны из романов, а также и по одной лишь общеупотребительности их или же просто—как случится: все это показывает неуважи­тельность к именам святых Божиих. (Имя Мелетий— неблагозвучно: но некогда антиохийцы с ревностью вносили это имя своего святого епископа в семейства свои (Св. Злат. В похв. сл. Мелетию).— Читатель этих советов! Не оскорбляй святых Божиих обегательством имени кого либо из них для новорожденного или возрастного при крещении, а также и сожалением, что тебе самому дано имя от купели не столь благозвучное или общеупотребительное!

Раздел: Грехи относительно ревности к славе Божией

Рассказ о ложных боговидениях

Могут быть (и бывают) и ныне боговидения,—не только в монастырях и пустынях, но и живущим в мире: благодать Божия никогда не оскудеет в православной Церкви. Без сомнения, первое условие боговидений, чтоб были лица достойные их по своей вере и благочестивой жизни. Мирским лицам они могут быть для общей пользы, или в целях Божиего домостроительства о спасении людей. А по нужде одного лица или, так сказать, частные видения бывают исключительно тем, которые находятся в исключительном же положении; таковы, например, пустынники или же опять мирские лица, но среди мира поставленные так, что ни от людей ни от места, где живут, нет им помощи, между тем как над головой их опасность великая и продолжительная, например, голод, смертная бо­лезнь. Подобных-то людей удостаивает Бог своих небесных видений для утешения и подкрепления их равно как и в воздаяние ревности тех, которые (это именно отшельники, по благословенно старших отделившиеся даже и от монастыря), не ожидают себе помощи от видимого. Подвизающимся же для спасения души вмонастырском общежитии или среди мира, пусть эти будут и достойнее, или еще выше по духовным подвигам,—Господь не посылает видений; потому что они могут найти подкрепле­ние в людях или от окружающей природы. (Один жил в безлюдной пустыне и удостаивался божественных видений; но когда сблизился с миром, приняв сан архиерейский, то видения прекратились. Это смутило его. Тогда Господь Бог открыл ему, что благодать не отступила от него, но что в форме небесных видений она нужна и по­дается отшельникам (Ис. сир.). Преимущественно боговидений удостаиваются между благочестивыми христианами простые и незлобивые по душе. Но так как они—дело высокое и чудесное, то нужно относиться к ним с величайшим вниманием. Никакому духовному видений, если оно приходит вдруг, не следует с первого раза вверяться и по­спешно, или без разбора, разглашать о нем другим. Сама Божия Матерь «помышляше, каково будет целование» (приветствие) к ней Архангела (Лк.1,28). Погрешности не будет, если кто, опасаясь прельститься и считая себя недостойным божественного видения, до времени не примет этого видения за истинное; но опасность представляется большая, когда кто поверит ложному видению и возмечтает о своей свя­тости. Прежде всего и нужно признать себя на сей раз недостойным, а затем перекреститься и закрыть глаза: тогда окажется несомненно,—от Бога ли это видение или от врага. Вместе с тем, нужно передать виденное на рассуждение тех людей, которые призваны Богом рассуждать о духах,т. е. какого либо духовного лица или же только людей благочестивых, известных духовною опыт­ностью.—Благочестивый христианин! В виду сказанного о боговидениях берегись самопрельщения, равно как с осторожностью относись и к тем лицам (есть такие, хоть и единицы), которые при первой же встрече с человеком видимо — духовного же настроения рассказывают о своих боговидениях!

Разславление ложно икон чудотворными

«Аз навожду злая на дом Иеровоамов» (3Цар.14.10). Это за то, что царь Иеровоам, из своих личных видов желая отвлечь израильский народ от храма в Иерусалиме истинному Богу, сделал двух золотых юниц и назвал их бо­гами. Так же вот и тот, кто выдает простую икону за чудодейственную (с полным сознанием или только увле­каясь суеверием), принимает на себя весьма тяжкую вину. Прежде всего этот человек бесславит славу Божию. Затем—оскорбляет религиозные чувства других напрасною тревогою в них этих чувств. Как стыдно будет са­мому себя, когда разуверишься, что икона, пред которой ты просил отслужить молебен и от которой получил для хранения у себя масло,—окажется простою! А сколько возникает говора—недоумений во всем народе, когда узнают, что та икона, которая будто бы в частном доме источала из себя капли елея,— после принесения в цер­ковь и тщательного наблюдения там за ней ничем не проявляет себя! (Известно, каким горьким несчастьем окон­чился случай в нашей Москве, когда некоторые обман­щики во время моровой язвы провозгласили икону Божией Матери чудотворною).—Ты послушный сын Церкви,—сле­дуй на этот раз удостоверениюи примеру самой Церкви, а не уверению только тех, в дом которых была бы или еще остается икона, разславляемая чудотворною!

Отказ в каком либо содействии и пособии по делу обра­щения иноверца или раскольника

«Лена внемшася (льна курящегося) не угасит»,сказано (Мф.12.20). А кто не хочет помочь желающему присоединиться к православию, например, чтоб ускорить для него этим делом или оказать ему возможное снисхождение в чем либо,— не хочет, когда имел бы даже на это поручение или влияние своею властью: тот и «угашает лен курящийся». Это значит, что он охлаждает духовную ревность как в иноверцев, пожелавшем присоединиться, так и в тех, которые просят за этого иноверца.—Православный христианин! Не опускай и одного случая, когда можешь чем либо содействовать присоединению другого православию. Это покроет часть твоих собственных прегрешений пред Господом Богом (Иак.5,20). А как же не пользоваться случаем к скорому прощению грехов, которыми обременен каж­дый из нас?

Непринятие возможного участия в православном миссионерском обществе или в христианском каком братстве

«В церкви сущей во Антиохии… постившеся и помолившеся… отпустиша» (Деян.13,1.3), сказано об отделении апостолов Варнавы и Павла для проповеди язычникам. Если же во всей церкви антиохийской были по этому случаю пост и моление: тозначит и ныне долг православного христиа­нина участвовать в миссионерском обществе или в местном христианском братстве для обращения некрещенных. Такое участие и возможно для многих и многих, если не для каждого. Чем же? «Личным трудом для миссионерного дела; только услугами тем, которые непосредственно трудятся; убеждением наедине к делу лиц способных и потом заявлением о них; денежным пожертвованием на миссии, тогда приглашают, или еще отдельно от этого— содействием к увеличению денежных средств в миссионерском обществе, когда о том и просят; сочувствием успехам дела; чтением того, что почитается по этому делу; посещением общего миссионерного собрания, и здесь неуклончивым подаянием голоса против каких либо неправильных действий или только к развитию дела». и т. д. Быть же совсем безучастным на сей раз значит не сочувствовать той Божией радости, которая бывает на Heбе «о едином грешнице кающемся» (Лк.15,7). Затем, это показывает, что православный христианин мало ценит в отношении и к самому себе сокровища православной веры: иначе он желал бы подичиться тем же сокровищем с другими.—О, искренний христианин! Возревнуй от всей души о миссионерском обществе, которое у нас в России, в лице «совета», сосредоточивается в Москве и которого отделы открыты во многих епархиях, а также или в том же роде—православным братством (например: Ка­занскому)! Здесь уже дело касается не одного лица, а мно­гих и даже целых племен инородческих, притом—не иноверца, в котором уже были начатки веры христиан­ской, а совершенно чуждых для вечного спасения. Какая же кроме этого может быть выше и приятнее Богу рев­ность в отношении ближнего? И как же горько видеть, что на сей раз очень мало ревнующих, что для многих все равно—крестятся ли или же остаются некрещенными целые тысячи магометан и язычников!

Прямое противодействие окрещению или присоединению кого, и вообще православной миссии

Противодействие выражается: а) укрывательством языч­ников или раскольников от увещаний, для которых путешествуют миссионеры; б) таким внушением магометанину, еврею или язычнику: «зачем креститься? будь хоро­шими человеком по своей вере; в) отговором других православных от участия в деле окрещения или присо­единении кого либо; г) и собственным бездействием для обращения неправославных и в то же время непредоставлением свободы действовать другим, которые способны и готовы на это, между тем как «судьба местной миссии», так сказать, «находится в руках» этих-то бездействующих и препятствующих лиц; и д) послаблением, даже прямым покровительством тем людям, которые стара­ются разрушить дело миссионерское. В таких случаях православный христианин прямо идет против своей веры и потворствует неправоверию. Но горе, «горе вам…, яко затворяете царствие небесное пред человеки!» (Мф.23,13)—Православ­ный христианин! Помни, что такое противодействие миссии, бывающее от зависти, по злобе или ради денег, собирает на голову виновных «углие огненное»гнева Божия!

Напрасный отказ быть восприемником кого либо от купели

Это значит также быть равнодушным к славе Божией; потому что каждым новым крещением увеличивается число членов царства небесного. Затем, отказ человеку бедному или беспомощному (т. е. отцу крещаемого младенца или самому крещаемому, если крестится возрастной),—от­каз в столь уважительной нужде составляет истинное огорчение ближнему.—Сын православной Церкви! Напрасно, или без причины, ты не уклоняйся от звания восприемника («кума»), особенно при крещении иноверца!

Грехи: О прославлении имени Божия в службах церковных

Возмущение духа в себе или в других пред темвреме­нем, как идти в церковь

«Прежде даже не помолишися, уготови себе» (Сир.18,23). Молитва есть мать добродетелей (Леств.сл.28). А церковная молитва продолжительнее ипо существу своему важнее домашней; поэтому требует от христианина большего приготовления собранностью и успокоением духа. К тому же и враг—дьявол поставляет случаи к расстройству духа (преимуществен­но в благочестивых семействах) пред тем временем, как семьяне должны идти ко всенощной или к обедне,— особенно к той обедне, за которой готовятся приобщиться св. таин. И так надобно стараться—устранить все пово­ды к тому, чтоб не возмутить духа перед службою, как в себе самом, так и в других. Забота эта относится особенно к главе семьи.—Если ты, читатель этих наставлений,— уже сам испытал, как вредит расстройство ду­ха пред уходом в церковь: то и избегай в это время неприятных разговоров и встреч. Святые угодники пред церковною службою начинали еще боле молчать; так например, препод. Пимен, когда собирался в церковь, то са­дился и около часа хранил молчание (Достопам. Сказ о подвиж.). А из церкви и после службы иные из них просто бежали, чтоб не расстроиться в какой либо беседе или встрече своим духом (там же).

Гордое в церковь Божию вхождение и такое же из нее исхождение

«Внидоста в церковь помолитися: един фарисей, а дру­гой мытарь. Фарисей став» (в том же духе гордости, как и вошел в церковь), став отдельно от других и бли­же к самому святилищу, чтоб не быть в кругу простых людей, «сице (так-то и) молящеся… Мытарь же издалеча стоя» вдали от святилища храма, «бияше в перси своя» (Лк.18,10,11.13). Одна из целей бытности христианина в церкви та, чтоб «помолиться Господу Богу о прощении своих грехов и удостоиться милости Божией в чем либо». А горделивость, очевидно, не свойственна просителю или тому человеку, ко­торый нуждается в милости, в снисхождении. И так входит вцерковь нужно с сознаванием своей греховности, или своего недостоинства пред Богом, и из этого-то сознания должны истекать наши молитвы за богослужением, особенно в посты и во время нашего говения. Когда же душа будет в смиренном состоянии: тогда, естественно, и наружный вид наш не будет горделивым. Кто несет на плечах своих какую либо ношу (например, дрова бы): тот разве не наклонится, не согнется? Так точно и христианин, когда сознает на душе своей бремя грехов, не­вольно примет вид простой, скромный. И вот богобояз­ненный христианин, подходя еще к церкви, готовясь еще предстать лицу Божию, пред множеством святых икон и в виду святого престола,—и тут сохраняет благоговение: например, он не бежит, не смотрит по сторонам, не машет руками. Подойдя же к дверям церковным, он ограждает себя крестным знамением. А переступив через порог церковный, творит в себе самую первую мо­литву: «Боже, милостив буди мне грешнику» или другую краткую, к какой привык. Затем, если служба еще не на­чиналась, он делает поклон на обе стороны собравше­муся народу и становится на свое место. Но как неуместен дух гордости всамой церкви, когда например, иные входят в церковь с видом самодовольства и самомнения; когда за службою, без всякой нужды, усиливаются раньше других подойти к целованию евангелия, иконы или креста, а в посты также—и к чаше с тайнами Христо­выми? Как неуместна гордость, когда при выходе от службы встретив священника, который и совершал в церкви службу, преподавал народу «мир и благословение» или только произнес проповедь, и которого значит нель­зя уже не знать, кто он, какого сана и какого прихода,— как и тут даже не отдают ему знака почтения.—Христианин, кто бы ты ни был! отложи у порога церковного мысль о твоих мирских преимуществах. Если есть на земле такое человеческое общество и собрание, где бы все сравнивались между собой, где бы чувствовались живо слова Христовы: «вси же вы братия есте» (Мф.23,8),—то это собрание в церкви.

Поздний приход в церковь или же преждевременный выход из нее

«Не оставляюще своего, собрания, якоже есть неким обы­чай» (Евр.10,25). Каждая служба, а особенно литургия, имеет свой «цельный» назидательный смысл. И нужно оказать к ней цельное же—от начала и до конца—внимание.—Поздно приходящие в церковь лишают церковное собрание торже­ственности: например, как же отнимается торжественность у литургии, когда литургия (время уже было начать ее) начи­нается с редеющими в церкви рядами народа! Если нас приглашают к обеду, не приноравливаем же мы прийти к средине или к концу обеда: а в церкви предлагается нам другая трапеза,—это трапеза слова и трапеза таин Христовых.—Но еще большая вина выходить без всякой причины из церкви до окончания службы. Запоздать в церковь можно еще иногда поневоле. А спешить от богослужения, кроме болезни, что же заставляет? 9 апостоль­ское правило тех, которые преждевременно выходят от службы, не иначе судит, как «бесчиние в церкви производяших». И действительно, это бесчинники; потому что беспокоят тех, которые остаются в церкви, своим стремительным движением к дверям; потому что выходят большею частью вдруг, толпой, например, за проповедью, пред молебном.—Мирянин православный! не спеши из церкви, когда пришел помолиться. Будет целая неделя, и ты отдохнешь от утомления, если почувствовал его в церкви.

Праздные разговоры в церкви во время службы

«Страшно место сиe: несть cиe, но дом Божий» (Быт.28,17). Даже и в промежутки между службами, даже и вообще в церкви, без особенной надобности не следует допускать никаких громких переговоров, никаких рассказов о новостях и т. п. Здесь всем тем которые пришли с целью молитвы, нужно или молиться или в ожидании богослужения хранить тихое молчание, по примеру той тишины, какая всегда бывает на небе. А за самою службою оказывать явное неблагоговение, например, переходить с места на место, смеяться, громко кашлять, шептаться и чуть не вслух вести по­стороннее и праздные разговоры,—вина тяжкая. Это значит как бы вести свою службу, когда идет служба Божия; значит оказывать очевидное неуважение к богослужебному чтению, пению и действованию. — Непочтительные к службам церковными! не забудьте, что церковь есть и судилище Божие. Как известно по евангелию, из нее можно выходить или оправданным или осужденным (Лк.18.14).

Скучающее на службу внимание

«Возвеселихся о рекших мне: в дом Господень пойдем» (Пс.121,1).Как с веселием духа ревностный христианин встречает благовест к службе, особенно праздничной и особенно к божественной литургии: так затем, и придя в церковь, среди самого сокрушения о грехах, как преобладающего чувства за церковным богослужением, хранит дух свой веселым и бодрственным. Между тем иные же здесь скучают. Они пришли в церковь и выстаивают службу с каким-то принуждением, будто подать какую выполняют,—пришли и стоят только потому, что так уже заведено, так уж привыкли делать. Они переминаются с ноги на ногу; прислоняются к стене или столбу; часто посматривают на свои часы; любопытствуют, как ставится большая свеча или спускается лампадка; часто оглядыва­ются назад, сами не зная зачем; обращают внимание на входящих и выходящих, на бумагу или книгу, какая попадет на глаза; не делают поклонов или кланяются, когда поклон не совсем-то идет; решительно не следят умом и сердцем за богослужением; не проникают в смысл или значение службы: не применяют всего того, что читается и поется, к своей грешной душе; недоволь­ны, что долго идет служба или долго произносится проповедь. А наскучавшись так, с окончанием богослужения торопливо выходят из церкви, как бы из темницы на свободу. Пусть эти люди и не видят телесными очами в церкви ничего страшного. Но если б они раскрыли ясновидящие очи души своей: то увидали бы, что в лице святых икон сам Господь с сонмом угодников взирает на них.—Нет, посетитель церковных богослужений! Надобно нам с тобой заниматься в церкви только Богом и Его присутствием. Тело наше должно бы быть здесь неподвижным, а душа—в глубоком умилении. Чтоб не по­верхностно внимать богослужению, полезно нам и за богослужением повторять в клети душевной какую либо мо­литву,—только краткую, так как в церкви нельзя мо­литься своими молитвами, только такую, которую часто мы употребляем. Моление этою краткою молитвою не отвлечет нашего внимания от того, что читается и поется за служ­бой, но еще поможет вниманию.

Бесчинное чтение или пение в церкви

«Вся благообразно и по чину да бывают» (1Кор.14,40). Чтение в церкви главным образом должно быть нескорое: тогда оно и будет понятным для тех, которые хотят расслушать и усвоить его своей молящейся душе. Но, с другой стороны, и медленным, или протяжным оно не должно быть, потому что может утомлять; так например, нет нужды в медленном произношении эктений, паремий, апостола и евангелия. Оно должно выполняться природным голосом и быть хоть внятным, но не крикливым; иначе будет оскорб­лять священный текст читаемого. Оно должно быть и выразительным или передавать собой для предстоящих тот смысл и дух, или те чувства, какие заключаются в нем. Впрочем относительно выразительности сделаем ограничение: выразить церковное чтение переливами и изменениями голоса могут только хорошо наученные читать настояте­лями церквей или же те, которые сами глубоко понимают смысл и дух, сокрытые в чтении, на языке которых и всякий новый или неожиданный текст читаемого был бы выразительным. А иначе лучше быть чтению,—как клиросному так на эктениях и в молитвах,—простому, без излияния собственных чувствований, приблизительно в один тон; т. е. лучше предоставить самому тексту читаемого, его внутренним достоинством и силою, действовать на «пред­стоящих и молящихся».—Что же до неблагопристойности пения, то еще на VI вселенском соборе было определено: «желаем, чтоб приходящие в церковь для пения… не вы­нуждали из себя неестественного крика и не вводили ни­чего несвойственного церкви…» (Прав.75). Да; чрезмерно крикливое (а не просто громкое) или же близкое к светским тонам пение бывает отяготительным, и для слуха и для совести истинного христианина. В таком случае церков­ное пение, равно как и чтение, выходит как только один «плод устен» (Евр.13,15), а не излияние умилительного сердца и выражение благоговеющего ума. Вообще во время служб церковных надобно сохранять всевозможное благоговение и благоприличие, как для славы Божией, так для душевной пользы тех, которые пришли к богослужению и не просто стоят в рядах, но и принимают участие в богослужении, так и для назидания всего народа.—Православный мирянин! Этого самого духа в чтении и пении церковном и ты держись, если сам участвуешь в том и другом, или если тем более имеешь средства пригласить в церковь чтеца, содержать певчих!

The post 3-я заповедь. «Почитай Бога словом». Е. Попов. Нравственное богословие для мирян appeared first on НИ-КА.