1-е декабря («Всесильный Бог и был, и есть, и будет вечно; и прежде, нежели что было, Он уж был»)
2-е («О, Боже! отврати мой дух от суеты; не допусти ему в заботах истощаться»)
3-е («Хотя бы на крылах десницы я летал, и в дальнейших странах Тебя бы обретал!»)
4-е («Премудрость сладкий плод злой воли низложенья. Злодей не может с ней иметь соединенья»)
5-е («Когда с Спасителем вы здесь соединены, за дверью гроба Им явитесь просвещены»)
6-е («Кто чрево собственно здесь Богом избирает, Божественны дары во зло употребя: тот вечно царствие небесное теряет»)
7-е («О, Боже! ниспошли мне дар святыя веры! И мужество сносить презрение людей, которым жалят здесь невинных лицемеры!»)
8-е («Тогда уже мои вздыханья все Ты счел, когда я бытия в сем мире не имел»)
9-е («Коль Христианин кто, с покоем тот взирает на все явления, случающиеся здесь, уверясь, что не он, но Бог всем управляет»)
10-е («Кто любит ближнего, кто нищих утешитель, того блюдет всегда Господь»)
11-е («Что суть веселия и счастия дары? – Мгновенно вспыхнувши блудящие пары!»)
12-е («Хоть избавленья час еще отсрочен твой, на Бога уповай и в нем себя спокой»)
13-е («Кто правит целым, тот и о частях печется: все Бог творит, и Им же все блюдется»)
14-е («Сон утомленныя Натуры подкрепленье; он образ смерти есть и духа обновленье»)
15-е («Ты светом красоты творения открыл! Ты держишь все миры объятием десницы!»)
16-е («Я странник в мире сем: все вижу в нем чужое; коль не прельщуся сим, остануся в покое»)
17-е («Почто ты человек себя столь унижаешь, пленяясь пузырьком красивой суеты?»)
18-е («О, гроб, исполненный ужасной тишиною! Теперь гряду к тебе: мой Бог меня зовет!»)
19-е («О, Иисусе! зрю хулителей Твоих: они меня всегда повсюду окружают, …не ведая, что Ты еси Спаситель их»)
20-е («Златым сияньем день, сребристым блеском нощь, вещают красоту Твою, премудрость, мощь!»)
21-е («Пусть развращенный мир ругается над нами: честь паче всех честей: быть Божьими рабами!»)
22-е («Когда уснувший червь в гробу своем истлеет: воскреснет он крылат, цветами просветлеет»)
23-е («О, вера! ты еси в сем мире твердый щит, который стрелы все разженны угасит»)
24-е («Благословен Господь! народы восклицайте: и небо, и земля сей глас распространяйте!»)
25-е («Когда я в таинство сие мой ум вперяю, священным ужасом объят тогда бываю»)
26-е («Великий день! о, день, исполненный блаженства! В тебе Господь явил нам образ совершенства!»)
27-е («Отвергни горести, о суетная воля! Сын Божий с нами днесь! – Твоя блаженна доля»)
28-е («Кто в теле силы все и славу обретает, всего лишается, …; но есть и в духе благ своих поищешь ты, найдешь в нем вечные сокрыты красоты»)
29-е («Бог есть любовь и гнев Его есть милость: беги из духа вон отчаянье, унылость!»)
30-е («О, Боже! приими любви священный плод, смиренное от чад своих благодаренье»)
31-е («О, вечный Бог, святый единый, непременный! Желаю кланяться Тебе духовно я»)

1-е декабря («Всесильный Бог и был, и есть, и будет вечно; и прежде, нежели что было, Он уж был»)

Всесильный Бог и был, и есть, и будет вечно;
И прежде, нежели что было, Он уж был. –
По воле из любви все словом сотворил,
И в души бытие вдохнул Он бесконечно.
—
Новый месяц! – Нарочитое прибавление к веку нашего мира, от начала которого нет еще и 6000 лет; потому что: 1. Число людей было бы гораздо более, нежели бы было ему столько лет. Люди с самого потопа всегда размножались, но еще в десять раз более могли бы жить на земле. Heсмотря на войны и моровые язвы, человеческий род вообще умножается с года на год, с таким только различием, что за тысячу лет прежде скорее это делалось; ибо ныне есть такие места, которые наполнены людьми. Некоторые исчислили, что на земном шаре могут жить десять тысяч миллионов людей; а поскольку ныне около одной только тысячи миллионов живет на нем, то и можно думать, что мир не слишком ещё стар.

2. Художества наши так новы, что они по большой мере за три тысячи лет найдены. Как это могло статься, чтобы некоторые нужные вещи, не быв чрез многие тысячелетия изобретены, после вдруг одна за другою были открываемы? Также и то быть не может, чтоб у первых людей душевные силы были хуже наших. Такие мастерства, как, например, вино сидеть, пахать землю, строить и знать кузнечную работу, не могли быть забываемы; и, однако же, известны имена и изобретателей их, которые все были дети Адамовы. Не слишком также давно принесены в Европу из Азии всякие роды овощей.

3. История человеков не простирается далее Библии. Хвастливые народы ведут свою родословную из-за Адамовых времен, но без всякого доказательства. Египетским пирамидам 3000 лет; для чего же нет десятитысячелетних пирамид? и разве люди тогда не умели ни писать, ни рисовать, ни строить? Сродство языков доказывает, что нации не слишком давно разошлись одна от другой.

4. Горы и холмы всегда уменьшаются. Сверху смывает их дождь, с боков рвут их бури, с подошвы подмывают озера, а внутри опустошает вода, огонь и землетрясение. И потому на многих местах открылись башни, которые за 50 лет покрыты были холмами. Эта смытая земля заливает каналы и заносится на ровные места, которые всегда нарастают так, что грунт здания всегда ложится ниже, чем оно старее.

Вечный! Тебе служили солнца и миры, когда еще земля наша не была в таком положении. И пусть померкнет солнце и луна! Ты сотворишь новые миры и земли: но я пребуду пред Тобою во все вечности. Теперь считаю я свой век месяцами; но скоро будет мне тысяча лет, как день один.

2-е («О, Боже! отврати мой дух от суеты; не допусти ему в заботах истощаться»)

О, Боже! отврати мой дух от суеты;
Не допусти ему в заботах истощаться, –
Дабы, отринувши наружности мечты,
В Тебе возмог Он весь, как в центры, погружаться.
—
После столь многих тысяч вечеров, проведенных мною в удовольствии или в неудовольствии, что скажу я теперь? Господи! Ты Бог, а я человек. Ты Податель, а я вечный приниматель. Ты всегда подаешь больше, нежели сколько мы желаем; в мирских только безделицах отказываешь. Ах! я был бы крайне неблагодарен и не довольно бы уважал преимущества мои, если бы пришел в малодушие и уныние. Если я не радуюсь о Боге, о ком же мне здесь порадоваться?

Взирая на колыбель и на гроб, нахожу Тебя в них Помилователем моим. Много ли уже из тех осталось, которые в одно время со мною лежали в колыбели? И между теми, которых гробы будут стоять вместе с моим, много ли найдется таких счастливых, как я? Мои добродетельные родители, болезненные их радости в день моего рождения, доброе воспитание, перенесение бесчисленных дней печали, незаслуженные мною радостные часы, благосостояние родных моих, праводетельное мое Христианство (я говорю с Тобою, Испытатель сердец!) и теперешняя моя молитва: о! какие преимущества! Если бы хотя одного чего-нибудь не доставало из этого, не мог бы так радостно заключить этого вечера. Что если из тысячи окружающих меня человеков ни один не получил столь многих благодеяний? Кому же мне завидовать?

Итак, познавай, душа моя, сколько в этот день сотворил тебе Господь доброго! Господь, хранивший ногу твою от поползновения, столь часто слушавший тебя, открывавший новые пути и развеявший пороки твои, как ветер цветочный лист; Он сохранит тебя и впредь. Нужды всегда будут меня угнетать, и гроб пребудет мрачною пещерою; но Ты, вечный мой Друг, не оставь меня: тогда я могу и нужды перенести и гроб осветить. Дерзким быть я не хочу; однако же и того никогда не забуду, что где я, там и Бог.

Долго ли мне найти тысячу хороших людей, которые бы охотно захотели поменяться со мною местами? Я благословен; чего же мне больше желать на этом пути странников? Если бы я ныне умер, то некоторые искренние мои поплакали бы по мне, а в небесах еще искреннейшие приняли бы меня с торжественною радостью. От матери, орошавшей меня слезами радости, до того друга, который закроет мне глаза или омочит слезами своими холодные мои щеки, число друзей, Богом дарованных мне, весьма велико. Итак, Он давал мне благодать за благодать и добродетель за добродетель. О, если бы весь мир ощущал благодеяния Его хотя столько, сколько я!

Со всеми этими преимуществами моими, которые только по поверхности я рассматриваю, потупляю теперь вниз глаза мои и молюсь: Боже! буди мне грешнику милостив! Но я снова поднимаю их и смело говорю так, что небо, земля и ад слышат: Бог мой, а я Его! Я бедный едва выговариваю это к чести Божией и моей. Столь слабо мое сердце! Иисусе, Спасителю грешников, на котором основаны все преимущества мои! Укрепи меня против меня самого. Какое небесное состояние, когда более хвалят, нежели жалуются! Где Ты, Господи, там и самый печальнейший не может быть не весел. Боже! я не могу исчислить благодеяний Твоих ныне и в вечности. Хвала Твоя да будет всегда во устах моих!

3-е («Хотя бы на крылах десницы я летал, и в дальнейших странах Тебя бы обретал!»)

Хотя бы на крылах десницы я летал,
И в дальнейших странах Тебя бы обретал!
—
Скорость звона и света заставляет нас удивляться могуществу и премудрости Творческой. Размышление, долженствующее служить к нашему назиданию.

Звон пробегает в одну секунду двадцатую часть немецкой мили; и потому, если бы за три мили от меня выстреляно было на горе из пушки: то бы и минуты не прошло, как я услышали бы этот треск. Туча на четверть мили отстоит от меня и, следовательно, безопасна, если я между молнией и громовым ударом перечту 5 секунд или 6 ударов пульса. Дети и боязливые, у которых пульс скорее бьется, должны пересчитать 7 или 8 ударов. Пушечное ядро, самым крепким зарядом выстрелянное, должно лететь с солнца до нас 12 лет; а звон 25 лет.

Но течение света еще удивительнее: в одну минуту пролетает он миллион миль, и, следовательно, в миллион раз скорее звона. От солнца доходить свет до земли за 8 минут; а от неподвижной звезды, и то самой ближней, по крайней мере за 6 лет. Чудное исчисление! Итак, Сириус, которого я теперь вижу на небе, стоял там за 6 лет перед этим. Если бы Творец погасил его теперь или сотворил подле него новую звезду: то бы я не прежде увидел эту перемену, как по прошествии 6 лет. От меньших же и уповательно отдаленнейших звезд свет должен доходить до нас через несколько веков. И если бы все звезды сотворены были вместе с Адамом: вероятно, что мы не видали бы еще иных. И однако же свет течет так скоро, что если бы мы увидели за 12 миль восходящий огонь: то бы свет оного дошел до наших глаз в трехтысячную часть удара пульса.

Сколь тонка должна быть материя света, когда он столь легко может быть потрясаем! Иные хотели счесть, что из горящей свечи в одну секунду в биллион раз больше вытекает частичек света, нежели сколько есть песчинок на всем земном шаре. Итак, Сотворивший свет не должен ли видеть все мысли мои? И насколько сияет из этого благость Его! Мы должны видеть солнце на девятой минуте по восхождении его; однако же видим его прежде, нежели оно взойдет на горизонт. Посох в воде кажется искривлен; потому что лучи света преломляются, когда из прозрачной материи переходят в другую, которая гуще или тоньше. Таким же образом преломляются солнечные лучи и ближе наклоняются к нашим глазам, когда касаются грубого земного воздуха. От этого происходят сумерки, без которых нечаянное наступление ночи и перемена света были бы весьма вредны нашим рукоделиям и глазам.

Непостижимый! тогда только я велик, когда теряюсь в Твоем величии. Можно ли что-нибудь найти скорее лучей света? Так! молитва моя разделяет облака и проницает к Тебе скорее молнии и солнечного луча; и только что придет мне хорошая мысль, Ты уже слышишь и награждаешь ее: гнев Твой ревет, как буря, но перед милосердием Твоим ход его весьма тих. Ты скор в помощи так же, как и в творении; восхотел, и совершилось! Хотя нет ничего скорее света, но он есть еще тело; дух мой после смерти скорее его будет двигаться: однако же Тебя, Неизмеримый, никогда не постигнет, ни во все вечности. Ты всегда нов самым старым друзьям Твоим.

4-е («Премудрость сладкий плод злой воли низложенья. Злодей не может с ней иметь соединенья»)

Премудрость сладкий плод злой воли низложенья.
Злодей не может с ней иметь соединенья.
—
Всякий день, до которого я здесь доживаю, есть день выбора. Добродетель стоить предо мною с распростертыми руками, а порок по пятам бьет. Та манит, этот ласкает; и большая часть людей в самой старости всегда еще слушают их попеременно. Блажен человек, которой так далеко прогнал от себя порок, что только издали слышит его иногда поющего очаровательным тоном!

Итак, выбор жизни или смерти! Глаза уже завязаны, меч обнажен, и я должен либо просить прощения, либо пронзенный лежать в крови моей. Спор в делах Религии есть уголовное преступление, а отсрочка исправления заразительна и смертоносна, как язва. Сколь далек и сколь тверд я в благочестии? Я не смею лицемерить; потому что стою теперь перед Твоим, Боже мой, судилищем, как в последний день суда. Умилосердись надо мною, Помилователь мой! Желание у меня есть, но я не привожу его в дело. Бывают минуты, в которые мерзок мне грех; но, спустя час, как Сампсон, ложусь к нему головою на груди. Я грешник, столь часто обольщаемый, хотя от собственного вреда умнее становился, однако же опять быль очаруем! По крайней мере в этот час решусь вечно на одно. Порок и добродетель! предлагайте доказательства свои; я буду разбирать их беспристрастно.

Грех! подлинно ты хорош, красив и приятен. Как цветет твой лабиринт, во входе которого ты меня ожидаешь! Бальзамические запахи, усыпляющие водометы и соловьиные песни прельщают меня издали: но я трепещу от этих красот; опыт говорит, что в твоих потешных дворцах сидят с обнаженными мечами обманчивые игроки, пьяницы и сварливые. За оными липовыми аллеями живут хищные звери, а пруды твои испаряют смерть. И поскольку оттуда нельзя выйти назад, то входящие бывают поругаемы, растерзаемы и низвергаемы в бездну, наполненную костьми легковерных. Грех! оправдайся; иначе ты вечно будешь мне мерзостью и отвращением! Но ты онемел!

Строгая добродетель! подлинно первый взор твой немного обещает мне; и стезя, которою ты мне велишь идти между тернием и волчцами, ужасна. Но ты всегда обещаешь мне прелестнейшие пути, хочешь привести меня к Отцу моему и доставить верных друзей. Откровенность твоя, что я должен буду терпеть многие насмешки и раны от других, больше мне нравится, нежели хвастовство греха, который меньше дает, нежели сколько обещает. Подлинно ужасно терпеть нищету в старости и насмешки греха, доныне покланяемого. Но не всякой ли раскаявшийся грешник должен наконец признаться, что он прежде был дурак? Сколь мучительно такое признание, почти столько же мучительно, как и наказание, за грехами следующее.

О! так я всегда стану бегать этого опасного пути грешных. Чем скорее буду спешить к небесам, тем буду безопаснее. Святый Боже! закон Твой да гремите в ушах моих, когда ни захочет грех предстать предо мною с концертом своим! Когда разряженный порок показывает мне на земле везде небо, тогда, Иисусе Господи, яви мне Твой образ смерти на кресте. А если я и под крестом Твоим, с которого каплет на меня кровь Твоя, буду резвиться и смеяться со грехом: то явись мне будущим Судьей живых и мертвых. – Боже, Душе Святый! увещай, побуждай, укрепляй и храни меня; ибо я есть падающий лист, ветром греха возвеваемый. Я сделал выбор служить строгой добродетели. Она скоро откроет свое лицо и принесет мне небо в руке своей.

5-е («Когда с Спасителем вы здесь соединены, за дверью гроба Им явитесь просвещены»)

Когда с Спасителем вы здесь соединены,
За дверью гроба Им явитесь просвещены.
—
Итак, радостное ожидание смерти есть должность; и я должен бы был радоваться, если бы мне теперь сказана была смерть. Но я, бедный, всегда еще привязываюсь любовью к этой слезной жизни так, как бы она была все мое. От натуры ли или от неверия, или по причине злой совести кажется мне гроб столь ужасным?

Бесспорно, что слабая человеческая натура удерживает свое право и в самых благочестивых. Натуральное отвращение от смерти и тления весьма нам нужно к тому, чтобы желать и стремиться к истинной жизни. Но Христианская вера должна побеждать мир и превозвышаться над самою натурою. Кто знает, что Иисус Христос пострадал и воскрес за раскаянных грешников: не может столько быть печален при размышлении о смерти, как не имеющие никакой надежды. Ах! для чего так мало Христиан, радующихся о будущем соединении со Спасителем своим! Отчаянные, несчастные, пьяные и немыслящие составляют большую часть того малого общества, которая спокойно встречает смерть. Вот унизительное замечание, которое доказывает, что весьма немногие Христиане достигают мужеского возраста в Христианстве. Но для чего быть нам всегда детьми, которым при лунном свете всякое дерево кажется привидением?

Имею ли я небо на земле? Многие мои вздохи, частые досады, болезни и ненасытимые желания, конечно, не суть рай. Но для чего же не радоваться мне о будущем моем спокойствии и о вечном благополучии, столь дорого мне приобретенном и Божьей клятвой утвержденном? Еще неизвинительнее было бы, если бы я не поверил обетам Искупителя моего. Он уже предсветит мне сквозь долину смерти и подкрепляет трепещущие мои шаги. Злонравно то дитя, которое, держась за руку отца своего, не хочет пройти с ним сквозь темную комнату, дабы достигнуть до брачной залы. Он точно ведает темный тернистый мой путь и сохранит меня от вреда. А хотя бы я и оцарапал себе лицо или руку, идя по нем: не будет ли мне за то воздано в тысячу раз более? и на самом том пути, на котором я играю, не получаю ли кровавых ран? Ах! причина этому слабая вера или не совсем исцеленная совесть, что я всегда только боюсь смерти!

Божественный мой Помощник, Победитель смерти, Иисусе Господи! я должен под надзиранием Твоим до того дойти, чтобы почитать за величайшее благодеяние быть здесь распятому на кресте. Слава Богу! не долго уже я буду игралищем страстей моих. Золото и драгоценные камни растут под землею: так и истинный человеческий покой. Я буду бесконечно счастливее во гробе, нежели теперь в нагретой постели, или нежели князь на троне. Тогда буду я иметь одного только Господина, которой в последний день вызовет меня к вечной награде. Но и до того времени не может не действовать Божественная благость Его. И ныне уже не спит душа моя, но забавляется не редко в приятных и разумных сновидениях. Итак, во время тления тела душа моя будет научаться, как обходиться в воскресении с прославленным своим телом. После блаженной смерти нельзя себе представить такой минуты, в которую мог бы я быть несчастлив. Тогда буду я в руке Божией, и не прикоснется мне мука. А здесь слишком много завишу я от грехов и земных несовершенств. Блаженные друзья в небесах! скоро возлечу я к вам, к гораздо высшей степени в училище Божием.

6-е («Кто чрево собственно здесь Богом избирает, Божественны дары во зло употребя: тот вечно царствие небесное теряет»)

Кто чрево собственно здесь Богом избирает,
Божественны дары во зло употребя:
Тот вечно царствие небесное теряет,
И тленности дает в рабы всего себя.
—
Роскошь или воображаемая нужда, есть вкрадывающийся яд, который всегда рождает заботы. Один знатный Римлянин так роскошно жил, что сам себя убил, опасаясь, чтоб не умереть с голода как узнал, что весьма уже мало осталось денег у него.

Если бы какая-нибудь Европейская нация до того распространила свою роскошь, что у детей игрушки были бы золотые да фарфоровые, работники ходили в шелке и жемчуге; стол не иначе бы мог их насыщать, как если бы был покрыт вещами, изо всех частей мира собранными; печи нагреваемы бы были одним коричневым деревом, а мертвые погребаемы в парчах: горе такой нации! скоро воспоследует голод, обман, грабеж и смертоубийство. Сколь ни чрезмерны кажутся нам такие расходы, но мы почти так точно живем. Ремесленники наши носят такое платье, каким за три тысячи лет и Цари бы возгордились. Кто ныне доволен при одной пище и платье? Богатые люди проживают много и ничего не жалеют касательно моды. А чтобы оставлять детям наследство или подавать должную милостыню бедным: в том они слишком экономны. Предки наши жили в изобилии при простых обычаях: они строили башни, стены, госпитали; старались о церквах, школах и сиротных домах. Но мы им не хотим подражать: это все старина! – Бог даст! говорим мы нищему, просящему милостыни.

Есть в Индии народы, которые беспрестанным жеваньем какой-то невкусной и ядовитой земли сокращают себе жизнь. Эти дураки кажутся нам смешными. Но наша глупость достойна слез. Чай, кофе да табак многих вогнали в кашель, а иных засадили в смирительный дом. От этого заразительного мотовства и других многих Государство и Религия страждут. Эти с года на год становятся беднее, а те сильнее распространяются. Тело изнеживается, душа фантазиями наполняется, обращение и дружба принужденные, и многие от правил моды умирают, простудясь в нынешнее время в модном своем платье. Короче: если мы не остановимся, Европа с Христианством своим скоро увидит печальные аспекты.

Я должен буду некогда пред Богом сделать счет своим расходам. Пищу, выгодности и самый наряд не похулит Он, если только я чрез то нимало не нарушил правил добродетели. Но удерживать деньги, данные на содержание церквей, училищ, госпиталей и сиротных домов, или отнимать последнюю курицу у крестьянина, и тем умножать гардероб и число блюд на столе, дабы только получить удивление и похвалу от лицемеров: это есть непростительное мотовство. Но помочь учащемуся или молодому ремесленнику, доставить бедному больному воз дров и нужное лекарство или детям его хорошее воспитание: к этому требуется более разума и лучшего сердца, нежели собирать с крестьян оброк и выдавать новые моды. Нигде нет столько похищенного имения, как в визитных комнатах! –

Долготерпеливый! сколько неправд видел Ты за мною? Ах! учи меня довольным быть и ближнего любить. Добродетель только есть истинная пышность. Порок всегда ходит в запачканном и разодранном платье, хотя бы он всякий день одевался в новые парчи, штофы, бархаты, атласы и прочие и прочие. – Сколь много таких вещей, без которых я весьма бы мог обойтись, если бы всегда помнил свою могилу!

7-е («О, Боже! ниспошли мне дар святыя веры! И мужество сносить презрение людей, которым жалят здесь невинных лицемеры!»)

О, Боже! ниспошли мне дар святыя веры!
И мужество сносить презрение людей,
Которым жалят здесь невинных лицемеры!
Чтоб я терпение стяжал в душе моей.
—
Когда я умру, то на некоторое время буду ещё жить на земле в моей надгробной надписи. Если я был богат, то высекут ее на мраморе. А устно прилагается она и всякому нищему. Самая важнейшая есть та, которую Бог одобрит мне на суде.

Стихотворец и каменосечец будут меня хвалить. Они возьмут самую лучшую мою сторону, будут на нее смотреть в увеличительные стекла, а слабости моей и не коснутся. Кто читал одну эпитафию, все прочитал. Сколь счастлив был бы мир, и сколь велики и благородны человеки, если бы все надгробные надписи в церквах и на кладбищах говорили правду! Какое нахальство, писать на прахе осужденного Богом ложные надписи! Но, конечно, эпитафии были бы пасквили, если бы в них описываемы были одни только худые дела умерших.

Мир гораздо откровеннее надгробного ритора говорит о нас после смерти. Ни самый Монарх не может подкупить этой устной надписи. Люди видят нас нагими при нашем рождении и положении нас во гроб. И понеже человеческий глаз никогда столь зорко не смотрит, как когда видит наготу и ошибки ближнего: то не уйдет от него ни одно пятнышко на умершем. Египетских прежних Царей до тех пор не погребали, пока весь народ не признает его достойным погребения за его добродетели. Так, каждый не был там погребаем и, следственно, был несчастлив по мнению их, когда по праву обвиняем был за худую свою жизнь. О! как бы редко рыли у нас могилы, если бы мы такому же испытанию были подвергаемы. Я бы весь побледнел либо покраснел теперь, если бы услышал хоть тысячную часть разговоров, которые обо мне вести будут после смерти моей. Ах! тогда подлинно человек унижаем бывает; и беден он, если Небо не вступится за него!

Надгробная надпись, которую прилагает мне Небо, кратка и истинна; либо: здесь покоится благочестивый, или: здесь лежит нечестивый. И один грех, господствовавший надо мною до самого гроба, умертвит все мои добродетели. Ибо как можно быть мне благочестивым, принадлежать к Богу и жить по закону Его, когда я, хотя бы то было в некоторых случаях, делал себе свой противный Божьему закон, и не смотрел на угрозы Небес? Некоторые добродетели ничего не значат; потому что одна только есть добродетель, которая во всех случаях исполняет Божеские предписания. Оторванные члены не могут жить, и также разорванные звена не годятся к цели добродетелей. Добрые дела суть всегда здоровая пища душе; но каждый намереваемый грех есть яд между ними; что ж тогда в них пользы? Исполнять заповеди Божий не хотя, для провождения времени, и то с выбором, холодно и смотря на свои только выгоды, значит быть собственным своим божком и почти не признавать истинного Бога.

Всесвятейший! я грешник, и надгробная моя надпись весьма унизительна будет для меня на земле и на небе, если я не сделаюсь святым. О! мне надобно спешить улучшить ее. Я должен прервать бесчестный союз всеми грехами, сколь бы он ни был крепок. Может быть, уже некоторые ремесленники делают мне гроб или мертвенное покрывало; а я по эту пору еще раздвоен с душою моею. Нет, Господи Иисусе! я совершенно хочу жить по заповедям Твоим, быть Твоим до тех пор, пока сделаюсь весь холоден.

8-е («Тогда уже мои вздыханья все Ты счел, когда я бытия в сем мире не имел»)

Тогда уже мои вздыханья все Ты счел,
Когда я бытия в сем мире не имел.
—
Если игра волн выбросила меня в эту мою спальню, как на берег, пока другая волна опять сбросит меня с оного: то вся важная роль моя подобна щепам разбитого корабля, и я сам себя должен стыдиться. А если это жилище есть мое для того, что я выбрал и купил его себе для ночного успокоения, и что до сих пор не было еще мне угодно искать другого ночлега: то это лишь пустой звон слов. Ни одно из этих несправедливо: одно унижает, а другое слишком возвышает меня. Не кораблекрушением и не за деньги досталась мне эта спальня. Если я оглянусь на промысел Божий, скорее узнаю, как она мне досталась.

Не касаясь Архитектора и каменщиков, если только оглянусь на прежних ее жителей, которые мне очистили в ней место: то уже встречаются такие происшествия, которые не от одних людей зависят. Если мне должно было здесь жить, без сомнения несколько человек должны были переменить свою судьбу или умереть. Если бы это случилось ранее или позже: уповательно, мне бы досталось другое жилище. Также если бы предки мои или я были богаче или беднее, то бы я теперь жил либо в лучшей, либо в худшей комнате: следовательно, я нахожусь на определенном моем месте.

Если бы я исчислил, сколько уже людей в этой моей спальне родилось и умерло; сколь многие в ней воздыхали, неистовствовали, молились и сеяли для вечности: то бы окна, двери и каждый уголок был достоин примечания. Почти можно сказать, что мы должны оказывать некое почтение к своим комнатам, дабы стены их не вскричали на нас. Худой жилец приводит знатный дом в худой кредит. Если комнаты, бывшие прежде храмами добродетели, в которых радовались Ангелы, сделаются вскоре после того домом сатаны и нечистых духов: таковое осквернение я бы не принял в список моих долгов. Я стану жить так в этих покоях, чтобы, конечно, не иметь в них злочестивого наследника. Мне бы горько было, если бы после нескольких лет волокиты или пьяницы обесчестили теперешнюю молитвенницу мою. Я как можно буду стараться препятствовать этому. Долги и худое воспитание детей отворяют пороку ворота и двери. С намерением, кажется, никогда не строят распутных домов; а они со временем делаются таковыми подобно, как нечестивые дети бывают иногда у добродетельных родителей.

Вечный мой Вождь! Тебе хочу я здесь служить усердно. Мысли мои, родившиеся во мне в этой комнате, внесены в судебную Твою книгу и в День суда откроются. Ах! каким оком воззрю я тогда на эту комнату! Я буду всякий день освящать ее молитвой, дабы она еще и тогда как бы отзывалась в ней, когда я буду лежать в бессоннице, в болезни или при смерти. В котором углу надеялся бы я спокойно умереть? – Как покойно почивать в этой спальне! Но во гробе еще покойнее. Там не могу уже молиться, а здесь могу. Во гробе не начинают славить Бога.

9-е («Коль Христианин кто, с покоем тот взирает на все явления, случающиеся здесь, уверясь, что не он, но Бог всем управляет»)

Коль Христианин кто, с покоем тот взирает
На все явления, случающиеся здесь,
Уверясь, что не он, но Бог всем управляет,
Которому легко, возможно все, что есть.
—
Царю, Отче и Боже мой! ничто не может со мною случиться, чего Ты не почел за добро со всеми обстоятельствами и следствиями. Итак, жребий мой есть самый лучший, потому что он избран Тобою, Всеблагий и Всепремудый, и все власы мои изочтены. Если бы я мог с кем-нибудь поменяться судьбою своею, то многие бы с нами сделались несчастными.

Несчастлив тот человек, который почитает себя шариком, бросаемым счастьем или праздными людьми. Счастлив, кто всякий удар, всякое благополучие, всякую погоду и указ почитает за определение Божие! Не от Бога ли послан был дьявол к праведному Иову?

Чем больше дом меблирован; или чем лучше украшен сад водометами и цветниками, тем труднее ночью в нем ходить. В здешних палатах или саду Божьем, мы везде спотыкаемся, если Религия не светит нам. Не столь бы смешно было, если бы два человека в претемную ночь стали рассматривать натуральный кабинет; как то, что несколько тысяч людей, не имея ни добродетели, ни зрелого рассуждения, судят дела и пути Божьи. Грубая гордость или подлость, суть следствия привычки думать обо всем без всякого отношения к Богу. Но если будем исследовать нить всякого приключения, увидим руку благой премудрости.

Я ныне озяб: какая малость! Этот мороз находится в связи с бальзамическою розою, или с укрепляющею сердце вишнею, которые через полгода будут моим утешением. Они бы тогда не цвели, и хлеб не родился, если бы нынешний месяц был теплый. О! я бы везде находил розы, прозябшие из зимы судьбы моей, если бы имел довольно охоты и способности смотреть вдаль и на грядущую весну!

Все на своем месте! в этом мы должны поверить Провидению. Но нет! и в седых волосах мало таких людей, которые бы столько смыслили. Всякому хочется быть на месте соседа, или еще сидеть на троне Владетеля. Точно, как дети, которым слаще кажется пища, когда за столом меняются местами. Хотя я и вижу, что я, поменявшись с тем-то выиграю что-нибудь: но что пользы в таком не достаточном выигрыше? Это майский дождь в январе, за которым следуют болезни и голод. Ты завидуешь острой голове; но ты выменяешь себе с нею подагру. Желаешь, чтобы богатство соседа было твое; но ты желаешь себе врага, который может тебя погубить.

Отче! я недостоин называться чадом Твоим, если не хочу быть доволен определенным мне жребием. Вся судьба моя есть незаслуженная благодать. Если я этому поверю сердечно, сколь много найду преимуществ пред другими! Может быть, ни один Европейской Царь не спит так хорошо эту ночь, как я. Чтоб играть хорошо, не надобно главной роли. Можно и на соломе спокойно спать и умереть. Я теперь хочу успокоиться на постели моей и, принося безмолвно благодарение Господу – засыпаю.

10-е («Кто любит ближнего, кто нищих утешитель, того блюдет всегда Господь»)

Кто любит ближнего, кто нищих утешитель,
Того блюдет всегда Господь, Сил Вседержитель,
И в полных ужаса, во мрачнейших ночах,
Сиянием своим ведет во всех местах.
—
Милостыни суть свет для принимающего и дающего их. Но отосланный нищий и жестокосердый шатаются во тьме. Кто благотворит многим бедным, не требует никаких стражей, ни поздравлений на новый год, ни надгробных панигириков: он везде безопасен, счастлив, почтен. Милостыня полезнее всего.

Но кто же их заслуживает? Подлая и бесстыдная толпа площадных нищих недостойна ни сострадания, ни помощи. Души их глупы, тела нечисты, сердца, как камень. Невозможно, чтобы Спаситель таковых называл братьями своими, и о таковых столь попечительно внушал стараться. В юности были они ленивы, прокаженны и скотски; не искали себе друзей и жили к стыду Христианства. И теперь везде еще они, только не в церкви. У них есть довольно и воды, и времени, только нет столько любви к себе, чтоб очиститься и омыться. Сами они причиною своих болезней, и в больницах, бросают лекарства; для того, что они им невкусны. Дети их привыкают ко лжи и воровству, и за богатым столом осмеивают добросердечного подателя. От работы бегают, никогда не довольствуются собранною милостынею, и скорее сгниет хлеб их, нежели они уделят что-нибудь от него беднейшему. Все их ремесло непристойная и бессмысленная молитва, соединенная с ложью и божбою. Имя Бога и благодетеля их есть для них малость, и они клянут обоих, если мало им подадут. Эти изверги человеков, которые лишь едят, но никогда не работают; этот опасный зародыш – онемелое недоверчивое сердце! – Хотя бы в этом Содоме было только десять праведников: то Бог сносил бы их всех с терпением; а ты не хочешь терпеть? Есть между ними праведные, которые обнищали какими-нибудь злоключениями и этим не хочешь ты помогать? Все ли нищие были добродетельны во время Спасителево? но Он, однако же, никого не исключает. Должно ли мне для того забывать свои должности, что нечестивый нищий не помнит своих? Могу ли я без собственного вреда заключить источник моего богатства для того, что не все годны долженствующие пить из оного? Не больше ли я даю ради Бога, нежели ради нищего? и может ли ничего не стоящий приниматель отщетить (погубить) благочестивое мое намерение? Не довольно ли уже наказаны эти бедные, хотя бы они и действительно были льстецы, и сами виною своей нищеты? Но они, однако же, суть посланники Божии, которые должны быть благосклонно мною приняты; и мне не столько бы видны были преимущества мои, если бы эта тень не возвышала их.

Богатый и щедрый Боже! я есмь пред Тобою нищий, достойный отвержения. Я хочу Тебе подражать и раздавать милостыни щедрою рукою самым злым человекам. Может быть, какой-нибудь нищий испрашивает мне теперь спокойной ночи, и в вечности будет мне другом нежнейшим.

11-е («Что суть веселия и счастия дары? – Мгновенно вспыхнувши блудящие пары!»)

Что суть веселия и счастия дары? –
Мгновенно вспыхнувши блудящие пары!
—
И на самых щеголях бедная пышность платья. Вся помпа галантерейных товаров имеет жалостное происхождение. Разряженная дама носит обыкновенно мундир болезни, нищеты, грехов. И чем больше блестит голова, тем большего пота и крови стоила она другим.

Кружева и косы выходят сперва из весьма гадких рук. Работники щеголеватых материй по большой части худые старухи; и я не понимаю, для чего люди столько гордятся платьем. Гордая мина, которою выжимают себе у других жемчужный наряд, столь же человеконенавистна, как галоп победителя по убитым и раненым. Жемчуга и лавровые венки многим полезным людям стоят жизни. Прекрасны они, только кровью окроплены. Полированный алмаз вышел на свет через руки невольника; и почти за всяким драгоценным камнем ходить такая же нянька. Bcё нищета и смерть! Если собрать все слезы, клятвы, болезни, воровства и вред, здоровью причиняемый щегольским нарядом: должно опечалиться и сожалеть о человеках.

Один только почитатель Божий есть прямой знаток пышности платья. Он смотрит далее, нежели только на кружевницу искусную. Он удивляется благости Божией, которая видна и в ткании льна или поскони. Один фунт поскони может прокормить четырнадцать человек целый год, если они переплетут ее в кружева. Я удивляюсь, когда размышляю, что батист всех нас переживает; и может быть, спустя несколько веков, он еще живет, как бумага, в какой-нибудь важной книге. Атлас, парча и жемчуг суть малость если о них думать, не относя их к Богу. Но они драгоценны для меня, коль скоро я усматриваю при них намерения Божии. Самый простой человек в позументах может привести меня в глубокое размышление, когда я стану рассматривать утонение и тягучесть золота, или премудрость Провидения, для чего Оно часто попускает благочестивым и разумным людям работать на нечестивых и глупых. Я не столько удивляюсь радужным цветам алмаза; потому что они ему общи с каплями росы и с хрустальною и стеклянною посудою: сколько тому, как из водяных капель образуется такой твердый камень, которого, как говорят, и молотком не разобьешь. Какая была та кровь, или красной цвет, которой столь тесно соединился с каплями рубина?

Возлюбленный мой Друг, с которым я везде наиприятнейше могу беседовать, Господи, Отче и Боже мой! Тебе только единому хочу я покланяться, а купцу и художнику лишь мимоходом удивляться. При Твоих самых грубых произведениях земли немеет всякий разум. Всякая богато одетая особа есть, как бы провозвестница премудрости и благости Твоей; и грешим мы, если в круге знатных людей совсем не помышляем о Тебе. Ночное мое платье подобно тому, в каком я буду лежать в могиле. И рубашка моя может мне теперь напомнить смерть мою: ибо недостает только гроба.

12-е («Хоть избавленья час еще отсрочен твой, на Бога уповай и в нем себя спокой»)

Хоть избавленья час еще отсрочен твой,
На Бога уповай и в нем себя спокой.
—
Когда Бог больше благ, при солнечном сиянии, или в чреватые молниями ночи? Тогда ли, когда зовет к жизни, или когда к смерти? – Это зависит от качества тварей. Обнаженная скала не чувствует ни солнечной теплоты, ни громовой тучи. Такая скала есть нечестивый и в жизни, и смерти: любовь Божия не смягчает и не опложает (оплодотворяет) его. Но для друзей своих Господь есть единая благость, и даже когда угнетает их рука Его. Следовательно, должно быть утешение и для умирающих продолжительною и мучительною смертью: ибо и они суть Божьи.

Что если я некогда должен буду пить продолжительно горчайшую чашу смерти? Весьма легко случиться может, и потому я должен, некоторым образом, вооружиться против этого. Увы! если я стану лежать многие месяцы в тягость друзьям моим, в отвращение служителям и самому себе в мучение; весь в ранах, слаб в разуме, робок, своемыслен, сам буду желать смерти! что же тогда делать упрямому отчаянному сердцу моему?

Тогда будет утешением моим эта мысль, что ничто не бывает со мною случайно, и что Бог на отличном поставил меня месте. Кто медлительно умирает, с часа на час становится ближе к смерти; а скорая смерть есть вихрь, который по большой части обивает неспелые плоды. Видеть себя мало-помалу умирающим, какая трогательная картина! Чувствовать начало тления своего, какое поле мыслей! При таких грозных обстоятельствах душа остается дома, которая и при болезнях скитается вне себя. Тогда мы чувствуем себя, размышляем о себе и о будущем. И это есть мудрость. Водяная болезнь должна нас делать умереннее, боль в легком терпеливее, чахотка набожнее, а рак смиреннее. «Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли!» Так молятся всякий день многие миллионы людей, читая весьма скоро и легко; но для больных это есть тяжкая молитва. Итак, когда Провидение определяет мне продолжительную болезнь при смерти: то через это требует Оно от меня таких добродетелей, которых я еще мало исполнял; а особливо для назидания окружающих меня. Ах! если бы знали все больные, какие они риторы. Но несносные болтуны они, если только говорят о лекарствах и о расходе при погребении. Долго страждущий больной беседует гораздо выразительнее и трогательнее; потому что не говорит из него первый шумящий жар болезни. Меня восхищает эта мысль, что я, может быть, спасу тогда некоторые души. Неугомонный больной подает случай к терпению и состраданию; однако же он нетерпением своим и детскими жалобами все расстраивает. О! так я буду тогда осторожен во всяком слове и движении столько, сколько могу; потому что я тогда буду искать неба и всякое моё слово, и всё поведение станут учить наизусть. Вся наука быть в болезни назидательным сносным состоит в том, чтобы мыслями своими больше быть на небе, нежели на земле.

Величайшее же утешение моё есть награда Твоя, небесный Отче мой! Нет, ни одной секунды не стражду я напрасно. Каждая потовая капелька, каждое напряжение жилы богато будут награждены. Чем болезнь продолжительнее и мучительнее, тем славнее награда, если я со Христом побежду. Но человеческая натура слишком чувствительна. Сам Спаситель скорбел и стенал в кровавом поте в Гефсимании. Отче! если возможно, дай мне тихо и спокойно умереть! Но что я говорю? буди воля Твоя, милосердый Отче! Что Ты посылаешь, то самое лучшее. И этому должен я учиться верить в благополучные мои дни.

13-е («Кто правит целым, тот и о частях печется: все Бог творит, и Им же все блюдется»)

Кто правит целым, тот и о частях печется:
Все Бог творит, и Им же все блюдется.
—
Многие миллионы людей ныне ели, пили, зябли, молятся теперь и ложатся спать. Это всем нам общее. Но при всем том есть еще у меня мое собственное, что от всех меня отличает.

Нет ни одного почти человека совершенно равного мне годами, а паче телом или душою. Вкус, лицо, походка, речь, письмо, привычка есть, спать, смеяться: все это отлично у каждого человека Разум мой больше или меньше, и понятия о некоторых вещах яснее или темнее, нежели у других. И с самым искренним другом, сколь бы, впрочем, ни согласно мыслил он со мною, в иных случаях совсем противных бывает мнений. Никто еще из смертных не живал точно так, как я; и все, случающееся со мною, ни с одним человеком не случится в таком же порядке. Примечательный легко может найми различие в самых близнецах, особливо уже взрослых. Лица наши различны, а судьба еще различнее. Один растет, молится, грешит, плачет, бывает болен больше, нежели другой. И в самой вечности каждый человек будет чем-нибудь отличен от других.

Итак, я не есть песчинка, которая во множестве подобных ей не заслуживает никакого внимания. Я столь много имею отличного в себе, что и от Ангела достоин быть рассматриваем. Нет, мы, человеки, не на удачу выброшены из руки Творческой. Он на каждого возлагал особливо руку свою. Ни один род тварей на земле столько не различен в себе, как род человеческий. Человеки, говоря о Боге по-человечески, больше были обработаны, и, следовательно, к высшим намерениям определены, нежели какое-нибудь из всех видимых нами Его дел. И потому Провидение видимо должно распростираться над каждым человеком. Мы есть различные колеса, искусственно друг с другом сцепленные, для составления целого удивления достойного. Чтоб быть мне таковым, каков я есть: к этому многие тысячи людей споспешествовали. Грудь, которой молоко я пил, имеет еще на меня влияние и по эту пору; также и тот бедный, который в этот день рубил дрова для моей печи. Без них не был бы я теперь столько крепок, тепл и спокоен, как действительно есть.

Итак, каждый человек имеет некоторые особенные собственные должности в рассуждении Бога; для того, что он получил от Него особенные потребности, способности и благодеяния. И потому израильтяне много имели таких должностей и предписаний, каких ныне у нас нет: следовательно, сколь еще много во мне такого, что я всегда должен изучать! Я не имею времени бесполезно заботиться о других людях. Когда я размышляю, какое особенное воспитание, какие опасности, какие благополучные или несчастные дни определены мне во жребий, и сколь мало еще и ныне подобных мне из сотоварищей моих: вижу над собою руку Твою, неизглаголанно благий Хранитель мой! и могу каждый день, как годовой праздник, торжествовать за полученное благодеяние. О, Боже! Ты больше мне сотворил, нежели сколько я думаю. Сколь приятное будет для меня восхищение, когда я увижу, сколь много Ты попущал ради меня! Может быть, многие читают теперь это вечернее размышление; но течение мыслей наших совсем не одинаково. Но по крайней мере заключу я теперь его искреннею хвалою: Господи! великие дела сотворил Ты на мне! И в самой вечности буду я иметь мое собственное. Но это весьма много будет зависеть от нынешних моих правил.

14-е («Сон утомленныя Натуры подкрепленье; он образ смерти есть и духа обновленье»)

Сон утомленныя Натуры подкрепленье;
Он образ смерти есть и духа обновленье.
—
Ах! что бы мы были без сна? Мало найдется таких людей на земле, которые бы всегда хотели бдеть для того, чтобы беспрестанно повелевать или мотать, или работать. Большая и, может быть, самая лучшая часть людей смертных почитает покой ночной за великое благодеяние Божие. И в нашем теперешнем детстве он весьма сносен для того, чтобы возрастать и укрепляться им к будущему нашему определению.

Сон есть доказательство милости Творческой. Нашим жестоким господам приятнее бы было, если бы рабы их могли возобновлять силы свои удвоенною работою. Можно и так философствовать, что наша машина крепче бы становилась, чем больше бы налагали на нее тягости; подобно, как магнит или как сошедшие часы, которые с сильнейшим трудом опять можно заводить. Но благий Творец учредил гораздо приятнейшее средство. Сон есть величайшее удовольствие, которого нет ничего невиннее, здоровее и дешевле. Нигде мы не бываем большими собственными господами, как на постели. Но не успеем оставить ее, как уже наши многоповелительные господа (хотя бы то были дети наши, о которых нам печься должно) приходят к нам и запрягают нас опять на 16 часов или больше; но сострадательная Натура снимает с нас иго, дарует нам вольность нашу и усыпляет нас. Сон столь знаменит сам по себе, что жилища наши не многих требуют украшений.

Отними сон у мира: он будет больше ад, нежели шар земной. Чем прокормишь зимою медведей, хорьков, змей, черепах? А если послать на зиму сих прожорливых пенсионерок в другие страны мира: то беда наша! Они возвратятся к нам с толпою иностранных товарищей. Напротив, сколь прекрасно учреждение это, что ни один приятный или полезный зверь не подвержен зимнему сну! И между птицами есть это различие. Аисты и ласточки просыпают зимнюю свою жизнь отчасти в Европе; а перепелки, соловьи и другие поющие птицы могут служить всем странам мира. И потому они, как виртуозы, перелетают от двора ко двору; и какая страна мира может похвалиться, что эти певчие в ней родились?

Отними сон: порок победит добродетель. Эта будет ослабевать, а тот получать новые силы. Сон разгоняет теперь великие собрания, где кровь добродетельного начинала двигать беспорядочно, и наглый уже до бешенства доходил. Радостные пиршества, проводимые до светлой зари, обыкновенно высиживают порок. Они так мало сносны добродетели, как в сумерки глазам слишком напряженное зрение. Сон помогает здесь в утеснении растущей добродетели и препятствует лихвотворному пороку. Визиты наши по большей части принужденные; сон разводить нас по домам своим, и мы получаем отдых. Если бы всякий, не успев пробыть в собрании трех или четырех часов, бросал с себя маску из усталости: то бы дружество и уважение уменьшились.

Но наше дружество, Боже мой, умножается, когда сон ведет меня к Тебе в уединение. Но разве благоговение мое в спальне горячее, нежели в другом каком месте? Хоть и не горячее, но она есть такое пристанище, куда бурные воины греха и обольщения не так легко достигать могут. Здесь святая земля; ибо вероятно, что я здесь умру. Итак, приди теперь, приди сладкий сон и будь мне образом смерти моей! Да буду я тогда столько же благоговеющий, как и в этот час, и око мое так нежно да заключится, как теперь от сладкого засыпания! Уснуть – умереть – о! какое благодеяние для того, кто умеет употребить его в добро!

15-е («Ты светом красоты творения открыл! Ты держишь все миры объятием десницы!»)

Ты землю из воды чудесно отделил!
Ты морю положил песок в его границы!
Ты светом красоты творения открыл!
Ты держишь все миры объятием десницы!
—
Вода всем тварям необходимо нужна. Но это можно сказать и о воздухе, огне, земле, деревьях, металлах и о других делах Божиих. Мы пользуемся многим, и все одно с другим сцеплено для того, чтоб мы были разумны и благочестивы. Самое малейшее (если только можно так сказать) в делах Божиих никогда здесь не будет нами изучено. Самый глубокомысленный африканец не дошел бы до того своим разумом, что вода высоким градусом стужи может сделаться мостом.

Какая задача разуму нашему, соленая горечь морской воды! Но она посылает нам облака и реки, которые как будто сквозь решетчатый камень процежены и сладки. Море каждый день получает назад миллионы бочек этой сладкой воды и, однако же, не теряет смоляного своего вкуса. И хотя бы я, кроме этого одного действия соленой и сладкой воды, что многие морские рыбы, особливо сельди, оставляют неприступные свои жилища для метания семени в сладких водах, никакого другого не знал: то и здесь бы обрел снова благость Божию. Северный полюс должен также стараться о приправлении нашего стола и присылать к нам откормленных своих зверей. Многие томимые жаждою люди на корабле могут проклинать морскую смоляного вкуса воду, но безрассудно; сладкая вода не подняла бы таких тягостей и, следовательно, не было бы такой коммерций у нас; и Бог ли виновен в том , что люди не старались лучше изучать дела Его, и со столиких веков не умели сделать ее годною к питью?

Беспрерывное движение воды, без которого она гниет и портится заслуживает также мое удивление. Этому содействует солнце и луна. Солнце производит дождь и ветры, а луна прилив и отлив. А чтобы еще больше умножить это необходимо нужное движение, Творец устроил поверхность земли круглою, а не ровною. Реки и ручьи, эти жилы земного шара, извиваются всегда по низким местам. Все реки в Германии, исключая Дунай, текут к Северу, чтоб соединиться с Восточным морем. И для того средина твердых земель бывает высока и гориста, как, например, в Богемии; начиная оттуда и до самого моря провинции все ниже, ровнее и песчаннее. Сверх этого Премудрый положил по местам как бы некоторые шлюзы. Суженное дно реки умножает силу стремления воды, как тесное отверстие производит сквозной ветер. Вода и время во всегдашнем движении, сколь бы спокойные ми ни казались они нам. Один раз только можем мы их видеть. Нынешний день и вода, игравшая ныне во брегах реки нашей, протекла уже навсегда.

Капля воды состоит из бесконечно малых частиц, смешанных со многими другими стихиями и тварями. Можно ее разделить, но трудно сжать. Она к иным телам пристает, в другие входит, а иные связывает. В увеличительном стекле она есть зеркало. –

Так, зеркало всемогущества и премудрости Твоея, всеблагий Создатель мой! Но я, однако же, на всё смотрю корыстолюбивыми и жадными глазами так, как младенец, который хватается за карманные часы и тащит их к себе в рот. Боже! Душа моя исполнена хвалы Твоея, и она предчувствует, что некогда каждая капелька воды будет для нее морем чудес Твоих. Ныне сравниваю я капли росы с алмазами, снежинки со звездами, ручей с зеркалом, а замерзшие стекла с цветами; но некогда лучше все это уразумею.

16-е («Я странник в мире сем: все вижу в нем чужое; коль не прельщуся сим, остануся в покое»)

Я странник в мире сем: все вижу в нем чужое;
Коль не прельщуся сим, остануся в покое.
—
Скоротечность благ жизни этой предвозвещает нам всегда лучшие сокровища вечности. Все у нас из рук валится, все умирает; для того, чтобы нам учиться умереть. Цветки или животные, которые особенно привлекают нас к себе, уже умирают тогда, когда еще хотим только мы хорошенько на них посмотреть и ими полюбоваться. Оранжевой цвет так скоро пропадает, как апрельский снег. Соловей скоро перестает петь. И что есть жизнь пестрой бабочки?

Что жизнь достойнейшего любви человека? Все почти ничего не значащие вещи переживают его. Здесь в комнате мало такого, чем не будет еще пользоваться мой наследник. Я должен бы был завидовать всякой перекладине, каждому кирпичу в стене, если бы я одно с ними определение имел в этом мире. Где столь многие друзья мои и защитники, с которыми если бы они еще живы были, проводил бы я дни мои в величайшем удовольствии? Для того ли отнял их у меня Бог, чтобы я не так веселился в жизни своей? Родители, товарищи, приятели, нежные и бодрые души, помощники мои! и вы предметы первой любви моей! о! вы теперь либо прах, либо образ мыслей ваших переменился из майского в ноябрьский!

Но как могу и я всегда думать о себе, будто я стою на твердой ноге? Я столько же увял или переменился, сколько и они. Тело мое чрез всегдашнее прибавление новых частей, заступавших место старых, совсем стало иное; и душа моя совсем иные имеет представления, нежели какие имела в юности моей. Тогда всякая пища вкусна, все члены послушны, все люди честны, всякий сон крепок и всякая гадость дешева. В детстве умеем мы из тернового куста сделать себе зеленую беседку, а в старости и самая прекрасная липа не имеет для нас довольно тени. Одна только вещь во всяком возрасте бывает для нас одинакова, а именно: на шестом и на шестидесятом году ненавистнее всего нам — гроб. Но чтоб найти его прекрасным, к этому относится многое.

Кто только жаждет одних благ жизни этой, у того пища хуже, нежели у колодника. Душа его алчет; но одна глыба земли так же вкусна, как и подслащенное лекарство. Сначала оно сластит, а после рождает омерзение. Бедный богач, у которого нет ничего, кроме денег, и который, однако же, на свои деньги ни друга выкупить, ни голода утолить, ни иметь постоянного спокойствия или верной надежды не может, что может получить барыша за все свои капиталы? Лишь только доживет он до 50 лет, то уже богатство и укоряет его поминутно. Что пользы в бочке золота на пустом острове? Но ах! земля с года на год делается похожее на дикой остров. Восстают на нас новые роды людей и отнимают у нас солнце и благословение. Молодые гонят в гроб старых. Что вчера хвалили то ныне сделалось предметом сатиры. Но сатира, моды, старость и смерть, суть бичи только для того, кто не знает Бога. Мирской человек должен всегда служить и никогда не быть годным к служению. Кто знает лучшие сокровища, тот заблаговременно удаляется от мирского посмеяния и отходит к покою на свою страну.

Упование надежды! Ты больше всех кавалерских чинов! Нищим буду я себя почитать, пока не узнаю лучшего блага для дней старости моей, нежели какое мне предлагает голодная земля. Боже! Тебе хочу я служить и надежно ожидать милости Твоей. Пусть тогда зима или ночь покроет меня! Я принадлежу к нему, и земля слишком тесна, чтоб обнять меня могла.

17-е («Почто ты человек себя столь унижаешь, пленяясь пузырьком красивой суеты?»)

Почто ты человек себя столь унижаешь,
Пленяясь пузырьком красивой суеты?
Или совсем уже рассеян забываешь,
Что образ Вышнего быть должен в мире ты?
—
Всяк жалуется на мир, но никому не хочется его оставить. Разве он есть тюрьма для злодеев, и Строитель его не заслуживает никакой благодарной улыбки от нас? Правда, торжественные врата славы в мире суть по большей части виселицы, и самые лучшие радости его шум, в котором делается смертоубийство. Но что мы будем помышлять о Творце, если вся наша судьба такова? Нет, она, конечно, не такова. Христианство открывает нам славнейшие виды, по которым земля есть улучшенный мир.

Если бы мы зимою не представляли себе следующей весны и ничего бы себе впредь не обещали, кроме вьюги, метели и гололедицы: то самоубийство не столь бы важный был порок. Религия показывает нам грядущую весну после зимы жизни этой и после мрачных дней гроба; и потому зима нам приятна. Сновидение Яковлево соединило лестницею небо с землею. Если мысли наши часто возвышаются от земли к небесам; или если мы правильно служим Богу и миру; то здешнее наше пребывание прекрасно хотя бы камень был нашею подушкою.

Больницы и сиротные дома суть отвращение Натуры только для мыслящих земное. Но они отнюдь не маловажнее унавоженной пашни, которая приносит прекраснейшие плоды и цветы. Скажите, нечестивые! для чего вы бегаете от мертвого тела, а не от иссохшего розового листа, который пожирают черви на земле? Этой розы не увидите вы во веки, а друга вашего, теперь разлучившегося с вами, увидите, конечно. Истинный страх Божий улучшает мир; и во время язвы честь Божия возвышается в боящихся Его. Хотя бы самая отдаленнейшая звезда была всем нашим солнцем, то бы и в эти сумерки много мы усмотрели чудес и благости Божией в делах Его. Итак, не презирайте моего мира, в котором я могу быть блажен по крайней мере надеждою.

Скоро приближается моя старость. Кто видел меня за десять лет, удивляется теперь погрубевшим чертам лица моего. Я уже давно не играю в куклы и не гоняю кубарей; а только дело доходит до клобов, до собак, до лошадей и галантерейных лавок. За всем этим гоняются лишь одни дети. Но меня страх Божий совершено ограждает от этого. Земля! возьми все свои безделицы; ибо много рук хватается за них. Но ты, однако же, пребудешь для меня хороша; потому что ты училище мое, в котором я был воспитан; и кто из желающих учиться будет тебя презирать?

Итак, хороша земля Твоя, Боже мой! ибо она приготовляет нас к небесам. Сносен и самый порочный; для того, что он предостерегает меня от подражания ему. Враг мой достоин любви; потому что он учит меня молиться. Все прекрасное здесь есть указание на красоты небес, и все недостатки жизни этой заставляют меня желать лучшей жизни. Меня ожидают болезни, несчастия и мучения; но Ты все это развесил на весах, благий Боже! Я умру, но умру в Твоей руке. Истлею, но истлею пред Твоими очами и воскресну к вечным радостям. Так, к радостям поведешь Ты меня, Иисусе Господи! Но прости мне и самые малейшие погрешности, дабы я достоин был небес. Я Твой: следовательно сон хорош в постели и во гробе.

18-е («О, гроб, исполненный ужасной тишиною! Теперь гряду к тебе: мой Бог меня зовет!»)

О, гроб, исполненный ужасной тишиною!
Теперь гряду к тебе: мой Бог меня зовет!
Не ужасаюся, хоть ты и страшен тьмою,
Спаситель мой во мне, незаходимый Свет!
—
О если бы я мог теперь представить себя в том положении, в каком буду находиться при смерти! О, Ты, миловавший меня от юности моей! сотвори, да последние часы жизни моей будут самые наилучшие. Жизнь и смерть Спасителя моего возбуждают во мне священное удивление. Я ученик Его: следовательно, по всей возможности должен Ему подражать.

Когда я буду лежать в деснице Божией между небом и землею, и как при наступающей туче все будет вокруг меня черно, тихо и ужасно; когда вся жизнь моя будет лежать предо мною на весах, и рассматривающее око мое не возможет точно различить, опускается ли или поднимается весовая чашка; когда мысли мои будут друг на друга жаловаться, грехи, как штыки войска устремятся на меня; когда земля гробом, небо камнем, а Бог Судиею будет казаться: – тогда, о нежнейший мой Друг! Иисусе Господи! тогда умилосердися надо мною. Воззови тогда ко мне гласом Божиим, который некогда проникнет сквозь все гробы: иди в мире; отпущаются тебе грехи твои! Помоги мне тогда, а иначе я погибну.

Может быть тогда не буду я иметь смысла. Это будет мне спасительно, если я жил разумно; но также будет служить и наказанием, если я всегдашнею леностью и ребячеством сделал себя недостойным смысла. – Он жил, как скот, a умер, как дурак! – И самые дьяволы заслуживают лучшей эпитафии; потому что они веруют единому Богу и трепещут. Горе мне, если хоть один разумный человек, и то только мысленно приложит мне такую эпитафию! Нет, пусть я буду теперь худым и задумчивым компаньоном на некоторое время, только в последние мои часы дай мне быть веселым и провозвестником мира Твоего на мне. Последние мои здесь мысли будут нитью, которую я как бы припряду к первым мыслям в вечности. Но они не могут еще быть так тонки, как Ангельские.

Сам Спаситель мой трепетал, молился, кровью тек, жаждал, скорбел – ах! чего же я ждать должен? Но эта печальная сцена недолго продолжалась, и Он был взят из суда и тоски. И никакой человек не может умереть ужаснейшею смертью, как какою Он умер. Он скончался под проклинаниями, и кто утешал его в страдании? Нет, таким проклятием не могу я быть, хотя бы грехи, которые я почитаю теперь за золотой порошок, обрушались тогда на меня, как каменные горы. Никто не будет тогда осмеивать или проклинать меня. А друзья, которых я хочу привлечь тогда к этому важному служению, будут вокруг одра моего стоять, трепетать, молиться, благословлять, надеяться и хвалить Бога.

Если есть особенные Ангелы смерти, духи хранители или небесные друзья, присутствующие при нашем сражении: то повели им, о, Боже! сохранять меня на моем пути смерти и носить на руках своих. Тогда везде много будет лежать камней к преткновению, как при обвалившейся стене. Я надеюсь, что Ты, о, Премилосердый, особливые имеешь утешительные причины и виды для умирающих, о которых живущие ничего не знают, дабы они не сделались общими и не потеряли своей силы. Но хотя бы Ты из любви и премудрости своей облек небо в ужаснейший мрак и сокрыл благое лице Свое: я все буду называть Тебя Отцом. Я хочу всякой день, a потому и последний, заключать этим благоговейным восклицанием: свершилось! – Отче! в руки Твои предаю дух мой!

19-е («О, Иисусе! зрю хулителей Твоих: они меня всегда повсюду окружают, …не ведая, что Ты еси Спаситель их»)

О, Иисусе! зрю хулителей Твоих:
Они меня всегда повсюду окружают,
И жизнию своей Тебя уничтожают,
Не ведая, что Ты еси Спаситель их.
—
Пришествие Иисуса Христа на всемирный суд есть самая важнейшая эпоха. Человеки никогда столь счастливы не бывавшие, чтоб получить ясные известия любви Божией во Иисусе Христе, придут в изумление, как узнают, что Судия их был им Брат. Это известие иных устрашит; ибо увидят они из него строгость Божию, внушающую им, что человеки долженствовали жить добродетельно. Но им будет приятно, что они ничего не знали об этом пути к добродетели: худой знак ума их! А другие в восхищении поспешат к этому доселе неизвестному им Брату и скажут: «Велика любовь Божия; она превосходит это мое испытание. Ах! жалко, что я не был слушателем или учеником сего Богочеловека!» Блажен язычник, иудеянин или магометанин, радующийся о Спасителе своем и могущий сам перед собою засвидетельствовать: такому святому учителю я бы охотно поверил!

Второй род предстоящих судилищу будет состоять из таких людей, которые все знали или могли знать о Христе; однако же им учение Его было отвращением или баснею, а страдание и смерть Его безделкой. Боже мой! какое будет для них зрелище, когда они воззрят нань, Его же прободоша! когда увидят окруженна легионами Ангелов Того, Которого они здесь почитали меньше всякого начальника! Чувствовать, что Судья был прежде умоляющим моим Другом; ощущать, что я упал на этот краеугольной камень, и теперь под ним сокрушаюсь; слышать: хотя вы называли меня Господом, но я вас никогда не знал; удалитесь от меня злодеи! – о! земля в последний день не может столько быть сокрушена, как душа ложного Христианина, которая на веки будет обругана и лишена Христианского достоинства. О, мы, глупые! скажут они: для чего мы не верили Ему? Горы падите на нас! Кто может снести такой позор?

Но благо, благо нам всем, бывшим друзьями Твоими, Иисусе! – Когда поставятся престолы, настанет строгий суд и явится Судия; с каким радостным трепетанием сердца возлетим мы к Нему! ибо Он есть возлюбленный, покланяемый, нами последуемый Иисус. Каждая слабая наша добродетель получит тогда, как дикий алмаз, сияние и цену; будет им обнаружена и возвещена небу и земле. Ах! какая радость, какая слава будет нам за то, что мы здесь страдали и плакали за Него! Каждая сокровенная добродетель воссияет тогда, как полярная звезда. Но победы и слава мира угаснут, как блудящий огонь, при наступлении дня.

В моей еще состоит власти, каким я хочу Тебя увидеть в оный день, о, Судия народа своего! Теперь еще я на пути с Тобою, увещивающий и научающий Друже! ах! да не увижу я никогда строгости Твоей, от которой погаснут солнце, и все враги Твои падут к подножию ног Твоих. Иисусе! будь мне тогда Другом, когда я сам себе буду врагом и стану обличать себя в холодности моего Христианства. Насколько буду я тогда желать, чтобы день этот проведен был мною благочестиво, по крайней мере заключен. Ах! последнее только в моей еще власти.

20-е («Златым сияньем день, сребристым блеском нощь, вещают красоту Твою, премудрость, мощь!»)

Златым сияньем день, сребристым блеском нощь,
Вещают красоту Твою, премудрость, мощь!
—
Почти на тысячу миль около меня везде теперь темно, и мне бы надобно было скакать на запад в Каролину или в Перу, если бы захотел догнать нынешний день и посмотреть еще на захождение солнца.

Итак, вся Европа лежит теперь во мраке. Но не мог ли бы Бог сохранить всегда нам дня? О! конечно, стоило бы только Всемогущему прибавить еще одно солнце или несколько лун, или только помавания (выразить изъявление): то бы тьма была вещь невозможная. Но Он сам вызвал ночь: и так благодеяния Божии во мрачности ночной суть мне темою к назиданию моему. Самая ночь должна образовать собою Божественные намерения; должна быть для нас добром и благодеянием. Может быть, и во мраке найду я свет, и в ночной тьме светлые краски Божественной благости!

Что ежели бы никогда не было темно? Не правда ли что свет был бы скучная равнообразность? Тихое рассветание, заря, восходящее солнце, пурпуровый блеск на западе, восхитительное полнолуние: всего бы этого не было у нас. Перемена тьмы со светом доставляет нам многие, новые и высокие понятия о Творце; и самое царство животных бывает через то многоразличнее и достойнее удивления. Поверили ли бы мы без этого, что есть такие глаза, которые без помощи солнечных лучей ясно видеть могут? Светящийся червячок был бы гадкий жук. Так, если бы всегда был день, то бы померли все такие животные, которые тогда только могут достать себе добычу, когда все спять или когда темно. А другие, напротив, были бы всегда в опасности, которые теперь безопасны под защитою ночи. Например, совы и летучие мыши никогда не кажутся днем: все им противно; а они, конечно, полезны, потому что существуют.

Бог учредил ночь для того, чтобы люди принуждены были отлагать телесные свои работы, собираться вместе и заниматься духовными размышлениями. Для скупого всегда слишком рано становится темно; и скот его пал бы под бременем, если бы сострадательная ночь не выпрягла его. При наступлении темноты человеки и скоты бывают спокойнее, дабы ниспадающий сон тем меньше был нарушаем. Особливо же глазам ночью должно отдохнуть, которые от всегдашнего яркого света могли бы так рано иссохнуть, что и на тридцатом году не могли бы мы обойтись без очков. Но что главнее всего ночью? – Звездами усеянное небо! – О, Боже! сколь мал человек, которой не находит в нем величия Твоего! Благодарение мрачности ночной, или паче Тебе, Отче света! что звёздное небо показывает нам светящееся подножие Твое. Если бы не было в нем солнц, сколь бы мало показалось нам творение Твое! Тогда Монархи, которых область хотя бы простиралась только на двести пятьдесят миль были бы такие боги, что и мудрый стал бы им почти покланяться. Но теперь они и вся земля наша есть пред Тобою пылинка. Ночью блеск их исчезает, а Твой сияет, как день.

Сколько благодеяний и в нынешние долгие зимние ночи! О, неизглаголанно и непрестанно любящий нас, Боже! куда я ни посмотрю, везде вижу благость Твою; а где и не могу видеть, там ощущаю ее через размышление. Все, Тобою творимое, есть вечная премудрость и любовь. Пусть покроет меня теперь смертная ночь! веди только меня Ты, Спаситель мой! я не устрашусь никакого несчастия; тогда и тьма эта будет предо мною свет.

21-е («Пусть развращенный мир ругается над нами: честь паче всех честей: быть Божьими рабами!»)

Пусть развращенный мир ругается над нами:
Честь паче всех честей: быть Божьими рабами!
—
Столь много было всегда опасностей для Христианства, что, если бы оно было не от Бога, давно бы погибло. Я недостоин Религии моей, если часто не занимаюсь этой мыслью, Христианство (вера во Искупителя) столько же старо, как и мире; и однако же ни один час не проходил у него без жесточайших врагов. Хотя продолжается и Иудейство, но оно молодо; потому что нынешнее учение его о Мессии есть новое. Если бы возвратились назад Давид, Праотцы и Пророки: не в Иудейской синагоге, но в Христианской церкви увидели бы исполнение надежды своей. И язычество так же почти старо, как мир; но оно никогда не было особливо гонимо: проклятие Божие на нем! и оно возрастает ежегодно.

Христианство в детстве своем, во времена Нового Завета, претерпело много гонений от язычества. Лишь только начал Спаситель проповедовать небесные добродетели: многие плотские Иудеи объявили себя врагами Ему. Как! братья наши, которым точно был описан Искупитель рода человеческого с самого грехопадения, стали защищать противную сторону? Но это было только их упрямство. Малая, но благородно мыслящая часть этого народа составила начало Христианства. Иисусе, в тысячу раз духом возвышеннее всех тогдашних и после бывших противников! ни подлый и ветряный Пилат, ни легкомысленный Ирод, ни кровожаждущий Каиафа не могли быть Христианами; ни также сребролюбивый завистливый Иуда. Так делает вода, выбрасывая из себя мертвые тела, чтобы не провонять. Злой может быть Царем, богачом, философом, только не Христианином.

Но к этому потребны были великие души, чтобы устоять в познанной истине под бесчестием и посмеянием. При смерти Иисуса шар земной опять восставал против Господа и Помазанника Его. Слабые или робкие души, конечно, отпали при усмотрении цепей или пенсии. Но какой образец человеков были ученики Христовы! Весьма многих известна нам кончина жизни, которая так же, как и жизнь их, была велика и научительна. Если бы кто-нибудь из них при жесточайшем мучении смерти хотя одно слово сказал из нетерпения: язычники и Иудеи даже наскучили бы нам разглашением этого. О, возвышенная Религия, в которой и при смерти также мыслить можно, как во дни здравия! Я говорю мыслить; ибо и порочный умирает; как же? в сумасшествии, в бешенстве, в беспамятстве.

Иисус был погребен. Иудеи и язычники достигли своей цели. Собственный Его ученик предал Его, а прочие разбежались. Мать и друзья его оплакивали его, как мертвеца. Любопытный Никодим и великодушный Иосиф со многими знакомыми Искупителю, которым Он возвратил здоровье, жизнь или умирающих детей, или рабов, печалились, видя суды Божьи. О! какое было страшное время! Все нынешние опасности Христианства, все насмешки и ругательства в прозе и стихах, ничто в сравнении с тогдашними. Поздно уже начинать этим врагам Христианства сумасбродства свои; ныне вооруженное Христианское воинство стоит на месте победы. Тогда вы могли, враги Христовы, соединяться с Римлянами, Греками, с Иудеями, и воздвигать на нас бури; но теперь можете только издали либо покланяться, либо смеяться и биться головою об стену.

Сыне Божий! учение Твое стоит, как камень в море. Пусть неистовствуют и бесятся Цари, ласкатели смеются, философы сомневаются, a нечестивые атакуют небо! Ты еси Сын Божий, и учение Твое пребывает, как камень в море! Если земля простоит еще тысячу лет, вся будет населена учениками Твоими. Шар земной будет судим рано или поздно; лучшие человеки будут Христианами и на небе друзьями моими!

22-е («Когда уснувший червь в гробу своем истлеет: воскреснет он крылат, цветами просветлеет»)

Когда уснувший червь в гробу своем истлеет:
Воскреснет он крылат, цветами просветлеет.
—
Хорошо смотреть на тюльпаны, хорошо видеть армию при обучении; а еще лучше гробы и кости в могилах. Цветки не долго я могу видеть: не пройдет месяца, как уже они увядшие свои головки наклоняют; а войско может скоро уменьшиться или перемениться. Но гробы всегда становятся прекраснее; всегда почти покрывает их приятная зелень или мох. Какой народ не уважит гробов?

Кто не умеет обходиться с мертвыми, ведет худой род жизни. Сердце мудрого в доме сетования. Обряд и тишина мертвых странны им только на некоторое время; они скоро привыкают к ним. Палаты напоминают им будущее их разрушение, а гробы воскресение. И поскольку впалые лица этих царственных мест противны изнеженным нашим глазам: то Всеблагий покрывает их цветущею муравою. Иногда от дождя или от провала обнаруживаются сухие кости и эти устрашают иногда злочестивого: следовательно, небо действует гробами. Где Бог, там господствует порядок и красота.

Гнусная мысль, будто кладбище есть место вони, гнили и отвращения! Гроб праведного есть софа, на которой он отдыхает. Все эти уединенные холмики скоро откроются от гласа трубного, и каждый мертвый будет там стоять, сам себе удивляясь. Изнеженное сердце! не трепещи при воззрении на сухой череп головы; или страшись и всякой головки цветка: потому что они оба скоро расцветут. Гробы в такой же худой славе, как и набожность. Счастлив, кто не дается в обман! Гроб есть колыбель к бессмертию.

Ах, если бы я знал, где назначено мне место покоя! я бы там посадил липку или другое какое-нибудь тенистое деревцо; стал бы иногда поливать его слезами умиления; просиживать несколько минут под тению его, и, пока бы совсем овладел этим приятным местечком, стал бы носить туда цветы и сравнивать их с отцветающим моим телом! В этом маленьком увеселительном садочке со временем был бы мне сносен образ мой в мертвенной сорочке, и я бы почти всякий имеющей истлеть моей кости назначил свое место в этом цветничке: – здесь покоилась бы утомленная моя голова, там сложенные руки – и так далее. Самое соседство других гробов не было бы для меня маловажно; ибо я стал бы догадываться: этот подле меня спящий скорее всех попадется мне в глаза при воскресении. Такая прогулка заключалась бы торжественною молитвою; тогда бедный, встретившийся со мною с тощими щеками и в разодранной рубашке, не так бы странен казался мне, но я увидел бы в нем брата. Тогда всякая процессия, мода, балы и планы на целые столетия час от часу меньше были бы для нас лестны.

Но на что мне так долго искать гроба? Где я, там и гроб. Победитель смерти! Ты уничтожил то, что было худо во гробах и каждую мою порошинку сохранишь. Блистающий Ангел сидел над дверью гроба Твоего; и мой гроб Ангел только может разрешить. Хотят гроб и кости мои не совсем истлели в земле: – душа моя будет тогда гораздо более, нежели чтоб заниматься такими малостями. И хотя бы ночь моя во гробе так была долга, как нынешний кратчайший день: то, однако же, за этим покоем настанет вечная весна. О, Иисусе! зови меня дружески во смерть, и некогда милосердо в вечную жизнь.

23-е («О, вера! ты еси в сем мире твердый щит, который стрелы все разженны угасит»)

О, вера! ты еси в сем мире твердый щит,
Который стрелы все разженны угасит.
—
Весьма многие из называющихся Христианами почитают Христианство свое достойным вероятия без всякого размышления, и от того преступают учение оного. Испытывайте все! Рассматривание оснований и изъяснения, требующее сомнение, есть должность каждого, хотя и в различной мере. Впрочем, должны быть правильно наблюдаемы границы сомнения, а иначе можно сделаться дураком (эгоистом), который и в том даже сомневается, что существуют ли другие люди, кроме него. В ворожеях, колдунах и привидениях можно, по справедливости, сомневаться; потому что Библия ничего об них прямо не говорит, а только вводит их стороною, как людские рассказы. Разум и опыт против них. Но должно ли так же сомневаться в дьяволах, бешеных и чудотворении?

Разум наш должен видеть далее глаз наших. Мы почли бы того помешанным, которому надобно прежде ощупать, чтоб увериться в чем-нибудь. Ангелов и дьяволов, конечно, не можем мы видеть; однако же ни мирские мудрецы, ни испытатели Натуры не оспаривают их. Пропадает ли истина, когда об ней только читают или слышат? Что чудеса Спасителем были творимы, об этом свидетельствуют друзья и враги; и хотя бы ни один человек не уважал их ныне, они, однако же, были творимы и требуют праводушного размышления.

Другая крайность в сомнении, когда мы судим обо всем человеческим образом, умалчивая о духах высшего рода, мы и в ближних сотварях не находим точно своей натуры. Змея, хамелеон, муравьед и другие животные многие месяцы могут жить, не евши; а мы станем сомневаться для того, что это против нашей натуры. И что касается до свойств Творца, какое расстояние между Им и нами! Жалостное возражение против учения Религии, когда сомневающийся почитает его неприличным Богу! Как будто высочайшее Существо должно мыслить и говорить нашим тоном, или и совсем последовать нашим порядкам. Крест Христов многим кажется глупостью. Самое в нем бесчестное в небе не бесчестно. Нам кажется, что Илия в огненной колеснице славнейшей смерти удостоился: но только так кажется.

О духовном надобно судить духовно. Кто криво их толкует, несчастно заблуждается. Если учение от Бога, я принимаю его, хотя и половины не разумею: ибо от Него получил я душу и тело и не знаю десятой части их. А что учение от Бога, в этом опыт весьма легко уверить может. Все совершенства нисходят от Отца света. А, напротив, человеческой труд есть паутина, который стоит изнурения, насилия, но никакой пользы, ни прочности. Следовательно, та Религия, которая приводит меня к высочайшей степени совершенства, возвышает дух мой превыше земли, творит меня самым лучшим гражданином мира, и ни в здешней, ни в будущей жизни, в чем даже и враги её признаются, не может навлечь мне раскаяния. – О! кто творит волю Спасителеву, тот узнает, что учение Его от Бога. Всякое другое учение либо сердце оставляет диким, либо позволяет быть человеконенавистником и бунтовщиком, либо не может утешать душу в несчастии, или доводит нас только до гроба и там предает нас судьбе нашей.

Господи, Боже мой! я повергаюсь к ногам Твоим: ибо учение, жизнь и смерть Твоя делают меня похожее на человека и подобнее Богу, когда я верю им; а если презираю их, то сердце мое производит ехидин плод грехов, один за другим беспрестанно. Я хочу исследовать основания и намерения; найду ль их без любви и страха Божия? Кто живет добродетельно, живет по-Христиански, находит многое и размышляет. – О сем более в вечности!

24-е («Благословен Господь! народы восклицайте: и небо, и земля сей глас распространяйте!»)

Благословен Господь! народы восклицайте:
И небо, и земля сей глас распространяйте!
—
И я буду хвалить Господа, пока здесь буду жить; и тысячекратное воспоминание Божественных благодеяний будет мне ежедневно торжеством мыслей. Творение есть пред Богом симфония, в которой и я служу одною нотою. Поистине, самый нечестивый, не могущий хвалить Господа, должен споспешествовать против воли к возвышению гармонии в целом: ибо он служит в ней, как бы паузою. Но кто может дышать, сам себе вредит, когда задерживает в себе дух. Никогда я так велик не бываю, как когда прославляю Бога.

Я часто видывал багряную зарю солнца, и рубиновое блистание его, когда оно заходило при веселом шуме жнецов. Ах, Боже мой! третья часть родившихся в одно время со мною не видала сего. Ранняя смерть, слепота, темница или леность не допускали их до сего. Я могу читать, но ни шестая часть людей не может этого делать. От сырого и холодного воздуха ночного я кроюсь в теплой постели, для которой тысяча людей и скотов должны были работать так, как будто великая во мне нужда. За такую отличную благость Твою, Боже, пребуду ли я неблагодарным?

Были такие случаи, когда все мое благосостояние было на волос от погибели, подобно пороховому магазину, вблизи которого сделался пожар; но Ты милосердно отвратил от меня эту опасность. Язык мой сделал бы меня несчастным, если бы Ты не уничтожил следствий в самом их рождении. Я отравлял себя пищей, заботами и страстями, но Ты неприметно истреблял этот яд. Я сеял плевы; но Ты подавлял их или препятствовал им всходить противною погодою, на которую я буйственно жаловался. Может быть, они еще взойдут по смерти моей, когда никто и не подумает, чтобы то от меня произошло: о, Всеблагий! если может это быть без чудотворения, то пусть они пропадут навсегда! Добро только мною сделанное, да благословится в тысячном колене! Если я помог какой-нибудь душе ко спасению её: она да поможет другой, и эта нить да не пресечется до самой кончины мира!

Я сеял зло, и от страха стоять не могу: о, Спаситель! к Тебе я прибегаю: возьми на себя следствия оного; исправь, скрой их или сделай возвышающею тению в прекрасной картине мира Твоего! Если я кого сделал несчастливым, Ты можешь вновь с преизбытком его осчастливить; а если соблазнил ближнего моего: ах! удвой в нем работу свою, дабы он не возопил на меня.

Наступает ночь, торжественная ночь! познания мои покой и надежда моя находятся с нею в тесном отношении. Авраам, Иов, Давид, Соломон, Исаия! что бы вы сделали, если бы вы увидели день Господень? Вы духом видели его и радовались. Но блаженные времена Нового Завета были еще сокрыты от вас; а я живу в нем, пользуюсь преимуществами его и торжествую теперь ночь, торжествованную воинствами Ангелов на поле Вифлеемском. Будь благословен, Сыне Божий и Мариин! Ночь пред Тобою свет, а земля рай. Заключенное небо разверзлось ныне, и добродетельные зрят престол благодати, Слава в вышних Богу, мир в душе моей! ибо Бог благоволит о мне. О, чудесная ночь! о, бездна благодеяний!

25-е («Когда я в таинство сие мой ум вперяю, священным ужасом объят тогда бываю»)

Когда я в таинство сие мой ум вперяю,
Священным ужасом объят тогда бываю.
—
Достопамятности при рождестве Христовом были предсказаны и должны были в точности исполниться. Правда, мы находим здесь и некоторые затруднения: но где не находит их помраченный разум наш? Положим, что мы ошибаемся одним, или по большей мере четырьмя годами во времени рождества Спасителева: но в этом предки наши виноваты, для чего они точнее не исчисляли. И такая малая ошибка случается во всякой истории, которой есть лет тысячи полторы. Положим также, что обстоятельства ревизии, бывшей по повелению Августа, не довольно были изъяснены: но может ли это завести нас в заблуждение, когда все другое тем яснее для нас? Бог по премудрым намерениям своим во всем оставлял что-нибудь к напряжению и постыжению человеческого разума. Большая часть этой истории ясна, а прочему мы должны верить детски.

Если переменить хоть одно обстоятельство в истории Рождества Христова: то не будет иметь связи с Древним Заветом, или с историей мира. Если поставить ее десятью годами ранее, не исполнится семьдесят седьмин Данииловых, и не было еще мира на земле тогда известной. А если десятью годами позже, то по смерти Ирода уже отнят был скипетр от Иуды. Если бы она сбылась несколькими верстами далее он Вифлеема: то бы тщетно было пророчество на Вифлеем. А если выдумать Сыну Божию другую мать, назвать ее замужнею или и совсем необрученною: по какие родятся затруднения! Явление Ангелов, особливая колыбель, учинившая Его известным пастухам; иностранными наполненный Вифлеем, которые разнесли эту весть по всей Иудее, так что и сам Ирод, услышав о пришествии восточных мудрецов, сыграл обыкновенную свою роль смертоубийцы; Божественное сновидение, побудившее Иосифа уйти с Мариею в Египет; скорая смерть Ирода, и его не задолго пред тем случившийся упадок при Кесаре Августе, через что вскоре после того Иудея сделалась Римскою провинцией; и, наконец, возвращение родителей Иисусовых из Египта: кто сплел все эти и другие многие обстоятельства так, что чрез то все Пророки исполнились?

Если же прибавить к этому другие обстоятельства, то будет много пустых следствий. Если бы мы точно знали месяц, день и час: суеверный и Астролог стали бы беситься. Если бы известны были нам имена пастухов, или какие-нибудь были бы им выдуманы так, как восточным мудрецам: то бы они давно стояли, как святые, в календаре. Что говорил и думал Август и преемник его Тиверий: то могло быть только соблазнительно, а отнюдь не полезно. Столь же бесполезна бы была и точная история о приватной жизни Иосифа и Марии. Не о них, но о Сыне Божием нужно было нам Евангелие; и Он должен быть нам известен не как дитя, но как учитель и Спаситель.

Благодарение Тебе, Премудрый! за Божественное Твое откровение. Оно свидетельствует мне, что Иисус Назарянин есть Сын Бога Живаго. Это исповедаю я с радостною верою и покланяюсь. Лучшим людям и невинным детям нынешний праздник есть самое радостное время: ах! для чего же я столько невинен и недоволен, как был на таком году? Для чего я не всегда есть чадо Твое, Всеблагий?

26-е («Великий день! о, день, исполненный блаженства! В тебе Господь явил нам образ совершенства!»)

Великий день! о, день, исполненный блаженства!
В тебе Господь явил нам образ совершенства!
—
Благодарности исполненная радость о рожденном Спасителе, да гремишь по всем небесам и земле! Пусть земле покажется мала история эта: в небеcax она велика! Там она раздается от солнца до солнца. Земные Цари тогда только получают истинную свою славу, когда забывают величие свое ради уничижения Иисуса Христа. Удобнее может всякая земля обойтись без Монарха, нежели греховный мир без Искупителя; ибо без Него произносил бы он только терние и смерть.

Радость и благодарение!.. Что если у меня нет ни того, ни другого? Было время, когда я детски радовался этому празднику рождества Спасителя; но вместо него получал только безделицы или конфеты, и благодарность моя не доходила выше, как только до родителей моих. Низкий круг действия! Но, как бы то ни было, я однако же радовался и благодарил; но что же ныне? Мало таких взрослых, которые бы живейшую радость и сильнейшую благодарность ощущали после Рожественских подарков. Умирают родители, а с ними и подарки; пропадает и благодарение, и радость наша об этом празднике.

Радость о рождестве Христове! Без Него надобно мне быть либо безумцем, либо дьяволом. Без Искупителя было бы необходимою моею должностью давать себя обманывать сильнейшим людям, или самому обманывать других, дабы тем самим уметь сохранить свою жизнь. Конец обоего был бы смерть, осуждение или уничтожение. О, мать, родившая меня! на тебя должен бы я был злиться; ибо без тебя не знал бы я мира, наполненного дьяволами; и он всегда будет ими наполнен, если Спаситель не изгонит их. Если Его здесь нет, то я родителей не люблю, Царя не почитаю, о бедном не сожалею и только из трусости терплю свою жизнь. Иисус пришел в мир, как свет. И что бы была великолепнейшая портретная зала без освещения? а особенно если бы она набита была мятежным народом?

Благодарение за Искупителя! – O! к этому много относится: здоровая совесть или умирающее тело. Сколько бы ни рассуждали о празднике Рождества Христова здоровые, умирающие разумеют его лучше. Они на смертном одре своем не нашли бы никакого места покоя, а чувствовали бы в душе своей единое только мучение, если бы не знали, что со Иисусом Христом снизшел на землю мир, и что ныне благоволение Божие в человеках. Нынешние краткие, меланхолические и холодные дни суть образ судьбы нашей, когда Бог не взирал милосердо на грехи наши.

О, если бы детское сердце мое отторглось от всякой золотобумажной помпы земли и её сладостей, и я бы ощутил эту мысль во всем величии её: из любви восприяло Божество натуру мою! Когда я на смертной постели моей буду проклинать многих друзей моих, всех идолов моих и жертвы, им принесенные; когда я самые величайшие ласки мира буду отвергать и плакать с тоски и о недостаточной помощи лучших людей, окружающих меня: ах! да уяснит тогда мысль о Тебе стеклянные глаза мои, радость да наполнит сердце мое, расправит сморщенное тело мое, и я с распростертыми руками побегу в объятия Твои, Спаситель мой, Иисусе Христе! Аминь.

27-е («Отвергни горести, о суетная воля! Сын Божий с нами днесь! – Твоя блаженна доля»)

Отвергни горести, о суетная воля!
Сын Божий с нами днесь! – Твоя блаженна доля.
—
Евангелие, проповеданное нищим, есть также знамение Искупителя, которое предсказал Исаия, и на которое ссылался Христос перед учениками Иоанновыми. Этим характером Иисусовым Бог соделался нам достойнейшим любви. И это есть также доказательство истины учения Его.

Если я представлю себе мир без Спасителя, то мне стоит труда воздержаться от слез или хулы на учреждение Его. Против десяти человек, никогда не знающих голода, тысяча таких, которые никогда досыта не наедаются! Самая большая часть людей должна работать, как скоты, дабы весьма малая могла жить по-скотски. Весьма немногие имеют истинный смысл. Некоторые бесятся от мудрости, а большая часть от глупости. Многие дети умирают от излишнего напряжения душевных сил, и столь же многие совсем не употребляют их и на шестидесятом году. Острый по большой части бывает плут, а честный человек обольщаемое и осмеиваемое дитя.

Страшно было состояние бедных и простых прежде пришествия Иисусова! Заставляли их смертно работать, и вопль их подобен был скрипу флюгера, на который никто не оборачивается, когда он вертится. Если бы тела их не гнили, то бы из них делали шлюзы и плотины, даже отдавали их диким зверям на растерзание, чтобы тем позабавиться. Угнетали их разум, дабы еще больше иметь возможности употреблять их вместо скота. А в Религии так были они сведущи, что знали церковные колокольчики и другие вздорные обряды. Герои, богачи и ученые только составляли людей; а все прочие человеческие лица были насекомые. Самый благоразумный Римлянин пожирал бедного; для того, что он не имел, чем платить.

Как! должна ли глупая порочная тварь, происшедшая от знатного рода без всякого её содействия, терзать всех около себя, как лютый зверь и пожирать одна пчельный мед? Уже ли только Цари, мудрецы мирские, да Епископы имеют право и власть знать Бога и будущую судьбу душ человеческих? Должно ли фарисею пожирать дома вдовиц? Эти со смирением крадутся с драхмою своею к церковной кружке, а тот в торжественной помпе, как идол на торжище, почитаем бывает. – Ах! должен был милосердый Бог вступиться за столь многие миллионы тварей, лишенных своего человечества! Иисус снова установил потерянное равновесие. Он не отвергал благородных и мудрых в народе; но научал их быть преданными Богу и любить бедных и простых. Не презирал здоровых, однако же искал больных, как Врач. Подлинно был Он через это Иудейским начальникам соблазном, а Греческим мудрецам глупостью. Но род человеческий от этого ничего не потерял.

Нищие! вы уже ныне не подлецы, но с самыми знатными чада единого Отца на небесах. Приносите в жертву искренние вздохи: это есть наивеликолепнейшее Богослужение. Простые братья! бегайте только грехов и будьте уверены в любви Божией ради Иисуса Христа; а впрочем, не стыдитесь своим знанием ни перед каким ученым. Больные! без Христова учения, может быть, мы бы вас убивали; но теперь вы достойнейшие наши братья: ибо вы приходите от нас к Богу.

Иисусе Господи! насколько Ты улучшил мир сей! И каким бы раем были все государства, если бы верно исполняли заповеди Твои! Тобою и самый нищий может хвалить Бога. Ныне одна только есть истинная премудрость, а именно жить добродетельно и Христиански. Благодарение Тебе, Спаситель мира и меня бедного!

28-е («Кто в теле силы все и славу обретает, всего лишается, …; но есть и в духе благ своих поищешь ты, найдешь в нем вечные сокрыты красоты»)

Кто в теле силы все и славу обретает,
Всего лишается, во прахе истлевает;
Но есть и в духе благ своих поищешь ты,
Найдешь в нем вечные сокрыты красоты.
—
Здоровье столь нам естественно, что мы уважаем его только по потерянии. Болезни суть не натуральное состояние, и от сего происходит смущение и противное чувствование. Небесный Отец человеков, как всею Натурою проповедует нам добродетель, так и этим. Если бы порок споспешествовал к нашему здоровью, то бы он был натурален; но он насильственно мучит нас причиненною болезнью. Могло ли быть таково Творчее намерение? Или может ли Он смотреть равнодушно, когда мы, самое лучшее дело Его, безвременно разрушаем строение тела нашего? Какой противояд, скорпиону подобный, есть грех самому себе, когда он последующим ядом уничтожает предыдущий!

Премудрый предпринял средства против нашего духа разрушения; а иначе люди умерщвляли бы себя прежде, нежели познали бы его. Мучение болезни вредом делает нас разумнее, а после врачует нашу кровь, кости, жилы и мускулы. Лихорадка во многих случаях посещает нас, как незванный лекарь. Если этот медик посещает нас в известные часы и угощенный наш доктор и аптекарь не бранятся с ним: то он вылечивает чудесным образом. А если он не оставляет постели нашей, или мы опять тащим его к себе, когда еще он не успел уйти: тогда уже опасность больше; и кто же в том виноват? Лихорадка во многих случаях есть великое благодеяние Божие. Также и насморк, если мы изнеженным родом жизни не делаем его себе привычкою и чрез то не привлекаем обморока. Но против одного, познающего эти благодеяния, есть сотня ругателей.

Здоровье есть благородное добро, на не высочайшее; а иначе все здоровые были бы довольны. Болезнь не есть самое большое зло (худая только совесть есть величайшее зло), а иначе никакой бы Геллерт не быль спокоен и доволен во время болезни. Вероятно, что мы этим болезням одолжены духовными его песнями, которые гораздо больше делают пользы, нежели новые толстые Постиллы. Многие Князья и Министры делались больными, когда только хотели начинать страшную войну. Представьте себе, что бы наделали многие тысячи больных в эти дни, если бы они были здоровы? Решите же сами, не обращает ли Бог зло в добро? Если бы всякая болезнь еще сильнейшими делала людей, как-то примечено на сшедших с ума в горячке: то не уменьшилась ли бы тогда добродетель, или приготовления к лучшей жизни?

Отче! Ты единая благость, а я по большой части ожесточение и неблагодарность. Сколь часто делал я подкопы здоровью моему, как будто неприятелю, которого я хотел вскинуть на воздух! но Ты заграждал темные мои пути. Если сделаюсь я болен, стану тем утешаться, когда болезнь не от меня будет зависеть; и радоваться буду, если сделаюсь болен в служении добродетели. Дай мне здоровую душу в здоровом теле, дабы по примеру Твоему тем прилежнее делать добро. Дай мне теперь собирать сокровища для болезненной постели, и сохрани во здравии меня и ближайших моих в нынешнюю ночь!

29-е («Бог есть любовь и гнев Его есть милость: беги из духа вон отчаянье, унылость!»)

Бог есть любовь и гнев Его есть милость:
Беги из духа вон отчаянье, унылость!
—
И зима есть доказательство благости Божией, чтобы, впрочем, дурак ни мыслил, сидя за печью.

Около 18 декабря солнечная теплота совсем исчезает на земле, и тогда холод сильнее действует. Хотя солнце несколькими тысячами миль ближе ныне к нам, нежели летом: однако же лучи его падают косо и слабо, так что они мало нас греют и делают длинную тень. Ныне в шестьдесят раз холоднее летнего. Если бы мы постепенно не приготовлялись к холоду, мы бы померли.

Но бедные жители северного полюса! – Кто знает, может быть? они не столь достойны сожаления; поскольку солнечные лучи по причине своей косости и густого воздуха должны там гораздо больше преломляться нежели у нас: то они либо действительно видят солнце, когда оно глубоко стоит под горизонтом; либо одни всегдашние сумерки заменяют им солнце так, что они год от года совсем забывают ночь. А что касается до холода то премудрый промысл имел попечение об умерении его. Савоярд мог бы легко счесть, что в Копенгагене так же должно быть холодно, как и у него. Но кто бы мог узнавать противное тому, если бы не научал опыт? Разум еще меньше знает, что делать зимою с жителями южного полюса. На южной стороне земного шара зима гораздо холоднее и воздух беспокойнее, нежели на северной, не упоминая о частых там землетрясениях. Но подождите еще несколько веков, тогда наши испытатели Натуры откроют новую школу.

О, если бы всегда была весна или лето, а зима никогда! – Детское желание! Что если бы все было сахар? Возьмите навсегда один месяц в году, какой вы хотите: поля и сады ваши пропадут либо не доспеют, либо посохнуть. Косое положение земли нашей к солнцу достаточно бы было обратить атеиста. Этому обязаны мы временами года, выгодностью жить на всем земном шаре миллионами приятных перемен и плодов. Земли под экватором и полюсом сделались для нас через то домом растений и ледником. Может быть, зима больше вылечивает болезней, нежели весна.

И в нравственном мире исцеляет она многие погрешности; ибо и здесь есть такие упражнения и труды, которых летом нельзя с таким успехом отправлять. Сколь многие тогда, подобно комарам, толпятся в праздности на улицах при теплом солнечном сиянии, но теперь они не имеют к этому повода. Деревенской житель больше имеет свободного времени, а гражданин и ученой больше работы. Итак, все могут употреблять в пользу эту перемену года. Зимою компании теснее и, следовательно, порядочнее и приятнее. Редуты и балы – но я говорю о Натуре. Искусственные кушанья хороши; но по большей части вредны и обыкновенно готовятся для испорченных желудков.

Зима, запас, старость, гроб, какие близкие между собою идеи! Я еще стану размышлять о них, пока не засну. Рощи и луга меньше поют ныне славу Твою, Боже! не должна ли этого дополнять молитва наша в спальнях? Если я холоден лягу теперь в постель; то горячее благодарение да будет вечернею моею жертвою! Да будет это приятно Тебе, Боже, Помилователю мой!

30-е («О, Боже! приими любви священный плод, смиренное от чад своих благодаренье»)

О, Боже! приими любви священный плод,
Смиренное от чад своих благодаренье,
За милости Твои, щедроты, соблюденье,
Которые являл Ты нам в прошедший год! –
—
Доселе Ты хранил и помогал всему, Боже, вечный Помощниче! Оканчивающийся год подает надежду, что я совершенно его окончаю. О, если бы и вера моя так была дерзновенна, как эта надежда! Конечно, я еще нахожусь в числе оставшихся, которые не умерщвлены ни недостатком, ни изобилием, ни рыданием, ни смехом; и однако же всякий день тысячи умирали в мои лета. О, Боже! что еще будет здесь со мною, что смерть столь часто дружески проходила мимо меня? Иногда появлялась она чтобы схватить меня, или кого-нибудь из моих родных: но я уходил от нее, и она останавливалась и отдыхала на моем соседе. Или она хочет со мною познакомиться, что так близко подходит ко мне со своим посещением? Однако же она не прежде может ко мне прийти, как когда Бог ее пошлет.

Сколько в оканчивающийся год получил я воздуха, здоровья, радостей, и много ли раздавал милостыни? Биение сердца, молитвы, вздохи и смех изображены на мраморе небес. Там уже выслушано свидетельство очевидных на меня свидетелей: следовательно, не в одном этом месте моего пребывания, но в небе и в аде известен я. Им обоим хочется знать, как развяжется моя судьба. Я сам не ведаю этого: сердце мое всегда еще удобообольщаемо. Боже! Ты един знаешь это: умилосердись надо мною! Я плыву по открытому морю, и кораблекрушение весьма возможно. Если я хоть дней десять не вспомню о Тебе, то нет такого глупого и грубого греха, который бы не нашел себе во мне места. Всякий из них имеет столько глупой дерзости, чтобы уметь обмануть меня, протягивая ко мне пустую сжатую в кулак руку, как будто намереваясь подарить что-нибудь важное.

Цепь мыслей, какие я имел в нынешний год, не была игра тени на стене, но долговременная картина, которою многие научались, забавлялись, соблазнились, и которая в день суда выставлена будет для смотрения. Если я точно представлю себе все мои поступки, находившиеся в связи тысячами других тварей: январские вечерние грехи, февральские глупости на масленице, хладнокровие к первым весенним подаркам, сообразную апрелю ветреность, необузданные майские похотения, мрачность души моей в долгие и ясные дни, дикий огонь, леность к жатве в небесах – ах! не дошедши еще до декабря, сто раз должно мне закраснеться! О, если бы только кровь одних долгов моих сошла на главу мою! но сколько еще невинных приплетено! Всякое слово, всякое дело можно уподобить камушку, брошенному рукою дитяти вкось на поверхность воды, который многократно перескакивает по воде, и в сравнении с тем кругом воды, которую он приводит в движение, кажется самою малостью. Горе мне, взаимно обольщающему и обольщаемому! Для чего я не остерегался этих подводных камней?

Завтра по крайней мере буду я стараться заключить оканчивающийся год хвалою и поклонением. О, важный для меня год! повергнись тогда с жарчайшим моим благодарением пред престолом Даровавшего мне тебя. Скоро пошлю я тебя в вечность и там найду ли благого Бога?.. Иисусе Господи! помоги мне в этом. Аминь.

31-е («О, вечный Бог, святый единый, непременный! Желаю кланяться Тебе духовно я»)

О, вечный Бог, святый единый, непременный!
Желаю кланяться Тебе духовно я:
Отверзи мне врата в Твой тайный храм священный!
Алкает, Господи, сего душа моя! –
—
Какая торжественнейшая ночь! Заключение года! знаменитое время для всех тварей подлунных! Еще одно только мгновение разлучает этого друга с предшественником его. И тогда подобно ему протечет он на веки! На веки? Благо мне, если с ним и все грехи мои преданы будут вечному забвению! Но увы! и добродетели мои немногим лучше грехов и должны стыдиться света. Но нет, я увижу опять протекающий год и все дни; увижу и то, как я мыслил и поступал в каждый день: – ужасное явление!

Обманчивый друг, с которым я на короткое только время имел удовольствие обходиться! прежде нежели отнесешь ты роспись моих дней в архив Бесконечного, дай мне перед отходом твоим пристальнее посмотреть тебе в глаза! – Сколь безрассудно вверил я тебе столь многие мои тайны, и даже самый важный заговор против неба! а ты теперь уходишь, все выболтав? Мне казалось, что ты всегда со мною хочешь быть: но это! отлетает теперь от меня с угрожающею миною. Строгой твой взор вперяет мне ужас! Ты подобно обиженному воспаляешься мщением, a обидчик твой – я, страшный истец! подожди еще одно мгновение! Могу ли я причиненные мною тебе обиды, посланник Божий! уничтожить кровью моею? – Слезы раскаяния.

Час бьет! ах! протек уже год! удалился в провожании 365 свидетелей! Все они достойны веры, и все носят на челе своем явное клеймо, которым я их ознаменовал. Тщетно теперь буду я его упрашивать. Он должен либо против, либо за меня свидетельствовать и от свидетельства его – ах! неисчерпаемое море милосердия, Отче во Христе Иисусе! прости мне; я сам не знал, что делал. Я не могу избегнуть от руки Твоея, Бесконечный! ибо где такой уголок в творении Твоем, которого бы Ты не наполнял? Но и кто может заставить меня сомневаться в благодати Твоей? Не по жалобам годов, но по благим мыслям и делам судишь Ты нас. Исполненный величества! Ты вращаешь миры Твои в согласной гармонии: сколь велико это! Но прощать грешнику такому, каков я, об этом радуются Ангелы; и дух мой будет через то хвалебною Твоею песнею еще и тогда, когда Ты преобразишь все нынешние миры. Некогда буду я приходить в изумление, что Ты мог прощать грехи, осужденные от тысячи грешников.

Так, протекший год! я буду предстоять тебе на суде; но ты добродетели только мои будешь сметь исчислять; потому что я буду стоять по правую руку Искупителя моего. И все годы, которые, может быть, ещё буду жить по благости Божией, больше сделают мне чести в небесах, нежели ты. Неизменяемое Существо! сохрани меня для славы своей в этом вихре времени. Скоро уже тысяча лет будет для меня, как день один. Помоги мне достигнуть этого и буди Другом моим во всю вечность. Аминь!

The post Беседы с Богом, или размышления в вечерние часы на каждый день года. ч. 4 – ДЕКАБРЬ appeared first on НИ-КА.

Молитвы утренние (на русском языке)

Молитвы на сон грядущим (на церк.-слав.языке) (слушать и читать) (чтение в Валаамском монастыре)

Молитвы на сон грядущим (на русском языке) (слушать и читать)

Молитвенное правило пред Святым Причастием (на русском языке) (слушать и читать) (Читает Денис Гаврилов)

Молитвенное правило пред Святым Причастием (на церк.-слав.языке) (слушать и читать) (читает Герман Рябцев и хор Валаамского монастыря)

The post МОЛИТВЕННОЕ домашнее правило (на рус. и церк.-слав.языках)🎧 appeared first on НИ-КА.

1-е ноября («Что вечный Бог ни сотворил, то все премудро сохраняет»)
2-е («Воньми сердечные молитвы сокровенны, и исполнением соделай их явленны!»)
3-е («Всечасно их алчба к именью возрастает: весь мир для них есть ад; огнь мрачный их снедает»)
4-е («О, Боже! Ты во мне и всюду обитаешь»)
5-е («Настави, Господи, и научи меня то ближним отдавать всегда нелицемерно, что с милосердием непостижимым верно ниспосылаешь мне в теченье кажда дня»)
6-е («О, если бы мы все любовью воспылали: здесь обрели б мы рай, желанья увенчали»)
7-е («Умру я во Христе: едино будем оба; чего ж страшиться мне пределов мрачна гроба?»)
8-е («Кто может от Тебя, Всевидящий, укрыться?»)
9-е («Желаю, Господи, измерять и познать щедроты, милости, любовь и благодать, которыми меня всечасно посещаешь»)
10-е («О, Господи! прими мое благодаренье, за милосердие ко мне, за соблюденье»)
11-е («Не часто ль разум мой игрой страстей бывает? Он слеп, когда смущен, идет куда, не знает»)
12-е («Спокойство ты найдешь на истинном пути, по ложным здесь бродя, нельзя его найти»)
13-е («Моря волнением Его превозносите, и реки плесками вещайте: кто ваш Царь?»)
14-е («Во наводнениях на Бога уповай и похвалу Его немолчно возглашай»)
15-е («Седина мудрость есть: она объемлет вечность»)
16-е («Он учреждает дни и времена, и годы; Он призывает в жизнь и веки все, и роды»)
17-е («В ношении креста, в страданиях, терпенье, есть дар Спасителя, Его благословенье»)
18-е («Источник мыслей ощущать, себя и Бога познавать, — се превосходство бытия, Отец твой дал всесовершенный!»)
19-е («Сколь часто, Господи, меня Ты соблюдал чудесной силою и помощью Своею!»)
20-е («Учившие меня ходить прямым путем, друзья мои! я вам обязан ныне всем; вас Бог употребил в орудия спасенья»)
21-е («О, Боже! даруй мне любовь к святому Слову; яви Его во мне и возроди жизнь нову!»)
22-е («Противоречие в сей жизни человек; великим сам себя и малым почитает, в веселье, в скуке здесь препровождая век»)
23-е («Из всех труднейшая в сей жизни должность есть: владеть желанием, сражаяся с собою»)
24-е («Куда мы взор ни обращаем, везде любовь Отца встречаем»)
25-е («Когда б по нашей все давал нам воле Бог: конечно бы, тогда Он Богом быть не мог»)
26-е («Когда бы человек себя не познавал, то хуже б всех скотов тогда он в мире стал»)
27-е («Храняй Израиля, не спит всегда, не дремлет: печется Он о всех и наши вздохи внемлет»)
28-е («Под сенью крыл святых Ты чад хранишь своих, и в тайной глубине Ты вновь рождаешь их!»)
29-е («Молитва к Господу возможет нас привесть; что чести сей для нас еще важнее есть!»)
30-е («О, цепь существ живых из Бога протяженна! Чудесна столько ж ты, как и Создатель твой»)

1-е ноября («Что вечный Бог ни сотворил, то все премудро сохраняет»)

Что вечный Бог ни сотворил,
То все премудро сохраняет:
В зерцале Сам себя открыл
И присносущно в нем сияет!
—
Печальный Ноябрь! – Но почему? Надобно только быть примечательным, то во всяком месяце можно видеть благость Божию. Правда, май лестнее для нас, но таков же ли он и для наших кухней? Он снабжает нас гораздо меньшим, нежели самый строгий ноябрь. Такими друзьями бывают ласкательные люди. Суровый Британец не скоро дарит своею дружбою; но он зато постояннее учтивого своего соседа.

Ноябрь как будто засаживает нас в тюрьму; но через то больше занимает нас работою и полезным уединением. Он уподобляется старому другу, у которого мы, сидя в комнате, больше слышим доброго, нежели гуляя в саду, с компанией. Положим, что этот месяц и темнее других, но зато его тень больше возвышает свет оных. Чем темнее ноябрь, тем он важнее. Кладовые наши наполняются для него большими запасами. И если бы можно было исчислить весь смех (работа, за которой праводетельный должен бы был плакать!): то этот месяц не показался бы нам печальнее других. С чистою совестью можно противиться и ноябрьским бурям.

Каждый месяц переменяет наше платье и стол (хотя и не у всех так). Вода, например, доставляет всякому месяцу особливое лакомство, a хорошо расположенный сад особенные цветы. Боже! Ты щедр и дивен. Ты ничего не требуешь от нас за все дары Твои, кроме признательности, что мы от Тебя единственно получили их. Но ах! весьма многие и в этом запираются. Они вычисляют суммы на суммы, а о Подателе этих даров и знать не хотят. Нет, я бы был и жизни недостоин, если бы стал так поступать против Благодетеля своего.

Источник всех благих даров! сколь наги и голодны были бы мы, если бы Ты, хотя за один месяц, удержал нашу плату! Дерзкая, но весьма обыкновенная человекам мысль! не плату, а милостыню будешь Ты, конечно, раздавать нам щедрою рукою и в нынешний месяц. Многие из нас, нищих, будут просить только драгоценного платья, богатого стола и радостей: поступи с этими по своей премудрости! А иные будут желать только неба: за этих молюсь я, чтобы Ты милостиво услышал их. Я хочу быть всякий день в числе этих благородных желателей, и никогда не престану просить неба, пока услышишь Ты меня по обещанию своему. А если я в этом месяце усну блаженным успением: то ноябрь будет для меня прекраснейшим месяцем.

2-е («Воньми сердечные молитвы сокровенны, и исполнением соделай их явленны!»)

Воньми сердечные молитвы сокровенны,
И исполнением соделай их явленны!
—
Так молился Давид! Но я? – о, стыд! я бы лучше не молился! С тем ли я принялся теперь за эту книгу, чтобы охотно и искренно побеседовать с Богом? Или взял ее для провождения времени, по обыкновению, или по образу воспитания; или потому, что мне всегда самим собою заниматься скучно, а с друзьями быть не всегда можно? Я хочу молиться: о, коль много надобно к этому, и сколь мало могу я сделать, я, которому столь свойственна леность к молитве!

Если я долго не вижусь со своим другом, с какою радостью бегу ему навстречу, и как долго и жарко говорю с ним! Но чем долее не вижусь я с Тобою, вечный Господь и Друг мой! тем ленивее встречаю Тебя и ничего не имею сказать. Но я во всю вечность с Тобою должен беседовать. Сколь острым ни кажусь я себе, но как стану говорить с Тобою, сбиваюсь в мыслях. — Молиться труднее, чем пахать. Эту пословицу, конечно, сказал такой же, как я. Но то есть действие Духа Святого, когда я охотнее читаю Библию, нежели роман или другую какую книгу. Если бы Св. Писание учило делать золото, и самый вольнодумец прилежно стал его читать.

Откуда эта сухость в молитве? Ах! недостаток в познании или злая совесть причиною этому; и также худое понятие о Религии. Человек должен знать хорошо Бога и себя самого, если хочет хорошо молиться хотя четверть часа.

Укрепи меня, Душе благодати и молитвы! дабы я больше чувствовал, нежели говорил. Да будет пронзена внутренность моя недостоинством моим и Божиим милосердием. Образ моления Искупителя моего да предостерегает меня от бессмысленного болтания. Не одно тело, но и дух мой да повергается во уничижении пред Господом! Никогда не будь в труд молитва и хвала Божия, но благороднейшим удовольствием на небе и на земле. А Ты, Который видишь далеко мысли мои, Боже! не суди меня по словам, но по мыслям моим, которые богаче и выразительнее слов. Вспомни меня, Боже мой, в добром, и дай мне в эту ночь более, нежели сколько я прошу у Тебя. Благослови друзей и врагов моих; ибо я не могу без них обойтись. Будь милосерд мне и ближним моим. Сохрани здравие мое и временное имение; более же всего сохрани сердце мое во Едином, да боюсь я Имени Твоего! Как уже ленив делаюсь я! Вот детское легкомыслие и сонливость. Отче! не поступи со мною по делам моим. Прими признание грехов за хвалу, а каждой удар пульса в эту ночь за молитву.

3-е («Всечасно их алчба к именью возрастает: весь мир для них есть ад; огнь мрачный их снедает»)

Всечасно их алчба к именью возрастает:
Весь мир для них есть ад; огнь мрачный их снедает.
—
Ни в чем люди так не согласны, как в жалобе на худые времена. Эта только мода постоянна. Если жалобы эти основательны, то дело это не маловажное; потому что оно касается Религии.

Роптание на худые времена показывает, что они прежде были лучше; поскольку люди издавна жаловались всегда единогласно, то необходимо должны быть за несколько веков золотые времена в рассуждении нынешних; а это — против всей Истории. Мы никак не поверим, что то было когда-нибудь; потому что счастье предков наших, которому мы столь много завидуем, была беспечность суеверие, горькое убожество, великие церковные издержки, частая язва и голод. Но они также заблуждались, как и мы, похваляя прежние столетия. Вероятно, что после ста лет будут почитать блаженным и наш век. Но что же будет с нынешними нашими жалобами?

Города и села наши, земли, луга, огороды вообще больше обработаны и плодоносны, нежели как были в прежние века. И никогда столь много не бывало на земном шаре серебра и золота, как ныне. В ручьях наших между покрытыми скотом холмами журчит такая же хрустальная вода; жаворонок поет еще утреннюю свою песнь; деревья зеленеют, розы дышат теми же духами, и люди цветут так же, как и тогда. О чем же нам всегда вздыхать? Часы творения еще не остановились, но для желаний наших идут они очень медлительно. Мы требуем нового мира. Хотим, чтоб овцы приносили нам шелк, а ручьи драгоценные вины; соловьи летали бы в наших комнатах, и розы теперь бы цвели. Хотим, чтоб сад у нас был американский, завтрак китайский, а дети на французский, английский и итальянский манер. Эта роскошь везде распространилась. И самую войну ведут у нас с большими издержками и пышностью.

Следовательно, натурально должно нам с одной стороны обнищать, когда на другую слишком перекладываем. Наши прадеды жили в большем удовольствии и больше любили общество, и лучше нас умели сохранить денежку; а мы зато живем знатнее, одеваемся чище, издерживаем больше иностранного, живем покойнее, больше учимся и думаем лучше. Счастлив, кто умеет пользоваться справедливыми выгодами и добром нынешнего и прежнего времени. Новые познания и старый род жизни есть ключ к благосостоянию.

Некоторые годы бывают, конечно, печальнее и суровее других. Но вообще благополучие рода человеческого больше возвышается, нежели уменьшается. Хоть иногда и строго поступают правители с народом, но Бог обращает это в добро. Он попускает, чтобы начальники мстили строгостью своею за презрение любви Его. Франция и Швеция близки были к безбожию в начале этого столетия; но после нескольких годов должны были искать со слезами Божией помощи. Он один подает нам добрые времена.

Какое изобилие вокруг меня! но я не хочу жаловаться, а благодарить. Хотя и многого у меня нет, однако же, сумма того, что я имею и иметь могу, несравненно более. Ненасытные только желания делают времена худыми. Ежели я умерен в пище и питии, не требую больше нужного; смотрю больше на то, что имею, а не на то, чего нет, и все принимаю от Бога с благодарением: то живу в хорошем времени; а хотя б и не так, то я сотворен для вечности.

4-е («О, Боже! Ты во мне и всюду обитаешь»)

О, Боже! Ты во мне и всюду обитаешь:
Зришь сердца внутренность и душу проницаешь!
—
Место пребывания моего не есть для меня безделка, а тем больше, когда я размышляю, что Бог от вечности избрал мне его самым лучшим. Но окончится ли странствование мое, если я умру, на теперешнем моем месте? Никто не может отвечать на это уверительно; да и весьма редкие желают этого. Мы имеем, особливо в молодых летах, охоту странствовать. Немногие и из старых людей любят говорить: на этом месте я умру и в последний день восстану.

Любопытство, содержание, женитьба и война весьма многих юношей отводят от своего отечества. В этом должны быть скрыты Божеские намерения. Иные из них скорее в глаза попадаются. Если бы всяк оставался на своем месте рождения, человеческий род в меньшей был бы связи. Рассматривание дел в творении было бы всегда одинаково и скучно. Каждый бы городишка мечтал о себе, что лучше его нет на земном шаре. Гренландец думает, что холодное, темное и бесплодное отечество его есть рай. Народы, которые всегда дома сидят, должны за леность свою платить простотой. Правда, китайцы и японцы не ездят к нам, однако же, умны; зато они прилежно объезжают пространное свое отечество. Земля их изобильнее и больше имеет редкостей перед другими. Европейцы многому их научили. Умножение народа понуждает их к художествам и изобретениям. А если бы они посещали другие государства, то бы меньше о себе мечтали и учились бы большему.

Правление Божие переменою места нашего пребывания более открывается. «Выйди из отечества твоего, из рода твоего и из дома отца твоего в землю, которую я тебе покажу.» Так Бог либо уже сказал мне, либо еще должен я это повеление его выслушать. Редко позволяет Провидение заключенным фамилиям оставаться на одном месте; ибо из этого по большей части выходить торговля человеколюбия. Скорее можно о наследном принце в колыбели предсказать, где он умрет, нежели о всех других людях, потому что они больше имеют свободы, и для них целой мир отверст. Думали ли родители мои, что я здесь буду жить? Мы странники есть, которых Премудрый ведет чудесно по совету своему, доколе, наконец, примет к себе.

Боже! я под Твоею рукою, и земля везде Твоя. Я довольствуюсь теперешним жилищем моим, которое я всегда могу улучшать посредством рассматривания благодеяний Твоих. В земле я истлею; а для души Ты уготовил особенное жилище. Может быть, я еще буду из этого места вызван или вытеснен; так и быть! Где Ты, там быть хорошо; а Ты везде. Правда, иногда хочется мне посещать будущую мою могилу и через то привыкать к будущей моей спальне: но для чего это! могила моя тело; и кто умирает в Господе, тому везде покойно. И так я с благодарением и молитвою лягу теперь в постель мою.

5-е («Настави, Господи, и научи меня то ближним отдавать всегда нелицемерно, что с милосердием непостижимым верно ниспосылаешь мне в теченье кажда дня»)

Настави, Господи, и научи меня
То ближним отдавать всегда нелицемерно,
Что с милосердием непостижимым верно
Ниспосылаешь мне в теченье кажда дня.
—
Всякому свое! – Строгое требование, от которого я делаюсь банкротом; потому что я и сам не богат. Бог требует сердца, Искупитель веры и последования, небо удивления и поклонения, земля услуг и способности, начальство верности и податей, надзиратели почтения, тело содержания, душа добродетели и познаний, всякий ближний услужливости, церкви и училища защищения, больные помощи, наследники ожидают пожитков, нищие и животные призрения, а гроб моего тела: – какой великой расход!

Но он не слишком велик, когда своего только требует. Это только проценты с данного мне капитала. Не все ли мне Бог дал? не пролил ли Спаситель за меня своей крови? не подает ли мне небо благословения и надежды? земля пищи? Правительство законов и обороны? начальство порядка и благосостояния? тело чувственного, а душа духовного удовольствия! Не споспешествует ли ближний мой большею частью к благополучию моему? церкви и училища к добродетели и познанию? не имеют ли наследники мои того же права, которое имел у предков моих? не обнаруживают ли нищие и животные преимуществ и благосостояния моего? мог ли бы я без этого всего быть счастлив?

Там подле моих окон трясется нищий. Если не знаю, что он ленивец: то я должник его; потому что он за меня молился. Если же я не могу подать ему милостыни, то я сам нищий и должен платить за молитву его ходатайством, пред Богом и людьми. Хладнокровием и запертыми дверьми не отделаешься от него: ибо Всевидящий есть третье лицо во всякой истории нищего. Дело касается нас обоих. Если один из нас нарушит закон, то, конечно, мы будем позваны к суду в надлежащее время.

И коль сильно увещеваем я бываю со всех сторон! Бог побуждает меня солнечным светом и бурею. Каждый удар в колокол грозит мне бедою, если я небрегу. Часто надлежало бы мне плакать при воспоминании долгов своих. Нередко воет смерти колокол по жестокости нашей и по погребаемому, который слишком рано умер для ближних своих, или не приготовившись и без утешения. Внимательно слушанная музыка долго отзывается после в наших ушах: для чего же не также и колокол по мертвым, столь часто слышимый? Он должен напоминать нам долги наши. Но я не имею злого сердца, а только весьма убог. – Иисусе Господи! Ты богат и все платишь за меня. Если только я Тебе не должен, то нет у меня никакого кредитора. Учение и пример Твой да ограничит роскошную мою жадность; тогда мне будет легче сделаться благодетелем, нежели нищим. И как в оный великий день платы восстанут кредиторы мои, и я вострепещу от изречения Твоего: ах! да будет тогда кровь Твоя платою за долги мои. Прими обеты мои: я не хочу быть впредь своевольным должником. Прими сердце мое: вот плата хоть не у людей, но у Тебя!

6-е («О, если бы мы все любовью воспылали: здесь обрели б мы рай, желанья увенчали»)

О, если бы мы все любовью воспылали:
Здесь обрели б мы рай, желанья увенчали.
—
Насколько я счастливее и в темные дни этого месяца перед бедными гренландцами, лапландцами и самоедами, которые в это время года только два часа видят солнце на горизонте! Но что мне сожалеть о них, когда они свою судьбу не променяют на мою. Я бы сказал: простой народ, к которому принадлежат эти жители, не достойны солнечного света, ни красот Натуры. И действительно в этих пустых и диких странах никогда почти не живут хорошие поющие птицы. Когда я рассматриваю великое множество татар в Азии, готтентотов и многие роды негров в Африке, гуронов и ирокизов в Америке; когда размышляю, что большая часть земли населена скотскими человеками: это, некоторым образом, меня трогает. Попадаются мне многие вопросы касательно до Бога, которые б я очень желал решить. Стану об этом размышлять и научусь.

Половина самой Европы населена глупыми и полудикими людьми. Польский мужик стоит на половине дороги от нас до невольников в Бразильских рудокопнях. Все эти люди, кажется, братья нам, но только по отцу, или по матери. Они состоят будто из одного тела, и спящая их душа несколько еще движется для себя. Да и между нами и около нас много скотских человеков, которых лишь корм несколько переменился.

Из сего печального размышления явствует: 1) что Творец наш непостижим, и Он совсем другие имел намерения и другой план при сотворении человека, нежели какой ты воображаешь, краткозрящий хулитель! а ты бы натворил себе одних самохвалов либо философов: но без попугаев удобнее можно обойтись, нежели без детей. 2) Вероятно, что земля не так еще скоро погибнет, но еще многие могут случиться перемены с нею и с людьми. Всегда более мало-помалу игрушки оставляются, и люди думают здравее. Может быть, надобно еще нескольких веков, чтоб русскому мужику быть таковым, каков силезской. Но мы видим, однако же, что люди везде становятся зрелее в разуме. Ныне уж мало человекоедов; дикие одеваются и сырого меньше едят. Может быть, после тысячи лет восьмилетние будут равны ростом двадцатипятилетним. 3) Хулить Святое Писание для того, что оно во многих местах говорит в образах или очень просто, это показывает незнание конца этой Божественной книги. Кто может судить о познаниях Отца, когда слышит Его дружески разговаривающего с нежными своими детьми? Положим, что многие пункты Христианства, например, таинства, описания о Боге, небе и аде, покажутся мне не довольно ясными: это было необходимо нужно для малых моих братьев, и я был бы подобен Хаму, если бы стал смеяться над отцом своим. Для чего не помогать мне слабым братьям и сестрам, когда я за эту верность точно буду награжден?

Отче небесный! Твои пути не таковы как наши; помышления Твои совсем отличны от моих! – Какое для меня преимущество, что я принадлежу к числу первородных, могущих уже читать, молиться и всегда о Тебе помышлять! Но если простые люди на севере или на востоке получат большее предо мною преимущество: не буду ли я виноват?

7-е («Умру я во Христе: едино будем оба; чего ж страшиться мне пределов мрачна гроба?»)

Умру я во Христе: едино будем оба;
Чего ж страшиться мне пределов мрачна гроба?
—
Воззрение на умирающего человека или только одно чтение живого описания последнего его сражения, огорчает все радости жизни и делает нас либо легкомысленными, или задумчивыми. Благий Бог скрывает от нас эти страшные явления, так что многие во всю жизнь свою либо одного, либо весьма редких видят умирающих. Однако же, ушей наших щадят меньше, и всякий столько знает о смерти страшного, что не может охотно размышлять о ней.

Но я стану теперь помышлять смерти моей и вооружаться против нее издали (а может быть уже весьма близок к ней). Одна эта мысль, что я упаду в обморок, потрясает меня. Как? если я от всего сердца молюсь ежедневно Господу, чтоб Он взял меня тогда нежно и как бы во сне: откажет ли мне Он в этом? Я надеюсь, что не откажет. А если Он потребует от меня вышних должностей, как то Христианского мужества, увещания, или назидания других: откажу Ему или нет? – Есть вопрос: что больше предполагает любви и упования на Бога: безмолвная преданность в волю Божию, или всегдашняя горячая молитва о спокойной кончине? Хорошо молиться и об этом; но и то, конечно, не хуже, чтоб ничего Богу не предписывать, a принимать все с благодарением. Бегать от креста не есть добродетель.

Будущее состояние души нашей зависишь от здешнего, а особливо от последнего образа её мыслей. И поскольку наш Помилователь награждает изобильно каждый вздох и потовую каплю в служении своем: то тяжкая смерть может иметь блаженнейшие следствия. Чем жарче сражение, тем славнее победа. И если бы мучительною моею кончиною хотя одна душа отвлечена была от пороков: какую приятную жертву принес я тогда Небесам! Не надобно желать, чтоб умирающие засыпали неприметным образом. А иначе вдвое бы меньше было в мире добра: ибо мучительные болезни и смерть суть училище, в котором научаются многим добродетелям. Вероятно, что душа тогда мыслит лучше, нежели, как язык говорит. Не должен ли Премилосердый сострадать тогда этой душе, когда и самые жестокосердые смягчаются? Жестокие мучения выводят больного из себя. Он получает отказ за нетерпение свое; однако же, не совсем бывает за то отвержен.

Если я не довольно еще крепок выдержать представления продолжительной горькой смерти: то сердечно стану просить этой силы и не буду между тем без нужды мучиться. Не все болезни слишком мучительны. В самом тяжком сражении редкий человек помнит себя; и душа при конвульсиях в здоровые дни может иметь приятнейшие мысли. Мертвенное покрывало больше для зрителей, нежели для того, кто играет эту печальную роль. И не может ли милосердый Отец наш подать умирающим детям своим особливого укрепления и утешения, о которых живущие ничего не знают? Опыт научил, что История страданий Спасителя нашего есть великое укрепление больным. И для меня она же да будет единственною моею помощью в смерти! – Господи! буди воля Твоя со мною! Часы мучений моих Ты, конечно, наградишь.

8-е («Кто может от Тебя, Всевидящий, укрыться?»)

Кто может от Тебя, Всевидящий, укрыться?
Какою ночью и мраком оградиться?
И тьма, и ночь перед Твоим лицом
Во свет поглощены бывают ясным днём.
—
Северное сияние есть блеск трона Твоего, о Творче, исполненный величества! Глупцы и злочестивые не уважают этого, суеверные прячутся и дрожат, мудрые благоговеют, благочестивые покланяются. Северный полюс есть вообще для нашего полукружия земли высокое училище, где наши великие Духи сидят еще на самых низких ступеньках. Магнитная стрелка, которая всегда оборачивается к северу, и, однако же, всякий год уклоняется на несколько градусов либо направо, либо налево; и ось земли, которая ежегодно склоняется к полярным звездам и чрез две тысячи лет опять удалится от них – какие задачи для мыслящих духов! Неподвижные звёзды, около которых мы всякие 24 часа оборачиваемся, стоят ли на одном месте, или вся вселенная движется величественно медленным и почти неприметным образом? Оборачивается ли все звездное небо около какого-нибудь великого солнца, подобно нашим планетам? Когда совершится этот великий круг? и какой же есть трон или средняя точка, около которой все вершится?

К этим северным чудесам принадлежит особенно и северное сияние, о котором ученые немного больше знают неученых. Все их толки состоят в том, что будто в севере движется некоторая светлая материя; что эта материя электрическая, подобная молнии, или атмосфера солнца, в которую наш шар земной погружается. Но мы желали бы лучше и больше знать! например, для чего эта материя движется или собирается только на севере? Для чего прежде 1716 года весьма редко и только в самых дальних северных странах была приметна? Для чего эти сияния являются в весьма неопределенное время? Для чего после них бывает обыкновенно холодно? и на что такая великолепная комедия?

Сколь недостаточно познание наше! Со всем тем век наш гораздо большее имеет сведение о северном сиянии, нежели прошедшие. По крайней мере знаем мы, что это не есть отблеск сельдей или ледяных гор и морей на севере; не есть также сражение вооруженного толпящегося в воздухе войска, предвещающее смерть, войну и бедствие. Итак, познания наши при всем своем тихом ходе дошли до того, что мы в северном сиянии не видим уже угроз любви достойнейшего Господа, который, конечно, не так часто грозит, как люди думают. Может быть, испытатели Натуры после 6000 лет больше будут уметь говорить о северном сиянии; однако же, меньше, нежели сколько я после ста лет. Магнит, северное сияние и электрическая сила были новою лекцией, которую Бог дал шестому веку. Учитесь, человеки! вы можете через то большему учиться! Ни седьмой, ни десятый, ни восемнадцатый век не будут иметь недостатка в новых лекциях.

И я уверен, что ни вся вечность: ибо Ты, о Неисповедимый! пребудешь навсегда удивлением для всех ближе рассматривающих Тебя. И этот шар земной, на котором я родился, будет тогда более мною исследуем, нежели сколько я ныне воображаю. Однако же, я и здесь еще стану удивляться делам Твоим, хотя и не разумею их. Северное сияние есть сатира на вольнодумцев и натуралистов; потому что эта книга не для них, а для высших духов. В здешнем азбучном училище сердце дороже разума. Бояться и любить Тебя, Боже мой, да будет премудростью моею до самого гроба!

9-е («Желаю, Господи, измерять и познать щедроты, милости, любовь и благодать, которыми меня всечасно посещаешь»)

Желаю, Господи, измерять и познать
Щедроты, милости, любовь и благодать,
Которыми меня всечасно посещаешь,
И днем, и нощию живишь и сохраняешь.
—
Люди по большей части бывают не столько злы, сколько богозабывчивы. Из двадцати грешников нет одного такого, который бы грешил без всякого стыда и угрызения совести. Следовательно, они не совсем еще отпали от Бога. Но забвение Бога есть такая язва, которая всякий день губит многие тысячи. О ком холоднее говорят в здешнем мире Божием, как не о Боге? Но этот порок носит за спиною и наказание свое.

Забывший Бога всегда глуповат, хотя бы он целую библиотеку выучил. А что знает, то одни безделки, которые никакой не приносят ему пользы. Друга Божия, примечательным оком рассматривающего ежедневно творение, никакая мода не восхищает. Он учит чудеса и удивляется только делам Натуры. Работа Божия, например, в цветке, или в расписанной одежде бабочки, всегда прекраснее ему кажется в увеличительных стеклах и возбуждает в нем удивление. Но такого, который забыл Бога, выводит из себя всякий модный покрой платья, прическа и поступок. Если говорят ему, что в мире все живет, или мир населен живущими тварями, и что он всякой день жрет несколько невидимых животных: ему это кажется невероятным, потому что все его познания ниже этого. И он будет смеяться (как дурак, который мудрого почитает за равного себе), если еще далее поведут его в училище Божье. Что выстрелянному ядру надобно несколько миллионов лет долететь с одной звезды до другой ближайшей к ней, этому больше хочет он смеяться, нежели верить с исполненным благоговения сердцем.

Кто, по крайней мере, однажды в день не возвышает ума своего к Богу, тот принадлежит еще к несчастному числу забывших Бога. Разве это нам тяжело? А сами хотим, чтоб слуги и подданные наши жили только для нас одних и всегда служить нам готовы были. Забвение Бога есть дверь ко всем грехам: ибо кто живо помышляет о Боге, тот может только удивляться, любить, молиться, благодарить, и отнюдь не грешить. Сколько слаб забывший Бога в познаниях своих, столько подл в желаниях.

Человек не хочет учиться; да кто он? Тот, который всегда валяется в песке, играет черепками и бросается снежными шариками. Разве это низко? Итак, из всего, Богом сотворенного на земле, нет ничего меньше, как те великие люди, которые Бога забывают. Каждый человек, стремящийся к чему-нибудь ниже небес, есть наследный принц, который лучше захотел пасти скотину, нежели царствовать. И это, однако же, было бы только необыкновенно; а забвение Бога совсем ненатурально, так что благороднейшая душа бессмертного человека пребывает голодна и бедна до тех пор, пока не займется равным себе и не погрузиться в Бога и небесную натуру. Скоты знают и любят людей, которые их кормят; а забывшие Бога и этого не делают, и чем старее, тем несноснее делаются.

Боже! трепещу от радости, когда размышляю о будущем моем состоянии после смерти. Огради стезю мою к отечеству моему от всех путей заблуждения! Грех оглушает, ночь настает, а странник лежит на замерзлой дороге. Да соблюдет меня от этого Христианской смысл и доброе мое сердце. О, душа моя! хвали Господа и не забывай всего добра, какое Он сотворил тебе.

10-е («О, Господи! прими мое благодаренье, за милосердие ко мне, за соблюденье»)

О, Господи! прими мое благодаренье,
За милосердие ко мне, за соблюденье;
Хочу, чтоб каждый вздох сие мне поминал;
Биенье жил моих сей глас бы повторяло,
И сердце бы Тебя любовью обнимало,
Дабы я внутренне живой алтарь Твой стал.
Ты мне, рожденному в долине слезной нищу,
Неизреченно благ! – Ты свет даешь и пищу.
—
Хотя бы я был самый несчастливейший человек во всей округе, то и тогда я должен был заключать день благодарением. Я еще не в аде, и, следовательно, небо мне отверсто. А кому небо отверсто, не должен ли тот благодарить?

Еще прожит день, какое благодеяние! Сколь многие ныне сделались блаженными, которые вчера были достойными сожаления людьми! Я стою еще на средине: не слишком беден, не слишком счастлив. О, Боже! я хочу хвалить Тебя; это есть высочайшая степень человеческого счастья, которым можно уничтожить горесть смерти.

Я хочу с благодарением заключить нынешний день. Но с чего начну благодарить? Не изо всех ли почти стран мира было ныне питаемо тело мое (как будто в нем великая нужда)? Все почти земли земного шара были ныне в связи с этим местом и с жителями его. Удар пульса или движение сердца, от которого разливается кровь в самые последние части тела, не есть ли следы всемогущества? О, бейся, сердце мое! и умножь жар вечернего моего благодарения. Господь неба и земли сохранил ныне меня бедного. Он сохранит и впредь. Он носить меня и не допустит меня упасть.

Есть ли теперь звезды на небе? – Я бы желал, чтоб не всегда они казались, дабы тем самим более уважаемо было величие и благодеяние Божие. Всемогущий! звездами усеянное небо бывает почти одним только пастухам и прохожим восхитительным зрелищем; а для большей части людей его как нет. Если бы честолюбивый смотрел на эту помпу небес и ласкателям своим показывал иногда какую-нибудь маленькую звездочку в знак своей милости к ним; или если бы скупой мог отдавать на откуп рассматривание неба: тогда это ночное величественное зрелище по крайней мере равно почтено бы было с рудокопным рвом. Когда была в моде астрология, звезды были знакомее; а теперь о них ничего знать не хотят. Но я стану с благодарением рассматривать небо, дело рук Твоих, Боже мой. Когда оно и облаками бывает закрыто, то и это будет мне благословением. Насколько звезды трепещут от желания возбудить человеков к хвалению Бога!

Тело мое желает идти на покой. Благое учреждение Божие! как все тихо, чтобы ничто мне не помешало! В Америке теперь все творение гремит; потому что солнце возбуждает теперь тамошних жителей к благодарению Бога. Так, отдаленные мои братья! заступите теперь мое место и хвалите со благоговением милосердого нашего Отца. Завтра, как вы будете спать, Я стану повторять на своем языке то, что вы возгремите теперь своим различным выговором к хвале Божией. Сколь прекрасен мир! сколь достоин любви Творец! Я должен, должен благодарить Его; ибо я окружен чудесами Его. Когда я сплю, сколь могущественно бывает тогда защищение Его! Хвалите Его небеса и земля, Ангелы и человеки. Хотя бы я теперь и занемог; то это было для меня полуотверстая дверь в небеса. Бог всегда поступает со мною милосердно, хотя бы я жил, хотя бы умер.

11-е («Не часто ль разум мой игрой страстей бывает? Он слеп, когда смущен, идет куда, не знает»)

Не часто ль разум мой игрой страстей бывает?
Он слеп, когда смущен, идет куда, не знает.
—
Мартинов день (по Немецкому Календарю) напоминает мне святых, которые одною частью Христиан обоготворяются, а другою осмеиваются. Вот истинный образ человеческого суждения! Редко ходим мы среднею дорогою. Две стороны произвольно удаляются от неё, дабы только могла одна другой вскричать: ты заблудилась! но пойдите вы обе на встречу друг другу; где сойдетесь, там и большая дорога.

Ныне празднуется день святого Мартина. Но каково должно быть празднование это, когда еще не решено; Епископа ли во Франции, или Папу разумеют под этим именем? И, кажется, что не праздник бывает для этих мужей, а они для праздника. В язычестве в этот день праздновали собирание винограда; а Христиане дали этому празднику Христианское имя. Они язычникам, вступавшим в Христианство, либо хотели сделать сноснее эту перемену тем, что не отнимали у них прежних их праздников и забав; либо этот праздник был некоторым родом масленицы сорокодневной перед Святками.

С другой стороны, люди также доходят до крайности, когда встречают эти дни хладнокровно или еще сатирически. Большая часть из празднуемых святых были благочестивые люди; и потому они заслуживают благодарного воспоминания; а особенно, когда вспомним, что они весьма много споспешествовали к сохранению и распространению Христианского учения, и многие, как страдальцы, утвердили исповедание свое самою жизнью.

Но ныне Христиане стали гораздо умнее. В прежние времена бывали святые и колдуны, чудотворцы и шарлатаны, а теперь уже их нет. Ныне одни только люди на земном шаре. Нет ни дьяволов, ни привидений. Католик стыдится уже почитать своих святых, и протестант не почитает его за идолопоклонника. Уничтожение праздников Святых многого стоило протестантам; а после и самые католики то же стали делать.

Желал бы я знать: приятно ли Святым на небесах празднование их дней? Это было бы ужасно, если бы оно причиняло им некоторый род стыда или неудовольствия. Судя по Апостолу Петру и Ангелу, которым некогда хотели кланяться в ноги (Деян. 10, 25, 26. Апок. 19, 20), кажется, что Апостолы и блаженные Духи гораздо ревностнее стоят за честь Божию, нежели чтоб хотя издали захотели с Ним разделить ее. Следовательно, им приносили тогда такое поклонение, которого они не желали и которое возбраняли для того, что были добродетельны. Святые и блаженные друзья! об этой материи я поговорю пространнее, когда увижусь с вами. А ныне, как вы сами испытали, живя здесь, я весьма слаб. Я только с Богом могу говорить о душе своей, и жизнь моя гораздо короче, нежели чтоб я мог здесь точно узнать прежних друзей Его.

Итак, Тебя единого, Помощник и вождь наш! призываю я. Если бы Ты не бдел, погибли бы все святые. Ты един все знаешь, везде присутствуешь, и столь благ, что всем нашим нуждам помогаешь. Я хочу жить, как святой, и умереть, как помилованный грешник. Помоги Иисусе, Господи!

12-е («Спокойство ты найдешь на истинном пути, по ложным здесь бродя, нельзя его найти»)

Спокойство ты найдешь на истинном пути,
По ложным здесь бродя, нельзя его найти.
—
Райская красота земного шара весьма скоро проходит. Здешние несовершенства мало-помалу возбуждают в нас отвращение к земле. Семнадцати и семидесятилетний смотрят на вещи совсем другими глазами. Кто ж справедливо смотрит? Уповательно тот, кто со мною равных лет. Для чего же так? разве истина привязана к известным летам? Все почти люди ищут на земле либо очень много, либо совсем мало.

Что на земле ничего совершенного и без примеси горечи быть не может, этому научает нас Натуральная История. Греция и Италия, прекрасные восхитительные земли; но скорпионы, тарантулы, землетрясения, болота, жестокое правление и утеснение Религии сравнивают ее со Швецией и Данией. Где родится хорошее вино, там худое пиво; и где лучше корма, там хуже хлеб родился. Всякое селение имеет перед другим что-нибудь особливое. Прекрасные пером птицы по большой части поют худо; а самый великолепный столичный город наполнен гнилым воздухом. Следовательно, нации не должны завидовать друг другу; а иначе они будут отрицать учреждение Божие.

То же бывает с судьбами человеков и всех народов. Бедствия суть полезная соль, которая должна отвращать кислоту и брожение счастья. Где такое семейство, в котором бы не было развратного сына, внука или брата, или бесчестной дочери, племянницы или сродственницы? Чем больше мы читаем романов человеческой судьбы: тем единообразнее она кажется нам, исключая некоторые обстоятельства.

Но искать здесь постоянного счастья и удовольствия есть не иное что, как всякой день желать мая. Сама мать наша Натура содержит нас всегда в некоторой умеренности. Ни на одну милю не можем мы подняться в высоту, или опуститься в глубину. Мы ограждены стеною. Все, что можем мы сделать великого (ибо выигрывать баталии, писать книги и строить палаты суть низкие дела), есть то, чтоб душа наша вне этого тесного круга искала такой страны, где бы выбор мог быть свободнее. Должно знакомиться и сопрягаться с благороднейшими и сильнейшими поколениями, нежели каковы все наши Патриции, если только хотим, чтоб земные наши семейства не были нам со временем в тягость или стыд. Мы всегда ищем того под луною, что гораздо выше её.

Всесовершенное Существо! Боже и Отче, мною покланяемый! в Твоей руке судьба моя и ближних моих; но Ты скрываешь ее от меня из благих намерений. Но я предаюсь спокойно Божественному Твоему ведению.

13-е («Моря волнением Его превозносите, и реки плесками вещайте: кто ваш Царь?»)

Моря волнением Его превозносите,
И реки плесками вещайте: кто ваш Царь?
О кедры! вы пред Ним вершины преклоните!
Вселенная Его есть жертва и алтарь.
—
Теперь многие корабли сражаются и за меня с жизнью и смертью. Боже! умилосердись над ними; по крайней мере, да не поглотят их волны, пока еще не будут они готовы предстать пред судилище Твое.

Бури нам полезны, и убыток от них невелики. Обрабатывание сорочинского пшена, хотя стоит невольникам здоровья и жизни, однако же, сколько лучших людей питается им! Без рудокопней были бы мы дикие люди, и это было бы гораздо печальнее, нежели что ядовитые пары некоторых рудокопщиков умерщвляют. Что ветры не есть слепой случай, тому научает нас порядок их, а особливо на больших морях, где ничто им не противится. Облака, тающий снег, земные провалы, парения, озера и пр. рождают ветры. Луна, а наипаче солнце, и движение земли, споспешествуют к этому. Если солнцем утонченный воздух вечером сжимается, или поутру опять растягивается: то обыкновенно приметен бывает ветер. Ход всех небесных тел с востока на запад, а особливо солнечная теплота, которая такой же имеет ход, доказывают, что восточный ветер самый натуральный. И действительно он один дует под экватором в самых жарких поясах. А где солнце меньше нагревает воздух; или где лежат горы, которые прямо или вкось отражают восточный ветер: там, конечно, ветры непостояннее.

Некоторый порядок ветров приметен и нам; и мы уже имеем на то правила: на море ветры дуют правильнее и сильнее, нежели на сухом пути. В низких и ровных странах порядочнее, нежели в гористых. Чем ближе к полюсу, тем они непостояннее, и вероятно, что под полюсом дуют они кругом. На некоторых морях и землях бывают особливые бури или тишина. В Египте и в Персидском заливе в некотором расстоянии над землею дует сильный горячий ветер, называемый Самум, который всякое животное сжигает; и для этой причины путешественники стремглав бросаются лицом на землю. На мысе Доброй Надежды часто собирается так называемое несчастное облачко, которое сначала кажется так мало, что называют его ослиным глазом; но вдруг вырывается из него буря, которая всякий корабль, а особливо с распущенными парусами, низвергает в бездну. Этот род бурь называется, собственно, арканами, когда ветры со всех сторон сталкиваются. Вихри в воздухе суть тоже, что водовороты или пучины в воде. Сюда же принадлежат и водяные столбы, которые будто из облаков спускаются; также тифоны, или морские облака, в виде труб: они может быть по причине подземного огня ужасно поднимаются из воды к небу. Море пенится и кипит; солнце и воздух кажутся медными; вся сторона наполняется серными парами, и пропал тот корабль, который они схватывают, бросают вверх и низвергают в бездну.

Неужели всякой сквозной ветерок есть аркан, что так много его боятся? От изнеженности, конечно, больше людей померло, нежели от самого сквозного ветра, при котором можно жить до самой старости, если только в молодых летах к нему привыкнешь. Если от него затворят окна и двери: так нельзя ходить и в Церковь по перекрестной улице. Обыкновенно сквозной ветер бывает там, где высокие строения сжимают воздух и тем самим умножают его силу. Следовательно, кто так слишком изнежен, тому лучше жить в низких, а не в гордых покоях.

Боже! сколь мало благодарим мы Тебя за дары Твои! Если хоть один год не будет ветра: мы помрем либо голодом, либо чумой. Но мы и на умеренные бури уже смотрим косо для того, что они мешают нам покоиться. Беда какая! – Нет, я стану Тебя зреть в бурях и солнечном сиянии. A только бури страстей моих или опасная их тишина будет меня беспокоить. Тогда могу я благовременно либо натягивать, либо опускать паруса; мы сами возбуждаем ненастье в душе нашей.

14-е («Во наводнениях на Бога уповай и похвалу Его немолчно возглашай»)

Во наводнениях на Бога уповай
И похвалу Его немолчно возглашай.
—
Наводнения часто возбуждают нас к покаянию. Все кричать: света преставленье, света преставленье! когда видят большой пожар, войну, моровую язву или наводнение. Но для чего эти только случаи называют так? Правда, есть причины; потому что эти беды в кашель гонят и отнимают жизнь. Но не делает ли того же солнце, сады, красота и вино? Для друга Божия все равно – кроме греха.

Кто знает внутреннее строение земного шара и его равновесие? кто разумеет стремление аркана? всю силу прилива и отлива? следствия потопа в телесном и моральном мире? Без всякой войны люди со временем одурели бы и изменились; без умеренных ветров мы б не избежали морового поветрия. Без ровных и низких мест облака, дожди и ручьи не имели бы надлежащих стоков, и земля бы была стоячее болото. За приливом должен следовать отлив, и оба они утверждены в нашем мироздании: это доказывает их связь с луною. Итак, должно ли называть наводнения погибелью? Это значит худо знать Бога, если воображать, будто Он никаких не имел намерений при определении их следствий. И могут ли эти намерения не быть спасительными? О, Источник всякого добра! что мы называем наказаниями Твоими: то либо непознанные благодеяния, либо спасительное воздаяние за грехи наши. Конечно, мы думаем, что Ты мог бы землю пощадить от наводнений, так как детям кажется лучше не учиться; но если бы мы знали великую и полезную цепь, которою наводнения связываются со зданием земли, с Религией, с нашим и многих зверей здоровьем и благосостоянием: мы бы стали Тебя сердечно любить и покланяться Тебе в самых волнах потопа. Ты пресекаешь стремление моря плотиною и, чтоб занять наш разум и унизить гордость нашу, переносишь его, дабы другие народы запружали так же плотинами. Но ах, черви их разъедают и волны размывают, если Ты не поможешь и не скажешь: доселе и не дальше!

Положим, скажешь хулитель, что наводнения нужны и полезны для целого; но чем же согрешили жители низких мест, что они бывают на их счет? Отвечаю: для чего они не селятся на высоких местах? Конечно, для того, что им там выгодно. Должно ли на это жаловаться тем провинциям, которые имеют весьма хорошее скотоводство, выгодное положение в торговле и самые лучшие больверки (укрепления) против наступающих врагов? Такие земли обыкновенно богаче всех прочих, и в них свобода и простота древних обычаев дольше сохраняется. Итак, должна ли Голландия завидовать Богемии? Нет, наводнения в ней бывают реже и меньше делают убытка, нежели чтоб они могли служить возражением против мудрости и благости Божией. Ровная и гористая земля насыщает вообще своих жителей довольно. А если одна из них чаще угрожает смертью: тем скорее может быть прогоняем сон греховный. Однако же, наводнения нимало не страшнее войны, грабежа, ядовитых хищных зверей и землетрясения.

Отче! там пред троном Твоим никогда не буду я хулить, а только вечно хвалить. Но что, если в ночь эту поднимется буря и волны Твои на нас устремятся? Умилосердись над нами, Боже наш! мы еще слабые и притом ожесточенные дети. Но я буду осторожен и предамся Тебе так, что с охотою и благодарением приму от Тебя гроб мой, хотя бы смерть постигла меня в продолжительной болезни или в быстротекущей волне!

15-е («Седина мудрость есть: она объемлет вечность»)

Седина мудрость есть: она объемлет вечность;
Без ней должайший век мгновенна быстротечность.
—
Здешний мой труд определяет тамошнюю мою награду. И поскольку я могу всякий час умереть, то эта работа моя подобна работе при кораблекрушении. Если я в себе и напрягаюсь, то получаю доску и приплываю к берегу. Но я погиб, если в такие важные минуты сижу беспечно, думаю о пище или удовольствии, или занимаюсь одними философскими размышлениями, которые никакой пользы в жизни моей не могут мне принести.

Я наемник перед очами прозорливого Хозяина. Никогда не дается мне плата, если я день здешнего пребывания моего проведу в лености или и совсем потеряю. Итак, надлежит в этот вечер исследовать три важных вопроса.

Первый: старался ли я по всей возможности познавать Бога по Писанию и разуму, и приводить к этому и других? Если не так, то я был в праздности. И хотя бы я выиграл баталий, построил новые города и получил от тысячи мудрецов или глупцов похвалу письменно и словесно: все было бы кукольная игра, сколько бы ни были красноречивы те комплементы. Кто живет без всякого отношения к Богу, живет, как сумасшедший, который на цепи бросается туда и сюда, делает себя Царем или философом, предпринимает великие дела и при всяком движений показывает только глупость и делает себе вред.

Второй вопрос: что сделал я для мира? Бедный мир требует моей помощи; ибо хотя и называют его райским садом, однако же, он должен быть обрабатываем в поте лица; иначе он запустеет. Какую пользу сделал я миру? Вопрос, от которого самые деятельнейшие люди трепещут. И конечно всякий должен трепетать, кто знает, что он здесь стоял, как домашнее украшение или как статуя. Немного я сделал, если многим современникам моим доставлял хлеб и удовольствие; больше, если я хорошо воспитанными детьми, великими зданиями и имением полезен бывал и по смерти многим фамилиям: но главная должность относится к вечности. Отвратить многих от греха и возбудить к добродетели, вот единственное и истинное человеколюбие. Все прочее милостыня на один только день.

Третий вопрос: что сделал я для себя? Иисус велел богатому скупому юноше все продать и отдать нищим. Человеколюбивейшему Иоанну не велел Он сего; а его искушение было изгнание. Чем же я могу доказать преданность мою Богу? Трудная наука, знать точно страсти свои! Если я не надеюсь блаженно умереть, то я по эту пору зевал и других заставлял то же делать. Детство мое мало-помалу развивалось так, что я стал человек. Однако же, это слово двусмысленно. Я должен быть добрым человеком; а иначе пойду назад и сделаюсь меньшим дитяти.

Великий Хозяин! дай мне еще здесь несколько дней, дабы я удвоил прилежность мою; или, если скоро меня вызовешь, почти жаркое мое желание за самое дело. Есть для тела вечер успокоения, по крайней мере во гробе; но я часто делаю его для души. Вечный Воздаятель! я хочу с нынешнего дня вернее работать для вечности. Хочу; но дай мне случай, силу и успех! Ты наградишь ради Иисуса Христа и это доброе намерение мое.

16-е («Он учреждает дни и времена, и годы; Он призывает в жизнь и веки все, и роды»)

Он учреждает дни и времена, и годы;
Он призывает в жизнь и веки все, и роды.
—
Который теперь час? – Вернее всего скажут мне часы в небе; потому что и английские часы с репетицией нередко врут. Что Астроном в незнакомой стране может измерить, где он находится, и что хотя бы он по причине жестокой болезни не знал, какой месяц, усмотрел бы из солнца и звезд день и час: это кажется невозможностью весьма многим.

У древних народов, а особенно у Халдеев, знатный человек, не имеющий только сведения о звездах, был гораздо презреннее нашего дворянина, не знающего ни аза в глаза. Нынешний, так называемый большой свет, оставляет эту науку одним корабельщикам, ямщикам да профессорам Астрономии. Но и эти последние по большей части подражают ему. На что же променяли эту полезную науку? На странствующих и также войск, которые сбивались с дороги в ночное время, попадали опять на нее, когда обращали свои глаза на звезды. Звездное небо служит еще и ныне диким в Америке вместо часов и ландкарт, так верно, что ни один Европеец лучше времени не знает. Для заблудившихся это есть непознанное благодеяние Божие. В самом темном лесу могут они ощущать, где север; потому что деревья с этой стороны обрастают мхом или имеют грубее и не столь круглую кору. Таковым учреждением предохранил Творец деревья от мороза, а нас от блуждания.

Что луна всякий день восходит позже, это известно: ибо когда небо необлачно, то мы видим, что звезды ежедневно четырьмя минутами ранее заступают вчерашнее свое место, что составляет в месяц два часа. Следовательно, я вижу ту звезду, которую ныне усмотрел на известном месте в 10 часов, в половине декабря в 8 часов на том же месте. От этого ускоренного течения звезды в целый год один раз лишний оборотятся около неба. И потому та звезда, которую я ныне в полночь вижу над моею головою через год будет на том же самом месте, а через полгода вместе с солнцем в полдень. Если эта звезда принадлежит к 12 знакам, так называемого Зодиака, то говорится: солнце вступило в такой-то знак. После 6 месяцев солнце будет в знаке Тельца; потому что семь звезд (которые попросту называются высожары (стожары) или утиное гнездышко), принадлежащие к этому знаку, ныне прямо стоят в полночь над моею головою. А выше их в прямой же линии вижу я крест в небе вечером в 5 часов. В 9 часов выходят 5 звезд в меридиональной линии, которые фигурою походят на W и называются Кассиопея; но стоять так высоко, что ни из какой комнаты нельзя видеть. Полярная звезда со звездами большого Медведя или Колесницы, равной величины. Теперь в 7 часов задние её колеса прямо стоят под нею; в половине 9 передние, а в 10 лошадь с извозчиком таким образом, что между ними всегда видна звезда Дракона. За 4 часа на месте семи звезде является Пегас; а за два часа перед восхождением креста видна на месте его лира, звезда первой величины с двумя маленькими внизу.

По рассмотрению этого всего к Тебе приближаюсь я, Боже мой! Истинный страх Божий показывает познание, любовь и упование. Как же мне можно иметь их, когда я ничего не знаю, кроме земли? Я сплю, и в каждой час покрывают меня другие миры.

17-е («В ношении креста, в страданиях, терпенье, есть дар Спасителя, Его благословенье»)

В ношении креста, в страданиях, терпенье,
Есть дар Спасителя, Его благословенье.
—
Человек, сотворенный к страданию, по большей части бывает угрюм, когда должен страдать. Он ищет здесь неба, а находить всегда землю. Наследный Князь без учителя и воспитания не может быть велик и славен. Так и мы без креста бедствий бываем всегда новички и не знаем великого мира. В половину меньше стали бы охать люди, если бы только поверили, что оханье есть их звание, и что терпение может улучшить будущее состояние их. Разумные доктора в великом находятся притеснении, когда пациент их ни на одну четверть часа не хочет быть болен. Подагру, зубную боль, головные болезни должны они лечить в одно мгновение. Да, если бы они так делали, то бы еще хуже было. Это можно отнести ко всякому бедствию. Слишком скорое излечение влечет иногда за собою опаснейшие следствия.

Кто больше страждет: младенец от зубов или старик от камня? Мучение их равно велико; но Всеблагой дал в обоих случаях вспомогательные средства: тот живет в дремании; а этот может молиться и надеяться. Короче: все должны здесь страдать и все должны быть вылечены для возвышения познания Бога и добродетели. Крестьянский мальчик наступает ногою на гвоздь, а княжеское дитя получает насморк и кашель от того, что полога у кровати не хорошо были задернуты: кто же из них меньше должен страдать? Нищий целый час ждет под окном милостыни, и собака на него бросается; а богатый дожидается волосочесателя: кому же из них досаднее?

И звери должны страдать, хотя они и надежды никакой не имеют. Хотя заколаемый агнец меньше страждет, нежели добродетельный, когда на него клевещут: однако же, этот больше имеет и средств к успокоению. Лошадь в начале канонады чувствует только настоящее зло; а тот, кто сидит на ней, и следствия его. О ком же должно больше сожалеть? Бог поистине о всем пекся.

Страдай, молись и надейся! – Ах, какое правильное учение! видеть себя бесчестно обманута и молиться, погребать любимца и надеяться. – О, к этому гораздо больше требуется, нежели сколько я доселе выучил. Если завтра умрет тот, кого я больше всех люблю: каково будет мое состояние? Мало страдать и весьма громко жаловаться есть знак высокомерной души. Если я не научился больше страдать и молиться, а меньше жаловаться: что же я знаю? Для тела нет всеобщего лекарства, а для духа есть: терпи и надейся! с этим можно счастливо жить и умереть.

Чего же мне больше желать в этом доме убожества, где и короны опасно ранят, если носящие их не молятся и не надеются лучших корон? Врач мой небесный премудро дает мне лекарство: я не должен отвергать его из легкомыслия или упрямства. Он будет давать мне доброе во всю вечность. Я не могу этого не ощущать: чем чувствительнее, тем лучше. Но чувствование должно больше приводить в движение сердце, нежели мускулы телесные.

Милосердый Боже! научи меня постоянно страдать; ибо нет ничего ужаснее, как за здешние страдания быть там наказанным. Ах, в здешней жизни могут еще случаться со мною печальные приключения, в которых, кроме Тебя, никто мне помочь не может. А что я их теперь не знаю, это есть действие Твоей благодати: потому что я всю ночь стал бы трепетать, если бы предвидел всякое поношение, болезнь или смертный рок.

18-е («Источник мыслей ощущать, себя и Бога познавать, — се превосходство бытия, Отец твой дал всесовершенный!»)

Источник мыслей ощущать,
И видеть их в себе рожденья,
Себя и Бога познавать,
И тайны постигать творенья,
Се превосходство бытия!
От тварей прочих дар отменный! –
Сие тебе, душа моя,
Отец твой дал всесовершенный!
—
Мире Духов, к которому и я принадлежу, бесконечно превосходит все телесное. Свет, при котором я теперь читаю, скоро погаснет. Teперешние мои мысли откроются тогда в полном свете. Стул, на котором я сижу; стол, комната, дом, все может быть расхищено, сожжено, забыто, а я никогда: потому что я не к одному только телесному принадлежу миру. Хотя и унизительно это для меня, что я иду теперь спать, потому что я делаюсь через это машиною: однако же, по некотором времени я уже не буду больше спать. Я теперь стану рассматривать себя прилежнее, дабы лучше знать себя. Я должен сказать, что хотя бы я был самый искуснейший живописец, не мог бы, однако же, точно изобразить всего лица, умалчиваю уже, внутреннего человека: так мало знаю себя!

Если я питаю одни только гордые мучительные мысли и мечтаю, как во сне о Боге, об Искупителе, о вечности: я хуже всякой неодушевленной вещи. Если же дух мой существенно отличен от всякого тела: то я, конечно, Божественного происхождения. Всякое тело имеет протяжение и может только снаружи от удара приведено в движение; а дух может двигать тело, может чувствовать, мыслить и предпринимать. Если я только машина, то с потерей члена должен пропадать и разум, память, воображение и проч. Если понятия мои зависят только от мозга и крови: то они приметно должны переменяться при перемене пищи и при пускании крови. Правда, натура духа мне непонятна; но понятнее ли то, что нервный сок и кровяные капельки могут меня переселять в другие страны скорее молний? Теперь могу я представить распинание Христово; могу за двадцать миль отсюда видеться с другом моим в известной мне комнате; могу видеть воскресение мертвых, и тем живее, чем меньше живу по телу. И все это действует рыбная или мясная пища?

Итак, я имею дух, потому что могу мыслить и двигаться; и из этого заключаю: если истлевшее тело мое не может пропасть, но переходит в другие существа: то можно ли поверить, чтобы несравненно благороднейшая душа перестала существовать со смертью? Адамово тело еще на земле, в каком бы то ни было виде: без сомнения и дух его живет. Мертвому духу невозможно быть, равно как огню без света и теплоты. Бог не есть Бог мертвых, но живых.

Творец, оживотворяющий всяческая! без Тебя был бы я мертвый труп, а с Тобою могу делать дела. Какое различие между духовным и телесным миром! Сколь унижаю я себя, если живу только для последнего! Дыхание жизни, Тобою мне вдунутое и двигавшее еще в утробе матерней маленькое мое сердце, ручается за бессмертное бытие мое. Я есмь от рода Твоего и изображение Твое в малом виде. Я дерзаю сказать, что Ты не можешь меня уничтожить. Такое мое упование не может быть противно Тебе. Пусть молнии всемогущества Твоего грозят мне истреблением бытия моего: но дух мой при таком утеснении небо и землю призовет во свидетели, что он Божественного происхождения, и Сыном Божиим искуплен от уничтожения или истления! Нет, я во всю вечность с Тобою буду жить.

19-е («Сколь часто, Господи, меня Ты соблюдал чудесной силою и помощью Своею!»)

Сколь часто, Господи, меня Ты соблюдал
Чудесной силою и помощью Своею!
Когда я в адский зев отчаян упадал,
Внезапу вырван был десницею Твоею.
—
Еще всегда стою я на поле сражения. Тысячи неприятелей нападают на меня со всех сторон, и, однако же, я не подозреваю никакой опасности жизни. Раненых около меня еще гораздо больше, и больницы никогда не бывают пусты. И потому опасность жизни моей так велика, что я – должен молиться.

Душа с телом короткие друзья; однако же, они тайно следуют моде и стараются друг друга погубить. Если бы анатомик рассмотрел теперь мое тело, нашел бы в каком-нибудь члене много материи к близкой смерти. А если бы анатомить душу? О, там бы много нашлось ненатуральных ожестелостей, опухолей и воспалений, так что я ныне же мог бы умереть. Ныне? – другие не слишком много стали бы этому удивляться. Они бы стали это называть исключением из правила, и через неделю все бы забыли, и всякий был бы также беспечен, как и прежде.

Я часто бывал в опасности жизни. Ах! мы живем по большей части так, как будто не можем умереть, хотя всякое нечаянное разгорячение или простуда может лишить нас жизни. Страсти, ужасы и соблазны, заразительный воздух и платье, неосторожные люди, злые звери, кровли, ямы и все стихии против меня вооружены. Я не могу защититься ни от половины этих врагов. Кто же вступится за меня?

Но я уже слишком боязлив; я вижу, подобно робким солдатам, караул вокруг армий. Нет, нельзя на это положиться; а иначе роды смерти могли бы быть предузнаваемы. Но это редко узнают и доктора; потому что тело наше есть лабиринт.

Смерть подкрадывается издали, и лекарь не может так далеко идти, опасаясь, чтоб не заблудиться. Ах, мы всегда гораздо ближе к опасности жизни, нежели как думаем. Но Бог щадить нас так, как разумный лекарь своего робкого пациента. Он показывает нам опасность нашу столько, сколько мы видеть можем; и сколько можно далее скрывает ее от нас по милости своей. Положим, что я за десять лет узнал, что мне должно умереть водяною болезнью: не всякое ли питие было бы мне угрозой, и самое воззрение на воду печальным напоминанием? Я бы стал искать таких больных для узнавания её и всегда более чувствовать опасность так, как бы уже я действительно был в ней.

Милосердый Отче! сколь Божественны все Твои учреждения! Кто их примечает, находит в них чистое удовольствие. Благодарю Тебя искренно в этот вечерний час, а еще более в вечности, что Ты меня спас от тысячи смертных опасностей, которым я в жизни моей подвергал себя. Я знаю некоторые только из них, a другие будут на небесах материей к хвалебным пениям. Хранитель! Тебе обязан я, что сохранен доселе в жизни; ибо был ли я готов, разумен и спокоен в те дни печали, в которые Ты меня спасал? Ты не хотел, чтоб я умер, как глупый или как пьяный. Но если я и теперь таковым же умру? Нет, я стану бдеть и молиться; потому что опасность умереть всякий день становится больше. Если бы ты воздремал, Хранитель мой! тысячи смертей похитили бы меня. Но Ты вызовешь меня отсюда в пристойное время, и тогда недостаток, ночь, болезнь и смерть будут для меня вещи другого мира. Отче! если можно, не вызывай меня так скоро; а Ты, Спаситель мой! сопровождай меня!

20-е («Учившие меня ходить прямым путем, друзья мои! я вам обязан ныне всем; вас Бог употребил в орудия спасенья»)

Учившие меня ходить прямым путем,
Друзья мои! я вам обязан ныне всем;
Вас Бог употребил в орудия спасенья:
Достойны вы всегда любви благословенья!
—
Жаловаться на то, будто Бог мало дал нам друзей, есть знак, неблагодарности и неосторожности. Но мы прежде должны узнать, кто точно достоин этого высокого титла. Кто доставляет нам только здешнюю жизнь, платье, содержание и забавы весьма низкое занимает место между благодетелями нашими. Все это есть такие милости, которые иногда оказывают и осужденному на смерть; но я желаю большего, нежели хорошенькой рубашки или рюмки вина. Величайшие благодетели мои суть те, которые избавляют меня от мучительного уголовного суда. Кто возбуждает во мне охоту к добродетели, благодарность к Богу и любовь к ближнему: тот есть Божественный друг, которого Бог потребует от меня назад.

Сколь многие люди занимаются благосостоянием тела и души моей! Начиная с кормилицы и до самого последнего служителя при смертной моей постели, сколько есть таких благодетелей, которых я не знаю! но Бог знает и награждает их. Хотя те попечители мои, которые старались о душе моей в самом детстве, по большой части уже с Богом, и я не могу уже лично благодарить их за милость: однако же, они не тщетно старались; много им помогло в день суда их и самое доброе желание их о мне. Пусть вкрадывалось иногда честолюбие или корыстолюбие в их учение и наставление: но мы, о великий Боже! мы, бедные люди, и самые лучшие наши добродетели, как наряд нищего. Нет, Ты прощаешь нам больше погрешностей, нежели сколько люди могут прощать. Ты судил родителей моих, учителей и добрых друзей снисходительнее, нежели как я.

Научающие правде, как звезды, будут вечно сиять (Дан. 12. 3): следовательно, обольстители будут так всегда мрачны, как гроб. Чудно, как человеческие дела между собою связаны! Злодей может на суде помочь Святому. Этот будет за увещания свои награжден; а тот, кто их осмеивал, вострепещет от гнусной своей мины, с которою он встречал посланника Божия. Сколь бы осторожны были мы в обхождении, если бы размышляли, чего оно будет нам стоить в вечности! Как пламя горящей свечи зажигает тлеющуюся светильню, так смелая душа зажигает другую в частом обхождении добродетелями или пороками своими. Как иногда удивляемся мы противоречащему характеру человека! но не совершенно ли различны между собою сообщники его? Каждый сообщил ему собственную минку своего образа мыслей. Но я могу сказать, что обхождение с благочестивыми гораздо действительнее обхождения с нечестивыми. С этими нельзя долго знаться, не гнушаясь ими когда-нибудь; а те мало-помалу внушают почтение и охоту к подражанию.

Чувствование смерти, частые разговоры о Боге и вечности, глубоко проницавшие в сердце; многократное благоговейное приобщение тайной вечери, бесчисленные наставления со стороны родителей, учителей и проповедников, и сверх этого многоразличные случаи делать добро, которые я либо упустил, либо совсем пренебрег! – О, долготерпеливый Боже! сколь много пекся Ты об улучшении моем посредством человеков! Но много ли успели все эти благодетели мои? Больше ли я исправился или развратился в течение своей жизни? Презирать Указателя пути есть спешить в бездну ада; а быть обольстителем, играть роль сатаны. Боже! научи меня поступать осторожно и почитать того за истинного друга, кто приближает меня к Тебе.

21-е («О, Боже! даруй мне любовь к святому Слову; яви Его во мне и возроди жизнь нову!»)

О, Боже! даруй мне любовь к святому Слову;
Яви Его во мне и возроди жизнь нову!
—
Если мы при том бываем равнодушны, как бы кто не верил и чему не верил: то Св. Писание и разум напрасно нам даны; потому что тогда алкоран, талмуд и всякий моральный роман есть для нас Божественная книга; и ум дан нам для кухни и удобной комнаты. Разум без Религии огорчает только жизнь и доказывает, что мы не лучше скотов; а разум с Религией возносится выше себя и делает любви достойным стяжателя своего. Разумный и благочестивый муж есть больше, нежели человек.

Опасное неверие наших глупых вольнодумцев противно всякому учреждению Божию. В теле нашем нет ни одного мускула, ни одной жилки лишней; потому что, когда они перерываются, мы чувствуем боль. Так неужели напрасно дан нам разум? Ибо в этой жизни многие и одними наружными чувствами так же хорошо живут, как и с разумом; и в мире не всегда нужен великой разум. Короче: без страха Божия, чем больше мудрости, тем больше лукавства. Следовательно, ум дан нам для Религии. Человек, который разум и чувства свои употребляет только для блюд и провождения времени, ничего вышнего и лучшего видеть не может, как и его везущий скот. У такого близорукого глаза и ум всегда делаются тупее. Он живет и умирает, как дитя.

Могу ли я верить? то есть могу ли о свойствах Божиих, о достодолжном служении Ему и о будущем моем предопределении знать больше, нежели сколько мне чувства и грубый разум сказывают? Может ли сердце мое сделаться чрез то чувствительнее, благороднее и человеколюбивее? Кто этот вопрос должен в вечности подтвердить и, однако же, живет и умирает, как неверный: тому лучше бы не родиться. Итак, вера есть должность моя, что доказывает и самое место рождения моего. Если бы угодно было Богу, чтобы я был язычник: то бы я, конечно, родился за несколько сот миль отсюда. Если бы мне не надобно было печься о вечности, то бы я не получил и желания к ней. Вода, в которой я крещен был, будет некогда против меня свидетельствовать.

Мог ли я верить чему-нибудь лучшему? И этот вопрос будет для многих громовым ударом в день суда. Иметь о себе высокие понятия, а о Боге худые есть порок дьявольский и в небе нетерпимый. В какой Религии живее впечатлевается нам добродетель, показывается в величайшем сиянии и облегчается в исполнении? В каком исповедании можно спокойнее умереть? Иисусе, Господи! без Тебя смерть мне горька; без Тебя не могу я молиться детски, ни благодарить с радостью. Кто исполнял Твою волю, тот на смертном одре испытает, что учение Твое от Бога. На что мне больше свидетельств? Никто еще из умирающих друзей Твоих не раскаивался, что он предался Тебе; а враги Твои по большой части трепещут тогда либо молятся Тебе во страхе и отчаянии.

С Тобою только, вечный Сыне Божий! иду я нетрепетно на суд. Хотя бы я без Тебя был святой, однако же, не могу войти в небеса в помпе добродетелей моих, из которых многие еще на земле признаны за подкрашенную глупость. Твое учение, пример Твой, пролитая за меня кровь Твоя должны быть фундаментальными столпами веры моей. Здесь в пасмурные сумерки, до воссияния солнечного света, я должен верить тому, что получу за веру и верность свою. Истинный Христианин живет для Бога и ближнего; потому что он имеет весьма многие побудительные причины к этому. Таким образом, и я хочу всякий день расти в Христианстве.

22-е («Противоречие в сей жизни человек; великим сам себя и малым почитает, в веселье, в скуке здесь препровождая век»)

Противоречие в сей жизни человек;
Себе ласкает он, себя сам укоряет:
Великим сам себя и малым почитает,
В веселье, в скуке здесь препровождая век.
—
Довольный вместе и недовольный! Этим загадочным клеймом все почти люди заклеймены. Судя по наружности, покажется эта тема сатирой; но, если я вознесусь ко Всепремудрому, ознаменовавшему характер этот: не буду смеяться, но покланяться. Палата древностей, Римской монетный кабинет, цветник или собрание улиток, бабочек и других красот искусства и Натуры имеют десять насмешников против одного удивляющегося. Кто же из них больший глупец? Тот ли, который рассматривает, сравнивает и радуется? или тот, который, ничего не разумея, осмеивает такую охоту? Не хорошо бы было, если бы все люди были одного вкуса; но то хорошо, если они не ненавидят друг друга, когда имеют разный вкус.

Что если бы все люди были довольны? – Это было бы стоячее болото. Светильник мудрого погасаем бы был ранее, и секира наемника также слишком рано полагаема была. Самое небо меньше бы было искомо; потому что неудовольствие самим собою предшествует молитве, покаянию и обращению. Если бы только в палатах жило удовольствие, то бы деревенские избы самые гнусные были жилища. Утомленный работник приходить домой по захождении солнца, и его принимают со слезами и выговорами за то, что он не довольно работал; бедный человек! Надзиратель кунсткамеры говорит своему Принцу, что в ней нет еще весьма нужных вещей; но они так дороги, и Принц так уже задолжал, что кабинет должен быть недостаточен; бедный Принц! Ремесленник желал бы охотно посетить своего сына, который живет от него за 50 миль; а Принц посмотреть Италию, Париж и Лондон; – о, сколь правосудно милосердное Провидение! К кому Оно было благосклоннее, к соловью или к воробью?

Что же, если бы все люди были недовольны? Это было бы шумливое море. Тогда мир больше бы походил на ад, нежели на шар земной. Но удовольствие различных людей превращается в презрение других. Военные и статские, придворные и горожане, старики и юноши, и каждая сторона имеет о другой худые мысли. Француз говорит: как возможно быть немцем? А этот весьма доволен, что он не ветряный француз. Молодая особа походкой и всеми движениями своими как бы хочет всем сказать: вот я! удивляйтесь мне! Старик идет, опираясь на костыль, и как будто хочет сказать: пойдите прочь; я вам мог бы быть отцом!

Если бы с летами не переменялся образ наших мыслей, мы бы были несчастны. На десятом году тридцатилетние бывают нам в тягость, а шестидесятилетние несносны. Но они для себя находятся в самом лучшем положении. Мальчик после обеда катает шарики, а дедушка его дремлет, сидя на стуле; и они друг другу не завидуют. Иногда мешается удовольствие с неудовольствием. Придворный, смотря, как ест крестьянин, желает себе его аппетита, но смеется его пище; а этот, смотря на него за столом, желает себе некоторых его кушаний; но учтивое и долгое сиденье было бы ему несносно.

Боже! чем больше я рассматриваю учреждения Твои, тем больше удивляюсь им. Но сколь часто ропщем мы, когда бы надлежало поклоняться Тебе! Я хочу быть доволен теперешним состоянием и возрастом моим: ибо они много имеют преимуществ. Но я и не всегда могу быть доволен; потому что живу на чужой стороне и между корыстолюбивыми людьми. Первое должно мне делать сносною землю; а это побуждать меня к исканию отечества моего у Тебя.

23-е («Из всех труднейшая в сей жизни должность есть: владеть желанием, сражаяся с собою»)

Из всех труднейшая в сей жизни должность есть:
Владеть желанием, сражаяся с собою,
С терпеньем каждый день свой крест смиренно несть.
Но что ж с победою сравнится таковою?
—
Что грех победить можно, это есть неприятная истина для того, кто не хочет с ним сражаться, а прямо взлететь на небо. Один Бог только всемогущ; но на земле, кроме человека, нет никого могущественнее. Слишком много делают чести греху, когда приписывают ему непобедимую силу; он только подкрадывается, как вор. Но если поставим караул, то он ничего у нас не похитит. Грешники, без сомнения, должны быть с ним знакомы, либо не затворяют дверей; потому что в незнакомый дом он не смеет войти. Разум, а наипаче Слово Божие, могут нас обезопасить от всякого греха.

Если бы грех был непобедим, то бы свободная наша воля страдала, мы необходимо должны бы были грешить. Горький пьяница пьет против воли, и кажется, будто он должен необходимо пить. Но для чего он прежде довел себя до такой неволи? Скупой так тверд против этого греха, что он не может на него напасть в темной и запертой его землянке. Итак, мы сами даем усиливаться греху, когда позволяем ему часто греться в наших комнатах; приманиваем его закусками своими и засыпаем под его рассказами. Тот, кто беспрестанно божится, всякую речь клеймит божбою и самое маловажное и всем известное дело подтверждает клятвою, поступал ли так на пятом или на десятом году? Следовательно, он сам привлек себе этот грех, дабы он господствовал над ним.

Самый опыт научает, что всякий грех может быть побежден. Развей только шнурок в тонкие ниточки, то легко можешь его перервать. Волокиту, пьяницу и клянущегося из знатных может даже вылечить и Государь; преступление наказанием, а воздержание награждением. Тогда грех потеряет свою власть. Хотя эти побудительные причины и насильственны; но разве меньше их вечное несчастие? И не должна ли сильнее действовать на нас благодарность к Богу, нежели всякое временное наказание или награждение?

Слово Божие представляет нам грехи столь гнусными и столь великое награждение за добродетель, что через то весьма делается нам легко сражение с грехами. Свободный человек может найти искомое. Итак, мы можем войти во святилище добродетелей, из которого никакой порок не смеет нас извлечь. Кто ходит пред Богом и всегда имеет Его пред очами тот праведен. Но мы, однако же, и при высочайшей степени благочестия можем быть грешниками. Солнце и луна имеют свои пятна; но человек должен очищать свои пятна и стыдиться их, как скоро увидит их в себе. Защищать грех, значит называть его своим господином. Ангелами здесь мы быть не можем, а благочестивыми людьми можем.

Боже мой! Ты знаешь меня; но и я должен себя знать. Слово Твое да действует на меня сильнее всякого краткого удовольствия обманчивых моих чувств. Сколь бы далек уже я был, если бы прилежно старался улучшать себя. Если я не живу в сердце своем с разумом, а предаю его всякой ветреной мысли: то оно падет, как нежилое строение на большой улице. Боже! я хочу улучшать себя. По крайней мере не стану больше делать греха для того, что будто бы он был сильнее благодати Твоей, ежедневно даруемой мне Тобою. Умирать греху и жить Тебе, – вот звание мое на земле!

24-е («Куда мы взор ни обращаем, везде любовь Отца встречаем»)

Куда мы взор ни обращаем,
Везде любовь Отца встречаем.
—
Стихии, огонь, воздуха, вода и земля смешаны между собою удивления достойным образом. Они свидетельствуют о величии Творца и о слабости нашего разума. Это предельный камень для наших мудрецов; и они, желая согласиться, друг другу только противоречат. Они знают кое-как только свойства стихий, а не сложение или существо их; подобно детям, которые смотрят на тень, играющую на стене.

Может быть, все стихий суть одно; по крайней мере сближения их так тонки и тесны, как радужные цветы: и потому составляют одно целое. – Натура чрезвычайно разнообразна в действии своем и не расточает ничего. Не есть ли это величайшая мудрость, производить из одной материи и по одним законам чудеснейшую и обильнейшую многоразличность? Должен ли был Творец иметь, как бы четыре формы или четверичное вещество к строению? Нет, премудрость Его не позволяет так заключать. Сколько различны дела Его, столько просты и единообразны они в основании; и сколь одинаковыми они кажутся нам с одной стороны, столь различными при точнейшем исследовании. Кто учит Натуру, тот всегда находит Святое Писание достойнейшим вероятия.

Всего меньше знаем мы огонь по его существу; потому что он слишком тонок для грубых наших глаз. То только знаем мы, что он распространен по всем телам. Однако же, догадываются, что он весьма близок к эфиру или небесному воздуху, если не самая та материя, которая производит свет, блеск, теплоту и жар, по мере своего движения или сотрясения. Но воздух весьма также подобен воде, так что его называют растопленною или утонченною водою, а воду, напротив, сгущенным воздухом. Земля, кажется, совсем отлична от этих трех стихий. Однако же, испытатели Натуры называют воду растопленною землею, а иные, напротив, землю сгустившеюся водою. Последние говорят, будто вода мало-помалу уменьшается на земном шаре для того, что превращается в твердые тела; ибо точное исследование показывает, что кости, алмазы и самое железо сначала были вода. Какая Величественная простота в делах Натуры!

От большого жара или холода мы бы не могли знать стихий. Если бы Солнце было к нам так близко, как Меркурий: то бы вода растеклась парами, а воздухе казался бы огнем. И если бы мы жили в Солнце, то бы металлы были жидкими телами, и, может быть, нашим питьем. Но если бы мы жили в Сатурне, то бы нынешний наш воздух превратился в туман и воду, а моря в каменистые вертепы.

Итак, наш океан летал бы в Солнце, как облака; о, не всегда буду я иметь такое тяжелое тело, которое ныне ношу. Путь из гроба в Солнце; там я просветлеюсь. Кто может ограничить Божие могущество и благость? Что Он творит, то всегда добро, хотя и в переменном виде. В Солнце стаканом воды стали бы я дышать, а в Юпитере и Сатурне употреблять его вместо молотка или благородного камня. Конечно, одна капля воды, если бы я понес ее в различные звезды, показала бы мне миллионы разностей. Сколь мудр буду я некогда! Но чем благочестивее буду здесь, тем мудрее буду там.

25-е («Когда б по нашей все давал нам воле Бог: конечно бы, тогда Он Богом быть не мог»)

Когда б по нашей все давал нам воле Бог:
Конечно бы, тогда Он Богом быть не мог.
—
Если бы Бог хотя в один день выслушал всех желания, то бы мир не устоял. Мы редко знаем, чего мы просим, и несправедливые наши требования показывают наше буйство, которое терпит еще милосердый Господь. Хотя редко обнаруживаем мы жарчайшие свои желания, а того реже изъявляем их Всевышнему в молитве: однако же, и малый вздох сердца громко отзывается в небе.

Сколь часто просим мы таких вещей, которых Всеблагий не может нам дать! Например, чтоб Он не видал наших грехов, или еще называл их добрыми. Не того ли мы просим, чтоб Он перестал быть всевидящим и святым? Или хотим, чтобы вечная душа наша насытилась тленными благами; но это столько же невозможно, как влить в перчатку целый океан. Иногда желаем таких вещей, которых Бог не может нам дать без чудотворения; и это значит искушать Его для того, что Он не обещал нам никакого чуда. К этому принадлежат все желания тяжко больных, а особливо чахотных, которые думают, будто смерть для них гораздо хуже, нежели жизнь. Желающие быть насильно богатыми впадают в подобные искушения. Деревья должны быть одеты золотыми листьями и приносить плоды драгоценных камней, если им надобно быть хоть несколько довольными.

Ежедневно просим мы таких вещей, которых Всеблагий не хочет давать. Христос и ученики Его должны были всякий день являться при дворах и во всяком большом городе, быть искушаемы от неверных и каждое свое слово утверждать чудотворением: но они имели Моисея и Пророков; если они не верили им, то при чудотворениях были еще ожесточеннее. К этим несправедливым требованиям относятся все желания погоды. Если бы в деревне всякий мог переменять погоду по своему желанию: какая бы апрельская была погода! так что летом и жать было бы нечего. Где найдешь такого человека, который бы никогда не роптал на погоду? О, глупые мы твари! хотим указывать Премудрому, как будто много разумеем! Если бы мы поручили детям приготовлять себе пищу, то бы они все так рассахарили, что мы должны бы были голодные вставать из-за стола. Но оставим Богу устанавливать погоду! Нынешнее столетие должно иметь влияние на следующее, которого мы не можем предвидеть.

Что я могу сделать, того Бог не должен делать за меня. Я имею Святое Писание, могу читать его, разуметь, испытывать и исполнять; каких же мне еще желать особливых вдохновений? Я могу везде найти случай делать добро; на что же случаться чему-нибудь экстраординарному для соделания меня благочестивым? Ленивец ждет хлеба от Бога; но он должен бы был снискивать его собственными своими трудами. Расточитель полагается на промысл Божий; так, однако же, между тем, должно ему приготовляться и к сухой корке хлеба.

Всеблагий Отче! дай мне быть осторожным и при самой молитве, дабы она не была бесплодна. Неба только должен я просить и ничего больше. Сколь бесчестно для меня, если я прошу чего-нибудь меньшего! Если я стану искать своего права на небо, то получу сверх того и землю. Это право утвердишь и Ты, Христе Иисусе мой! Я не требую ничего несправедливого; потому что всего ожидаю от Тебя. Тот только желает слишком многого, кто ничего от Тебя не желает и, однако же, хочет быть счастлив. Ты предлагаешь мне небо: тихая ночь, теперь мною бедным ожидаемая, есть необходимая придача к нему.

26-е («Когда бы человек себя не познавал, то хуже б всех скотов тогда он в мире стал»)

Когда бы человек себя не познавал,
То хуже б всех скотов тогда он в мире стал.
—
Сколь многие искусством произведенные безделки заставляют человека мало уважать чудеса Натуры! Куда я ни посмотрю пристально, вижу океан чудес. Треск картауна (пушки) и падение листа с дерева должны произвести в ушах моих чрезвычайно различное потрясение. Кто может здесь изучить орудия наших тонов, по различному употреблению которых можно бы было на земном шаре отличать одну нацию от другой?

Произведение равного себе, которое простирается до солей, камней и минералов, есть для нашего разума загадка. Заключались ли мы все вместе в Адаме? Семечко дерева заключает ли в себе все произрастающие деревья? И если бы ему ничто не препятствовало, то бы по прошествии 150 лет весь шар земной был бы покрыт этими деревьями. Если бы мы не ели куриных яиц, а давали бы их высиживать, не утратив ни одного: то от множества кур через 30 лет негде бы было ногою ступить. И все это было сначала в одном яйце!

Часто не знаем мы чем прокормить зимой свою скотину. Но как же питаются в лесах столь многие звери? И притом они гораздо крепче, резвее и лучше тех, которых мы кормим и греем на стойлах. Что коровы, овцы и козы не только прокармливаются сухою соломою и сеном, но еще могут всякой день содержать целые семейства своим молоком: это весьма бы было удивительно, если бы не столь было обыкновенно; равно как и способ защищения стада при усмотрении волка.

От сильного мороза трескается дерево и мрамор; но водяные яйца насекомых в тонкой обвертке бывают невредимы. Человек через пять тысяч лет так далеко зашел, что происхождение червей приписывает он силе рождения, а не гнили, которую силу сообщил Творец каждому роду зверей. Сколь нелепо и опасно было это учение наших предков! Если бы из гнили могла слиться, хотя одна тысячеглазая муха: то бы могли и деревья, и люди, и солнца. Какие же тогда могли бы мы иметь чувственные доказательства о бытии Творца? Ho это всегда будет чудом, как заносится семя столь многих насекомых в самые скрытные сосуды.

Посмотрю на небо!.. Между моим глазом и самой далекой неподвижной звездой есть связь или непрерывное движение света; а иначе я бы не мог ее видеть. Самое тонкое облако прерывает уже эту нить моего зрения. Но и облако это ведет меня к новому удивлению. Как возможно, кажется, тяжелой воде подниматься на легкий воздух и носиться над нами такой тяжести, какова есть море? О, если бы это случилось ныне в первый раз, и самые преученые пришли бы в изумление!

Неисповедимый! Я повергаюсь в прах, или лучше, в Отеческие Твои объятия. Здесь сокрою я лицо свое и стану плакать о хладнокровии моем, стану плакать и за братьев моих, которые столь мало взирают на Тебя. Сколь много я потерял, что столь мало размышлял о самых ежедневных чудесах могущества и благости Твоей! Но в высокое небесное училище я еще не готов. И сколь жалостно, что я здесь завишу от часа, который зовет меня теперь спать. Должно следовать! О, блаженная Вечность! в тебе не помешает уже мне сон заниматься рассматриванием чудес Натуры. Сердце мое веселится о минуте преселения моего в тебя.

27-е («Храняй Израиля, не спит всегда, не дремлет: печется Он о всех и наши вздохи внемлет»)

Храняй Израиля, не спит всегда, не дремлет:
Печется Он о всех и наши вздохи внемлет.
—
В Германии настало теперь время сна. В Москве, где солнце двумя часами заходит ранее тамошнего, большая часть людей уже в глубоком сне. А в Лиссабоне, где ныне солнце двумя часами с половиною садится позже, бедный еще работает, а богатой садится ужинать. Но и в России, и в Германии около миллиона людей не должны спать; как-то: караульные, почтальоны, приставники у больных и проч. Неужели мы дети или злодеи, что всегда должно нас стеречь?

Ночной караул есть доказательство наших грехов. Чем больше таких караульных, тем неприятнее то место. В каком страхе должна быть жизнь в таком городе, где тысяча караульных внутри и вне крепости перекликаются различными голосами! Счастливо то жилище, где всякий человек может наслаждаться своею собственностью и спокойно спать! Но где такое жилище? Суеверие, богатство, честолюбие и распутство ввели караул, который тем больше умножается, чем больше истребляются невинные нравы. Если это так будет продолжаться, то со временем десятая часть человеческого рода должна будет лишаться ночного покоя и не спать для сильнейших или легкомысленнейших и больных.

Жалко быть таким караульным! Сражаться с натурою так же тяжело, как и со грехом. Почти около миллиона людей не спит в нашей земле; сколько через это теряется телесных и душевных сил! Эта трата увеличивается особенно в так называемых просвещенных нациях; ибо что касается до диких народов, то они еще малые дети, которым спать должно, и некому из них быть на карауле. Кому надобно спать, и он, однако же, не делает этого по какому-нибудь злому намерению: тот не право служит Богу и миру.

Я пойду теперь спать. Не спи тот, кто может и должен! Но не всякий ли караульный захотел бы так же сделать, как я? – Благий Боже! сколь многие имею я преимущества перед другими! и чем я их заслужил? Бедные те люди, которые теперь мой стерегут дом, каких не понесут беспокойств в эту бурную и холодную ночь! а днем и не знают их вовсе. Какая неблагодарность! Нет, я почитаю вас моими друзьями и состражду вам, когда нечаянно просыпаюсь ночью и слышу ваш сиповатой голос под дождем или снегом. Но я должен, однако же, сказать, что вы не сохранили бы меня, если бы не было у меня вернейшего и бодрейшего Стража, кроме вас. Ваш Страж, сопровождающий вас на диких и темных стезях ваших, хранит меня, как зеницу ока. О, если бы мне слышать глас любви Его чаще, нежели ваш крик ночной!.. Бдите! придут некогда и мои бессонные ночи; и для того я ныне приготовлюсь к ним по телу сном, а по душе молитвою. Хранитель Израиля! некогда буду я подобен Тебе и в том, что никогда не засну и не задремлю.

28-е («Под сенью крыл святых Ты чад хранишь своих, и в тайной глубине Ты вновь рождаешь их!»)

Под сенью крыл святых Ты чад хранишь своих,
И в тайной глубине Ты вновь рождаешь их!
—
Наступает ночь; заключается каталог нынешних моих грехов: но милосердие Божие не оканчивается. Бог один знает все мои несовершенства грехи и нужды. Если бы я их так знал, как Он: я бы стал сердечно сожалеть о себе, столь бедном человеке, если не совсем отчаиваться.

Бог взирает на все сотворенное Им и в нынешний день; и это всё добро, чтобы краткозрящий и недовольный грешник ни возражал против того. Бог также видит все, что я ныне сделал; и в вечности испытаю, за что Он то признал. Мне кажется, что нынешняя моя дневная работа не совсем негодна; потому что я имел ныне много хороших мыслей. Счастлив бы я был, если бы никогда не проводил дня хуже нынешнего. Я подобен был песчаной пашне, на которой хотя мал и низок хлеб, но трава еще ниже. Конечно, если я сравню между собою самые лучшие и самые худшие мои поступки: то они будут гораздо отличнее, нежели как Арап от белого Европейца, которых никогда не должно почитать за детей одного отца; и мне кажется, что я ныне никого не обидел.

Милосердый Отче! я не хочу более защищать себя. Ты и без того почитаешь добродетели мои большими, а недобродетели меньшими, нежели каковы они суть. Искренний вздох есть для Тебя геройское дело. Но Ты ведаешь, сострадательный Друже, сколь тяжел он нам! Многие старики, ученые и храбрые люди умирают, не воздохнув никогда о себе. Это геройское дело сделаю я и теперь, прежде нежели пойду спать: ах! – я грешник, а Ты праведен. Я стыжусь слабостей моих и хочу их исправить; из любви и благодарности к Тебе хочу их исправить.

Та жила остановиться во мне должна, которая противоречит этому признанию! Я лучше не стану с Тобою, Всеведущий, нежели говорить ласкательски. Долго ли грешнику притворяться и смеяться над Тобою? Ты скоро, снимешь с него маску и театральное платье; как побежит он тогда от Тебя с наготой своею в смоковничный куст! Нет! я искренно исповедаю Тебе грехи мои и прошу милосердия Твоего; только благодати Твоей я ищу и всего ожидаю от Тебя спокойно. Господи! не отпущу Тебя, пока Ты не благословишь меня.

Приближается уже глубокая ночь. Но для меня будь она ночь смерти; милосердие Господне есть свет, окружающий меня! Бог состраждет душевному моему состоянию больше, нежели я. Он хочет, чтобы я был добродетелен, и я хочу того же: следовательно мы с Ним согласны в главной вещи. Преграды нет между нами, и Слово Его приводит меня всегда ближе к Нему. Яви нам, Боже, милосердие свое: ибо в Тебе надежда наша. Так, я и ближние мои (в числе которых не считаю я врагов Твоих) будут спать безопасно в нынешнюю ночь; ибо рука Твоя покрывает нас и милосердие Твое обещает нам небо.

29-е («Молитва к Господу возможет нас привесть; что чести сей для нас еще важнее есть!»)

Молитва к Господу возможет нас привесть;
Что чести сей для нас еще важнее есть!
—
Судя о достоинстве молитвы, кажется непонятным, для чего люди, а особенно честолюбивые, так неохотно молятся. Тюремщик, который дружески смеет говорить сквозь решетку с великим Монархом, слабо изображает ту честь, которую доставляет нам молитва или обхождение с Богом. Если Царь благосклонно слушает меня, пусть шпикуют меня, как хотят, слуги его в передней комнате. Если я внимательно беседую со Всевышним, то не слышу ни шума морского, ни угроз врагов, ни ласкательств греха. Кто жарко молится, тот восхищается в самое небо.

Каждое размышление о Боге есть молитва, и творит нас мудрейшими и, следовательно, достопочтеннейшими. Из одной беседы с Премудрым научаемся мы добродетели гораздо больше, нежели из десяти философических систем. Великодушный надзиратель бедных и самый верный в несчастье друг поступает либо как во сне, либо долженствовал уже давно образовать себя по Богу. От человека, которой совсем не молится, ничего даром не получишь. Да и тот, кто молится, требует также платы (ибо мы всё делаем из награждения), но только в вечности, а не здесь. Мы удивляемся великодушию Авраама, хотевшего принести в жертву единородного своего сына; приходим в изумление о Асафе, который все хотел принимать от руки Божией, хотя бы тело и душа его изнемогли; но если бы мы столько же обращались с Богом, сколько они: тогда и мы то же могли бы делать. Молитва возвышает человека выше себя самого и есть единственное облегчение в смерти.

О, вы, протекшие часы уединения моего, когда могло бы открыться мне небо, если бы я простирал к нему сердце и руки свои! как бы я желал выкупить вас и принести в жертву Богу! О, лета юношества моего, когда я просто молился и был умнее и счастливее, нежели ныне! не свидетельствуйте против меня; ибо вы составляете высокое благородство дней моих. И вы, толпы болезней и бедствий, в которых я видел, слушал и призывал Бога! я бы и вас желал возвратить, дабы вы были наставниками моими. – «Боже! пошли мне крест, дай врагов и прекрати жизнь!» – необыкновенная молитва, но для многих весьма разумная. «Боже! дай мне счастье, друзей, изобилие и вечную здесь жизнь!» – худая молитва, доказывающая нашу суетность и подобная челобитной ремесленника, который желает быть министром или фельдмаршалом.

Всевышний! это дерзнул я беседовать с Тобою, будучи прах и пепел. Прости мне все грехи и несовершенства: ибо Ты свят и совершен. Будь мне милостив здесь и там; ибо без милости Твоей всё ад. Благослови друзей моих, обрати врагов моих и освяти всех нас. Небо и земля исполнены славы Твоей, и сердце мое воспламеняется, размышляя о делах и обетах Твоих. Вот, с дерзновением простираю к Тебе руки мои и исполненный веры говорю: Ты мой! – Пусть тысячи грешат теперь вокруг меня! но душа моя возносит Господа, и дух мой радуется о Боге, Спасителе своем. Вечный мой Вождь! я Твой, а не земли. И в уединенный час смерти, когда я не услышу более языка смертных, и когда Ты только будешь меня слушать, весело и дерзновенно воскликну или пронемотствую, или только помыслю: я Твой, Господи, и ничей более; Твой во всю вечность. Аминь!

30-е («О, цепь существ живых из Бога протяженна! Чудесна столько ж ты, как и Создатель твой»)

О, цепь существ живых из Бога протяженна!
Чудесна столько ж ты, как и Создатель твой;
Тобой моя душа с мирами сопряженна,
И Бог соединен в тебе всегда со мной!
—
Так, эта неразрывная цепь, от Архангела до солнечной пылинки объемлет всё и представляет перед Богом целое. Ничего не достает в этой лестнице, и потому каждая тварь весьма важна в своем роде; а иначе могло бы не быть в ней некоторых ступенек. Не только образ и сила, но и различное продолжение тварей тесно сближены друг с другом.

Ныне заключаю я месяц, то есть почти шестисотую часть человеческой жизни. Эта мера только для человеков; а у каждого животного есть своя. Для слона месяц есть почти трехтысячная часть жизни его; для мухи почти вся жизнь. Известны такие насекомые, которые живут один только час; сколько же степеней между ними и такими зверями, которые живут по два века! Итак, человеки находятся в средине; хотя и то вероятно, что мы дольше бы всех тварей жили на земле, если бы род жизни не сокращал наших лет.

Есть ли порядок в этом различном веке тварей? Без сомнения должен быть; только мы весьма мало его знаем. Следующие правила, может быть, основательны и возбудят к дальнейшему размышлению.

Чем долее животное носится в матернем чреве, тем медленнее растет. Чем больше стан его тела и чем разумнее душа, тем дольше живет. Приняли за правило, что животное может жить в шесть раз более против того времени, в которое он совершенно вырастает. Следовательно, нам бы надлежало жить до полутораста лет; но натура наша расслаблена грехом.

Напротив, чем меньше зверь носится, тем ранее начинает плодиться. Чем меньше материи стоит он натуре и чем глупее: тем ранее умирает. Глупые скоты вкуснее и сочнее, и скорее даются в руки. Просвещенные нации всегда воздерживались от мяса хитрых зверей; как то: слонов, верблюдов, обезьян, лисиц, собак, кошек, бобров и проч. Из учтивости к этим тварям, верно, никогда бы сего не делали. Рено, конечно, должен служить бедному своему господину и телом, и душею; и, кажется, так учредило Провидение, чтобы глупые животные хитрым, а нехитрые глупым служили пищей.

Итак, пей гроб кровь мою и ешьте черви меня! Это не есть беспорядок, хоть и кажется нам так. Человек, без сравнения хитрейший дубов, попугаев, слонов и китов, неужели должен жить меньше этих тварей? Это было бы не натурально. Мое сокращенное здесь пребывание должно быть вознаграждено в другом мире. Вечный Боже! от Тебя ожидаю я всего. Сколько получил я доброго от Тебя в этот месяц! О, я бы тяжко согрешил, если бы хотя мало стал сомневаться в будущей Твоей милости.

The post Беседы с Богом, или размышления в вечерние часы на каждый день года. ч. 4 – НОЯБРЬ appeared first on НИ-КА.

О правом увещевательном слове и начальствовании (ч.1, п.75-397) Сборник писем (из части 3) преп. Исидора Пелусиота

О правом увещевательном слове и начальствовании (ч.2, п. 406-700), сборник писем (из части 3) преп. Исидора Пелусиота

Письма с обличениями и увещеваниями к священникам пр. Исидора Пелусиота (из части 3)

The post Сборник «Письма по темам Исидора Пелусиота кн. 3» appeared first on НИ-КА.

1-е октября («Боже! коим жизнь имею и дыханье! Сподоби, чтоб я мог предаться весь Тебе, и волю не мою — Твою иметь в себе»)
2-е («Едино на потребу есть. Ах, даруй мне сего познанье»)
3-е («Когда бы не с таким искусством совершенным чудесные мои создал Ты очеса»)
4-е («Почто я сам себя отчаяньем терзаю, не зная и того, что мне полезно есть, Господь Помощник мне, почто я унываю?»)
5-е («Источник света! Ты причина сих чудес; к Тебе дух от земли и нощи воспаряет»)
6-е («О, Боже! искренность мне в сердце насади; дай к истинной любви охотное влеченье»)
7-е («Из Бога свет, любовь и сила истекают, в них твари жизнь свою и сущность почерпают»)
8-е («Земным посеянный, восстану я небесным, из плоти выйду сей духовным и чудесным»)
9-е («Когда и при вине огнь дружбы не являешь, ты хладен, сжат как лед и ад в себе скрываешь»)
10-е («О, Агнец Божий! Друг невинно утесненных»)
11-е («Бог все творение чудесно сохраняет»)
12-е («Ужасен грех! Страшись! сколь мал он не бывает»)
13-е («Что в здешней жизни я, трудясь, обресть могу, когда не к небесам путем ее бегу?»)
14-е («Хранишь меня, когда в нощи я засыпаю; Тобою я живу, Тобою и дыхаю»)
15-е («В кого я верую, Тот есть; Его я знаю, и вечный дух к Нему из праха возвышаю»)
16-е («Закон Твой в шествии путеводитель, свет»)
17-е («Все громы съединясь един составят гром, и купно возгремят пред Божиим судом»)
18-е («Ты милосердием мой дух преисполняешь»)
19-е («Мой дух тень счастия земного презирает, стремится в небеса, в них все обресть желает»)
20-е («Хотя в грехах кто утопает, спасать его Господь желает»)
21-е («Бог ведет, что есмь, что буду я, и чем, Ему предамся я всеискренне во всем»)
22-е («Господь обилие и скудость посылает: Он жребий каждого премудро назначает»)
23-е («О, Бог, живущий внутрь сердец! Прими мольбы и обожанье»)
24-е («Сей день мне небеса и землю предлагал, но я без действия день важный потерял»)
25-е («Во славу Божию я должен веселиться, но радость не со вне, извнутрь должна излиться»)
26-е («Я, падающий лист, в сей день совсем завяну»)
27-е («Ты в сердце весишь мысль, движенья замечаешь, слов следствия моих и дел всех исчисляешь»)
28-е («О, сердце! не скрывай себя в сгущенный мрак»)
29-е («Когда покоилось времен безбрежно море, тогда уж зрел меня в уме всесовершенном, я был перед Тобой, не вшедши в бытие»)
30-е («Спаситель всех детей зовете к себе, лобзает. Страшись и трепещи, кто чад сих соблазняет!»)
31-е («Нас каждый месяц здесь во всем переменяет, и день и каждый час ко смерти приближает»)

1-е октября («Боже! коим жизнь имею и дыханье! Сподоби, чтоб я мог предаться весь Тебе, и волю не мою — Твою иметь в себе»)

Боже! коим жизнь имею и дыханье!
Сподоби, чтоб я мог предаться весь Тебе,
И волю не мою — Твою иметь в себе,
Внутрь сердца вспламеня любви благоуханье!
—
Несколько миллионов братьев помрет в сей месяц, а еще больше станут немочь. Лист опадает, так как и многие слабые человеки! поля голы, сады стоят в разодранном рубище, и вся Натура лишается сил. Неугомонные птицы, подобно ласкательным лизоблюдам, оставляют нас при этой нищете, и самый любящий общество жаворонок, получает себе плату за свои песни на пшеничных полях, улетает и спешит в счастливейшие страны. Хотя и летают еще некоторые птички по лугам нашим, однако же пискливый их монотон изъявляет недостаток и нужду их. Так по прошествии хорошей армии остаются больные и утомленные, влачась жалостно по песку.

Вот качество сего месяца; и он еще за то требует платы. ― Печальные представления! расходы чувствительно умножаются. Надобно запастись зимним платьем, дровами и провиантом на несколько месяцев подобно мореходцам. Что это не есть малость, в том многие бы, живущие в избах, поклялись нам со слезами. Там отец, сидя при лучине, думает, как бы защититься от ополчения зимы. У матери катятся на груди слезы, которые младенец вместе пьет с молоком. Она не может их отереть, от того, что отогревает ему красные руки своими руками. Четырехлетний ребенок плачет, что он должен еще и эту неделю ходить босым. Бедной фамилии не на что починить печи, умалчиваю уже, послать за дровами. Плата за работу откладывается всегда до завтра! и что ж должен тогда делать сей художник, или ремесленник? Короче сказать: я вижу в сей комнате гульбище, в котором враги поставили свой лагерь. Я слышу вздохи, которые будут в аде ужасать тебя, жестокий богач!

Такую трагедию играют не далеко, отсюда шагов за сто; да хотя б то было и версты за две, так не захочу ли я заплатить рубля или полтины, чтоб посмотреть ее? и какие трогательные явления представятся мне там! Но хотя младенец получит себе теплую колыбель, ребенок башмаки, мать нужное платье, а отец выкупит весьма нужное орудие, которое он заложил при рождении последнего своего любимца, и все домашние его будут снабжены хлебом и дровами: однако же это будет такая сцена, при которой зрителю конечно плакать должно; потому что актеры будут играть роли свои со слезами на глазах. О, если бы мог я хотя друзей своих уговорить, чтобы они достали себе билеты для нашей трагедии! Но о, горе! все почти охотно смотрят в театрах на худое подражание, нежели на самую натуру.

Печальные представления сего месяца! они влекут ко гробу многие мои удовольствия. Ах, если бы мне его прожить! Но я в руке Божией: Он отверзет мне путь. И этот месяц имеет также свое добро. Он мало по малу приучает меня к холоду, а иногда некоторым образом представляет и лето, и сверх того он есть месяц вина. Октябрьские дни еще сносны, грехи октябрьские и неблагодарность в собирании винограда несносны; за что скорее надобно с упомянутою фамилиею оголодать и замерзнуть. Сколько бы она восхищалась, если бы была на моем месте! Стол и постель действительно слишком для меня хороши. И так будь довольна, душа моя! ибо Господь твори тебе добро. Я стану так жить, чтоб Он мог всегда творить мне добро.

2-е («Едино на потребу есть. Ах, даруй мне сего познанье»)

Едино на потребу есть.
Ах, даруй мне сего познанье,
Чтоб мог в едино ум мой ввесть,
В едино устремлять желанье!
—
Боже, охотно слушающий! услышь теперь молитву мою о небесной мысли. От человеков я должен скрываться некоторым образом: ибо если бы они видели меня в настоящем моем образе, то я бы многим подал случай грешить; с Тобою же Отче небесный, могу я искреннее и чистосердечнее обходиться. И так в тишине, и негодуя на себя самого, исповедую я пред Тобою, что, о, горе, ум мой слишком землян. Подлинно не сделается он совсем небесным, пока я буду дышать земным воздухом. Но противоречащее сердце мое всегда не право мыслит в том, будто бы уже я был довольно добр. Конечно, если бы не мог быть лучше.

Весьма земляны мысли мои, в чем имею я всякой день печальнейшие опыты. Модный поступок, городская новость, или что-нибудь лестное мыслям моим, суть те приманчивые блюда, на которые я столь жадно бросаюсь, что отлагаю и Библию и оставляю для них Христианские размышления. Теперь я взял эту книгу для того, чтобы заняться духовными размышлениями; но что, если бы где-нибудь вблизи заиграла трогательная музыка; если бы глазам моим предстало что новое, или щекотливое для моего вкуса? Я не стою за себя; может быть, я отложил бы вечернюю свою молитву. Боже, благодеющий вовеки! зри, коль я непостоянен в служении Тебе. Я хочу хоть иногда быть с Тобою; но Ты должен закопать и преградить мне все распутия, а иначе сила необузданного моего воображения отвратится от Тебя.

Молитвенница моя важнее великолепнейшей аудиенции ― залы Великих. Мысль о небе полезнее всякой пенсии на земле. Это сказывает мне Христианский разум. Но всегда ли сердечно верю я этому? Подобно такому дитяти, которое, забыв все увещания и научения, мчит под дождем, или валяет в песке новое свое платье: ах! я стыжусь отнести к себе это сравнение; столь оно резко! О, если бы я был хотя подобен сему резвому дитяти, дабы с боязливостью стыдиться пятен своих, плакать при угрозе и обещать исправление! Но я не редко еще отваживаюсь защищать себя пред Богом!

Я должен любить место моего рождения; но небо есть отечество мое. Земля может кормить тело мое, ласкать ему и требовать услуги; душа же моя, да живет единственно для неба, доколе позволит ей союз ее с телом. Если бы приехал ко мне теперь близкий друг, которого я не видал несколько лет; то я бы о путешествии его проболтал с ним до полуночи. Стыдно мне быть должно, что часто во время молитвы находит на меня сон! О, если бы Бог и вечность были в каждый час главною моею мыслию, и я бы все земные свои сокровища почитал за суму странника, наполненную гнилыми корками и разодранным платьем! Отечество уже пред глазами его, а ночь только настает! О, я безумный! всегда думаю, что у меня мало еще запаса. Нужное хотя отягчает, но и подкрепляет.

Иисусе Господи, дай мне небесную мысль, и сердце, превзошедшее все земное, какое Ты и ученики Твои изобразили мне. Пока Ты не вызовешь меня, я должен пребывать на земле; но я стану только ногами дотрагиваться до нее, a не поклоняющимся лицом. Кровь Твоя облагородствовала меня; я принадлежу к вечному великому миру: следовательно подло говорю и делаю, когда не есть сердцем ученик Твой. Блаженная вечность! когда я прославившись могу возопить: Господи мой! теперь я весь Твой!

3-е («Когда бы не с таким искусством совершенным чудесные мои создал Ты очеса»)

Когда бы не с таким искусством совершенным
Чудесные мои создал Ты очеса,
Не пользовало б мне быть солнцем освещенным;
Не мог бы я взирать в лазурны небеса.
—
Глаза ― Всеблагий! сохрани мне зрение мое до самой кончины моей, пока буду я зреть небо, дело рук Твоих.

Если надобно нам видеть что-нибудь, то лучи света должны падать на наше око и проникать во-первых сквозь прозрачную роговую кожицу, во вторых сквозь водяную влажность, в которой находится глазная звезда, то есть черная, голубая или серая кожа, в средине которой есть круглое, черное отверстие (зеница), которая по мере светлости или темноты сжимается или расширяется. За этим следует, в-третьих, весьма также прозрачная кожица в виде маленького зажигательного стекла (кристаллы хрусталика), за которой есть весьма светлая стеклянная влажность, которая наполняет всю впадину глаза. Луч света, преломляясь многоразлично в сих различных плотных материях, изобразуется в самой задней части глаза на белесоватой сеточной коже, или стене, а отсюда нервы идут к мозгу и здесь оканчивается знание наше. Все чудное в строении этом наполнило бы все фолианты: однако ж здесь и ученые остаются еще при азбуке.

Если бы око не было круглое, то мы не могли бы вдруг видеть ясно столь многие предметы; также и обращения его не столь были бы легки. Место, которое занимают глаза, есть самое выгодное. Они должны были как возможно быть ближе к мозгу. Если бы они были ниже, то не могли так далеко видеть путь, как ныне; не говорю уже, что они во всех частях тела больше были бы подвержены опасности. Хотя число глаз у различных тварей чрезвычайно велико, так что находятся такие бабочки, у которых есть больше 34000 глаз: однако ж нет ни одной такой твари, у которой бы было меньше двух, чтобы одним повреждением не лишиться совсем зрения. Удивительно, что мы обоими глазами видим предмет одинаково, когда каждое око смотрит на него особенно. На примере: когда я держу против свечи палец так, что свет закрывается им, пока я смотрю на него только правым глазом: сколь же скоро закрываю правый и открываю левый, то уже свет не закрывается пальцем, и однако ж я вижу его одинаково. Столько-то сильна над нами привычка! И какие средства к защищению имеют наши глаза? Кости, которые окружают их на подобие вала; брови и волосы ресниц, которые подобно палисаднику защищают их от дождя, пота пыли и мошек а особливо проворное закрытие ресниц, которое скорее самой молнии, при наступающей опасности. Не достойно ли все это обожения?

И что еще? каждое творение имеет свойственные себе глаза. Птица должна смотреть остро вдали и вблизи; крот в земле, рыба в воде; кошки и совы при весьма малом свете могут видеть. Бог пекся обо всём наилучшим образом. Заставь кролика с кротом поменяться глазами: они оба несчастливы будут. Заяц выпуклыми круглыми своими глазами смотрит для осторожности своей и вперед и назад в одно время. Чрез это получил он преимущество перед собакою, которая превосходит его в крепости и скорости. Довольно было с нее и того, чтоб она только вперед смотрела.

Человеку дано также свое зрение, свойственное благородству его пред прочими тварями. Но сколь ни драгоценен сей дар, человек однако же часто не уважает его. Часто меняет он острое свое зрение на тусклые очки. Творец ли сему виною? Нет, развратная жизнь. Всевидящий! прости мне грехи, деланные мною к погублению моих глаз. Освежи и укрепи мне их в сию ночь: с завтрашнего дня да будут они святее пред Тобою!

4-е («Почто я сам себя отчаяньем терзаю, не зная и того, что мне полезно есть, Господь Помощник мне, почто я унываю?»)

Почто я сам себя отчаяньем терзаю,
Не зная и того, что мне полезно есть
Зрю в нетерпении коварство зла и лесть.
Господь Помощник мне, почто я унываю?
—
Человек жалуется при всякой случающейся с ним нужде, и жалобам его нет конца. Из сего не надлежит ли заключить, что он либо точно знает, либо совсем не знает, что такое нужда? Но он есть дитя которое, кричит от малого поколения себя иголкою, и вдруг после того набегает на открытый колодезь, или прыгает и играет на крутой лестнице. Неизвестная нужда есть тема к размышлению нашему.

Есть нужда, которую мы чувствуем, но либо очень много, либо весьма мало. Мучительные чувствования тела и голодные страсти выжимают из нас слезы. Но когда образ жизни расслабляет здоровье наше или когда распутство и нищета умножаются в нас так, что из них рождается воровство и убийство: то мы, однако ж, продолжаем проматывать (их) с веселым видом.

Вздохи наши по большей части бывают подобны боевым испорченным часам, которые вместо одного часа бьют двенадцать, а вместо двенадцати один.

Бывает такая нужда, или беда, которой мы совсем не чувствуем; поскольку она еще только начинается или касается только души нашей. К этому классу принадлежат родители, которые смеются без передыху, когда дети их лгут хитрым образом; также люди, которые улыбаясь, собирают подати с других, хотя между тем душа нищенствует; и все грешники, которые нарядившись и, нарумянившись, танцуют в доме под рукою невидимой смерти. Душевная нужда есть опаснейший наш враг; когда мы встретим его с надлежащим оружием? Часто, когда мы напудрившись сидим на софе; она садится к нам дружески, обнимает нас, подносит стакан яда и мы сердечно бываем довольны. Если же мы лежим на болезненном одре, то редко мешкает этот неприятель, хотя мы ничего иного не думаем видеть, кроме войны и мщения. Если ты не можешь блаженно умереть, весь твой капитал есть не иное что, как косточки на счетах, и пышный твой титул имя гнусное.

Иногда нет никакой нужды, а мы кричим. Когда рука Божия схватит нас, дабы отвести от бездны погибели: мы воображаем, будто приходит на нас беда, подобно дитяти, которого снимают с высокой лестницы и отводят в комнату. Все определения и судьбы Божии относятся к этому, и самая смерть родителей, жены и чад. Правда, хотя и строго схватывают нас тогда, и мы еще получаем некоторый толчок: но Всевидящий зрел, что мы потеряли уже перевес и едва было не повалили лестницу.

Иногда не бывает никакой нужды, которой и мы также не чувствуем: но ее отвратил от нас Бог без ведома нашего; какой же и ныне всеблагий Господь не мог отвратить от меня беды, которая как тяжкая непогода валилась на меня? ―Сия мысль достойна нежнейшей благодарности во всякий вечер. Бог касательно сего оставил нас во спасительном незнании. Если бы мы знали всякий злой умысел, всякую хулу, тайно рассеиваемую, чтобы она принесла нам яд; или всякий ужас и соблазн, который Провидением отогнан от порога нашего: то днем никогда не были бы мы веселы, ночью не могли бы спать, и забвение Бога был бы неизбежный порок.

Боже! к Тебе взываю я во время нужды моей. Ныне снова я погрешил, и опасаюсь, чтоб не подвергнуться большей опасности. Избави меня, и я прославлю Тебя. Еще здесь в нужде и слезах исповедаю я, что Господь спас меня. Но когда буду взирать от небесного пристанища на бурные волны, и узнаю от Тебя, или от Ангелов и блаженных друзей, коль от многих со всех сторон нападавших на меня разбойников морских избежал я: тогда, о, Боже! освободясь от всякой беды, буду я хвалебною Твоею песнею.

5-е («Источник света! Ты причина сих чудес; к Тебе дух от земли и нощи воспаряет»)

Когда зрю тихое величество небес
Земля передо мной теряясь исчезает.
Источник света! Ты причина сих чудес;
К Тебе дух от земли и нощи воспаряет.
—
Здесь во храмине моей вижу я некоторые только малости, хотя бы они были выписаны из Англии, из Франции, или из Китая. Они стоили грехов, крови, опасности потерять жизнь, по крайней мере многого пота, прежде нежели привезены были сюда; и я помню всегда достоинство их только по рублям. Да и что ж в том великого, что Китаец лучше лакирует, Англичанин искуснее вырабатывает, а Француз деликатнее украшает? В основании самом все прах.

Но во храмине Божией (ибо я одну только из палат Его могу обозреть) все велико. Когда я из гостиной моей комнаты смотрю на небо, звездами усеянное: уподобляюсь заключенному в тюрьму, который сквозь решетку смотрит на Царскую помпу, когда она едет. Однако ж опасно, чтобы не простудиться; я выйду на двор, и там да распалит меня благоговение. Из комнаты смотрим мы на творение только сквозь флер.

Млечный путь, оная ночная радуга, или светлая полоса, простирающаяся через мою голову от севера к югу, какая порфира (мантия) Творца! Да, если бы то была хорошая попонка, то в знатных обществах много говорили бы о ней. Но поскольку это есть сорок тысяч солнцев с тысячами мириад планет, так и не споит труда, чтоб этим заниматься. ― Гнусный мир! злодеяние ли есть это или невежество?… Но ты, который имеешь познания и доброе сердце, говори громко о чудесах Творца, учись всегда точнее познавать драгоценные камни небес и отличать их от Богемских камней пышности земной.

Между седьмым и восьмым часом вижу я теперь во млечном пути, в зените, или прямо над головою моею, крест из звезд, который

принадлежит к созвездию Лебедя. У этого креста млечный путь разделяется на две части, которые после опять сливаются. На этой млечного цвета полосе находятся вообще темные пятна, как будто острова. Около восьми часов восходят на востоке семь звезд вместе (Плеяды) и видны бывают до седьмого часа, пока утром достигнут до зенита. Если бы я в сем созерцании звезд пробыл до самой полночи, то в верху на своде небесном нашел бы во млечном пути W из звезд что Астрономы Называют Кассиопея. ― И так опера на небе имеет великолепные перемены, музыку и гармонию; а мы наемники не разумеем этого; наемники в богатой одежде и пуховых постелях!

Язычники верили, будто одна из их богинь разлила по небу молоко; а предки наши за 300 лет почитали это за несовершенство в небе, за туманный пояс. Боже! сколь много научил Ты нас, что мы ведаем, что млечный путь состоит по меньшей мере из 40000 звезд, которые только бесконечно удалены от нас, что

Мы только хорошими телескопами можем видеть блеск их! Если бы эти звезды, хотя столь мало удалены были от нас, чтоб пушечное ядро могло долететь до нас оттуда в один миллион годов: то этот царственный путь ослеплял бы нас сиянием своим. Но это есть дальнейший мир, который предоставил Бог благочестивым в будущие училища и места прогулки. Считают там, 40000 звезд, или солнцев; но, о, любезной мой звездочет! не опасайся прибавить к сему и еще ноль, и тогда еще как придем в блаженную вечность воскликнем мы с горящим лицом: кто об этом думал! Этот круг величества окружает все небо, так что Антиподы наши видят, так же как мы другой млечный, путь, который нигде не оканчивается.

Боже Достопокланяемый, хотя и сокровенный! я недостоин и дыхания, если при таком созерцании стану зевать. Ужели я охотнее поползу на свою постель, нежели пойду в то место, где буду зреть лицо Бога моего, пред которым все солнца бледнеют? Господи! научи меня мыслить важно и велико, и искать неба.

6-е («О, Боже! искренность мне в сердце насади; дай к истинной любви охотное влеченье»)

О, Боже! искренность мне в сердце насади;
Дай к истинной любви охотное влеченье,
Незлобие во мне и правду соблюди;
Не допусти иметь ко ближнему презренье!
—
От грубых обид ближнему можно еще воздержаться, а особливо когда они в то же самое время изобличаемы бывают. Но есть неизвестные оскорбления ближнему, которые за ничто считаются, потому что они не важны.

Весьма мало уважают честь ближнего, когда выпускают хотя одно слово, или слушают его, кивая головою, которое может его сделать презренным или смешным. Сатирический поступок, двусмысленная речь, сострадательное пожимание плечами, или такой разговор, в котором некоторым образом зацепляют его, могут быть для него совсем вредны. Даже в присутствии оскорбляем мы его, когда равного ему осыпаем похвалами, а о его преимуществах ни мало не упоминаем; или когда посредственно обличаем его в погрешностях. При горбатом не должно говорить о Адонисе, или о прекрасном стане человеческого тела.

Мало уважаем мы разум ближнего, когда осмеиваем то, что ему кажется важным. Если умерла у него любимая птичка, или собачка: то мы огорчаем его, когда осмеиваем его печаль. Если он сильно желает какой-нибудь безделки, то разве мы хотим увеличить через то стыд его, что смеемся ему в глаза? Вообще жар всякой страсти должен быть потушен, прежде нежели, мы можем приложить полезные врачевания. Ловить или перебивать всегда слова у ближнего, находить доказательства его неосновательными, и сухо выговаривать ему, что они суть то-то: захотели ли бы мы, что бы поступал с нами так и самый ученейший?

Мало уважают здоровье ближнего; когда принуждают его пить много и худого вина, или есть такую пищу, которой желудок сварить не может. Эта погрешность была наших предков; мы учимся лучше потчевать. Столь же есть оскорбительно, когда мы всякому хотим на шею навязать свою диету, своего медика или покрой платья. Кто теперь не может еще сидеть в натопленной комнате, того не должны мы к себе просить; а он бы оскорбил нас, если бы позвал к себе в гости и заставил нас мерзнуть.

Мало уважают ближнего сон, удовольствие, безопасность и благоговение, когда во всем том делают ему помеху. Когда сребролюбивый мой сосед работает во всю ночь: он обогащается, а я лишаюсь сна. Если есть у меня павлин, или собака, и я могу догадываться, что соседи мои, а особливо больные, не могут заснуть от крика и лаянья: то это не должно быть для меня маловажно. Если с ремеслом нашим сопряжена неопрятность, вонь, шум: мы должны по всей возможности, хотя и с убытком, щадить глаза, носы и уши других. Дом, перед которым почти всякий день собаки кусают детей, или лошади бьются, почел ли бы за хорошее, если бы другой дом откармливал молодых волчонков, которые бы скотам его наносили вред? И наконец, молитва ближнего должна быть нарушаема только в крайней нужде. В этот час люди по большой части либо молятся, либо спят; надлежало бы теперь ходить по улицам на цыпочках. Знатный человек, когда ему погода и здоровье дозволяют, не посылает за каретою, но из человеколюбия идет домой пешком из компаний. О, божественный муж, за тебя хочу я молиться, дабы Бог еще продлил жизнь твою на земле, неимущей любви! Больные около утра станут тебя благословлять за геройский твой поступок.

Но что я такое, когда сей друг человеков кажется мне смешным? Едва сотой части этих тонких модных грехов коснулся я теперь! Премилосердый Иисусе, дай мне симпатически ощущать, когда хотя самый низкий воздыхает, или клянет меня за оскорбления мои. Как могу я тогда молиться?

7-е («Из Бога свет, любовь и сила истекают, в них твари жизнь свою и сущность почерпают»)

Из Бога свет, любовь и сила истекают;
В них твари жизнь свою и сущность почерпают.
—
Религия, ученость, художества, споспешествующие к сохранению выгодности и улучшению жизни, составляют круг всех наших проницаний. Поскольку ныне беспрестанно стараются о распространении их, то можно сказать: мир всегда становится умнее. Чем далее мы смотрим на прошедшие века, тем темнее и грубее представляются нам вообще понятия человеческие. Правда, были такие земли, например Греция, где известный род познаний превосходнее был нынешнего; однако ж сколь худо напротив было благороднейшее познание, Религия!

Следовательно, все земли и все роды познаний, а особливо Богу и человекам приличествующую Религию должны привести в одну сумму. И тогда можно будет сказать, что никогда не бывало столь много разумных человеков, как в нынешнем столетии. Вспомним только, какие важные открытия сделаны за 300 лет! Приятно бы было посмотреть, если бы у нас был реестр всех чувствований; какие имели люди в 50 столетиях. Нужные и полезные вещи не столь легко забывались, и остроумные люди, или какие-нибудь приключения почти всякий год нечто к ним прибавляли: таким образом с возрастом мира возрастали и познания человеческого рода. Если бы Авраам ― и что Авраам? если бы предки наши, жившие за 500 лет перед этим, услышали проповеди наши, прочитали полезные наши сочинения, посмотрели на домашние наши уборы и изящные выгодности; если бы нашли они, что у нас в редком почти доме не умеют письма писать: они бы пришли в изумление. Так и мы, если бы посмотрели теперь на некоторые прошедшие столетия и могли обозреть все бывшие изобретения и познания! Разумные Римляне не изобрели стремя к седлу, и от того самые храбрые рыцари скоро расслабевали. Но по прошествии тысячи лет многие изобретения будут казаться весьма натуральными, которых мы ныне либо не ищем, либо не находим.

Изящное учреждение Божие, что мир просвещается только постепенно! Иначе же Бог должен бы был творить чудеса на чудеса: но Он этого не делает, когда может достигать цели своей через Натуру, как данный Им закон. Многие познания и открытия в прежние времена не были полезны. Без Ботаники, Химии и Анатомии многие могли обойтись; но как размножились болезни, то и они стали нужны. Столь же мало было нужды учиться из книг экономии, как еще земли не столь были многолюдны, и люди не столь много проживали, прогуливали и проматывали. Но вообще Бог улучшает пребывание наше этим всеобщим приращением наших познаний. Всегда что-нибудь новое! Это обращает на себя внимание наше и ободряет наше прилежание. Открытие Америки новые движения возбудило в человеках. А дабы нам не заснуть, но всегда ближе познавать Творца своего, не проходит ни одно десятилетие, чтоб познания нашей Религии не получили нового откровения, хотя бы то было посредством Философии, Физики, Истории, или знания языков, описания путешествий и проч.

Благодарение Тебе, Всепремудрый! за каждое полезное изобретение. Еще за тысячу лет пекся Ты через то и обо мне. А что я живу не в детском, но в мужеском возрасте мира: какое важное преимущество! Конечно, Ты потомкам нашим еще больше вверишь познания; однако ж если только я верно употреблю и то, что мне вверено к хвале Твоей: я благоразумен буду. О, если бы мне всегда быть так разумному, и размышлять о том, что будет со мною после сей жизни.

8-е («Земным посеянный, восстану я небесным, из плоти выйду сей духовным и чудесным»)

Земным посеянный, восстану я небесным,
Из плоти выйду сей духовным и чудесным.
—
Если то драгоценно было: стоило труда и работы. Вот надгробная надпись человеческого рода! Несколько времени прыгаем мы по цветам; но как скоро настает осень, мы зябнем. Кто бывает безопасен хоть на один час в жизни своей? Дитя на грудях, юноша на бале, или старик в больнице? В каком множестве болезней и дерзких Хамовских людей обращаемся мы? О, если бы не ободряла нас будущая лучшая жизнь: мы бы принуждены были всегда стараться только пьянствовать, дабы не примечать тысячи бездн, окружающих нас, и не слышать трещания перекладин над нами.

Если бы хотя одного дня слезы слились вместе, какой бы то был журчащий ручей! Или если бы стеклись все вздохи: произвели бы гром, от которого побежала бы всякая тварь; но несчастнейшие человеки не подали бы им своей помощи. Они называются братьями, которые смеясь выжимают эти горькие слезы и вздохи; или которые без всякого сострадания играли бы и скакали среди сего множества плачущих людей, хотя бы плакали о них самые Ангелы. В первых неделях жизни нашей мы не можем еще смеяться; но как мы переменяемся, когда во взрослых летах не можем, и не хотим уж больше плакать, даже смеясь сказываем грехи свои, смеясь смотрим на нужду ближнего и смеясь же умереть хотим!

От сей слезливой жизни младенца скоро освободит меня смерть. Тогда начну я быть взрослым человеком. Тогда удовольствие мое не будет уже зависеть от хлеба, платья, денег и ласковых минок, и я должен буду радоваться пред троном Божиим; потому что никакой не буду иметь причины печалиться. Здесь каждый сжатый мускул, каждая засорившаяся жила, каждый напряженный нерв тела моего может разрушить все воздушное здание счастья моего; а там я в руке Божией и никак это мучение не прикоснется мне.

Пусть теперь поставят мне пред глаза гроб мой! Правда, он также есть яд земли, однако ж это есть последнее уже уничижение, которому она подвергнуть меня может. Вот стоит он с печальными своими украшениями, которого основание стружки. ― Робкое сердце! для чего трепещешь? может быть, сей страшный гроб уже покрывал меня зеленой тенью при прогулке моей; и так мы уже с ним знакомы. Тогда за прогулкою опять последовал грех, труд, печаль. Но теперь скроет он меня в безопаснейших тенях. Охотники перестают гнать; охота кончилась! сколь покойно лежать во гробе!

Искренно ли радуюсь я о небесах? ― Всеведущий, помилуй меня, если я землю предпочитаю еще им. Роди во мне отвращение к ней, дабы я всегда жаждал истинного покоя. Научи и меня почитать за благодеяние гроб и могилу. А Ты, Господи Иисусе, на которого я обращу глаза мои, когда они помрачатся, и которого Имя буду я немотствовать уже тяжелым и сухим языком, проведи меня безопасно сквозь ночь смерти, исполненную ужасов! Тогда, утомясь от последнего сражения, и став бездыханен, паду в объятия Благодати Твоей. Пусть здесь плачут ближние мои, их число не велико, и слезы будут для них плодородным майским дождем. Ближние же мои в горних обителях, бесчисленны как звезды, восторжествуют, узрев меня грядуща во блаженство. Да будет ежедневною целью моей приготовляться к лучшей жизни! Стремился ли я ныне к ней так, чтоб теперь мог спокойно заснуть?

9-е («Когда и при вине огнь дружбы не являешь, ты хладен, сжат как лед и ад в себе скрываешь»)

Когда и при вине огнь дружбы не являешь,
Ты хладен, сжат как лед и ад в себе скрываешь.
—
Настало время собирания винограда. Но как сильно бы вы ужаснулись, веселые виноградосбиратели; если бы узнали все многоразличное зло, какое произвело в половину века это ваше вино! Разгорячась им, братья вынимают свой мечи, и как уже выйдет шум из головы, тщетно оплакиваем бывает бездыханный друг!

Какой приятной вкус, какой крепительной запах; какую целебную силу имеет в себе этот дар небес! Старики молодеют, выздоравливающие выздоравливают скорее, дружество и компании одушевляются им; однако же многие убогие не вкушают в жизни своей этого благодеяния Божия.

При первом взгляде покажется нам, будто виноград растет не в надлежащем месте, потому что он любит теплые места; а огонь его больше всего спасителен северным странам. Однако ж Бог устроил так, что где родится виноград, там меньше пьют вина. Полуденный житель прохлаждается при источнике свежей воды, и давит виноград для братьев, в холодных местах живущих. Самый здоровый и сладкий виноград растет между 40 и 50 градусами широты следовательно в самой средине полушария нашего, дабы через то облегчить коммерцию со всеми странами. Ближе к северу ягоды кислее, а ближе к югу вина гуще, но редко оттуда выпускаются. Это последнее есть для нас непознанным благодеянием; потому что эти вина весьма горячи, и для того вредны были бы нам; и лакомство наше при таком дорогом провозе слишком дорого бы нам стоило. Если кто скажет, что это не было Творческое намерение, но натуральное следствие климата и место способное к произведению вина: такое возражение ничего не значит. Не Бог ли учреждал Натуру? Не зрел ли Он следствия законов Натуры? и не уставил ли их с намерением? Не могла ли Норвегия производить вино посредством подземного огня? Да и все ли южные страны способны к деланию вина?

Но теперь посмотрим на поступки человеков. Все народы запретили употреблять этот дар либо из корыстолюбия, либо из суеверия, Египет гнушался вином, для того, что нет в нем виноградных гор; однако ж Фараоны их приказывали выжимать в стаканы сок из виноградных кистей. Магаметово запрещение вина вышло также частью из политических, частью же сумасбродных намерений. Другая бесчестная сторона людей есть обман и подмешивание яда, свинец, огарки серебра и другие вредные примеси. Никакой тигр столь дружески не убивает. Но купец еще чаще подкрашивает свое вино. Вино должно быть для нас то же, что для дерева навоз. Молодым и здоровым деревам он по большой части бывает вреден, также и старым и больным не всякий навоз равно полезен. Неумеренный из виноградного сока выжимает себе пьянство, раздоры, убожество, подагру, каменную болезнь апоплексию и проч. Наконец нравственное зло: грехи и неблагодарность пред Богом! Кого Бог воспитывает при дорогих, винах, от того требует Он многого.

Боже, прости и мои в сем прегрешения! Я не хочу во зло употреблять благость Твою.

10-е («О, Агнец Божий! Друг невинно утесненных»)

О, Агнец Божий! Друг невинно утесненных,
Спаситель гибнущих грехом обремененных,
О, Отчая Любовь! не отвратись от нас
Спешащих к пагубе своей во всякий час.
—
Я и сам того не знаю как я счастлив; потому что миллионы Христиан заступлениями своими ежечасно изъявляют Богу нужду мою и молятся о благополучии моем. Иисус Христос сопряг всех своих членов молитвою, Отче наш. Ежеминутно молятся Отцу нашему на небесах, дабы Он всегда паче благоволил мне открыть царство и свойства свои. Когда еще я ем, тысячи уже голосов вопиют за меня паки о хлебе. Когда усматриваю пути к погибели, истинные Христиане взывают к небесам, «чтоб они были заграждены для меня″. Так, когда я беспечно лежу и сплю, Американские Христиане молятся, чтоб Всемогущий сохранил меня от всякого зла.

Краснеть должен я от стыда, когда почитаю себя слишком бедным и оставленным! Я называю того счастливым, для стола и платья которого сто поваров и художников работают, хоть тайно и клянут его. Поистине давно бы уже я был изгнан и осужден, если бы заступления верных не испрашивали у Бога столь многого времени благодати; оставь его и на сей год: не посекай еще его, Долготерпеливый!

Но для чего Я всегда молюсь только за себя? Разве недостоин и не имеет нужды ближний мой, чтоб я беседовал о нем? Отче, прости мне и этот грех… Я стану часто препоручать Тебе чад Твоих, и нужды их находить важнейшими моих. Кроме этого весьма, малым помогать им могу ― да и то весьма не охотно; и так буду теперь сердечно молиться за других.

Защити, Иисусе Господи! церковь Твою, и да уменьшается всегда число гонителей, к собственному их благу! Да просветит Слово Твое темные страны и благослови всякую полезную проповедь и писание. Заступи милостью Начальников наших. Ты ведаешь окружающую их опасность; потому что добрые люди с наивеличайшим только трудом едва протесниться могут сквозь толпу насмешников и ласкателей. Если бы они беседовали только с лучшими человеками в области своей: сколь бы блаженно потекла жизнь наша и чад наших! Укрепи их, Боже праведный, мечем Твоим да право правят «Слово Твоея Истины»! Напоминай богатым, знатным и ученым, сколь велик талант их, который должны они отдавать в рост.

Есть у меня кровные друзья; но они либо скрывают от меня свои нужды, либо слишком увеличивают их. Умилосердись над ними, Отче, ради Иисуса Христа. Сохрани и благослови благодетелей моих (к числу которых принадлежит всякий работник), и также врагов моих (которые часто бывают величайшими благодетелями души моей), чтобы они — но я бедной опять начинаю за себя молиться, хотев молиться за других! Иисусе Господи, Твои и купно мои братья имеют нужду в моей молитве. Ты ведаешь, как одни из них охают теперь на горячей болезненной постели, а другие, сидя на пережеванной соломе, помышляют со слезами на глазах, что к завтраку нет у них ни куска хлеба. Помоги, Господи, в нуждах их. Но потряси внутренность врага Твоего, который теперь крадется блудничьими или воровскими путями. Если только согласно это с премудростью Твоею то ниспровергни его и хульника осиянием Твоим, как некогда Савла. Услыши молитву всех нас, в палатах или шалашах находящихся. Внуши вопль в кораблекрушении, смешанный со звоном цепей; благоговейные вздохи пленников и хрипение умирающих. Помоги, Господи, и мы получим помощь! И как я теперь засну, то услышь других молящихся за меня!

11-е («Бог все творение чудесно сохраняет»)

Бог все творение чудесно сохраняет.
Что спит теперь зимой, весною оживляет.
—
Зимний сон зверей показался бы нам невероятным, если бы мы не видали его своими глазами. Обыкновенный сон есть брат смерти; но он кажется совсем не похож на него.

Зимний сон многих зверей есть среднее между этими двумя, то есть полусон и полусмерть. Из этого можно чему-нибудь научиться.

Из всех зверей избрал Бог только некоторые роды к этой великой истории; из насекомых весьма многие, из птиц также многие, например всех набережных и морских ласточек; а из четвероногих некоторые, как-то: горностаев, черепах и сурков. Все эти спящие животные приготовляют себе постель, или гроб заранее, и ведут прежде особливую диету. Потом засыпают и спять полгода. Пред вставаньем своим оборачиваются так, чтоб удобно было открыть свой гроб или чтоб по таком долгом посте скорее найти себе пищу. Они стараются еще и о выгодностях своих, некоторые гусеницы выпрядывают себе спальню, другие ― устилают чем-нибудь, а иные гладкою делают. Горностай из соломы делает себе постель; причем что должно приметить, что все эти приготовления делают они заранее, пока еще не наступил мороз и голод.

Если бы мы прошли зимою чрез все эти гробницы, то мы бы подумали, что то лежат мертвые тела.

Весьма многих насекомых, а особенно гусениц, нашли бы мы превращенными, одетыми пеленами и как бы набальзамированными, как мумий. Могли ли бы мы увериться одними своими силлогизмами, что все это не есть смерть, но возникающая жизнь? Остановка сил, крови или соков, рождает смерть. Следовательно, обращение их в этих спящих должно идти порядочно, хотя медленнее и тише. Но из этого должно заключить, что эти движущиеся соки необходимо должны иметь некоторое испарение; что и бывает. Гусеницы теряют через зиму несколько весу, и они должны бы были умереть, если бы испарению их воспрепятствуемо было намазыванием масла. Горностай, кажется, совсем не дышит: однако сердце его движется, хотя в десять раз медленнее и слабее: ибо летом в одну минуту оно по крайней мере 150 раз сжимается а в полумертвом состоянии около 15 раз.

Какая же польза в этом учреждении? Весьма великая. Не упоминаю уже о том, что житницы, кладовые и жилые покои безопасны бывают от них; беда бы, если бы лакомая нетопырь повадилась в наши кухни, a смелый горностай в печи. Главная же польза та, что это можно сравнить с могилою и воскресением нашим. Различие действительно не велико. Многие гусеницы после долгой зимы оставляют под землей нечто в виде обверченной землею слюны, из которой весною вырождается бабочка. Можем ли мы требовать большего подобия? Тело наше спит несколько сот зим, и прах его хотя далее рассеивается, но в этом нет существенного различия. Пред Богом все одно.

Идите же спать, звери! вы столь много отнимаете у меня страха пред гробом, что вы тем очень хорошо платите за то, что у нас едите. Может быть, вы при просыпанье вашем не найдете уже меня; ибо мне только надобно желать, чтоб я при зазимовании своем так же натурально сошел во гроб, как вы. Для вас всегда лето; но и моя зима пройдет, как я упокоюсь во гробе. Вы теперь весьма рачительно приготовляетесь ко временному вашему сну; а я еще прилежнее должен то делать. Но мой крепкий сон, или превращение мое, ежедневно сможет происходить. Боже, научи меня бдеть и спать, как Тебе угодно!

12-е («Ужасен грех! Страшись! сколь мал он не бывает»)

Ужасен грех! Страшись! сколь мал он не бывает,
Но аспида в себе зародыш он скрывает.
—
Хотя я и имел причину быть довольным нынешним моим поведением (преблагополучный, но весьма редкий день!): однако много наделано ныне грехов близ меня и около меня; и теперь еще порок производит новых уродов, так что я не могу не печалиться о чужих грехах.

Эта мысль, что ныне близ меня с презрением говорено было о Боге и Религии, мучит душу мою, предпочитающую всему Бога и добродетель. Разве за то поносить должно благочестивого человека, когда он без нужды не связывается слишком с миром? Примечание, какое мы наблюдаем в рассуждении умирающего, чтобы то есть удалить от него всякий голос порока, надлежало бы нам иметь и ко всем тем, которые ежедневно почитают себя умирающими. Или для чего не допускают детей видеть злодеяние, когда взрослый во многих случаях скорее их может быть обольщен? Однако и собственная моя польза делает мне отвратительными чужие грехи.

Подобно как заразительная болезнь долго носится около нас и туда и сюда, но наконец вдруг нападает и на наши дома; так вредит нам скоро или долго грех других людей. Не надлежит мне осмеивать хульника, потому что я верно буду в этом когда-нибудь раскаиваться. Хитрость распутных юношей, или искусных опытных любовниц, не предсказывает фамилии моей ничего доброго. Кто много долгов имеет, приплетает и меня в свою тяжбу, как великий банкрот, который разоряет дома и не ведавшие, что был в мире такой обманщик. Следовательно, если я хочу быть здоров и благополучен, должен желать, чтоб грехи всегда уменьшались; и плачевные должен иметь предвещания, когда они умножаются и ко мне приближаются. Какой барометр Государства для царствующих!

Самая большая опасность, которой угрожает мне грех другого, есть обольщение мое: ибо я слабый человек. Когда представляю себе тот случай, что я живу между нечестивыми, которые дали клятву победить добродетель мою и выдумали самые хитрые средства к вовлечению меня во грех; ах, трепещу и не надеюсь на благоразумие и твердость мою. Чем младше добродетели мои, тем с большим любопытством озираются они на все стороны, и тем удобнее можно убедить сих чад. Следовательно, я должен скорее расти в добром, дабы возмужать и уметь себе помочь. Но и тогда стоит только безбожнику сильному показать мне царство мира и славу его, или те предметы, которые больше всего я люблю: тогда может быть паду пред ним на колени, поклонюсь ему и стану перевирать за ним вольнодумческое его сумасбродное мнение.

Сохрани меня от этого, Боже и Искупителю мой! Ничто да не разлучит меня от любви Твоей: ни высота, ни глубина, ни богатство, ни глад. Ты плакал о грехах всех человеков, и я никогда не буду весел и хладнокровен в рассуждении их, но иногда стану, печалиться. Да и не терпел ли уже я от них много раз вреда и скуки? и допустит ли это ехиднино рождение продолжать мне радостно шествие мое к небесам? О, сколь достоин любви человек боящийся Бога! Он будет защитником и благодетелем, братьям своим. Прости мне грехи: Спаситель мой, какими я оскорбил или обольстил других человеков. Ты ведаешь их. Если бы я узнал их теперь со всеми их следствиями, не мог бы спать эту ночь.

13-е («Что в здешней жизни я, трудясь, обресть могу, когда не к небесам путем ее бегу?»)

Что в здешней жизни я, трудясь, обресть могу,
Когда не к небесам путем ее бегу?
—
После столь бесчисленных благодеяний, которые получил я с первой моей улыбки в колыбели, каких еще многих могу я ожидать по эту сторону вечности? Тамошние блага суть мои, и эта надежда есть главная должность наша: но здешняя надежда по большой части есть грех, или удобно ведет к нему. И так, легковерное сердце! сделаем теперь сему счет, и опыт (этот древний почтенный свидетель) поможет нам извлечь сумму.

Я еще доживу до будущего столетия, говоришь ты. Но если я пойду на кладбище, увижу там много малых гробов и надписи на гробе цветущей девы, или юноши, исполненного чаяний: станут меня увещевать, чтобы я ни одного дня не обещал себе наперед в жизни своей. ― Чистые радости бывают еще и после пятидесяти лет? какая ложь! они и теперь не совсем чисты. Если я после полвека еще буду таскаться из угла в угол, то хорошо бы было, если бы тогда ребята могли не смеяться надо мною, а родители их обходились со мною, как с дитятем, которого еще в колыбели качают. О, мир имеет свои учтивости: слуги его должны быть молоды и хороши; а старые редко показываются, когда потеряют нужную свою пенсию.

Всегда благополучные дни? Так! если капиталисты, рыцари и ученые первого класса всегда тщетно ищут этого камня мудрых; если здесь ни один человек не может совершенно благополучно прожить одного месяца: то мне должно либо умереть, либо приготовиться к несчастью. И не может ли быть жребий мой самый чувствительнейший? Ты заботишься о слабом здоровье жены; ты о детях близких к обольщению, и о добром их поведении, а ты еще о меньшем, как-то о друзьях, богатстве и чинах. Но скоро вы в полуотчаянном состоянии скажете: кто об этом думал? ― Никакой товар так худо не покупается, как неожиданный гроб и мертвенное покрывало. Весьма многие при пришествии смерти так неопытны бывают в сей торговле, как будто бы то была Американская коммерция. Сколько многие покупают такие домашние вещи, в которых никогда нет нужды, а о приданом во гроб позабывают, без которого обойтись нельзя!

Если бы я увидел себя теперь, каков я буду после тридцати или двадцати лет: то может быть я со слезами бы вскричал: ах, какой жалкий человек! когда Бог его возьмет? Возьми его, вечный Отче, во время благо! Я прошу и ожидаю всего от Тебя, но только там, а не здесь. Здесь буду я плакать, молиться, улыбаться чему-нибудь со слезами на глазах, опять молиться, опять плакать и править домом своим. Ho некогда буду простирать к Тебе иссохшие руки мои с болезненного одра, и как уже отнимется у меня и язык, стану изъявлять надежду мою пожиманием пальцев. И так Тебе живу я, Спаситель мой, и буду плакать, коль Ты признаешь это за доброе. Скоро исполнишь Ты всю надежду веры моей.

14-е («Хранишь меня, когда в нощи я засыпаю; Тобою я живу, Тобою и дыхаю»)

Хранишь меня, когда в нощи я засыпаю;
Тобою я живу, Тобою и дыхаю.
—
Некоторые достопримечаемости сна есть горькими упреками для непримечательности нашей. Они могут быть ежедневно наблюдаемы, и сколь многие умирают, не помыслив о них никогда!

Приготовления делаемые Натурою нашею ко спасению, и явственные напоминания о том, суть спасительны и мудры. Тело наше есть боевые часы, которые в известное время надобно заводить. Так, в крови нашей находят некоторый род прилива и отлива. Около 10 часов вечера кровь уходит больше во внутренние благороднейшие части из внешних; и от того руки и ноги бывают холодны. Головные, зубные и другие многие болезни столько умножаются, что большая часть людей ночью умирают. Не надобно охуждать сего попущенного малого зла; польза, какую мы получаем от сего отлива крови, далеко превосходит оное. Мы знаем, что к утру весьма холодны бывают у нас наружные члены: ибо кровь с 5 по 6 час меньше в них обращалась. Но когда Haтура скоро помогает себе: кровь больше движется от сердца и мозга, очреватев новыми духами жизни, и через то, как бы делает прилив, и самый больной засыпает, чувствуя некое облегчение. Из сего рассуждения виден вред ночного сиденья или спанья в жаркой комнате или постели; так же низкого лежанья больной головы.

В самом сне находятся многие исполненные любви учреждения Божия. Коль нужно, например, чтоб мы во время спанья оборачивались иногда, a особливо в детстве и старости! Надымающаяся кровью и к одной стороне прижатая голова заставляет ребенка, искать другого положения, так что поутру находят его лежащего головою в ноги. И поскольку члены наши с годами становятся малосочнее и суше, то часть мускулов и внутренности, которую давят другие части, терпела бы вред, если бы тело не оборачивалось и не отвращало через то оцепенения и судороги. Столь искусно поступает тогда машина наша! ― Но и душа принимает во сне также чудесные свойства. Одно только скажу: если мы предпринимаем назавтра что-нибудь важное, то по большей части просыпаемся в назначенный час.

Когда мы здоровы, то всегда после сна бываем легче и веселее, и самое тело почти на полвершка длиннее, a к вечеру опять теряет это приращение. Но чем больше рассматриваем мы учреждения Божии, тем больше открываем; так как в сумерки чем острее смотрим на небо, тем больше видим звезд. И даже всякий спящий имеет нечто отличное. Есть люди, которые к полуночи бывают весьма бодры, душою и телом и с самой юности не могут вставать рано. Кто изъяснит нам это?

Однако же мне уже довольно изъяснено, чтоб Тебя, Творец мой, найти в этом достойным любви паче всего. Одна из неизъяснимых достопримечаемостей при отхождении ко сну, есть неблагодарность, с которою столь многие человеки бросаются в постель. Что дитя может легко позабыть сказать родителям своим: прощайте, это понятно; взрослые дети, позабудем препоручать себя со благодарением небесному Отцу нашему, это уже не натуральной сон. Отче, сохрани меня в сию ночь! Благодарю Тебя за все, чем я ныне наслаждался.

15-е («В кого я верую, Тот есть; Его я знаю, и вечный дух к Нему из праха возвышаю»)

В кого я верую, Тот есть; Его я знаю,
И вечный дух к Нему из праха возвышаю.
—
Боже охотно слушающий! услыши вечернюю теплую молитву мою. Ты взираешь от престола своего на хвалящих и поющих духов, и на издыхающее насекомое. Отче, я принадлежу к Твоей великой фамилии, фамилии, которую Ты только один обозреть можешь. Я имею довольно причин взывать к Тебе о помощи и милосердии, а еще больше прославлять беспредельную благость Твою.

Я всегда еще есть слабое немощное творение; потому что не совсем еще освободился от греха. Но я вижу, что эта ученическая жизнь всегда ближе приходит к концу. Пусть так, если я честно исполнил свою должность (ах, если бы я мог о сем говорить без хвастовства): то пусть отнимется у меня здоровье и путь странствования; благодать Твоя будет умножаться во всю вечность. Детское раскаяние вознаградит потерянные мною лета юности. Я стыжусь сего, но радуюсь о Боге Спасителе моем.

Я получил ныне, ведая и не ведая, столь много доброго, и столь много мыслил и говорил бесполезного, что должен бы был скрыться от Тебя, как Адам, или как Иона: но я лучше с чистосердечием предстану пред Тебя, и больше стану надеяться, нежели бояться; ибо я имею Искупителя моего на правой стороне. Мало сделал я ныне доброго; но детское упование мое, что Ты простишь мне то охотно, есть столь благое дело, что я с удовольствием заключу день сей, и некогда самую жизнь мою.

Хотя и маловажно дневное упражнение мое, но я жду за него вечной на грады; потому что живу верою. Иисусе Христос, Ходатай между Богом и грешником не может меня отвергнуть; ибо я больше уповаю на обеты Его, нежели на все гадания совести моей. ― Раскаиваться и улучшать жизнь; я больше ничего не могу делать. Правда, это худая плата за долги; да и я не могу уплатить их, но полагаюсь на благодать. Да трепещет тот, кто ни раскаивается, ни исправляется, и следовательно не может веровать во Иисуса Христа! Самые Патриархи, ученики Спасителевы и все друзья Божии, упоминаемые во святом Писании, много имели погрешностей: но вера во обеты Божии отвратила все горы трудностей. И кто же меня будет осуждать? Сам Иисус Христос увещевает меня, научает и утешает; Он верно оправдает и ублажит меня. О, сколь бесконечно велик, мудр и любви достоин является мне Бог в Сыне своем!

Пусть все отрекутся Тебя и почтут грехи свои большими заслуги Твоей: но я однако ж к Тебе припаду, Иисусе Господи! и представлю Тебе сильные Твои обеты. Ты не отвергнешь меня; ибо я хочу спасен быть. Ты примешь меня к себе паки; ибо я, погибшее чадо, взываю к Тебе. Я не стану ни ласкательствовать, ни отчаиваться; потому что обое (то и другое) это есть богохуление. И хотя я не получил ещё совершенного спокойствия совести, однако ж при кончине моей дастся мне благодать; ибо я не престану молиться и улучшать жизнь свою. Теперь должен я просить защищения и помощи на эту ночь; но сколь должна бы быть мала вера моя и сколь неблагодарна за отпущение столь многих грехов, если бы хотя мало стал я сомневаться в покровительстве Божием! Нет Отче, в Твои руки предаю дух мой.

16-е («Закон Твой в шествии путеводитель, свет»)

Закон Твой в шествии путеводитель, свет,
Блаженство в жизни сей и радость подает.
—
Человек! если ты хочешь временно и вечно быть благополучен, то верь слепо тому, что и как тебе сказывается. Работай до последней капли крови и алкай до изнеможения. Бойся нездоровой пищи, так как бы она могла быть для тебя ядом, или сотворит тебе ад. Сними с детей своих последние рубашки, и отдай их нищим. Сиди сам при ночнике, а для алтаря покупай восковые свечи. Молись о всякой малости, а иначе ты ничего не получишь. И если же Провидение даст тебе хотя малое временное имение, то опасайся, чтоб оно не сделалось для тебя сетью погибели. Сноси терпеливо обман и обиду. Да будут совершенно беспорочны все твои мысли и дела; а иначе ты пропал! Не ожидай ничего, бойся всего и умри: там должен ты понести наказание; если нет у тебя никаких денег, нет и Искупителя.”

Страшные заповеди! которые от человека только могут происходить. Справедливые же требования Божии веселят сердце: ибо из них можно видеть, что они даны из любви.

Человек! чтоб быть временно и вечно благополучным, испытывай все, а доброе удерживай. Молись и трудись; но иногда и отдыхай, и наслаждайся с радостным и благодарным сердцем, что Бог тебе определил: ибо всякое создание Божие есть доброе, и ничто с благодарением приемлемое, не должно быть отметаемо (1 Тим. 4: 4). Любить начинай с самого себя; ты можешь снабдить детей своих хорошими дарованиями: и для того пекись о них, подражая небесному Отцу своему. Питай и одевай тело свое столько чтоб оно, или паче душа твоя не разнемоглася от того. Не верь, будто Господь неба и земли находит удовольствие в телесных жертвах. Бог дает и без молитвы нашей, и предваряет из любви самые неизвестные нам нужды. Не напрасно начальство вооружено мечем. Ежели кто и согрешит, то мы имеем себе заступника у Отца. И так утешайся в Господе; Он исполнит желание сердца твоего. Уповай на Него; Он все добро сотворит. Нет ничего осудительного в сущих во Христе Иисусе.

Вот, Отче, Твои исполненные любви требования. Что повелевают люди, то стоит денег, преданности, здоровья, покоя и крови. Ты запрещаешь роскошь, обман, зависть и мщение; для того, что мы через то можем быть нищи, гонимы, ненавидимы и больны. Ты повелеваешь молиться, повиноваться, быть умеренным и любить ближнего; для того что от сего зависит надежда наша, покой, продолжение жизни и дружба. И если добродетель бывает для нас трудна, то это происходит от злой нашей привычки. Хорошо ли делают дети, когда не хотят ходить учиться?

Ты мой Бог, и хочешь мне благополучия. Ах! научи меня веровать этому детски и искренно; потому что я часто к сожалению верю только одним языком. Вразуми меня, премилосердый Отче, да спасуся. Люди много бы еще нашли работы для меня, а Ты повелеваешь мне теперь идти на покой. Коль благ есть Ты, Господи!

17-е («Все громы съединясь един составят гром, и купно возгремят пред Божиим судом»)

Все громы съединясь един составят гром,
И купно возгремят пред Божиим судом.
—
Этою грозою оглушенный буду я тогда стоять; буду зреть последний суд и находиться при нем в величайшей славе просветленного тела; и не простым зрителем буду, но либо истецом, либо обвиненным. В обоих случаях буду трепетать. Это торжественное подтверждение сделанного уже при смерти нашей суда Божия есть важное приключение для всякого человека. Однако едва один из ста хотя мало готовится к сему великому празднику в течение сотни дней. Какое собрание! сам Бог, Ангели и мир человеков присутствовать будут. Вся земная пышность, кукольная игра в сравнении с оным. Судия будет среди сего великого собрания. Судя по нынешнему нашему телу, лица будут тогда покрыты бледностью смерти или огнем. Скрежет зубов, трепетание сердца, ломанье рук и от ужаса и тоски подгибающиеся колени, будут отзываться в самом аде. О, Боже, в каком положении буду я тогда находиться, столь гордо и упрямо здесь живший?

Частью буду я тогда, как истец, вызывать и открывать такие дела, о которых я здесь уединенно жаловался и препоручал Богу мщение за них. Это по сути грехи, которые охотно бы я желал погребсти в вечную ночь; потому что они суть самая худая моя сторона, или потому что открытие их будет началом ада некоторым из друзей моих! Если я здесь изнемогал в бедности, то должен буду обвинять того несчастного, которой не хотел мне помочь. Худые учителя, нерадивые родители, прельщающие друзья и строгие начальники, при всяком пункте обвинения будут трепетать, как преступники. Всякое сродство кончится. Един Бог будет Господь и Отец. А чтобы оправдать себя, если только можно будет, грешник будет восставать против своих родителей, сродников и даже не пощадит собственных детей своих, но будет стараться складывать на них долг свой, или по крайней мере разделить с ними, как некогда Адам обвинял возлюбленную свою Еву: ибо уголовное дело уничтожает всякое дружество. И в кораблекрушении сын отца сталкивает с доски, которая хочет тонуть.

Частью же буду я, как обвиненный стоять пред судилищем, онемев, если тогда Иисус Христос не вступится за меня! И поскольку все на земле было одно с другим связано, то и деяния человеческие будут ссылаться одно на другое. Многое убийство, отчаяние голодной фамилии и другие пороки, за тысячу верст от меня сделанные кем-нибудь, будут касаться и до меня; и может быть через десятые, через двадцатые руки сделал я такое злодеяние, к которому никогда не почитал себя способным.

В этой пучине грехов, где самые потерянные часы и мертворожденные чада будут кричать на убийц своих; при этом вихре обвинений, в которые самые мученики и святые вовлечены бы были, если бы Бог не помиловал их за добродетели; в этом вопле самопроклятия и отчаяния, в объятом пламенем мире, под ниспадающими сферами, при громовом гласе Судии и тоскливом вое ада ― помилуй меня, Иисусе Господи!

18-е («Ты милосердием мой дух преисполняешь»)

Боже! Ты меня до днесь препровождаешь;
Ты милосердием мой дух преисполняешь.
—
Беспредельны были доселе благодеяния Твои ко мне, Боже и Отче мой! Грехи и дохновения мои исчислить можно, но благодати Твоей нельзя; ибо жизнь моя есть сплетение премудрости и благости Твоей. Я стану в сей день детски радоваться о милости Твоей; сердце мое да трепещет от желания быть благодарным.

Коль многих превосхожу я в здоровье, в состоянии и чести! И если бы я был еще хотя полубогат, то бы еще тысяча человек стали мне завидовать. Больше счастья, нежели разума ― это только можно сказать о…а я, слава Богу, не стыжусь своих родителей, и, о, если бы я совершенно исполнял праводетельные их намерения! Я могу почти сказать, чтоб Бог воспитал меня как любезное свое дитя. Правда, я видал печали и опасности смерти: однако же Бог сохранил меня от них, так что Я могу теперь радоваться о том, и не известно ли мне, что многие страдания послужили мне к счастью? Что мог бы я сказать и о всех, если бы употребил их к улучшению образа мыслей моих? Кто бы я был, если бы я теперь пьяный и с окровавленною совестью бросился на постель свою? Кто бы был, если бы стыдился молиться Богу? если бы кошелек мой и домашние уборы были похищенное чужое имение? и если бы добрые люди произносили имя мое, пожимая плечами. Боже, Тебе обязан я сим искренним сердцем, которое (при многих погрешностях) любит однако же добродетель и гнушается пороком. Твоему, учению обязан я, что я ни суевер, ни вольнодумец. Твое есть, что ум мой чувствует нежнее, нежели как я иногда желаю по причине земных моих привязанностей. Один молодой Римлянин плакал, смотря на картину дел Александра великого, и подражал им: собственные мои прежние добрые поступки должны быть этой картиною. Они должны меня унижать, для того, что их мало; но и ободрять должны, дабы будущие поступки мои были еще благороднее и благочестивее.

Захотел ли бы я еще начать снова течение моей жизни? Когда ищу подтверждения или отрицания на этот вопрос; то открывается мне часто скрываемое главное намерение. С охотою бы я начал жить, если бы стал убегать всякого греха, и для того бы только возвратиться опять в юношество, чтоб быть лучше и полезнее. Но чего еще мне желать? Благодарение, благодарение должно быть должностью моею до самого гроба. Премилосердый! и о сем будешь Ты промышлять в свое время наилучшим образом. И мой гроб оросит нежный друг слезами: ибо и я плакал по своим друзьям. Если с возрастающими годами будет уменьшаться число искренних друзей моих, то по крайней мере не совсем не будет их у меня, когда я буду иметь добрые качества. Да хотя бы я должен был здесь жить и умереть, как чужестранец: но отечество и честь моя небеса. Оттуда буду я между друзьями Божиими с улыбкою взирать на этот день, и буду весь Твой, благий Боже!

19-е («Мой дух тень счастия земного презирает, стремится в небеса, в них все обресть желает»)

Мой дух тень счастия земного презирает,
Стремится в небеса, в них все обресть желает.
—
Сколько бы гнусна была душа наша и сколь достойна обожания земля, если бы она могла нас насыщать своими волчцами, или милосердовать о нас всесильно. Но высочество духа нашего далеко превосходит все карточные домики, куклы и колокольчики. Хотя и играем мы ими в свое время; но как станем поумнее, устыдимся уже ребячиться.

Разве вы думаете, что бессмертную душу можно удовольствовать какою-нибудь скромною суммою золота, так чтоб она ничего больше не желала? Не пройдет четырех недель, как уже она требует новой награды. Хорошо! Натура выходит из пределов своих законов: вишни приносит в Январе и розы в Ноябре: все царства Натуры износят сокровища свои для приготовления кухни и гардероба этому счастливому дитяти. Все тщетно! Чем больше дает земля, тем меньше человек насыщается. Хотя бы она кормила его одними соловьиными языками, он бы все требовал нового и большего. Также весьма скоро насыщаются глаза и уши его. Строй ему всякий день новые великолепные замки: он все будет думать, что он от тесноты головою будет биться, или бояться, чтоб кто-нибудь из живущих и жить имеющих не сравнялся с ним в его чести. Короче сказать: земля, что ни давай, но желание человека превышает все. Спустя мало времени жажда больше возгорается, так как случается со страждущими водяною болезнью по принятии пития.

Заметить надобно, что чем грубее удовольствие, тем скорее начинает душа снова алкать. Напротив музыка, остроумие, дружество, ученость и все, что меньше смешано с землею есть питательная пища для духа. А капиталист, победитель, обожаемая особа, бывают всегда голодны, как зверь, называемый обжора, когда дух их с года на год зарастает тернием, как не паханная земля.

Из сего следует 1) что человек принадлежит к дому заблуждения, когда он хочет быть счастлив щекотанием своих чувств. Это называется хотеть вымыть белым Араба. 2) Земля не может быть нашим отечеством; потому что содержание ее иностранное и нездоровое для нас. 3) Удовольствие, или счастье, которого не приправляет разум наш, недолго нас забавляет. 4) Дух наш есть господин, а тело слуга. А кто это оборачивает, тот ведет худое хозяйство и делается банкротом. 5) Сколь велика и превышающая все земное душа наша! если бы всякое состояние и все стихии могли совершенно удовольствововать меня, я должен бы был стыдиться своего рождения. Чем бы отличался я тогда от лошади которая меня возит? Земля выгоняла бы меня на свою траву, и после с угрожением или ласкательством превращала бы в какой-нибудь сосуд. 6) Религия есть истина; она проповедует сообразно с Натурою моею. Если бы она обещала мне только столетнюю жизнь, и кроме камней и металлов из гор, кроме овчин и холстов никаких благороднейших сокровищ, и кроме здешнего дружества, красоты и чести ничего продолжительнейшего: то я должен бы был верить, что Творец послал меня не в надлежащий мир. Духовные и вечные радости ни мало бы не унизили достоинства моего.

И это даруешь Ты мне, о, Всесовершенный, если я здесь больше буду жить для духа, нежели для тела. Ты только один можешь наполнить бездну души моей. Желания мои беспредельны, да и должны быть таковы; и Ты таков же. Сколь низко для человека желать только одной земли! Пусть все солнца, светящие в небесах, будут мои; но что мне в них без Тебя? Тысяча лет есть малый день для меня; потому что я дух и сотворен по образу Твоему, Безконечный! Ленивое тело клонится теперь в постель. Что оно пред душою?

20-е («Хотя в грехах кто утопает, спасать его Господь желает»)

Хотя в грехах кто утопает,
С намереньем добра бежит,
Доколе в мире сем дышит,
Спасать его Господь желает.
—
Я хотел бы быть благочестивым человеком, да не могу. Вот ложное пожарное письмо, которое дьявол уже изодрал и бросил; а многие миллионы нечестивых довели себя им до самого ада. Извинение греха страшнее убийства и предательства. Если бы во всем творении хотя один глас, желающий следовать воле Божией, не был услышан, и принужден бы был жить по дьявольски: самые Ангелы онемели бы в хвалении Бога. Такое неуслышание возбудило бы на земле страшное молчание, а в аде горькое поругание.

Нет! добродетель везде представляет нам себя и умоляет нас. Одною рукою подкрепляет нас она в сражении и борьбе со грехом; а другою показывает нам небо. Самые тираны слушают ее, и она во Имя Божие отправляет у них посольство свое. Она ласкает колеблющегося юношу; просит невинную, но уже полуослепленную девицу; бросается на колени со слезами пред обидчиками и убийцами; идет за порочными в спальню или в темницу; говорит важно с насмешниками Религии, и грозно с умирающими злодеями. Записная книжка ее является вместе с душою человеческою пред судом Божиим

Важный вопрос: добродетель ли больше, или порок разговаривали со мною в жизни моей? Надобно быть весьма уже в злобе погруженну, если только порок говорит со мною. Добродетель говорит по большей части долее и сильнее нежели, как сердце желает. И по тому на десятом году дрожа делаем мы грех; еще и на пятнадцатом скоро является пред нас добродетель с просьбою и угрозами если случится новое обстоятельство и случай ко греху. Но если кто лет до сорока оскорблял и обижал всякого, то уже нет у него разбора ни в благодетелях, ни в согражданах, ни в тех, кто говорит ему похвальные речи. Если скупой через тридцать лет никому полушки даром не давал, то сколько ни кричи больной нищий перед окнами его, пойдет с тем же. Кто через несколько лет ни однажды не вспомнил о Боге и о кончине своей, пред глазами того жена падай в обморок, или дитя желай себе смерти от бедности; он ни мало сам не тронется. ― Горе вам, забывшие Бога, скупые и обидчики, что вы при таких обстоятельствах не слушаете вопля грозно умоляющей добродетели.

Куда ни взгляну, везде вижу побуждения к страху Божию. Стоит только открыть глаза и уши, всюду услышу и увижу призывания Божия. Беспомощное дитя и плачущий нищий суть посланники добродетели. Слышу ли я кого клянуща или моляща, она делает мне свои на то примечания. На бале и в церкви, в уединении и многолюдстве, и хотя был я пустынник, то она говорила бы со мною о Боге в тенистом древе, в поющей птице, в обросшей мхом горе, или в блистающей звезде над главою моею. Так, когда, кроме рыдания, все около меня будет тихо, и я спокойно стану умирать: тогда благочестие невидимо будет молиться за меня, стоя у головы моей. Ибо Ты, святый Боже, скорее откажешь нам в бытии, нежели в добродетели. Онемей порок! я хочу слушать добродетель! Так, я слышу и теперь в тихом вечернем часе побуждения ее. Милосердый Боже, я слышу и следую ей. Веди меня по Твоему совету, и наконец прими в славу Твою!

21-е («Бог ведет, что есмь, что буду я, и чем, Ему предамся я всеискренне во всем»)

Бог ведет, что есмь, что буду я, и чем,
Ему предамся я всеискренне во всем.
—
Страшного стоило труда и весьма отважных предприятий захотеть человеку грешить сплошь целый месяц. Увещания родителей, догматы Религии, честь, друзья, здоровье, деньги и самая совесть, все должно быть отвергнуто и презренно. Но со всем тем порочный грешит иногда с принуждением себя: ибо смерть есть, тайный подкоп, которого и самый храбрый не может перескочить, разве только перелететь. Если бы никто не боялся смерти, земля была бы ад.

Но страх, какой наводят будущие грехи, еще более побуждает к благочестивой жизни: ибо он ужаснее страха смерти. Трепетать от смерти могут и скоты; а гнушаться грехами разум заставляет. Грех со смертью есть мать с дочерью. Если мы от той ничего не имеем, то сия ничего нам не родит. Порочный только умирает; добродетельный же засыпает.

Мне возможно делать многие грехи; к чему и расположен. Если Илия и Соломон впали в грех в старости своей, от каких же я могу быть безопасен? Если я не имею никакого лучшего защитительного средства против греха, кроме сего: что скажут обо мне? что я по времени и обстоятельствам буду жертвою всякого порока. Могут еще родиться, или быть в связи со мною такие люди, которые, как обольстители с ревностью заступят во мне место дьявола. О, если бы всякий знал, что он после двадцати лет может сделаться дураком, или дьяволом: может быть стал бы стараться, чтоб добродетель и смерть не столь страшными казались ему ныне, и искреннее искал бы их помощи. Своевольные мысли и уголовные преступления приводят иногда к одному концу.

Вероятно, что я, получив исполнение желания долго жить, стал бы делать много таких дурачеств, которые достойны осмеяния. Всякий год учатся знать, даже против воли, многие пути греха, придавать пороку маску добродетели, и через то вмешиваться в чужие грехи; от чего в старости бывает душа так проста, что не трудно ее обворожить. Твердость образа мыслей моих зависит либо от Слова Божия, либо от тысячи других обстоятельств, как-то, от потери имения, от богатого наследства, от хитрого соседа, или от темперамента друзей моих. Кто может предсказать, где играющие волны выбросят на берег мертвое тело? Кто не утверждается на Слове Божием, должен всегда от времени до времени обличать себя, что он был неразумен. И нигде столь гнусен не бывает грех, как если он высматривает из-за морщин. Буду ли я в старости сносен Богу и человекам? ― Если я еще по эту пору зевал и не старался о вечности: то должен по крайней мере ныне принять какие-нибудь важные правила, дабы после десяти лет не быть дитятем или чудовищем.

Боже! не оставь меня, ибо весьма много обольстителей. Если Ты не поможешь мне, я скоро сделаюсь, нечестивым. Даруй мне добродетель и годы; одержи легкомыслие мое; окрыли добрые мои намерения; не дай мне с осуждением пасть во гроб. С сего часа в каждый день стану я стараться быть Тебе подобнее: и после 30 или 50 лет буду либо любви достойным стариком, либо другом и почитателем Твоим в небесах.

22-е («Господь обилие и скудость посылает: Он жребий каждого премудро назначает»)

Господь обилие и скудость посылает:
Он жребий каждого премудро назначает.
—
Удовлетворению нужд различных народов восхищает меня и движет к поклонению. С какою мудростью и милосердием все устроено! Стыд человечеству, что некогда были такие люди, которые приписывали слепому случаю устроение мира!

Северные страны не были бы населены, если бы Бог не сотворил там животного называемого рено, которое любит мох, противится стуже, бегает с санями по снегу и находит под ним себе корм, которое доставляет жителям пищу, платье и всякие выгодности, и кровь их разогревает скорым движением. Нет зверя человекам полезнее и кротче сего. И для того премудрый Творец произвел его в тех только странах, которые не столь плодородны и где жители мало работать могут по причине холода и темноты. И поскольку в жарких поясах также мало родиться может хлеб, и человек не много работать может от расслабления: то и этому Бог помог; однако же не таким же родом животных: ибо Творец не оставил в делах своих единообразности, и скорое движение было бы здесь вредно; но Он помог растениями, а особливо шоколадным деревом. Удивительно сколь употребителен этот род пальма или орешины! Оно доставляет род хлеба, овоща, молока, вина, воды спирта, уксуса; из него вьют веревки, делают посуду и бумажную материю, масло и проч. Сверх сего сотворил Бог для самых жарких стран еще другие растения, или деревья, которые в этих сухих землях ночью собирают росу и через то доставляют прохладительную воду в довольном количестиве. Черепахи и растение, называемое Гродбаум, служат Индейцам Аптекою и хлебным магазином.

Но не довольно сего, что благий Творец сократил в этих климатах работу страждущих от стужи и зноя человеков; Он дал и некоторым умеренным поясам чудные вспомогательные средства. Великие полосы в Америке не были бы населены, если бы ловля бобров не приманила туда людей. Во многих местах, а особливо в Персии и Тартарии течет из земли горное масло, или смола (нафта), которая при целебных своих силах заступает место корабельной смолы, лампадного масла; а если она ожестеет, можно им топить. В Молдавии в некоторых странах собирается весною роса с растений, на которой плавает хорошее масло. Там производит Натура железные шары. В Венгрии бросают в воду железо и после нескольких недель вынимают оттуда весьма хорошую медь.

Приметить должно, что Натура пустые только земли так обрабатывает; а где есть руки к обрабатыванию их, там производит она материалы грубее. Если бы у нас росло шоколадное дерево, еще бы больше было у нас ленивцев, которые суть зараза добродетели. Впрочем чего у нас нет? Мы всем довольно снабжены, хотя и больше Индейцев и Лапландцев должны работать. У нас есть лошади, овцы, лен, железо; а если чего-нибудь и недостает, как же быть?

Приснотекущий Источник всех даров! сколько восхищается сердце мое при рассматривании промысла Твоего о неблагодарных человеках! Лапландец обожает своего рено, а я часто попираю ногами благороднейшие дары Твои. Не много народов, которые так тепло и мягко лежали, как я на своей постели: следовательно никакая нация не должна столь жарко благодарить Тебя, как я. Велик, достопокланяем есть Господь, пекущийся о душе и теле! Небеса и земля! скажите: не есть ли велик и достопокланяем Бог наш?

23-е («О, Бог, живущий внутрь сердец! Прими мольбы и обожанье»)

Всех мыслящих существ Отец!
Любовь, Твое именованье;
О, Бог, живущий внутрь сердец!
Прими мольбы и обожанье.
—
Предмет любви моей определяет мою любовь. Быть без всякого чувствия и страсти есть опасная тишина, при которой мы не достигнем к пристанищу. Чем совершеннее и благодетельнее особа, или вещь: тем правильнее любовь моя к ней. Но если наклонность моя, подобно флюгеру, вертится от всякого ветра: то разум и сердце мое достойны сожаления. Я рассмотрю теперь переменчивость любви моей.

Как еще я был в руках родителей и дядек, предмет любви моей была полуразодранная кукла, или конек из палочки; ибо я был дитя, немногого требовал: и они были благодетели мои для того что, сокращали мне время. Тогда маленькая рука моя скорее хваталась за яблоко, чем за золото. Потом дошла очередь до пестрых и блистательных вещиц. С летами начинал уже больше смотреть на лица людей, нежели на игрушки свои, и, к сожалению, искал совершенства их больше в коже и платье, нежели в душе их. Я считал их великими благодетелями, когда они меня рассмешали; и я бы делал это справедливо, если бы удовольствие это было продолжительно: но они, так же как и золото, титул, мода и всякое провождение времени, во что я попеременно влюблялся, суть гнилые лоскутья, которые недолго носятся.

И по тому юношеское человеколюбие превращается со временем в обидчивость, жестокость и суровость.

Если я отберу самые лучшие предметы земной любви моей, то совершенство и благодеяние их есть только малозначащая монета, которую скоро запретят. Добродетельные родители, супруга, дети и друзья, конечно достойны любви, но любви умеренной: ибо, что великого в совершенствах ее, когда мы должны им во времени сострадать, погребать их и видеть истление их, или когда они при душевном нашем страдании или при смерти могут только поплакать? Ни одной капли крови не может прибавить мне земной благодетель, не говорю о жизни и благополучии. Я желаю иметь столько, что кроме Бога ни кто не может быть подателем мне Даров.

О Ты, который всегда ведет меня, когда руки дружества водившие меня сначала, давно уже истлели! Ты, которого красота никогда не увядает, но возрастает с разумом моим, которого мир всегда великолепнее кажется мне, чем больше рассматриваю его, и которого любовь никогда не изменяется, как любовь родителей к детям своим! Боже, единый и вечно любви достойный! со стыдом исповедаю я, что я давно не люблю Тебя подобающею любовью. Я ревную, когда кажется мне, будто Ты других больше меня любишь и жалуешь; но ах! нежная любовь Твоя ко мне не запечатлена ли кровью возлюбленного Сына Твоего! Я стану взирать на блага мира этого как будто мимоходом, а Тебя никогда из глаз моих не выпущу. В самой молнии и громах буду находить Тебя прекрасным и в самой разлуке души моей с телом Божественным и достопокланяемым; ибо, когда откроется гроб мой для поглощения меня, к кому простру тогда иссохшие мои руки? ― к Тебе, вечно любящий Отче! к Тебе. Есть у меня один только достойнейший любви предмет: это Ты, еси Боже мой!

24-е («Сей день мне небеса и землю предлагал, но я без действия день важный потерял»)

Сей день мне небеса и землю предлагал,
Но я без действия день важный потерял.
—
Пусть Календарь называет дни, как хочет; а для меня нынешний день самый важнейший. Прошедшее время проиграно, проведено во сне, забыто, или по крайней мере не так употреблено, чтоб я мог быть им доволен. Будущее покрыто еще непроницаемым мраком; и как бы оно ни было хорошо, оно еще не мое. Нынешний день стоит как Иосиф между своими братьями. Старшие ждут его милости; а иначе они погибнут. Вероятно, что и потомки их погибнут, если нынешний день не умилосердится над ними.

Как я родился, превозмог опасность смерти; и чего я ожидал, то

была жизнь краткая, вопля исполненная. До нынешнего дня сотню смертных опасностей могу счесть, которых я избежал. Как выбивались у меня первые зубы, я был от смерти почти на одну пядь. Но тогда были еще у меня друзья, которые плакали смотря на мои слезы; а теперь счастлив я, если другие не смеются мне, когда я плачу. И если я теперь с исполненного печалей одра моего (ибо беспечные только засыпают скоро) посмотрю в мир, то обещает ли он мне хотя половину того, что я имел в юности моей? Может ли он мне возвратить умерших моих друзей?

Если я умру в эту ночь, день этот будет важнейшим для меня; потому что он решит жребий мой и так он есть день моего рождения. И я могу (какая дивная власть!) могу избрать себе в отца либо Бога, либо дьявола. Кого люблю, того я и дитя. ― Чудесное свойство человека, что он ежедневно может делаться новым человеком. Сад не может ныне этого сделать, но стоит пуст и сух, как грешник. Но и самый злочестивейший, о котором каждая добродетель плакала ныне поутру, может еще в этот вечер возбудить радость, в небесах. Такой род всемогущества имеет слабый человек, но только на короткое время. Я могу жить, умереть, молиться, клясть, беситься и мудрствовать, но только ныне, а не завтра. ―Завтра? ― Вероятнее, если бы я сказал после двадцати лет. Теперь могу беседовать с Богом, a завтра кроме смерти десять препятствий случиться может. И если здесь не буду с Ним говорить детски то Он возгремит ко мне там во гневе и устрашит меня яростью своею.

Отче! Отче мой, ради Иисуса Христа! Ты меня устрашишь; это будет Тебе чувствительнее, нежели мне! Доселе носил Ты меня на руках своих, а теперь уже ли брошусь я в ад? ибо где нет благости Твоей, там ад. О, если бы я разумел всю цену дня сего! И на небесах еще будет он для меня важен и приятен; либо я вечно буду его, или лучше, мои мертвые радости пережевывать и вкушать осуждение.

Что мне до ада? я рожден к небесам, и уже теперь, Отче мой, приближаюсь к Тебе столько, сколько может слабый сын земной. Это я! на отвергни бессильного моего благодарения. Помилуй меня, что я не столько радуюсь о помощи Твоей, сколько должно. Но я есть всегда еще новорождаемое дитя, которое только щупает и с закрытыми глазами кричит, чтоб его взяли на руки, хотя оно уже давно на руках. Но когда же я доволен буду, я, который всегда больше хочу иметь, нежели издержать? Каждый день, следственно и ныне начинаю я новое столетие благодеяний Твоих, Господи! Ты наградишь в вечности и теперешнюю мою молитву. Я буду молиться, хвалить и ходить пред Тобою непорочным: тогда будущее не будет мне ужасно ради Иисуса Христа. Слышите это, вы, будущие дни мои! слышите небо и земля: с нынешнего дня я стану жить больше для Бога! этот день да будет судьею надо мною!

25-е («Во славу Божию я должен веселиться, но радость не со вне, извнутрь должна излиться»)

Во славу Божию я должен веселиться,
Но радость не со вне, извнутрь должна излиться.
—
Сколь мало благоразумные родители желают, чтоб дети их всегда вздыхали и отчаивались: столь мало и Бог требует от нас, чтоб мы всегда плакали и печалились. Чем довольнее мы Богом, тем приятнее Ему. Так, радость от чистого сердца есть добродетель и должность. Блажен! кто исполняет ее. Я не разумею здесь телесных радостей, которые голову занимают, а сердце оставляют пустым. Духовные радости превосходят сии.

Радость, основывающаяся на скоропреходящих вещах, или которая зрителям и соучастникам стоит слез, а со временем и нам самим того же бы стоила, и которая в тесном только угле тела нашего находится, а между тем неограниченная душа мрет с голоду: такая радость есть род пароксизма в лихорадке, когда тело дрожит и болит голова. Так дети играют в войну, представляют себя героями, раздирают платье и по возвращении домой, бывают за то наказаны от родителей. Смех наш показывает кто мы таковы.

Радость, которая больше действует на душу, выливается непосредственно из Бога и в Бога возвращается; эта духовная радость достойна человека. Хотя она не трясет стен хохотаньем своим и не ржет по залам и улицам: однако же кроткие ее чувствования, спокойное веселое око и нежная улыбка, всегда непременны и имеют известную точку, подобно магнитной стрелке. Сия Божественная радость не видит, не дышит и не уважает ничего иного, кроме Бога и небес. На гробе нежного друга смотрит она на небо оцепенелыми глазами, из которых падает слеза благодарности, а не отчаяния. Среди молний, землетрясения и гонения от людей стоит мужественно и не жалуется, но благодарит. Она учена: ибо взоры ее проницают в будущее и в самую вечность. Она богата, потому что все творение пользует ее. Всякий обращающийся злочестивый, всякая выслушанная молитва, всякий случай к добру ― все ей праздник и торжество, и скорее солнце погаснет, нежели этой радости недостанет пищи. Уверена будучи, что Бог все клонит к добру, то есть к чести своей и расширению добродетели, надеется, что и самые наказания суть добро. Предвещания ее радостны, и если где от утеснения не может она говорить, там надеется их, безмолвствуя.

Такою высокою радостью наслаждалась Дева Мария. Благовествование Гавриилово, хвалебная песнь Ангелов, о которой сказали ей пастухи Вифлеемские, поклонение восточных мудрецов, крепость духа Божественного Сына ее, и скорое возрастание Его в премудрости, летах и благодати у Бога и человеков: все это возвышало душу ее. И потому она с милостью и уважением приняла отказ в Кане на браке: а я никогда не хочу ничего грозного или увещательного снести от Бога? Эти только духовные радости (которые и Стефан чувствовал при побиении камнями), сделали Марию столь мужественною, что она никакой не боялась опасности предстать кресту Спасителеву. И там, с мечем Господним в душе ее, в бледности лица, каплями только крови Распятого обагряемого стояла она твердо, не обмерла и не отчаялась ― Что если бы я стал под крестом своим и воззрел на себя страждуща?.. Но что бы тогда не отчаиваться мне, буду заблаговременно укреплять сердце свое духовными радостями. Стану чаще и с размышлением радоваться о Боге и Спасителе моем. Тогда дни мои потекут в радости, а ночи в спокойствии.

26-е («Я, падающий лист, в сей день совсем завяну»)

Я, падающий лист, в сей день совсем завяну,
А завтра может быть иссохнув пылью стану.
—
Ничего столь мало не удостаиваем мы размышления нашего, как опадающий лист, хотя мы и сами то. «Мы говорим: это обыкновенное следствие осени, и больше ничего важного.,» Правда; но как часто доживаем, мы до этой перемены? Весьма мало таких людей, которые видят лес, двадцать раз лишенным листвы, сколько бы ни было около нас стариков, противоречащих этому, и сколь мало желающих видеть то, за что нет платы!

Испытатель Натуры открывает вооруженным оком на каждом листе неисчетное множество насекомых, которых жилище, или мир, есть этот лист. Для них есть там горы, озера, жаркие и холодные пояса по мере тени, падающей на этот мир в малом виде, на другой же стороне этого листа живут антиподы. С падением его сопряжена необходимая погибель всех этих народов. И так сколько миров уничтожает каждая осень! нет столько каплей в океане, сколько в лесе живущих тварей; но лишь дунет северный ветер, то и кончилось их бытие со всеми бесчисленными их мирами. Мы стоим безбоязненно на этих руинах, и употребляем еще их вместо навоза, или нагреваем избы для нищих. Найдутся ли такие твари, которые при будущем превращении мироздания нашего так безрассудно рассуждать будут?

Так, на все это мы весьма смотрим хладнокровно либо из беспечности, либо из невежества. Может быть, мы назвали бы того дерзким дураком, который бы захотел утверждать, что погибель столь многих лиственных миров так же точно определена, как погибель целых солнечных миров, или разрушение всех государств земного шара. Но Ассирийское царство и березовой лист цвели свое время, после того пали по законам, премудро от Бога определенным.

Боже! да будет для меня все важно, что Ты ни творишь, когда буря Твоя рвет из корня столетние дубы, или переламывает колосок; когда гаснут солнца, или увядают листья. Нет ничего столь малого, на что бы я не должен был обращать внимания своего, и ничего столь великого, что бы должно было отвратить меня от Тебя, Творче мой! Да будет мне всего важнее знать, что Ты вечно тот же; что я могу помышлять о Тебе, и что Ты, о, Неизменяемый, Бог и Отец мой сущий. Пусть погаснет солнце, или падет мир, как ныне лист: с.. развалин его взойду я к Тебе, Всемогущий, по повелению которого он стал существовать, и по мановению которого он падет, подобно листве, когда веет на нее сильный ветер.

И так, уповая на благодать Твою, Я ищу нужного покоя. Прости мне, Отче, ради Иисуса Христа, учиненные мною грехи ныне, в юности и в мужеском возрасте. Проснусь ли я в том мире, или нет: погибели однако ж не боюсь. И из гнилых листов образуешь Ты

зелень в следующую весну. Если я добродетелен, конечно удержу за собою место свое в цепи тварей Твоих: Иисус Христос за меня!

27-е («Ты в сердце весишь мысль, движенья замечаешь, слов следствия моих и дел всех исчисляешь»)

Ты в сердце весишь мысль, движенья замечаешь,
Слов следствия моих и дел всех исчисляешь.
—
Душа наша одарена некоторым родом всемогущества, которым отличается она от всего телесного. В одну минуту может она перейти от порока к добродетели, от жизни к смерти, от земли в небо или в ад. Сам Бог может только упрашивать или угрожать ей; принуждать же не может духа человеческого. Это было издревле великим унижением тиранам, которым хотелось заставить мыслить своих подданных. Кто умеет умереть, того не чем принудить. При всем том, человек находится под правлением Божиим, дабы не восстал он по гигантски против неба.

Всепремудрый наклоняет образ мыслей наших так, что мы принуждены бываем лучше думать, не теряя однако же свободы нашей. Он отнимает у дерзкого безбожника сильного защитника его, или у распутных родителей детей; попускает волоките, или пьянице заблудиться ночью на кладбище и провалиться до половины тела в рыхлой могиле, или насмешника Религии потрясает ужасом или приближением смерти. Часто милосердый Бог старается обратить нас таковыми приключениями и увещаниями. Радость, печаль, болезнь землетрясение, смерть и другие бесчисленные случаи, могут обращать нас к вышним предметам: однако же все это зависит от нашего произволения быть упрямыми и думать противное тому, что должно.

Но направление и следствие поступков наших подлежит верховнейшему праву Божию; и мы можем только просить, а не повелевать. Я могу в один день свободно учинить тридцать поступков; но чтоб определить действия их, сюда уже не досягает монархия моя. Братья Иосифовы могли убивать и продавать, но за следствия не могли отвечать. Бог всегда обращает в лучшее, нежели как людям кажется. Все наши деяния есть нити, которые Всепремудрый сплетает в целое по своему намерению. Самые злодеяния имеют иногда добрые следствия, хотя они остаются достойными наказания.

Правитель человеков! Я мыслю и поступаю по Твоим святым намерениям. Ты приемлешь от меня дела мои, и платишь мне за них, дабы употребить их в великом Твоем домоправлении. Я свободен, но и подданный Твой. О, сколь я бесполезен, если все дела мои суть паутина. Хотя я и умру, но плоды дел моих будут жить на небе и на земле. Научи меня мыслить, говорить и делать все к возвышению чести Твоей и благосостояния мира. Может быть скоро уже вызовет меня отсюда смертный звон. Тогда, Иисусе Господи, по окончании работы отверзи мне небеса к новым и благороднейшим работам.

28-е («О, сердце! не скрывай себя в сгущенный мрак»)

О, сердце! не скрывай себя в сгущенный мрак;
Хотя бы лютая в тебе живуща злоба
Соделала тебя темней закрыта гроба,
Проникнет внутрь тебя светлейший Божий зрак!
—
И так мои тайности открыты: ибо Всеведущий конечно не сокроет их для того, чтоб не тронуть моей чести. Сокровенные мысли и дела мои громогласно уже осуждены от Ангелов и блаженных Духов, и толстое покрывало, которым я закрывался, только слабым очам смертных некоторым образом непроницаемо. Я говорю некоторым образом; потому что может быть иные люди больше во мне видели и слышали, нежели как мне хотелось. Я бы весьма смутился, если бы узнал все, что обо мне говорят: но что это есть в сравнении с теми слухами, которые идут обо мне на небе и в аде ?

Каждый имеет свои зверские минуты, в которые человек бывает вне себя. Тогда чувственная страсть неистовствует на пажити своей; и счастливы мы, если разум и Религия снова скоро вступят в правление свое. Короче: я имел такие часы, в которые худо мыслил, безрассудно говорил и безумно делал. Большую часть этих малоуважаемых явлений я забыл; для того, что воспоминание их не говорило мне ничего лестного. Зрители, или участники этого, теперь весьма живут далеко, не имеют со мною никакой связи или ах, они уже ― осуждены! И так есть свидетели в разных местах, и важнейшие тайности мои всегда близки к обнаружению. Ах, сколько ужасает меня эта мысль, что Бог знает их во всей их окружности! Он измеряет вернейшим масштабом обольщающих и обольщаемых, побуждение, намерение и преступление. Я должен молчать, а Он судить.

Но есть тайности, для которых Бог не обнаруживает оных. Горячие уединенны молитвы, слезы, раскаяния и благодарности, тайно оказанная помощь, сокровенные добродетели, которые однако же произвели действие свое наружно: ― о, благий Боже! я не совсем лишен этого истинного сокровища. Да будет благоприятно пред Тобою, ради Иисуса Христа, хотя что-нибудь из этого! Сокровенные мои погрешности да побуждают меня к деланию добродетели втайне; и Ты воздашь мне за них явно.

Всеведущий Спаситель! все и даже тайные грехи мои зрел Ты со креста Твоего и молился: Отче! остави им. Ради ночи смерти, проходившей тогда мимо очей Твоих, прошу Тебя: сокрой тайности мои пред судебным собранием. Ты боролся пред смертью уединенно в Гефсимании со грехами моими; и я оплачу и сражусь с ними, прежде нежели пойду на постель, и пред засыпанием займусь еще добрыми какими-нибудь мыслями. Ни один человек не узнает о них, а Ты некогда торжественно откроешь их. Так, в вечности только испытаю я, кто я был здесь.

29-е («Когда покоилось времен безбрежно море, тогда уж зрел меня в уме всесовершенном, я был перед Тобой, не вшедши в бытие»)

Когда покоилось времен безбрежно море,
И в недрах вечности хаос бесчувствен был,
Не возглашался Свят, Свят, Свят, в небесном хоре,
И бездны мудрости своей Ты не открыл:
Тогда уж зрел меня в уме всесовершенном,
Я был перед Тобой, не вшедши в бытие.
Из тысячи миров Ты существо мое
Извлек, образовал, в хотении священном.
—
Поверхность земли (внутренности ее мы не знаем) показывает, что прежде были разрушения земного шара. На сто футов глубины в земле рылись, и всегда находили слои ила, песка, раковины, камней и проч. В высоких горах, и даже в Альпийских, находят морские растения и раковины; а в рудокопных корабли, дерева, земледельческую збрую, снопы и проч.; и кажется, будто многие хребты гор друг от друга оторвались. Как на этой стороне берег высунулся, так на той вдался: подобные их возвышения и кривизны доказывают, что они не по случаю так лежат. Здесь еще приметить должно, что кроме окаменелостей находят под землею много (fufilia et vitreicentia) расплавляемых и в стекло превращаемых вещей. Какой огонь родил их? Находили также под землею весьма глубоко янтарь до которого может быть с самого сотворения никто не дотрагивался.

Время и причина этих великих оборотов есть для нас тайна. Одно только мы знаем, то есть потоп; но один потоп не мог столько переменить землю и занести тяжелых тел на верх каменных гор. Если же все нынешние земляные и каменные слои сами собою родились: то тяжелые тела должны были лечь ниже легких; а это не везде так. Слой раковин по большой части одного рода и одинаковой величины. Не возможно, кажется, потопу наделать таких порядочных для них постелей. Довольно оставил он следов, но прежде или после его должны быть необходимо столь же важные перемены, о которых священное Писание не раз судило за благо упомянуть.

Ученые много об этом говорят; но о чем не говорит Библия, о том догадки разума бывают ложны. Есть два об этом мнения, которые должны быть соединены. Иные все выводят от океана, который прежде покрывал шар земной, или по крайней мере часто переменял место свое; к чему также споспешествовали бури, землетрясения, приливы и отливы: а иные напротив все приписывают прежним огнедышащим горам. Эти должны были извергать горящий песок, или пыль, на целые гнезда улиток, рыб и морских растений: ибо под ними находили мел, мергель, растопленные камни и пр., и после нескольких веков опять примечали некоторый род морских животных. Эти извергаемые вещества должны подземным огнем и землетрясением подняться из земли горою; и самые Пиринейские горы должны от сего произойти. Таким образом проваливались корабли, хлебные поля, люди и звери, и со временем землею засыпались,

Ангелы, возвышенные духи, удивляетесь ли вы глубоким, познаниям смертных, которые не умея сказать, что есть в земле на десять футов глубины, хотят судить о путях небес?… Погибала ли когда планета наша в огне, и снова была ли сотворена; или неистовствовала ли вода и огнь при потопе и других важных происшествиях: о сем узнаю я в другом мире. Довольно, что Всеблагий устроил мне здесь чудесное жилище: будущее будет еще чудеснее и славнее.

30-е («Спаситель всех детей зовете к себе, лобзает. Страшись и трепещи, кто чад сих соблазняет!»)

Спаситель всех детей зовете к себе, лобзает.
Страшись и трепещи, кто чад сих соблазняет!
—
Должности наши в рассуждении детей должны быть наблюдаемы со всей осторожностью; потому что бдительность нигде так скоро не засыпает, как в обществе их. Трудно играть с ними невинно! Если мы подаем им случай смеяться, то после обыкновенно стоит это слез нам, или им. Воспитание детей, от которого столь многое зависит на небе и на земле, не до родителей одних относится. Всякий взрослый должен быть наставником дитяти, которое видеть или слышать его может. Это дитя будет за него или против него свидетельствовать в вечности.

Натуральное расположение не мешает детям играть и поднимать их, когда они падают, есть нам руководство к важнейшей должности, а именно: сохранять их от греха и соединять с Богом. Впечатлевать юным умам первый лестный образ греха: о, лучше никогда не родиться, нежели делать такой соблазн! Взрослые не столь легко могут быть обольщаемы; но дитя редко отвергает льстивой совет, и через то делает себя несчастным на всю жизнь. Всякий грех заразителен, как язва, или оспа. И так свято будь мне присутствие юношества! Каждая мина, каждое слово должно быть наперед хорошо рассмотрено. Детское сердце есть чистое зеркало. Пятна и расселины обезображивают его, и трудно их заглаживать. Как скоро дитя умирает, является пред Богом с грехами обольстителя своего.

Но впечатлевать в сердца их добродетель, благоразумие и человеколюбие, есть наилучшее богослужение: первые добрые впечатления побеждают развращенные побуждения. Исполнять эту благороднейшую должность, имеющую влияние на всю жизнь и на самую вечность, может самый беднейший человек. Самый нищий, описывая дитяти состояние свое и дивный промысел Божий о нем, мог бы образовать сердце его наилучшим образом. Если бы дитя при первой своей клятве, ругани и злоупотреблении Имени Божия видело только грозные лица: конечно не отважилось бы сделать того в другой раз. И сколь добродетельным росло бы оно, если бы всегда слышало, что все благие дары от Бога приходят! Крещеным быть, это за великое преимущество вменяло бы себе юношество наше.

Когда обращаюсь я на детство мое, нахожу великое различие между людьми, окружавшими меня. Коль презрительны для меня те, которые учили и обольщали меня к худому! Но может быть, мучились они за этот грех на смертной постели. Но вы, благородные и любви достойные человеки, на которых руки лились первые мои слезы любви к Богу, или к ближнему, и которые за сие образование души моей уже тысячекратно награждены! в вечности будете вы нежнейшими друзьями моими, так как на земле были хранителями моими. Но возбудил ли я к добродетели какое-нибудь дитя? О, Боже, я не могу этим похвалиться к сожалению моему. Даруй мне мудрость и благодать к спасению душ юных!

31-е («Нас каждый месяц здесь во всем переменяет, и день и каждый час ко смерти приближает»)

Нас каждый месяц здесь во всем переменяет,
И день и каждый час ко смерти приближает.
—
Творение сделалось еще одним месяцем старее. Творец только не стареет. Вот существенное различие между Богом и тварью. Изменение всех тварей столь велико, что во многих можно то примечать в течение одного месяца.

В телесном мире всегдашнее круговращение. Ни одна пылинка не уничтожена в нем, но каждая преобразуется в другие виды. Тело мое, которое я несколько лет ношу, было прежде носимо и съедаемо другими тварями. Горы запустевают, обваливаются и засыпают долины. Краски стираются, стены стареют, и вода делается землею а земля плотию. Многие, которые в начале сего месяца ходили по земле, теперь тлеют только в ней; а иные напротив матернее молоко превращают в плоть и кости. Хотя эти перемены не во всех телесных вещах так скоро происходят, например, небесные тела такими же еще кажутся, какими зрел их Адам: однако же увидим со временем и их превращение.

Перемена в сотворенном духовном мире еще чудеснее. Души ежедневно умножаются. По крайней мере приводятся они в такое состояние, из которого не выходят. И хотя дух мой сотворен вместе с Адамовым духом, однако же он не имел тогда такой высокой степени, какую получил соединясь с телом. И так в духовном мире нет такого круговращения, какое в телесном. Этот в конце месяца не сделался совершеннее, но в том всегда бывает приращение в гражданах и познаниях. Путь их всегда простирается вперед. Все духи, от Архангела до младенца в колыбели, расширили и умножили познания свои в этом месяце. А эту сумму один только Бог исчислить может. И так коль худо поступает человек, который вертится только в колесе телесного мира, не возвышая духа своего и не направляя стремления своего к небу! С каждым месяцем становится слабее тело мое. Сколько я в этой части теряю, столько должен приобретать, в другой возвышением совершенств души своей.

Неизменный! никогда не бываю я одинаков, но всегда во всю вечность более приближаюсь к Тебе, не получая тебя никогда. Но теперь задерживает меня тягостное тело, так что душа моя ни шага не сделала вперед чрез несколько месяцев. Прости мне, Долготерпеливый, если я и в минувший месяц засыпал на пути к Тебе, или слишком заигрывался в игре земной. Влеки меня к себе снова. Сподоби меня чрез удвоение шагов моих достигнуть в будущем месяце высшей степени совершенства. Сохрани меня, Хранителю мой, и в сию последнюю ночь месяца; сохрани меня вечно! Аминь.

The post Беседы с Богом, или размышления в вечерние часы на каждый день года. ч. 4 — ОКТЯБРЬ appeared first on НИ-КА.

1-е сентября («Сколь в Христианстве я успел, сколь в нём возрос?»)
2-е («О, Господи! Ты зришь души моей движенья»)
3-е («Ты замки в воздухе творишь, о, вольнодумец! Любящи истину зрят ложь твою, безумец!»)
4-е («Стези щедрот Твоих сокрыты суть Тобой: Нам укорять Тебя льзял нашей слепотой?»)
5-е («Я благо получить в терпенье уповая, благословлю Тебя, томяся и страдая»)
6-е («Трудиться мы должны и в поте хлеб съедать; пороков, бедности и скуки праздность мать»)
7-е («Подобно как трава цветет здесь человек, И точно, как цветок, мгновенно увядает»)
8-е («Своими силами нельзя мне истребить пороков корень сокровенный»)
9-е («И там, где всё в войне и в ярости сраженья, и тамо благ Господь; в любви нет премененья»)
10-е («Какою мерою я ближних измеряю, измерен и от них такою же бываю»)
11-е («Час бьет! О, время! Се твой глас. Предвозвещает он грядущий смертный час!»)
12-е («О, Боже! Ты Отец и чад не оставляешь; кто чадом стал Твоим, о том не забываешь»)
13-е («Премудрость Божия и в теле зрится сем; размер, число и вес находится и в нем»)
14-е («Умру – но бывшая эпоха вновь настанет; пред Оком, зрящим все, мой дух на суд предстанет»)
15-е («Когда доволен я собою сам бываю, тогда я сам себя страшусь, подозреваю»)
16-е («О лучшей жизни ты, здесь странствуя, старайся; любовию к земным вещам не прилепляйся»)
17-е («Древесной тени я внимаю здесь вещанья: создал тебя Господь, достойный обожанья!»)
18-е («Пылинка мир сей пред вселенной, пылинка мир есть сокровенной»)
19-е («В кончине дней моих пошли любви мне луч»)
20-е («Различны твари все, различно их движенье; о, Боже! дивен Ты, призвавый их в творенье!»)
21-е («Плоды, созревшие древа, дают снимать: кто вкус изящный их удобен описать»)
22-е («О, Боже! Ты века и сутки измеряешь и дням и вечерам премены назначаешь»)
23-е («Где радость скрылась младых, протекших лет! Терплю и должен я еще страдать от бед»)
24-е («Грех юности моей забвению предай, и милосердое прощение мне дай!»)
25-е («Орудием своим имеешь Ты Царей: в них благом милости сияеши Своей»)
26-е («Осенний солнца луч, не летний днесь блистает, но Отчая любовь всегда нас согревает»)
27-е («Столь слабым я в сей мир, неведущим рожден! Свет разума во мне таился сокровен»)
28-е («В болезнях, кои здесь томясь, претерпеваю на дщерь любви Твоей, щедроту уповаю!»)
29-е («О, Боже! Ты меня благими исполняешь: я расточаю их― куда? не знаю сам. Какой Тебе отчет в утрате их я дам? На недостойного Ты милость изливаешь!»)
30-е («Седеет время, гибнут веки, летят пернатые часы; а вы, о, братья человеки, влюбились в тленные красы»)

1-е сентября («Сколь в Христианстве я успел, сколь в нём возрос?»)

Сколь в Христианстве я успел, сколь в нём возрос?
Преважный для меня и нужный есть вопрос.
—
Мысль, что я дожил до нового месяца и что в течении его узнаю что-нибудь неожидаемое, потеряла уже для меня всю прелесть новости (знак, что я не весьма уже молод!). Итак, предложу себе необыкновеннейший вопрос: давно ли началось Христианство моё? О, дабы я издавна сочинил для этого календарь или по крайней мере святее прожитые дни свои замечал в записной книжке своей хотя так, как многие безделицы замечаю!

Верен ли пребывал я союзу крещения моего? Восхитительная мысль! ах! если бы ты была истинна, то умер бы я с радостью. Тогда был бы я стар и насыщен жизнью, и ничего бы уже не оставалось мне здесь делать. Но грехи юности моей, преступления в зрелых летах – ах, Господи! смиряюсь пред Тобою и молю о благодати. Когда от детства моего имел я столько охоты к Слову Твоему и прилежал к изучению дел Твоих так, как бы мог и должен был? Если не был юным злодеем, то не был таковым по милости Твоей, даровавшей мне таких добрых родителей и учителей. Если и поныне не осквернил себя никаким грубым пороком, то благодарю за сие Тебя, Боже мой! благодарю за то, что милосердие Твое, отвращая меня от приманчивых и к себе влекущих соблазнов, руководствовало меня столь благо.

Я был грешником. Откуда же начинается мое исправление? Хотя и не нужно, да всем людям и невозможно, определить времени начавшегося обращения (ибо мы не все Саулы, мгновенно на землю повергаемые): однако ж у большей части людей, возобновивших разорванный свой союз крещения, бывает повод, а не редко и приметное приключение, при котором они вошли в первый раз в самих себя; где Слово Божие проникло сердце их, и они в беспокойстве воскликнули: помню ныне грех мой! Господи Исусе! спаси меня.

Увещание ли благочестивого произвело это или поучительная книга, сильная проповедь, спасение от опасности, болезнь, смертный случай, или нечаянное благодеяние свыше? Каким обстоятельствам надлежало сойтись, дабы мне обратиться? Какой же день есть день духовного рождения моего, или в котором месяце я возродился? В хвалу Божию буду праздновать его, и душа моя радостно возвеличит Господа, Который зрел меня, бедного, в крови лежащего, и рек ко мне: живи! Может быть, в подобных обстоятельствах могу я спасти какого-нибудь легкомысленного знакомого моего, обратив в его пользу опыт мой.

Давно ли началось Христианство мое? Ах! к сожалению, оно еще столь ново, что не недостаток Божественной благодати, но детский возраст мой во Христе бывает причиною того, что спотыкаюсь столь часто. Спрашиваю: 1) не смеюсь ли когда-нибудь на счет добродетели? 2) Не нравится ли мне иногда земля лучше неба? 3) Не страшусь ли еще горести, болезни и смерти? – Хотя и не хочу прийти от этого в отчаяние, однако ж должен стыдиться такой младенческой ветрености. Боже! укрепи меня, дабы я видимо возрастал в мудрости благодати Твоей. Если когда-нибудь буду опять читать размышление это, то на последние три вопроса желаю отвечать отрицательно. О, дабы житие мое было столь приятно и плодоносно, как месяц этот!

2-е («О, Господи! Ты зришь души моей движенья»)

О, Господи! Ты зришь души моей движенья;
Ты зришь мои ль во мне суть злые помышленья!
—
– Умилосердися, Боже мой! и не суди меня по безумию моему. Исцели все преступления мои и не изведи меня из мира в тот час, в который думал я хуже обыкновенного. Помоги мне, ибо бывает мне искушение от злых мыслей. –

Среди самых важных и богослужительных действий приходит иногда ко мне в голову греховная мысль, развлекательная идея, через что благоговение мое приметно разрушается. В иное время родятся сомнения, которые извинительны только в самом юном ученике Христианства, и которые надлежало бы мне в ту же минуту опровергнуть опытными познаниями моими о Божественности учений Иисусовых. Тогда подобен я боязливому, которой стену, дерево или тень почитает при лунном сиянии привидением, и всe посматривает на нее, хотя и чувствует от того ужас. Эти мечтательные образа суть ли грех, когда их презираю? и от чего происходят они?

Для чего почитать мне их искушением и наказанием свыше, соблазном или вдохновением диавольским, когда они могут быть естественным следствием прежнего моего образа мыслей и теперешнего легкомыслия моего? А от этого происходят по большой части злые мысли и сомнения. Если прежде слышал я, думал или читал много соблазнительного и кощунского много словесной игры: то забыть этого нельзя так скоро, как бы хотелось. Одно слово, один подобный звук может тогда призвать снова неприятного гостя. Или если начало благочестия моего было ветрено и если привык я к хладной и часто прерываемой молитве, то худая привычка эта иногда и в мужеском возрасте Христианства во мне не умирает. Если первому движению соблазнительной мысли я не воспротивлюсь удвоенным усердием, или рассеятельной работой, то долгое время не выйдет она из головы моей. При первом взоре надобно убегать прелестей блудницы; другой бывает уже в три раза сильнее.

Итак, за странные мысли мои никого не могу обвинять, кроме себя, или тех, которые помогали портиться воображению моему. Но остерегаться буду я от этой опасности. Злые мысли суть домашние воры, которые коварнее и злее обкрадывают. Не стану никогда слушать двузнаменательных речей, относящихся к вещам божественным; а те, которые услышу нечаянно и против воли, если возможно, навсегда забуду. Почему не буду их рассказывать никому, как бы они забавны и остры ни были. Иногда долгое время не можем мы чувствовать красоты хорошей церковной песни или места Св. Писания от этой употребительной игры в словах; шутки дорого становятся. Такое же худое действие производят некоторые картины, острые и вольнодумческие книги, которых мне никак читать не должно, не пришедши в некоторый возраст; иначе войду в неравный бой. Кто не хочет соблазниться Руссовыми и Вольтеровыми сочинениями, тому надо обвидеть Христианство в связи, основательно знать Историю, древности, восточные языки, Физику и Философию, или иметь такое сердце, которое стремится к истинным добродетелям. Коротко сказать, кто сообщает мне о божественных вещах низкие понятия, кто духовенство делает смешным и ненавистным, кто произносит при мне клятвы, оскорбляющие богослужительные вещи: тот есть нарушитель будущей моей молитвы и сеет в меня злые мысли.

Ах! почто я не всегда осторожен был против злых мыслей! И то есть благодать Твоя, Боже мой, что они мне противны. Но это могло бы перемениться, если бы я не сражался с ними. Благослови для этого слабое мое старание и сотвори, да засыпаю всегда, а особливо вечером жизни с добрыми мыслями.

3-е («Ты замки в воздухе творишь, о, вольнодумец! Любящи истину зрят ложь твою, безумец!»)

Ты замки в воздухе творишь, о, вольнодумец!
Любящи истину зрят ложь твою, безумец!
—
Не проходит почти ни одной недели, чтобы вольнодумец не сердил меня ужимками своими, насмешками или сочинениями. Видно, что Бог по какому-нибудь важному намерению заставляет любимцев своих переносить это. Вольнодумцами называем мы тех крещенных, которые не приемлют Священного Писания. Итак, такие люди играют иногда в мире большую роль и на меня могут иметь влияние, то представлю их себе с худой и доброй стороны их.

Какое ужасное легкомыслие! отметать Библию, которая столько миллионов людей счастливыми сделала, и которой доказательства столь сильны, что и величайшие ученые уверяются! Возражения можно против всего сделать; но не так легко можно опровергнуть доказательства истины. Вольнодумец требует иногда таких доказательств, каких мы дать не можем и возглашает тогда победу. Но прежде надлежало бы ему ослабить тысячу доказательств наших за божественность Св. Писания. Везде должны мы изъяснять намерения Божии, а он не может нам сказать и намерения Египетских Царей при строении пирамид. Он хочет знать, как Бог принял на Себя человеческую натуру? Пусть же он нам скажет, как Бог попустил зло?

Самая худая сторона вольнодумцев есть та, что они всячески стараются распространить круг свой. Они восстают против благочестивых за то, что эти хотят обращать людей в Христианство: но с ними едва ли можно один раз отобедать без того, чтобы не вытерпеть нападения. Для чего не идут они своею дорогою, не заботясь о других, для чего хотят они всегда иметь товарищей? Всегда подозрительно бывает, когда кого-нибудь без нужды и без приказания с собою подзывают. Но отними у кощуна случай кричать и хвастаться, купно с одобрением некоторых знатных; заставь его в поте хлеб есть; пусть будет он в уединении или болезни: в таком случае верно угаснет блестящая острота его, подобно воздушному огню.

Но рассмотрим и хорошую сторону этих блуждающих братий. Хотя они бывают более вольночувственниками, нежели вольнодумцами, однако ж некоторые из них подлинно думают. Последние достойны снисхождения и внимания: снисхождения по их воспитанию, обществу и недостатку в некоторых знаниях, а внимания по надежде, что они могут быть еще основательными Христианами, и потому, что они других заставляют более размышлять о истинах Христианства. Если бы не было вольнодумцев, то мы бы не весьма основательно знали некоторые истины Библии, и вера наша была бы по большой части слепою верою. Итак, вольнодумческие сочинения суть пороховые магазины; они полезны для умеющих употреблять их, а незнающие и неосторожные летят с ними на воздух.

Здесь не место спорить. Но ко успокоению моему может служить: 1) то, что вольнодумцы повторяют все одно; возражения их истощены и основательно опровержены. 2) Новые открытия в Истории, Физике, языках и древностях, суть за нас и против них. 3) Величайшие вольнодумцы сделались Христианами, а не Христиане вольнодумцами. 4) Кто хочет жить добродетельно, тот нигде не находит лучшего наставления и сильнейших побудительных причин, как в Слове Божием. 5) Опыт утверждает истину Христианства. Творящий волю Божию узнает, что учение Иисусово есть от Бога. 6) Радостная надежда, терпение, доверенность, предвкушение неба, охота и способность к молитве, твердость духа в смерти. –

– Искупитель мой! это суть плоды Религии Твоей, которых никакой острой вольнодумец похитить у меня не может. Благословляю Тебя, родителей моих, учителей и друзей, свое испытание и чтение хороших книг – благословляю за то, что знаю, в Кого верую. Учение Твое делает меня благочестивее: итак, неужели оно не Божие? Сохрани меня для Себя, Сын Божий! укрепи веру мою, истреби сомнения, сотвори, да делаю более, нежели говорю; обрати врагов Своих; освети стезю тех, которые Тебя ищут – дабы многие, дабы все признали, что Ты еси Христос, Сын живаго Бога.

4-е («Стези щедрот Твоих сокрыты суть Тобой: Нам укорять Тебя льзял нашей слепотой?»)

Стези щедрот Твоих сокрыты суть Тобой:
Нам укорять Тебя льзял нашей слепотой?
—
Никак нельзя избавиться от насекомых. Днем воздух исполнен их; и теперь еще толпятся в воздухе мошки, а в горницах беспокоят нас мухи. Разве Творец не мог нас создать без того, чтобы не окружить нас такими мучителями? – Но что если это есть непознанная благость Божия в Натуре? Да и точно так. Не говоря о том, что ленивый сластолюбец бывает тем приводим в полезное движение, и остроумие наше напрягается сыскать помощь, следующие мысли могут оправдать благость Божию. Вероятно, что воздух получает великие выгоды от насекомых. Они пожирают пары, которые, будучи ими приводимы в быстрейшее движение, сохраняются от гнилости; почему наиболее держатся они в местах болотных. Без них надлежало бы умирать с голоду многим полезным или приятным нам зверям. Самое царство растений получает от них выгоды. Их укус или жало и сок, приводит в спелость и делает вкуснейшими плоды. Это узнаем мы по червивым плодам. Только тогда насекомые бывают нам в наказание, когда слишком размножаются; а впрочем, работают они более для нас, нежели для себя.

Бесполезная трава растет скорее хороших былий; нигде от нее не избавишься. – И в этом для нас более пользы, нежели огорчения. Если бы земля наша ничего сама собою не производила, то пропал бы зеленый ковер, и мы бы увидели всякую жабу и ящерицу. Но и этого хуже еще то, что необработанная земля весьма бы высохла и сделалась каменистою, и на многие годы не годилась бы для человека. Каждое растение вытягивает питательные части из воздуха, и ничто так не удобряет земли, как сгнившие растения. Как же премудро устроено то, что земля везде щедра и готова к скорому возделанию! Но не могли ли бы производить этого полезные травы? Нет; ибо в этом случае перестали бы люди работать, а это было бы величайшим несчастием. За тысячу лет было тут волчье молоко, где теперь растет гвоздика; оное обрабатывало землю для сей. На что дурман и другие такие травы? Чудный вопрос! они споспешествуют благу нашему: частью непосредственно в лекарстве, частью посредственно влиянием своим на землю и воздух.

Неужели можно доказать, что и разрывы облаков, источники глада, проливные дожди и наводнения полезны? – Для чего же не так? и они делают честь Творцу своему. Они вредят только в малом, а в целом нужны и полезны. Они бывают в самое дешевое время, а всякое изобилие вредно. Они увлажают землю для будущих времен, затопляют размножившихся хищных зверей и плодотворностью в водяном царстве награждают то, чего земля лишается. Потрясение воды через несколько лет нужно, дабы стихии этой дать новую силу, или снова наполнить земные водохранилища, которые чрез испаренную росу в несколько сухих лет довольно истощились. Жители песчаных и высоких мест могут тогда наполнить магазины свои и отчасти получить от соседей обратно те деньги, которые столь часто им за хлеб плачены были. Таким образом, и сухие годы имеют спасительное влияние на наше здравие растения и царство животных.

Не должно ли это сделать меня осторожнее во мнениях о делах Твоих? и сколь еще неясно вижу все цели Твои! Всего утешительнее видеть Тебя благотворящего там, где Ты, кажется, наказываешь. В таком случае естественно заключить, что любовь Божия превышает чаяние человеческое. Потом заключаю так: если делается это и в телесном мире, то сколь же милостив будет Он против искупленных душ! Самое зло грехов моих будет им обращено к какому-нибудь благу. Радуйтеся, печальные! Божия любовь превышает все грехи мира.

5-е («Я благо получить в терпенье уповая, благословлю Тебя, томяся и страдая»)

Я благо получить в терпенье уповая,
Благословлю Тебя, томяся и страдая.
—
Когда у смертоубийцы осечется ружье, и тем спасется жизнь моя; или когда счастье, которого я хотя и желал, однако ж не смел чаять, само собою мне встретится; или когда вся скорбь моя (эта узда для многих грехов) вдруг истребится: тогда невозможно мне не благодарить Бога. Но если бы в эту ночь меня обокрали, хотя бы, может быть, и сделался я чрез это умереннее, трудолюбивее и любезнее; или если бы не исполнилось самое горячее желание мое, хотя бы из того и вышло мое несчастье; или если бы судьба во всяком отношении некоторыми степенями меня унизила: строптивое сердце! что бы ты тогда сделало? Благодарение за страдание есть должность; но легка ли она тебе?

За явные благодеяния хвалить Бога есть еще азбука в страхе Божием. Верно мне столько уже лет, что должен я перейти в высший класс. Иов не имел такого великого учителя, какого имею я в Искупителе моем; однако ж взывал он в несчастии: Бог дал, Бог и взял; буди прославлено Имя Господне! Неужели бы излишне было благодарить Бога и в часы печали? В послании смерти действует Бог столь же благо, как и в браке, или в рождении чада.

Если правит Бог; если Он отец; если по большой части не познаю блага своего; если чрез многие скорби должен я войти в царствие Божие; если развязка начинается только по ту страну гроба: то как же осмелюсь разделять судьбы Вышнего на вредные и невредные, на хулы и хвалы достойные? Если бы ныне на небе пропала звезда или явилась новая: то, кому решить, что лучше? И как поспешно заключаем мы, когда Бог в цветы судьбы нашей вмешивает тень! Плакать можем, ибо мы слезливые чада; только не должны мы ни судить, ни молчать, но надлежит нам покланяться и хвалить. Глаза, слез исполненные, и огнем пылающие ланиты суть весьма приятное Ангелам зрелище. Воздыхающее благодарение есть наилучшая песнь, какую мы только в честь Неба воспеть можем.

Кто думает иметь право жаловаться на Провидение, тот не верит существованию Оного. Может ли Оно когда-нибудь поступить худо? Не оканчиваются ли безвинные несчастия весьма приятно? Может ли одна наружность делать более впечатления, нежели свойства Божии, спокойствие и надежду вселяющие? Для того ли берет Всеблагой, чтобы грабить нас? или для того, чтобы дать более? – Усмирительные вопросы для того, кто любит всегда жаловаться! Удовольствие или неудовольствие в рассуждении Бога есть ключ к небу или к аду. Голодный богач и сытый нищий, стенающий здравый и равнодушный больной, презирающий Бога на софе и почитающий Бога в тяжелых трудах: могут ли иметь на небе противоположники эти одинаковую участь?

Но кто может в гладе или мучении воспевать хвалебные песни? Кто? Тот, кто имеет истинное понятие о Боге и человеческих судьбах. Кто неудовольственно молчит, тот либо ничего не думает, или думаешь, что Провидение могло бы вести его лучше; а и то, и другое грех.

Отче! всегда буду хвалить Тебя. О, дабы не вкрадывалось в меня подозрение, что Ты мне мог бы дать большее и лучшее! И дождливое небо возвещает славу Твою: для чего мне хвалить Тебя только при солнечном сиянии? Если бы земля оставила меня; если бы все будущие лета мои были летами нужды и бед: то неужели Ты, неужели душа моя будет от того хуже? Нет, и в рыдании буду хвалить Тебя. Миллион раз милость Твоя осыпала меня благодеяниями: неужели забуду ее в злополучии, хотя и оно есть только мнимое? Во веки веков не забуду, что Ты есть любовь; не забуду этого и в самом наказании. Хотя бы люди и недостаток угнетали меня, хотя бы терзался я на одре смертном; однако ж и тогда принес бы Тебе хвалу и благодарение.

6-е («Трудиться мы должны и в поте хлеб съедать; пороков, бедности и скуки праздность мать»)

Трудиться мы должны и в поте хлеб съедать;
Пороков, бедности и скуки праздность мать.
—
Как живо все еще в полях и житницах, хотя жатва уже и так долго продолжалась! Какое множество народа толпится на площадях больших городов! какой шум в лавках и домах ремесленников! Трудолюбие, кажется, врождено в человека, даже и в самого деятельного празднолюбца; и друзей своих по большой части награждает оно богатством, здравием, розовыми ланитами и спокойною совестью.

Сколь изящно расположение живого Бога, по которому все в царстве Его живет и движется! От планет, которые около своего движущегося солнца ежегодно совершают кораблеплавание свое, яко с распущенными парусами, до атома, движущегося по тем же законам, все пребывает в деятельности. Между солнцем и глазом моим должны происходить бесчисленные движения, которых не вижу. Свет, теплота огонь, здоровый воздух, годная вода и проч. предполагает трение, толкание или падение. Тихо стоящая Натура рождает смерть.

Почему праздность есть грех и делает нас недостойными живого творения. Леность телесная лишает нас вкуса и здравия, а леность души рождает невежество и скуку. Искусство и тело, и душу приводит в надлежащее движение, есть важная задача. Простой человек по большей части работает только вполовину, ибо душа его в праздности; знатные и ученые нередко в деятельности своего духа погубляют тело. Как преимущественно среднее состояние, в котором ни до смерти не зарабатываешься, ниже по должности бываешь празден!

Если хотим быть и телом, и душою здоровы, то обе части должны работать посменно; иначе которая-нибудь из них пропадет. Преимущественнейшие работы суть те, которые пойдут за нами в вечность. Все прочее мыльные пузыри или паутины, которые смерть в ничто обращает. Злочестивые суть бурное море, коего волны нечистоту выбрасывают. Они суть дети, потеющие в играх своих, приготовляющие великие пиршества и не имеющие ни куска хлеба. Самая важная вечерняя мысль есть мысль о том, что я ныне сделал.

Это не сокрыто от Тебя, Всеведущий, ибо Ты мне дал силы! но горе мне, если употреблял я оные буйно! Кому я, бедный, причинил праздностью своею более вреда, телу или душе? Ах, Долготерпеливый! если бы Ты еще не хранил меня, то бы меня уже давно не было. Заставь меня впредь думать, что без полезного упражнения мне так же быть нельзя, как пульсу моему без биения. Тело и душа суть Твои вверенные мне царские дети. Дух, яко перворожденный, взойдет некогда на престол Отца своего; почему требует он от меня рачительнейшего образования. Но и тела не надобно мне запускать в грубость. За обоих потребуешь от меня некогда отчета. Погиб бы я если бы не было Заступника у меня, худого хозяина.

Ночь наступает; работы облегчаются, но не оканчиваются. Звезды летают по небесному воздуху, а кровь переливается в жилах моих. В самом сне тело мое бывает в кротком движении, и мечтающая душа моя употребляет свободные часы после школы на игру и прыгание. Все есть жизнь и движение. Бог не умертвит и не может умертвить меня во веки веков.

7-е («Подобно как трава цветет здесь человек, И точно, как цветок, мгновенно увядает»)

Подобно как трава цветет здесь человек,
И точно, как цветок, мгновенно увядает.
Сколь краток, суетен его текущий век!
И места, где он цвел, никто не узнавает.
—
Как суха и пуста теперь большая часть полей! За несколько месяцев перед этим каждый ствол был цветен и горд, как юноша; но теперь презренная нива попирается ногами и изображает тем течение жизни нашей.

Как мал человек в телесном! В юности своей уподобляется он младой озими, нравится людям, обещает много и приметно становится совершеннее. Во время его цвета бывают лучшие дни, дни гуляния и радостей. Он спеет, те, для которых он спеет, редко находят его зернистым. Наконец, мир пожинает от него столько, сколько только пожать возможно, и он становится подобен пустой жниве: мал, незнатен; худые твари подбирают на поле его последние зерна. Только колос, эта благороднейшая часть, остается в своей цене по отторжении плевы и шелухи.

Мал человек, даже и в рассуждении своего тела, которого малейшую потребность выучивает он с таким тщанием. Слабая власть над нашим телом была бы сатирою на нас, если бы мы могущественными свойствами души нашей не умели сохранять себя в невредимости. Весьма еще недостаточно знает Анатомик тончайшие части тела, да и о грубейших, например, о селезенке не многое он нам сказать может. Розовая юность вокруг нас ликует: кто узнает в ней жертву смерти, в жилах которой течет уже яд вместо здравой крови? От места танцевания до смерти доходят в несколько дней; но иной совершает путешествие это в один вздох.

Самый род жизни нашей не всегда зависит от нашей воли, Человек, который хотел править сохою, должен править шпагою; а иной Герой отставляется и бывает поселянином. Немногие люди имеют таких родителей, каких бы они себе желали; равно как и не такое отечество и ремесло, и не такие связи, какие они бы сами избрали. Сказать, на этом месте умру, может только самоубийца. Судьба младенцев превосходит всякое человеческое ожидание. Черты лица их, характеры и обстоятельства так переменяются, что по прошествии тридцати лет никто их не узнает. История Иосифова при дворе Фараоновом с некоторыми переменами сто раз уже случалась. Буду ли я стар? Где, как, когда и на чьих руках умру? Соорудят ли мне памятник, или на погребение мое надобно будет собирать деньги? Червями ли труп мой пожран будет или рыбами, или птицами? – Кому решить вопросы эти, когда тело Короля (Английского, Карла второго) долгое время среди мира в столичном его городе лежало без погребения в самом бедном углу!

В рассуждении счастья своего мы еще бессильнее младенцев, которые сами хотят ходить, есть и одеваться. Без надзирания небесного Отца нашего всякую минуту хватаемся мы за яд, огонь и бритву. Представим себе младенца без надзирателя в комнате, где есть камин, порох, свирепые звери, стекла и сахару подобный яд: не подвергается ли опасности жизнь этого прыгающего младенца? – А этот младенец ты, стремящийся без руководства Божия через все прелестные пороки, и с каждым шагом приближающийся к новой погибели.

– Боже мой! как мал я, коль скоро рассматриваю себя не в микроскоп страстей моих! Но благо мне, что Ты велик, и что я вечно могу быть чадом Твоим! Утомление, сон, болезнь суть знаки немощи нашей; но в тысячу раз увеличивают немощь эту невежество в Религии, леность в добродетели и дерзость в действиях, от чего сохрани меня, Иисусе! Когда же прерывающиеся вздохи будут языком моим, а несколько аршин земли моим миром, тогда буди ко мне милостив и усили меня.

8-е («Своими силами нельзя мне истребить пороков корень сокровенный»)

Своими силами нельзя мне истребить
Пороков корень сокровенный;
Но мощен Агнец заколенный
Главу таящейся сей гидры сокрушить.
—
В утомлении ползти по горам трудно; однако ж ноги все еще в нужде повинуются. Что же удерживает сердце мое, не хотящее мне повиноваться и часто возвышаться к Богу? Если бы Св. Писание не изобразило столь живо натуры человеческой, то это было бы для нас загадкою. Если человек одет богато, то говорим с ним почтительно. Вельможа, как бы он дурен, болен и злобен ни был, приводит всю душу нашу во внимание, когда перед ним стоим. Но стоя перед Всеблагим, одеянным солнцами, и Которому подножием ног служат тысячи миров, надобно нам весьма сражаться с собою, чтобы не быть хладными. Почему человек в духовном еще менее, нежели в телесном.

Это обнаруживается от самой юности. Младенец согласится лучше на веревки танцевать, нежели молиться. Пришедши в лета, лучше благодарит он земного благодетеля своего за кусок хлеба, которой подал он ему еще и не совсем по хорошей причине, нежели щедрого небесного Питателя своего за жизнь, спасение, здравие и предлагаемое блаженство. Выигрыш и проигрыш научаемся исчислять на десятом году, а в старости часто банкротами делаемся. Неужели так трудно предпочесть земле небо или избежать змеи для того только, что она пестра?

Поскольку каждая добрая мысль есть перед Богом доброе действие, то мы беспрестанно благотворить можем. Но мы, будучи окружены страждущими, спокойно сидим на тюфяках; зеваем между жизнью и смертью; дремлем среди похвальных песней всех разумных Духов и Ангелов; или упиваемся в грехе и ложимся спать на самом краю свесившейся горы. Всякий случай к добродетели есть предложенный капитал; если не хорошо употребим его, то пропадает наш кредит. Он бы, конечно, совсем уже пропал, и Бог не мог бы уже нам ничего вверять, если бы благость Его не бесконечнее была буйства нашего.

Желание бывает у меня, но не бывает только доброго исполнения. Если же не могу сделать этого собственными силами; если зрение мое косо, решимость моя слаба и могущество мое, яко преломленная трость: то, для чего не хватаюсь жадно за руку, ежедневно на помощь мою простертую? Требую не чудес, а заступления; я буду садить и поливать: пусть Бог сотворит плод. Если правдиво сердце мое, то Он все расположит так, что добродетель мне облегчится. Если часто буду обращаться с Ним, то мрак и сомнения скоро рассеются перед этим Солнцем.

– Дух Божий! веди меня по гладкому пути. Сомнение, недоверчивость, боязливость, легкомыслие, обольщение наружности: ах! это суть слабости, которые меня угнетают, как столетнего старца. Вонми молению моему и помогай мне, когда претыкаюсь. Веди меня в истине Твоей: ибо страсти мои суть лживые игроки и с усмешкою меня обманывают. Смиренная молитва кажется им излишнею низостью, хотя она есть порог, приближающий нас к небу. Показывай мне случаи к добру с самой прелестной стороны, и открывай мне при каждом грехе змеиное гнездо, под ним скрывающееся. Без Тебя не могу я, бедный, ни благо жить, ни благо умереть. Помоги же мне, да с честью протеку поприще этого обольстительного мира. Но некогда, увидев Тебя очами просвещенными, а греха уже не видя, буду вечно благодарить Тебя, что Ты был Богом и Помощником моим.

9-е («И там, где всё в войне и в ярости сраженья, и тамо благ Господь; в любви нет премененья»)

И там, где всё в войне и в ярости сраженья,
И тамо благ Господь; в любви нет премененья.
—
Жар, с каким теперь охотники преследуют животных кажется излишним тому, кто не охотник; мягкосердый в состоянии плакать, увидев терзаемого зайца. Но не один человек убивает; и между зверями находятся герои и охотники. Орел убивает в воздухе, тигр умерщвляет на земле, змея в траве, щука в воде, а крот под землею. Война в Натуре не может умалить Бога.

1) Как пуст был бы мир, если бы не было мясоедных животных! Пропала бы половина тварей. Сказать, что они могли бы питаться травою или зернами, еcть не сказать ничего; ибо земля не могла бы родить такого множества трав. Нет никакого зверя, даже самого маленького, который бы не питал других; и сколь различна пища, столь различны и питомцы. Итак, в этом благою целью Божиею было многоразличие тварей. Не говорю уже о том, что самые северные страны, где не бывает ни леса, ни хлеба, остались бы без тварей. Но ныне они населены живыми тварями, которых еще там более, потому что они реже вылавливаемы бывают.

2) Твари от этого стали живее и искуснее. Почти все звери заснули бы и подобно ленивому человеку не стали бы чиститься и ускорять обращения крови, если бы твари, которые ими жить хотят, не приводили их в движение. Соловей не стал бы так громко петь, если бы отменная пища его не возбуждала в нем некоторого огня. Напротив того, какой флегматик ворон, ковыряющий мертвые тела! Все мясоедные звери, от человека до ястреба, суть бодрее и разумнее других, у которых пища растет под носом.

3) Воздух чистится теми, которые мертвые тела пожирают и превращают в живые. Многие звери, которыми гнушаемся суть наши благодетели; они питаются тем, что было бы для нас ядом. В больших городах часто исправляют они небрежение полиции. Худо, что мы цену этим тварям определяем только по предрассуждениям.

4) Мнимая свирепость в этой войне зверей исчезнет в глазах наших, когда подумаем, что убиваемые звери не знают наперед своей скорой погибели, имеют много средств защищаться и наслаждаются в этом сражении некоторым удовольствием, подобно начальнику на войне.

5) Некоторые роды зверей чрезмерно бы размножились. Поскольку бывают болезни и другие несчастные случаи, которые их умерщвляют, то Творцу надлежало им дать великую силу размножения, дабы снова заняты были порожние места. Но для того же самого в другое время надлежит удерживать это размножение.

6) Благостью назвали бы мы то, если бы видели все в связи. Haпример, пауки пожирают друг друга. Как мог это учредить Творец! Но животное, прославляющее премудрость Божию тем, что оно, будучи без крыльев, ловит крылатых животных, должно иметь совсем особливые органы. Паук варит в брюхе своем клистир, из которого тянет он нежнейшие нити. Голова этого в сетях плавающего зверка должна быть тем менее, а для многих органов зрения надлежит быть пространству тем ограниченнее. От того кажется паук несоразмерным и имеет неподвижные глаза; но за то и число их велико. Итак, если паук долго или много прял, то огню под перегонною его трубою надлежит, наконец, угаснуть. Почему старые пауки долженствовали бы умереть с голода, поскольку у них недостаток в материи к пряже, если бы это так оставлено было. Но старый паук гонит молодого и хочет его пожрать; этот оставляет паутину свою, которую старый паук занимает и прядет себе новую.

Премудрый и милостивый Боже! сколько в вечности узнаю в хвалу Твою! Но и здесь должно мне по возможности все испытывать. Однако ж сколь сонлив я там, где касается до славы Твоея!

10-е («Какою мерою я ближних измеряю, измерен и от них такою же бываю»)

Какою мерою я ближних измеряю,
Измерен и от них такою же бываю.
—
Теперь сижу я здесь спокойно, а бедный лежит, может быть, на соломе и омочает ее слезами, извлекаемыми из очей его жестокостью моею. Часто, когда тайно говорю себе похвальную речь, могут страждущие жаловаться на неуслужливость мою. Какое же незнатное лице представляю, когда и самым сим людям кажуся малым! Молчи, гордое сердце, и дай говорить разуму. Непознанные оскорбления, причиняемые бедным, бывают весьма часто.

Не помогать им деятельно, если можешь, есть варварство. Златом одеянный человек, который мимо ста домов едет на игру и пир, не думает, что в них живут двести бедных, которым должен он защитою и милостынею. Этот человек подобен тому, который упадшего младенца видел ползущего по краю высокого моста и, не подав ему помощи, прошел мимо. «Мне не чего дать! ежедневно новые расходы! худые времена!» — Хорошо! так плати же тем более ласковым видом и услугами; дай кошелек или сердце.

Если любовь свою к ближнему держишь под таким замком, что не охотно сказываешь и ласковое слово, то весьма грешишь. Можно почти сказать, что истинным бедным добрые слова нужнее денег. Я видел бедную женщину, которая видом своим просила милостыню себе и младенцу своему, хотя улыбка и розовые щеки последнего, казалось, ей противоречили. Хорошо одетый человек дал ей грош: она возрадовалась с благодарностью. Скоро после того другой знатный человек дал ей вдвое менее, но сказал, что у нее прекрасной ребенок: женщина зарумянилась так, как бы была шестнадцати лет. Знатный человек потрепал улыбающееся дитя по щекам: у матери полились слезы. Наконец, оставил он младенца с благословением: как счастлива была бедная тварь! Она побежала рассказывать о той чести, которая оказана ей и младенцу её; она в восхищении забыла деньги. Тысячу раз благословляла она добросердечного Ангела, ей явившегося. Какое же участие в тамошнем определении судьбы нашей будут иметь гладкие слова и комплименты наши! Сами по себе они не много значат; но важно то, кто был предметом их: Лазарь или постельная собачка.

Гордый взор, или даже самые упреки, суть кинжальные удары для бедного. Если ругаются им твои домашние, или грызет его твоя собака, то сие обременяет дом твой страшным грехом. Лучше, если это приключится богатому, которому будет от того не великой вред; но к сохранению жизни бедного потребны и добрые слова. Оные суть для этого то, что для оного вино. Если ты ничего не хочешь дать, скупое сердце! ни денег уделить, ни показать ласки не хочешь: то остерегайся, по крайней мере, и не возбуждай в бедных гнева. Оскорбленные Цари посылают в крепость, оскорбленные бедные в ад. Усмирять их еще более, нежели Бог усмирил их; унылый вид их омрачать еще слезами, не давать им ничего и отнимать у них еще то утешение, что они сожаления достойны: варвар! кто дал тебе такую власть? Ты смотришь с величайшим вниманием в глаза знатному или богатому, знай же, что в глазах бедного изображены для тебя и небо, и ад. Вздохи их (можешь слышать оные при отходе их) суть шум, подымающейся бури.

Спаситель мой! раздвинь собравшиеся надо мною тучи, пока молчат братия Твои, которым не дал я пищи, пития, одежды, бодрости! С Тобою сильнее они всех великих земли этой. Они судят даже ужимки мои. Сильный человек разделывается со мною на месте, а эти слабые в вечности. Простите, счастьем и мною оставленные, что я не почитал себя должником вашим! Впредь буду освежать увялые лица ваши. В мире нет ничего сильнее вашей молитвы. В самый смертный час, когда никто уже из знатных благодетелей и приятелей наших не может облегчить сердечного биения, утешает дружба ваша. Не таков ли Бог против меня, каков я против вас?

11-е («Час бьет! О, время! Се твой глас. Предвозвещает он грядущий смертный час!»)

Час бьет! О, время! Се твой глас.
Предвозвещает он грядущий смертный час!
—
Который час? – Малость для того, кто умеет жить вечно! Однако же, при всем том, бой часов есть важный случай для того, коего благополучие часто от того зависит. Мудро поступил человек, научив говорить время; иначе улещало бы оно без всякого прощания. Каждый час оставляет у нас билет; посещение сделано, хотя нас и дома не было. Всех точнее считают часы больные, влюбленные и заключенные в темнице; но их пульс в беспорядке, и они не суть лучшие учители. Важнее этого хладнокровно пользоваться временем. Тот лучше ценит его, кто хозяйственно поступает с ним, хотя бы и казалось ему, что оно без всякого счета притекает, однако же, в самом деле, оно всегда исчислено.

Бьет десять или одиннадцать часов; часто не знаю этого точно, хотя мне поэтому еще один или два часа остается жить до полуночи. Но смотрят только на часовую стрелку, которая, в самом деле, кажется неподвижною. Минутная стрелка чистосердечнее показывает, как время украдкою уходит. Мне, бедному, которого вечное благо или горе зависит одного часа, мне прилично делать планы на тридцать и сорок лет! Я человек, живущий по часам. Кто меня знает, тому легко оценить меня, и завтра при каждом биении часов найти здесь или там. Но в вечности будет иначе: там только един Всеведущий может предвидеть скорые мои перемены.

Как усмиряет меня ночной страж! Он повелевает хранить огонь и свет, как будто бы уже не было у меня ничего важнейшего. Однако же, этот человек, наконец, одумывается и велит хвалить Господа Бога. Должность эта выше, но тот всего менее исполняет ее, кто весьма заботится о своем доме. Ночной страж, этот переводчик часов, есть важная особа, когда мы с ним одни беседовать должны. Какое утешение для больных, когда он, восклицая: любезные Христиане! бодрствуйте и бдите! усыпляет их! Боже мой! многие такие, ночи предстоят мне. Что, если тогда не возмогу послушаться увещаний стража!

Возгласил петух и дал Петру знак к раскаянию. Каждый бой часов должен бы прошедшие действия мои соединять с будущими. Я жил и буду жить: вот две занимательные мысли! Когда часы бьют, тогда время в тишине пребывает. Двенадцать ударов, продолжающиеся почти минуту, не умножают счета нашего. После уже пробития начинается первый час. Итак, это время дано мне на размышление, как проститься с протекшим часом и поздравить наступающий. Будущий час думаю проспать, если Богу угодно. Но кто хочет хорошо спать, тому надобно хорошо молиться. Так ли я усердно молюсь, что не слышу и часов!

Боже мой! с каждым часом приближаюсь к великой моей перемене. Старая мысль, но ежедневно учить меня могущая! в больших городах часы бьют за часами, и колокол времени столько болтлив, сколько я в рассуждении хвалы Твоей нем. Опять уже часы бьют? говорю, когда счастлив: и тогда должен мне сей звук чаще напоминать о моей тленности. Если я несчастлив, то часы, кажется, бьют не так, часто; да это и не нужно, ибо я и без того уже усмирен. Сколько часов будет бить при конце моем, это само по себе не много значит. Но если бы я предузнал, например, что в десять часов вечера в последний раз вздохну, то всякой бы вечер слушал я часы эти со благоговением и питал бы в это время тысячу страшных или хороших мыслей. – Непременный! и во время сна моего вычисляешь Ты часы мои. Когда принадлежу Тебе, я есть повелитель времени и вечности. Там тысяча лет, яко один удар часовый.

12-е («О, Боже! Ты Отец и чад не оставляешь; кто чадом стал Твоим, о том не забываешь»)

О, Боже! Ты Отец и чад не оставляешь;
Кто чадом стал Твоим, о том не забываешь.
—
От Архангела до безыменного червячка каждая тварь имеет особливые свои отношения к Богу, которые не совсем нужно мне знать точно. Ho я, как человек, имею позволение входить в рассмотрение Бога, как отца. Если всю свою Религию осную на этом понятии, то сколько сомнений, недоумений и грехов исчезнет, или по крайней мере уменьшится! Связь между отцом и сыном так известна, что Бог не мог употребить легчайшего и удобнейшего образа, дабы нам кратко и совершенно представить должности наши.

Охотно ли простит мне Бог те грехи, в которых я уже раскаялся, и будешь ли иметь о мне попечение? Надобна ли Ему молитва моя, и хорошо ли то, что я прошу? Могут ли и благочестивые язычники быть блаженны? Все ли одно, как я ни живу? Для чего произвольные грехи так худы? Для чего не страх, а любовь и благодарность должны быть источником моего богоповиновения? Был ли я когда-нибудь чистосердечен против Бога? Для чего дал Он мне откровенное Слово Свое и Искупителя? – Представляя себе Бога Господом и Творцом, на эти и другие вопросы трудно ответить. Но почитая Бога Отцом, а человека сыном Его, все поймешь. Разумеется, что все сравнения не истощают вещи; и что, представив себе самого добродетельного, сильного и нежного отца между человеками, не найдешь в нем никак такого отца, каков есть Бог. Бог есть истинный отец наш, а мы есть или быть должны истинными Его чадами.

«Отец мой жесток; он дает мне мало денег; не пускает меня веселиться; требует, чтобы я думал и поступал так, как он хочет, а не так, как я хочу; я должен говорить все доброе и не ссориться с родными моими. К тому же кажется ему, что я учусь все мало, хотя бы ему никакой не было нужды знать, учусь ли, и что учу. Иногда не понимаю слов его, хотя и никогда не прошу у него изъяснения на то. Я и без него, подобно другим, проживу век свой.» – Так говорил хорошо одетый десятилетний отрок.

«Провидение свирепо против меня: какой во всем у меня недостаток! Религия же запрещает еще многие веселости и требует, чтобы я исполнял самые строгие её предписания, как будто бы тот и грешит, кто станет жить по Натуре. Но какая польза в молитве, и что получишь от любви к ближнему! Религия приводит в смятение голову мою, и вышнему Существу нет в том ни вреда, ни нужды, как я живу и чему верю. Библия так непонятна, что не стоит труда читать ее. Бог не заботится о нас; я и без Религии умру и буду там, где будут другие.» – Так говорил хорошо одетый пятидесятилетний мальчик, который конечно бы осудил первого мальчика, и не поверил бы, что они оба говорят одним языком.

– Премудрый и благий Отче! сколь худо знает Тебя тот, кто почитает Тебя пристрастным раздавателем милостыни, нежным и недальновидным великим Господином, судьей, довольствующимся взятием за вину денег, или тираном! Ты еси Отец мой в веки веков. Все имею, всего ожидаю от Тебя. Тот отец был бы варваром, который бы не прощал раскаивающегося и на коленах стоящего чада своего. Но хотя бы он, обольщенный наружностью и страстями, и поступил неестественно: однако же Ты поступить так не можешь. Если я думаю, как чадо, Ты верно думаешь, как отец. Не для Себя, хотя это и прославляет Тебя, но для меня даешь Ты или берешь, запрещаешь или повелеваешь. Только то поставляешь Ты грехом, что делает меня несчастным. Мнимая Твоя строгость в теперешнем моем детском возрасте нужна, дабы я мог быть впредь в великом мире Твоем годным сочленом. Отче мой во Христе! да люблю и благодарю Тебя младенческим сердцем во веки веков! Буйство, упрямство и леность противны правилам воспитания Твоего: сего – не буду – уже творить, любезнейший Отче!

13-е («Премудрость Божия и в теле зрится сем; размер, число и вес находится и в нем»)

Премудрость Божия и в теле зрится сем;
Размер, число и вес находится и в нем.
—
Ничем лучше не могу заключить вечера моего, как найдением премудрости и благости Божьей там, где все, кажется, случайно делается. Чем любезнее обретаю Бога, тем гнуснее мне грех; следовательно, всякое рассматривание Натуры есть покаянная проповедь. Но куда обращу наперед взор мой? – Любовь к собственности, которая, к сожалению, столь часто обольщает меня, должна меня теперь привести ближе к Творцу. Рассматриваю любимца своего, тело свое. И оно есть океан чудес. Тысячная часть его сообщает нам множество новых познаний. Величие человеческого тела да будет мне теперь доказательством величия Божия.

Не мог ли человек быть в шесть, в восемь раз менее? Он был бы проворнее, требовал бы менее пищи и одежды, и самые издержки на строения были бы умереннее.

Так рассуждает краткозрящий разум, но Творец взирал на целое. В Натуре есть правило (а этому, конечно, есть основательная причина), что тварь тем разумнее, чем более имеет мозга, который есть тайное пребывание души, или непереплываемое море, соединяющее тело и душу. Карлик имеет менее мозга, следственно, и разума. А что иногда бывают умные карлики, то это есть исключение; этот же карлик образован был большими людьми. «Голова и мозг могли бы остаться таковыми же, как теперь, если бы только туловище было менее.» – Но как бы (не говоря уже о безобразии) такая малая машина могла выбрызгивать столько крови, чтобы исполинский для нее череп наполнить жизненными духами? Представим себе еще низкий нечистой воздух и препятствия, которые такое униженное око везде бы находило. Коротко сказать, человек карлик был бы глуп и нездоров.

«Итак, исполинов вид был бы самый величественный; мы бы лучше работать могли и были бы разумнее.» – Но Бог по плану Своему не мог сотворить таких колоссов; ибо, во-первых, чем бы жить таким великанам? Десятина земли принесла бы хлеба только на обед одной семьи; да и звери не успели бы вырастать для таких едунов. «Хорошо! так и зверям бы надлежало быть в десять, в двадцать раз более.» – Да как же этому быть? Мы знаем, что земля того бы не снесла. «Такие великаны конечно бы имели более силы.» – Правда, но за то им бы одним и работать надлежало. Скот помогал бы им весьма мало или и совсем ничего. Последним возражением могло бы быть то, что «великанский рост дал бы более разума». Ho если Бог сделал это меньшими легчайшими средствами? Это же так и есть. Самое малосилие наше острит разум наш. Сколько нашли мы машин, искусств и пригодных средств, дабы помогать слабости нашей, которых не нашли бы мы, быв исполинами! Слабости нашей надлежало нас сделать сильными.

Так, Премудрый, обращу я в вечности разум мой на хваление Тебя; а здесь еще никак не могу открывать везде божественных свойств Твоих так, как стану открывать их в вечности. Часто рассуждают о модах, о платьях и о прочем подобном тому, хотя это есть дело случая, легкомыслия и шалости. Но не надлежит ли чаще заниматься нам делами Твоими, которые сам Ты назвал добрыми? «Обозрел все дела Божии и видел, яко все добро», — так говорит Архангел подле престола Божия: неужели мне не надобно мало-помалу приучаться к языку его? Господи! вижу на себе руку Твою. Ты хотел возможного моего счастья. Прости мне грех мой, если я в теперешнем рассмотрении был хладен. Что внимания моего достойно более Тебя?

14-е («Умру – но бывшая эпоха вновь настанет; пред Оком, зрящим все, мой дух на суд предстанет»)

Умру – но бывшая эпоха вновь настанет;
Пред Оком, зрящим все, мой дух на суд предстанет.
—
Я умру – «что же? одна горькая секунда, да и всему конец.» – Всему? Ах! если бы это так было, то смешно бы поступил тот человек, которой бы в помышлении о смерти хотя мало наморщился. Но будущий отчет, о котором говорит Религия! – «Хорошо, так мне не надобно иметь никакой Религии, чтобы ничего не бояться.» Да и надеяться уже будет не на что, а это есть ужасное состояние. Но хочу, или не хочу, а Религия уже мне сказала. Хотя бы с четырнадцати лет я уже не слушал ее, однако же она говорила, а в вечности и мне говорить будет должно. Чему она меня учила, то написано на небе пламенными буквами.

Итак, мне надобно будет дать отчет за то, чем в душе и теле я обладал, обладать мог; что делал, сделать мог; что пропустил, пропустить мог; что сказал, сказать мог; что думал, или думать мог и должен был. И отчет этот надлежит мне отдать всевидящему Судии! – Смерть есть в самом деле ужаснейшее зло по страшным её следствиям. Если не вел я точной записки приходу и расходу, то – горы! падите на меня! и (с каким сердцем могу воскликнуть так!) покройте меня, холмы!

На первой странице открытой книги записан приход, по которому там судим буду. Отечество, век, родители, чин, воспитание, острота, разум, память, тысяча других доходов; самый хороший рост, веселый дух, выигрыш во всякой игре: все там точно записано. Запереться в получении этого не могу более потому, что всеми таковыми преимуществами я гордился и других людей усмирял. Иные отделения удивят меня, ибо записанное тут почитал ни за что. Например, от недостатка трепещущий бедный, предлагавший мне капитал, который бы я получил на небе, если бы расстался на земле с грошем. Далее: жестокий или чудной начальник, который каждой клятвой и грозным повелением воспоминал мне о сладостных учениях Христианства. Или: дерзостное общество кощунов, предлагавшее мне высшую степень блаженства, если бы имел я столько смелости, чтобы за честь Божью вступиться хотя частью так, как за свою вступаюсь. Если отвергнул я все эти и подобные предложения, то следует там великий вопрос: для чего? Оточтены были оные, и мне отвечать должно. Кратко сказать, Всемудрый без великих намерений не может ничего ни дать, ни взять, ни определить: посох ли нищего кому определяет, или поношение, или горб.

Расход на другой стороне счетной книги моей: о! как все пестро и запутано! Приход мог я показать целому миру, да и показывал слишком часто; но расход, напротив того, таков, что и самым бы лучшим друзьям своим не охотно я прочитал его. Как худо тратит блудница полученную свою красоту, так худо употреблял я многие дары великого Отца нашего. Она наказывается наконец презрением, прядильным домом или лазаретом; но остроумие, обращенное не на святые дела, но на мучение людей или на лесть достойно чего-нибудь ужаснейшего; ибо здесь не строят для оного ни смирительных домов, ни больниц. Если исчислю все суммы, которые от самого детства моего я употребил на пищу, платье и игру, закопал в землю или бросил; если (что еще большие капиталы составляет) взвешу, хотя и на грубых весах, все случаи к добродетели; если выложу, сколько бы я в один день мог думать, сказать и сделать доброго: то это доходит до таких тысяч, что мне надобно либо банкротом сказаться, или поискать поруку.

– Господи Иисусе! да зальет кровь Твоя это осуждающее меня рукописание! Но любовь Божия столь велика, что всякий старый счет бросается, коль скоро захочу только начать лучший. Существо всеблагое! как бы мучился я в вечности, если бы долготерпение Твое буйно во зло употреблял! Прости мне старые вины и сохрани впредь от новых.

15-е («Когда доволен я собою сам бываю, тогда я сам себя страшусь, подозреваю»)

Когда доволен я собою сам бываю,
Тогда я сам себя страшусь, подозреваю.
—
Мне надлежало бы всегда быть довольным Богом, по большей части ближним, а собою только редко. Но я совсем напротив поступаю: ласкаю себя, ругаюсь над ближним и ропщу против Провидения. Самодовольство есть порок, если основывается не на добродетели. Но чем человек добродетельнее, тем менее собою доволен; а, напротив того, чем порочнее, тем менее видит в себе недостатков. Тот наиболее похвалы достоин, кто ее по большей части искренно от себя отводит.

Столько ли я на земле научился, чтобы на небе занимать важное место? А если нет, то, для чего не восстаю против себя? Могу ли иметь печальнейшее предрассуждение, как почитать себя довольно разумеющим потому, что могу достать хлеб и честь? Эта частица науки полезна только на здешнем ночлеге. Завтра пойдет дорога далее, и мы придем туда, где должны вступить в определенную для нас службу, которую столь худо разумеем. Самый словолюбивый из нас не знал бы, что говорить ему в обществе Ангелов. Итак, часто буду упрекать себя, что для будущего предопределения еще не довольно научился. Если здесь лучше любил я смотреть на золото, нежели на звезду, и если там нет таких золотых игрушек, то на что же смотреть буду? Если один день только стану замечать, какие мысли мои годились бы и в вечности, то сложность вечером покажет, что разве только десятая часть их состояла не совсем из земных помышлений. В том числе еще часы сна, которых также в вечности не будет. Что же за то в вечности стану мыслить и делать?

Хотя бы мнимыми добродетелями своими окружен я был так, как Святой славою, однако же все не вошел бы в небо, где не терпится проказою болящий. Почему ненависть к пороку была бы должностью моею. Хотя некоторыми пороками и гнушаюсь, однако же, поискав тому причину, увижу истину. Чем сильнее восстаешь против какого-нибудь порока, тем сильнее становится подозрение, что он противится нашим порокам. Так лицемер поносит нахальство некоторых людей, скупец новые моды, гордый подлое унижение; ибо эти вещи открывают нас более, нежели мы открыться хотим. Истинно благочестивый всех менее бранится; ибо подлинная ненависть ко греху более оказывается в делах, нежели в словах, и ни на какой порок сквозь пальцы не смотрит. Каждый грех запрещен Богом, не смотря ни на имя его, ни на платье, ни на цвет, ни на право гражданства, ни на господство; Бог запретил его ко благу моему. Мы обыкновенно браним грехи так, как любящие собственность родители бранят детей своих при гостях. Внутренне думаем иначе и горим желанием снова льстить им.

Хорошо ли думаю внутренне? Это весьма важно. Впрочем, ни глаза, ни рот, ни иные ужимки, долженствующие показывать внутреннее доброе расположение, не почитаются Богом за добродетель. – Нет, и образом мыслей моих не всегда могу быть доволен.

Будучи недоволен собою, но весьма доволен Тобою, Боже мой, прошу помощи у Тебя против себя самого. Я, недостойное чадо Твое, нередко вступаю в заговор презирающих Тебя. В это же время, когда я отрицаюсь Тебя и себя, как бы совсем не было будущей жизни, потряси сердце мое мыслью о страшном суде. Когда любуюсь по нескольку часов телом своим, тогда яви мне его в смертной бледности и жалостном тлении. Но если сердце мое послушнее, то прельщай меня небом, коль скоро земля вздумает приманить меня к себе великолепием своим. Покажи мне меня в будущем величии моем, дабы здесь не насыщался я шелухой. Отче! скоро позовешь меня к Себе, а я – недоволен собою за то, что все еще хочу здесь побыть: до которого же времени?

16-е («О лучшей жизни ты, здесь странствуя, старайся; любовию к земным вещам не прилепляйся»)

О лучшей жизни ты, здесь странствуя, старайся;
Любовию к земным вещам не прилепляйся.
Когда стяжание похитил кто, отъял,
Скажи: Господь мне дал, Господь мой паки взял.
—
Ты должен здесь жить вечно, видеть всегда новые лица, слышать «новые имена, доживать до новых болезней и несчастий, всегда терпеть голод и никогда не насыщаться», какое страшное наказание! Долго здесь жить не хорошо. Если бы могли быть молоды и мудры, богаты и умеренны, сильны и любимы: то жизнь сия конечно бы стоила пожелания. Но такой жребий редок, а в руки попадаются по большей части пустые билеты. При всем том жертвуют деньгами, здравием и душою, чтобы только поиграть роль в каждом классе. Попечение о лучшей жизни есть благороднейшая моя должность.

Теперь беспрестанно один зверь за другим пропадает. Птицы более и более утихают, а скоро и пекущаяся о будущем ласточка оставит дома наши. Если бы которая-нибудь из них и теперь еще прилежно созидала гнездо свое, то сначала мы бы ей подивились; но увидев, как бы она около Рождества умерла с голода, или замерзла, сказали бы о ней то, что можем сказать о старике, который здесь более и более обстраивается и наконец хладом старости застигаем бывает. Птицы ищут осенью теплейших стран, а наши пожилые люди часто опаздывают.

Далеко ли я зашел в этой и будущей жизни? Скоро оставлю оную и вступлю в сию, так скоро, что чаятельно воскликну: уже!― Для этой жизни сделал я, в самом деле, довольно, что бы ни сказали начальники или наследники мои. Разве не довольно я плакал, боролся, терпел, льстил, помрачал совесть мою и работал до величайшей усталости? Теперь бы все уже миновалось, хотя и не вижу конца тому, если бы только служба моя не мешала мне о самом себе иметь попечение. Как силен и бессилен я? Ни одним годом на земле располагать не могу, а вечность могу для себя так устроить, как хочу.

Могу ли вступить в будущую лучшую жизнь еще ныне же? Бедные смертные! тот из вас достоин обладать сокровищами мира, кем оные не обладали! Лотова жена обратила к Содому, взор свой: если бы в этот час надлежало мне оставить Содом мой, то сколько бы раз поворотил я назад голову свою, если бы только позволила это сердечная тоска! Бездельное завещание, отдающее только тленность! Благочестивый нищий, оставляющий в завещание плоды молитвы своей и пример свой, есть истинный капиталист, на имение которого нельзя наложить никаких податей. У кого там нет недвижимого имения, тот остается ремеслом нищий. Здесь у нас, как у детей, все перебитые стекла; там развивается рождение, разум и богатство. Там мы либо все, или ничего.

Ничего? ― Всемогущий Боже! реки слез готов я пролить пред Тобою о том, что не радуюсь еще приближению неба. Каких рубцов и морщин на членах моих и моей совести стоит уже мне эта жизнь испытания! При всем том я не научился еще ни надлежащим образом жить, ни умереть. Прожив сто лет, был бы я здесь странною тварью, которую любопытные стали бы рассматривать как иностранного зверя; но там буду домашнее, если так сказать можно, и величественнее, нежели себя представляю. Боже мой! хотя и над гробом моим простираешь руку Свою однако же в нем буду только глыбою земли: лучшая жизнь моя течет быстро, как солнечный свет, от миров к мирам. О, дабы я не пекся о здешних доходах более, нежели о тамошних капиталах! Здесь почти нельзя доброму человеку умереть с голода; но после смерти всех более терпят голод сладострастные. Уже близок я к вечности. Глас Божий взывает: созидай себе дом! Ах! Сколько еще созидать осталось! и сколь немного возьму с собою из того, что здесь сделал!

17-е («Древесной тени я внимаю здесь вещанья: создал тебя Господь, достойный обожанья!»)

Древесной тени я внимаю здесь вещанья:
Создал тебя Господь, достойный обожанья!
—
И так, закрасневшись от стыда, воздаю Тебе честь, благий Творец мой, я, столько уже лет живший, но столь еще мало рассматривавший дерева, столь худо внимавший шумящим увещаниям их! Вечернее уединение рощей побудило древнейших язычников искать в них идолов своих: я обрящу в них Бога. Скоро уже замолчат и эти вещатели, или я перестану посещать их, ибо они уже не хорошо одеты.

Что дерева суть ничто иное, как большие растения, допускает каждый; но, что они в рассуждении своего строения имеют много сходного со зверями, узнаем по дальнейшему исследованию. Семя и яйцо, растительная почка и телесный плод, так называемых, сосущих зверей; питание, вбирание воздуха и испарение растений и зверей, возрастание и тех и других посредством растяжения фибр их, которые по возрасту ожесточаются; расположение и тех и других; болезни в морщинах, пятнах и шишках или во внутреннем загустении, засорении и излитии соков, которые происходят от климата, от претерпенного насилия, пищи и проч., наконец жестокая старость их, смерть и тление: ― все это так сходно, что растения и деревья, назвали укоренившимися животными, а животных подвижными растениями. В царстве растений можно бы было положить чувство; ибо корни и листья двигаются к воздуху, солнцу и пище, и рубеж между животными и растениями тем большему подвержен спору, чем точнее испытываем растения.

Паки обращаюсь к вам, цари растений, древа! Коль величественно стоит тут десятивековый дуб, и сколько пользы и удовольствия доставил он в это время! С радостным благоговением сажусь под густую тень столетней липы. Мысль, что один из предков моих в младенчестве своем тут прыгал, приводит меня в сладостную меланхолию. Кровом этой благодетельной липы, защищен был малый мир людей и зверей от солнца и дождя, а во время цвета древа этого многие тысячи гуляющих говорили: как услаждает Бог чувство наше! что они теперь говорят и на небе.

Древа по чему-то почтенны, так что в сенях их менее о зле помышляют, нежели в разрисованных комнатах. Натура, здесь в поющей птице, там, в улыбающемся цветочке или в веселящихся жуках и бабочках, столько проповедует нам о Боге, что нам немного остается времени на зломыслие. И так, если позволяют обстоятельства и погода, лучше искать наставления между древами, нежели между блестящими подсвечниками; среди оных говорит и зеленый ковер. Каждое растение есть питомец дерева. Оно закрывает его от жара, бури и сильного дождя, и питает его, хотя и не одного с ним рода. Сколь дерево кажется великодушным с сей стороны, столь оно с другой благодарно. Мать его, земля, благо осеняется. А чтобы из нее не слишком много вытянуть сока то оно, а особливо ночью, втягивает его в себя корою и листьями из воздуха. Наконец осенью согревает оно ее собственною своею одеждою. ― Не естественно ли такое наставление! ― По крайней мере, это научает тому, что поступок неблагодарных детей, скупых богачей и невеликодушных, весьма не естествен.

Листья становятся все темнее, a наконец желтеют: так и волосы мои, в глубокой осени седеющие. Мох сушит древа, а меня страсти.

―Покрой меня, Благий! ибо в Твоей сени благо мне будет. Евин взор на заповеданное древо да увещает меня! Но каждое древо есть заповеданное, если, взирая на него, забываю Бога. Может быть липа распространит некогда ветви свои над гробом моим: тогда именем моим да наставляет она странника! Меня же будут тогда наставлять бесчисленные солнца, как листья лесные.

18-е («Пылинка мир сей пред вселенной, пылинка мир есть сокровенной»)

Пылинка мир сей пред вселенной,
Пылинка мир есть сокровенной.
—
Жители других миров были камнем претыкания для отцов наших. Пользовались меньшим, и служили Богу в простоте и истине. Мы теперь знаем более; но это не редко надувает нас гордостью, рассеивает и делает из благочестия род науки. Сообразуйтесь времени, пользуйтесь выгодами веков и берегитесь соединенных с тем опасностей. Поломки наши будут иметь более знаний, но и более соблазнов. Ибо чем более дарит Бог, тем более может Он и потребовать. Вредная трава нигде так не разрастается, как на жирной садовой земле; однако же она все лучше степной.

Чтобы звезды, или их планеты, были пустыми пузырями или пустыми шарами, это противно премудрости и благости Божией и всякому опыту. Понеже от Гренландии до ароматических островов, и от столичного города до иссыхающего блата все живо: то грешно, кажется, думать, чтобы небесные тела были совсем необитаемы. Если могли там жить твари (а для чего бы не так?), то конечно и живут; ибо Бог есть источник жизни. Если все звезды безжизненны, то они суть мыльные пузыри. Но куда Творец взирает, там все должно быть во славу Его.

И так братья мои живут не только на этом шаре земном; семейство Отца моего несравненно пространнее. И если я так несчастлив (чему виною бываю всегда сам), что здесь не нашел друзей: то есть надежда, что найду их в других мирах. Благословляю вас, будущие сообщники мои! Теперь разделяет нас неизмеримое пространство (в один день Ангелом пролетаемое); но скоро Бог соединит нас. Чудесное знакомство! Араб и Самоед ― все ничего! Слон и колибри не могут быть так различны, как мы. Однако же все дети единого Отца. Путешествующий из отдаленных стран может здесь меня занимать весьма приятно, хотя он только на ружейный выстрел переехал. Как радуюсь, что некогда увижусь с вами! Как вы окружите меня, дабы узнать от меня дела и пути Божии на земном шаре Бога нашего! Тогда будете вы вечными друзьями моими за то, что я сообщил вам достаточное понятие о всем, от кедра до иссопа, от первой главы Моисеевой до последнего откровения Иоаннова.

Стыд, вечный стыд, если тогда возмог бы я только говорить о пище, модах, обыкновениях, собаках, лошадях, и других малостях! При этом благоразумный зевает. Видишь ли Лоренцо! (так некогда назову себя) как еще мы далеки от того, чтобы в небесный двор могли войти с честью! Нравы наши от Португалии до Швеции весьма грубы, если не читаем Слова Божия и не имеем обхождения с благоразумными любимцами Божиими. Без Библии и добродетельных друзей бываем мы непросвещенными крестьянами.

Иисусе мой! скоро, может быть, созовешь Ты Ангелов, меня и жителей полярной звезды и Сириуса, или, лучше сказать, Планет их, да наслаждаются все величайшим блаженством, нежели каким доселе наслаждались. Твое будет тогда царствие. Может быть открылся Ты и другим мирам, и тогда возлетят они к Тебе вместе с нами, сынами земли; или, только тогда узнав Тебя, вострепещут от радости ― но с большим трепетом узнает Тебя кощун. Какой мир проливается от Юга и Востока! Так называемый больший мир на нашей земле пропадает из вида. Велик тогда един Бог и боящийся Его. Будущие братья! Скоро ― Теперь еще спать должен. Между тем хвалите Бога. Вы простите мне сон; но что скажете, если я спал там, где надобно было хвалить Бога? и что скажет Бог?

19-е («В кончине дней моих пошли любви мне луч»)

В кончине дней моих пошли любви мне луч
И мраки освети во мне ужасных туч.
—
Болезнь возрастает, силы оставляют, доктор теряет надежду, друзья отчаиваются, или в мыслях разделяют наследство, глаза помрачаются. И взоры показывают дикость; сердце уязвляется, натура истощена.

Хотя бы мир принес тогда всеновейшие моды и блистательнейшие сокровища, однако же все будет напрасно; все безделка, все противно и подобно месту сражения ― нет Спасителя, кроме Тебя, в здравии и в суетах столь часто забываемый Боже!

Любовь Божия при нашей смерти всегда бы должна была занимать мысли наши. В церквах царствовало бы благоговение, за столом бы не злословили, над больным не рыдали бы по-язычески. Бог присутствует при смерти твоей: что может более побудить к благодарности! Оставь рюмку и благодари Бога; отложи на сторону моду и питай великую мысль, что скоро при смерти твоей Бог будет все во всем; что потрясется сердце сильного, как слабые здания во время землетрясения, если оно забудет, что при смерти Бог есть единая его помощь!

Подобно как нежная мать оставляет чадо свое между товарищами его, но едва ушибется и закричит оно, бежит уже к нему сквозь маленькую толпу, отчасти плачущую, отчасти смеющуюся, и берет возлюбленного своего на руки, спешит с ним к жилищу и с утешением целит рану его: — так (если не дерзко относить человеческое сравнение к Богу) милосердие Его действует сильнее всего при смерти нашей, смерть грызет сердце, но Помилователь говорит: живи! Смерть верно не так тяжела, как кажется.

Дешевы друзья при счастье, а в великой нужде так редки, как диамант на большой дороге. Ты никогда не забываешь нас, забытый Отче на небеси! Кто умеет ценить любовь Твою, тот живет и умирает в доме Твоем. Бедна помощь и самых лучших людей: они дадут нам иногда одежду, пищу; но всегда печется о нас един Бог. Кто с сожалением смотрит на меня в весельях моих, радуется, когда я благо радуюсь, исчисляет и собирает слезы мои, и искупляет, наконец от смерти: тому буди слава и поклонение во веки!

Не слишком ли много думаю получить от Бога? ― Порочная мысль! тот есть богоотрицатель, которой не думает всего получить от Бога. Грехи, песчинки и звезды исчислимее, нежели благость Божия, бдящая надо мною от юности моей. И если бы солнечные лучи были мерилом, то кратки бы и медленны были они для измерения любви Божией.

Горю от стыда, что столь часто буйно гордился пред Тобою, единый Друг мой в смерти! В благополучии и самый простой человек может заставить меня смеяться, но в смерти Ты един научаешь меня улыбаться. И так с каким же лицом тогда. Ах! Бледные смертные мои ланиты долженствовали бы закраснеться, если бы я тогда только начал искать милости Твоей. Смертный одр мой да будет повторением сегодняшнего урока моего! Какое же предстоит мне испытание!

20-е («Различны твари все, различно их движенье; о, Боже! дивен Ты, призвавый их в творенье!»)

Различны твари все, различно их движенье;
О, Боже! дивен Ты, призвавый их в творенье!
—
Различные движения тварей удивляют. Если бы Творец повелел нам делать для этого планы, то сколь бы не надежно и просто все было!

Некоторые безжизненные твари двигаются правильно, а напротив того некоторые живые не сходят с места. Какая задача для каждого остроумца! Творец разрешает загадку. Солнца и Планеты двигаются быстрее, но размереннее некоторых известных нам тварей. Напротив того, раковины и некоторого рода улитки во всю жизнь свою висят на берегах или лежат на дне моря и питаются. Мог ли бы и сам Архангел предполагать такое расположение?

Каждый человек ходит и пишет отлично от других; все лица, листья и песчинки различны. Так же разнообразно и движение животных. Полет птиц так различен, что знаток узнает их по нему. Длина или ширина их крыльев, строение их тела, пища их и проч. производят знатное различие в их движении. Садятся они опять по новым правилам. Иные шагают, другие прыгают, а иные, например, дятел и попугай, употребляют вместо третьей ноги нос свой. Как назвать движение страуса? он и летает, и ходит. Сова летает тихо, чтобы не разбудить своей добычи, а в противном случае она бы умерла с голода. Некоторые птицы имеют двойные крылья или состав в крыльях: для чего же?

Кит, щука, змея, пиявица, все двигаются по-своему. Даже каждая улитка ходит или плавает от другой отлично; некоторые даже прыгают, а другие проворно вертятся, как колесо вокруг оси. В царство Натуры весьма не далеко проницают наблюдения наши. Но и на земле многому можем удивляться.

Почти все звери ходят, ползут и тащатся вперед. Но Творец, не держащийся единообразных правил наших, сотворил и таких зверей которые двигаются назад или прямо вверх. К последним принадлежат пауки и гусеница, а к первым рак, который только назад двигаться может, а должен питаться быстрейшими, даже летающими животными. Движение стрекозы, ящерицы, земляной лягушки, кролика, особливо крота, который как рудокопатель под землею работает, достойны внимания каждого, чтущего дела Божии выше своих. Паук, посредством ниточки, которою играет воздух, может также летать и достигать до высоких башен; гусеница, которая почти так же от дерева к дереву переносится; дикие козы, которые рогами своими свергают себя с камней, перевертываются, перелетают пространную долину и становятся на намеченной стремнине ― о, человек! скажи, не уже ли все это малость? Ты дашь в том отчет Богу. Когда Он сотворил эти малости, то они должны быть всегда для Тебя почтенны.

Хождение самого человека есть беспрестанное подпирание и падание, a особливо в нравственном мире; ибо Христианство мое состоит из всегдашнего претыкания, падания и восставания.

Премудрый и милосердый Отец! сколь глубоко пал я, когда не могу уже взирать на прекрасное творение Твое! Сколь медленно приближаюсь к Тебе и к познанию Тебя, я, подобно ястребу метающийся на недостойную добычу! Крестьянин в Опере, или в музее естествознания, находит еще нечто для себя привлекательное. Но большая часть людей с гораздо большею грубостью и глупостью смотрит на мироздание. Катитесь со своей гармонией вокруг меня, миры Бога моего! Сон прекращает мое движение; но мы лучше друг друга узнаем, когда я вознесусь к вам на крылах Ангельских.

21-е («Плоды, созревшие древа, дают снимать: кто вкус изящный их удобен описать»)

Плоды, созревшие древа, дают снимать:
Кто вкус изящный их удобен описать.
—
Овощи важнее драгоценных камней и лавра, а, особливо, если последний омочен кровью. Овощи суть доказательство бессмертия души. Ибо, если бы всеблагий Творец не искал нашего удовольствия, то бы Он мог определить нам в пищу только рожь, мясо и травы. Неужели Тот, Кто столько печется о теле не сделает гораздо более для души? Эта же стремится к вечной жизни.

Как питательны плоды! Бедные мореплаватели знают это лучше, нежели богатые, употребляющие их только после обеда, или после ужина. Какая здоровая пища! почти только эту одну позволяет Доктор больному. Ибо теперь времена просвещеннее, жаждущему больному полезнее и сладостнее земляника, вишня, смородина и проч. нежели предкам нашим гретое пиво и мясная похлебка. ― Если бы сливы поспевали двумя месяцами ранее, а прохладительная вишня двумя месяцами позднее, то в целом было бы это, конечно, не здорово. Персик и дыня, кажется, могут послужить к возражению: но они растут только для тех, которые посредством вина и пряности могут избежать простуды. В жарких странах они обыкновенны, и суть вместе с лимонами нужное прохлаждение.

Прекрасный вкус плодов весьма различен. Каждый климат имеет свои плоды, и завистливый сосед должен это терпеть. Итальянские плоды и Шведское железо ― какова бы ни хитра была Политика, а свое у себя останется. Провидение хотело посредством мореплавания и торга братски соединить народы. Но делайте, что можете; ибо искусство имеет участие в хорошем вкусе плодов. Чудное противоположение, Натура и искусство! И последнее, равно как и первая, было целью Творца. Бог не хотел нам дать лесных яблок, но повелел нам пересаживать и прививать, поручая нам, ученикам, отчистку дел Своих. Почему садовые цветы и плоды суть самые натуральные; а полевая гвоздика и лесные груши не натуральны; ибо человек поступает против Натуры (природы), не вырабатывая их.

Какое изобилие плодов! Волчье молоко уступим мы птицам, а плодов не дадим им. В Майе смотришь ты на цвет, и хочешь чтобы из всякого цветочка вышел плод: безрассудный! дерево бы сломилось и ни одно бы яблоко не поспело. Ржа, воробьи, черви ― ты не доволен сими товарищами и ропщешь, как Иона под тыквою. Ты и слушать не хочешь об отдаче: так послушай же, какие имеешь выгоды.

Жадный хозяин не хотел в Июне сорвать несколько сот почек, чтобы облегчить дерево, да он бы и не выбрал для этого лучших; и так сожалительная Натура зарождает в почках червей. Великая бывает от того выгода. Ибо 1) питаются тем твари, которые по крайней мере по превращении своем в мух, жуков и бабочек, посредственно приносят нам пользу. 2) Падение червивого плода облегчает дерево. 3) Прочие твердейшие плоды получают более сока и теплоты солнечной. 4) Мы получаем ранее плод; ибо как скоро червь раскусит разные соковые сосуды, то плод перестает расти и начинает спеть, подобно недоспелому плоду, который мы срываем и кладем спеть. 5) Если бы все вдруг поспело, то мы бы пресытились. Но таким образом умирает стебель, когда червь перегложит жилы его, а мы долгое время пользуемся спелыми плодами. 6) Вкус червивого плода лучше, чему причины могут быть разные.

Милостивый! Ты питаешь, целишь и освежаешь плодами; а человек дерзко жалуется. Не могут быть так неблагодарны прочие плодоядцы, которых мы разрезываем и растаптываем. Сколько загустений в теле моем развел уже плод! О, дабы развел он загустения и в душе моей, да разольется в ней беспрепятственно благодарение и доверенность! Отселе плодовитое дерево будет мне провозвестником Божественной любви.

22-е («О, Боже! Ты века и сутки измеряешь и дням и вечерам премены назначаешь»)

О, Боже! Ты века и сутки измеряешь
И дням и вечерам премены назначаешь.
—
«Опять уже день с ночью равен! Куда девалось лето!» Так жалуются ныне тысячи и берут свои меры. Богатый пускает себе кровь и принимает лекарство, а бедный думает о дровах. Тот и другой почитает наступающее теперь время года за объявленную войну. Из десяти ропщущих только один за несколько месяцев перед этим благодарил Бога за приятные дни. Он может им дать двадцать пашен, домов, чинов и (если они богаты и человеколюбивы) детей ― это хорошо и справедливо; но несносно, если Он хотя одну из этих вещей опять назад возьмет.

Если бы какой-нибудь дерзкий упрямец придумал лучшее расположение, то каждый Физик пожалел бы о недостатке его смысла. Равноденствие столь же полезно, сколь полезен Иоаннов день. Одно время года работает для другого, и без трутней нельзя бы было стоять улью. Длинные ночи для поселян и работников — суть нужное отдохновение посредством сна. О, дабы в благословенных землях наших не жаловались на длинные ночи! Есть много таких земель, в которых день с ночью из года в год равны бывают; но они населены по большой части бедными и малоумными людьми. Таковы и те земли, где дни и ночи по месяцам продолжаются. Кто захочет жаловаться из нас, которым Бог (можно почти сказать, как любимцам) отдал прекраснейшую комнату в земных чертогах Своих? Милостивый Боже! Ты угощаешь меня не по достоинству. И если у меня теперь, при наступающем вечере года, в какой-нибудь малости недостаток: то верно не просил я ее у Тебя.

О, дабы я к осени и зиме надлежащим образом помолился! О, дабы я летом уверился, что благи суть все дела Божии! Неужели Премудрый может тогда, когда дни уменьшаются, поступать хуже, нежели тогда, когда они прибавляются? Большая часть ученых радуется зиме, ради тишины и досуга. Кажется, что Бог хочет теперь утешить некоторым образом и самых недовольных, осыпая их задолго еще до зимы всякими плодами. Так утешаем мы младенца, давая ему, вместо отнятой у него свечи, яблоко. Когда дни долее ночей, тогда мы и пучком цветов довольны.

Твои учреждения, Боже мой, совершенны; но мои… Самая долгая ночь есть сияние солнечное против жития моего. День и ночь теперь равны: равны ли добродетели и пороки мои? А если последние все еще длиннее первых, то мне радоваться надобно, что отныне ночь прикроет их большею тенью, нежели прежде. Один только благочестивый мог бы требовать всегдашнего солнечного сияния. Но кто много делает добра, тому Бог единое добро и оказывает; а это есть знак благочестия, когда в путях Божиих не находишь ничего хулы достойного, а тем более худого видишь в себе.

Управляй же по плану Твоему, Всеблагий! В смирении буду прославлять Тебя. Хотя бы следующая половина года и не так была приятна чувствам, как прошедшая, однако же душа моя может получить от того пользу. Чем уединеннее и темнее, тем лучше могу размышлять и жить для самого себя. Реже буду видеть многие глупости и соблазны. Могу почти сказать, что теперешнее время года в рассуждении меня естественнее. День располагается теперь по моей жизни и ежедневно сокращается. Почему знать, когда настанет кратчайший день здешнего бытия моего! Только тот трепещи зимы и смерти, кто для обеих не сработал ничего. Вечера теперь долее ― долее будет и беседа моя с Богом и благодарение мое.

23-е («Где радость скрылась младых, протекших лет! Терплю и должен я еще страдать от бед»)

Где радость скрылась младых, протекших лет!
Терплю и должен я еще страдать от бед.
—
Теперь обращу взор на лета юности моей. Тогдашние игрушки стоили дешевле теперешних; тогдашние товарищи были простее и беднее, нежели теперешние: но при всем том, мы их предпочитаем этим. Приятное воззрение на лета юности и в самой глубочайшей старости есть мысленное празднество.

Заботы, этот червь, ускоряющий спелость нашу к смерти, щадит цвет жизни. Если и тогда бывает у нас какое-нибудь попечение, то несколько капель слез, не горько пролитых и с усмешкою отертых, и несколько просьб, не так нас унижающих, как теперь, легко возвращают нам спокойствие. Благо учреждено, что в юности не страшимся мы восходящей тучи и любим жизнь, сколь бы родители наши ни воздыхали. Пища, честь, болезни и другие тягости были для нас легки, и мы знали только то, что Сотворивший нас должен нас и соблюдать. Но когда сила печься о себе возрастает, тогда уменьшается вера. Однако же детская вера есть должность наша.

Какое здравие тела и сердца, обнаруживавшееся прыганием и веселием! Как гибко было тело, и в чьей службе стало оно так лениво? Как скоро я засыпал! как крепок был сон! как вкусна всякая пища! как был я чистосердечен, разговорчив и доверчив! Теперь на самого себя иногда сержусь (да и чаще бы надлежало мне на себя сердиться), но тогда не имел к сему причины. Восхищаюсь, воображая себя в легкой одежде прыгающего и говорящего: и лучше бы хотел я быть маленьким невеждою, нежели большим глупцом, который надувается и боится, богатеет и умирает с голода.

  Родственники, школьные друзья и добросердечные соседи — где эти добрые люди? Теперь надо мною много господ, которые и бедной платы не дают мне прежде, пока не осмотрят подробно трудной работы моей.

Хотя во время детства и терпел я некоторые небольшие наказания, однако же, скоро получал прощение и все забывал. Теперь до могилы не забывают преступления моего, тогда смешны бы мне показались злоязычники, лихоимцы, злые льстецы и проч., а теперь не редко они меня до слез доводят. День смерти родителей наших бывает по большой части сигналом к печали и вражде всякого рода. С ними лишаемся мы весьма многого. Если мы презирали любовь их, охуждали завещания их и расточали их сокровища: то это потребует слезных жертв, прежде, нежели принуждены будем в оной жизни отдать им в том отчет. Ах! сколь усладительно быть в объятиях матери и под руководством Отца! ― объятия мира не доставят уже нам такого удовольствия, и никакого друга руководство не может быть так безопасно.

У меня были дальновидные надежды, и я доволен был. Теперь перед глазами у меня недостаток, старость и могила: и при всем том ради благопристойности надобно мне часто показываться веселым и ласковым. Мускулы лица, которые прежде с такою легкостью к улыбке сжимались, загрубели; год от года становится мне дороже от всего сердца радоваться. В юных летах кажется мир открытою аллеей; но скоро охватывает нас ограда, и остается почти только один выход в могилу. Счастливые дети, столь много доброго от мира ожидающие; но счастливее еще старцы, отказывающиеся от всяких на то требований! На помочах все ново, и мы малостями довольствуемся: на клюках нет ничего нового, кроме смерти, и стыдно, если мы любуемся какою-нибудь малостью, а не небом.

Небесный Отче! до сего холма помогал Ты мне идти; а когда густой туман помрачит те горы, которые мне еще переходить осталось, то ухвачусь за руку Твою. Благодарю Тебя за невинные радости юности моей. По этим радостям составляю себе понятие о радостях небесных, где нет греха, старости и болезни. Хотя теперь и не могу уже так спать, как в детстве, однако же, молиться могу еще с большим благоговением. Скоро, скоро вступлю в вечную мою юность.

24-е («Грех юности моей забвению предай, и милосердое прощение мне дай!»)

Грех юности моей забвению предай,
И милосердое прощение мне дай!
—
Боже, Твои мысли суть солнца, а мои гнилое дерево. Старейший человек со всеми своими переменами есть пред Тобою как искусственный огонь, скоро угасающий. Я и в младенчестве и в старости знаем только единым Тобою. Родители и друзья мои видели первые мои слезы, но не весьма вероятно, чтобы они и последние мои слезы увидели. Но ты всегда пребываешь; первый плач мой и последнее мое воздыхание суть пред Тобою едина мысль. Счастлив, если бы мог я с удовольствием вспоминать о детстве моем! Но какое неприятное воззрение на лета юности!

1). Всему ли научился я, чему мог научиться? Не складывая вины на родителей и учителей моих, которым и без того есть за что отвечать, буду лучше жаловаться на свою леность и на безвременное любопытство юности моей. Св. Писание и дела Творения суть главная наука: все прочее, даже и доставляющая нам хлеб наука, должна быть подчинена оной. Кто превращает порядок этот, тот подумай о будущем своем отчете. Соломон знал от кедра до иссопа дела Божии, не искав, приобрести себе таковым познанием ни хлеба, ни земного благополучия. Кто от звезд до насекомых ничего не знает, кроме того, что он сеет и в капитал употребить может, тот оплакивай лета юности своей; ибо настала осень, и надобно жать.

Как обрабатывал я сердце свое? На седьмом году можем успеть в сем более, нежели на семидесятом. Пороки мои были тогда не развернувшееся гнездо червей: если бы все сорвать и раздавить, то бы дерево хорошо было. Но когда уже черви выползут, то хотя некоторых мы и умертвим, однако же, дерево все будет портиться, если не ежечасно искать будет этих вредных тварей. Печально вспоминать, что в детстве имели мы такие свойства, которые нас всем приятными делали; но с летами оные пропали, подобно как нежность и розовый цвет кожи.

3) Как часто преступал я пятую заповедь, явно или втайне, всенародно или между сотоварищами своими? Обманутые родители! думали ли вы, чтобы чадо ваше было так хитро? Тайно обруганные учителя! Бог наградит вас лучше, нежели мы, ненавидевшие вас, как тиранов. Но мстят за вас. Последующие надзиратели наши крепче нас в руках держат; и мы должны быть послушны и ласковы хотя и знаем, что они пекутся более о своем благе, нежели о нашем. Родители и учителя! первые изображения Божества! простите мне неповиновение мое, которое сделалось после корнем многих пороков. Слезы раскаяния буду проливать и на гроб ваш.

4) Не преступал ли я и шестой заповеди? ― Едва только научившись хвататься, я уже умерщвлял; я мучил птиц, и свирепое сердце мое радовалось, когда они бились. Но если и теперь еще кажется мне это малостью, то спрашиваю, не умерщвлял ли я и людей? Огорчая людей, раздавая столько ядовитых порошков… войти ли мне в точнейшее рассмотрение? Нет, лучше оставить доносы и просить у Бога прощения. Если сократил я чью-нибудь жизнь, то умилосердись над тем и надо мною, милостивый Боже! один вопрос: не был ли я и в самом слабом детстве самоубийцею? Как бы теперь был я здоров, если бы в юности слушался, избегал горячности, скорого прохлаждения, ужаса, гнева и невоздержания! И не уже ли теперь дерзну жаловаться на Бога, если я не так здоров, как бы быть мог?

Еще теснится множество грехов, хотящих непременно в тот же день войти. Прочие заповеди требуют также удовлетворения. Детское воровство, злобная радость, суетное употребление имени Божия, дерзостные клятвы, тайное бесстыдство. Ах! я ужасаюсь. И эти лета называю лучшими летами моими? в возрасте этом столько невежества и злобы, а я снова желаю возвратиться в него? Это есть сатира на мой разум и сердце мое. Чем же мне быть надобно? Небесный Отче! я есть кающееся Твое чадо.

Начало жизни было худо, но конец должен быть лучше: в этом да поможет мне Господь Иисус!

25-е («Орудием своим имеешь Ты Царей: в них благом милости сияеши Своей»)

Орудием своим имеешь Ты Царей:
В них благом милости сияеши Своей.
—
Надобно быть весьма худым Христианином, чтобы не радоваться при рождении Принца, а особливо в сильных Домах. Такой день подобен черному облаку на горизонте во время жаркого и сухого лета. Земля жаждет, и мы надеемся что иссохшее поле и повисшая цветочная головка освежится, наконец, тихим дождем, однако же и град пойти может. И так пушечные выстрелы при рождении будущего Государя суть слышимые громовые удары в отдаленной еще туче, которую ожидаем между страхом и надеждою.

Государи, как орудия Божии, достойны усерднейшего и глубочайшего почтения. Через них может Бог наградить, или наказать более, нежели через иное орудие. Целые земли привести в цветущее состояние или опустошить; возвеличить народы, или усмирить и притом медленно, так чтобы каждый имел время подумать; Христианское учение пересадить в другую землю, где лучше смотрение и менее насекомых: все это производит Бог посредством Своих венчанных на земле вестников и притом столь естественно, что только благочестивые и мудрые признают тут руку Божию. Милостивый Монарх по справедливости производит себя от милости Божией; но и Аттила, Король Гуннов, по справедливости называл себя бичом Божиим. Государь управляет нами, а Государем Бог.

И так слепой случай назначает, какому числу и каким Принцам для нас родиться? Никак: пороки или добродетели государства суть повивальная бабушка юных Принцев оного. Если народ разорвал связи Религии, так что каждый знатный человек стыдится молитвы ― то Бог сделал бы чудо, когда бы младой Принц полюбил молитву, т. е. когда бы признал над собою невидимого Начальника, давшего ему корону и впредь еще более дать могущего. Если же он Господа своего ни во что ставит, то что сделает из улья подданных своих? Мед у них отнимет, будет морить их голодом, или задушит без нужды пороховым дымом, и при всяком угрызении совести (которые однако же время от времени будут тише) вопросит: кто Господь, Коего гласу мне повиноваться надлежит? Это я. ― Совсем иначе воспитывается Принц, если вельможи той земли любят Бога. Тогда не почтет он высокого рождения своего за слепой случай, но за назначение Божие; и сердце его будет велико: ибо знает он, что Всемогущий употребляет его к произведению в действо великих Своих намерений.

Хотя Бог обращает все к добру, и к великим переменам потребны иногда безбожные или свирепые Владетели: однако благополучна та страна, которою правит Государь милостивый. Аттила за грехи наши проливает реками нашу кровь и наши слезы, а Тит осыпает нас за добродетели наши благодеяниями. Рука Государя досягает всегда до будущего века. Каким добром, например, свободою в исповедании веры, обязаны мы давно уже умершим Государям! Когда они творят доброе, тогда радуются и небо и земля. Если находятся на земле такие видимые существа, которые выше человека, то эти существа суть конечно Государи, здесь и там корону носящие.

Царь царей всех! буди милостив ко Владетелям и подданным их. Отвергни вольнодумца, хотящего развратить юного помазанника Твоего. Благодарю Тебя за всякое добро, творимое Правителями нашими. Усердно будем служить им, ибо они на земле образ Твой. Может быть, и в самое то время, когда мы спим, Правитель наш думает о новом для нас благодеянии: в таком случае, Господь небесный, подобен он Тебе и величествен. Боже! благослови и соблюди всех Государей.

26-е («Осенний солнца луч, не летний днесь блистает, но Отчая любовь всегда нас согревает»)

Осенний солнца луч, не летний днесь блистает,
Но Отчая любовь всегда нас согревает.
—
Вечера теперь уже весьма холодны, а топить горницы еще рано. Благодеяние ложа в сем времени года ощутительно, когда нам поутру надобно оставлять приятную теплоту его. Ложе мое должно теперь побудить меня к хвалению Бога; ибо, где нахожу благодеяния Божии, там не молчу.

Наше здоровье необходимо бы повредилось, если бы мы в холодную и сырую ночь не умели споспешествовать испарению тела, а особливо в детстве и старости. Если бы каждый солдат мог спать на постели, то лазарет был бы гораздо малочисленнее. Привычка (может быть худая, изнежившая нас) делает постели почти необходимыми в климате нашем; и желательно бы только было, чтобы мы употребляли на то хлопчатую бумагу, лошадиные волосы, фланель, а не перья. Ибо часто жар постели и вреден бывает, например, в параличе и в воспалении; да и тело здоровых приходит в слабость от излишнего испарения. Иной болящий скорее получил бы здоровье и менее стал бы бредить, если бы постель его не так была пушиста. Однако же, кроме солнечного жара, жар постельный есть самый равный, т. е. все тело равно разгорячающий. Напротив того жаркие комнаты разгорячают более голову, нежели ноги; а этому сообразное движение в крови может быть опасно.

Каким другом покажется постель, если на несколько дней лишишься ее! Когда постыдно садиться за стол и после насыщения не благодарить Бога, то в рассуждении нашей постели неблагодарность еще грубее; потому что постель стоит менее стола и приятность ее продолжительнее и здоровее. Какое число зверей дает нам перья или волосы на ночное жилище наше! В Исландии есть птица, из рода уток, которая самые мягкие перья выщипывает из брюха своего, чтобы сделать теплое гнездо своим детям; но тамошние жители собирают раза три пух этот. Таким образом находит бедная земля новую ветвь торговли; богачам нашим достается легкая и теплая постель; птица в четвертый раз щиплет перья для детей своих, и этим способом благодетельствует Бог ближним и дальним тварям. Благий Попечитель, как легко доставать нам себе постели! Гусей сделал Ты ручными птицами, и дал им вкусное мясо. Если бы не было в них которого-нибудь из сих свойств, то бы и половина из нас не имела мягкой постели. И так мы покоимся на перьях или волосах таких животных, которые для нас лишились жизни.

На ложе не бываю таким великим глупцом, как в одежде. Тогда бываю уединеннее и ближе к Богу; но и тем виновнее буду, если сам себя соблазнять стану. В праздничном одеянии играю комедию, и не могу говорить и действовать натурально. Ложе освобождает меня от сего принуждения; не могу гордиться и нет тогда удивляющихся разуму моему: тут един Вездесущий, требующий благодарения и молитвы.

Всегда буду благодарить Тебя на ложе моем, также показывающем любовь Твою ко мне, беспрестанно благотворящий Боже! Много надобно для того, чтобы мне весело идти на постель. Умилосердись, Отче, над всеми теми, которые теперь на чистом, воздухе, на воде и на земле, или в самых темницах и в подобных им хижинах тщетно желают ложа! Умилосердись над теми, для которых одр болезни так жесток и жарок, что они беспрестанно мучатся! Они все суть твари Твои, и я вспоминаю о них с горестью; ибо они отчасти и для меня путешествуют и страдают. Многие мореплаватели суть благодетели мои; и каждый больной сосед мой заставляет меня ценить дороже здравие мое и сердечно благодарить за него Бога. У Спасителя моего не было места, где бы Ему главу приклонить; путешествующий Иаков клал себе под голову камень; миллионы лучших меня людей лежат теперь на земле или соломе. ― С такими мыслями ложусь на постель, удивляюсь преимуществам своим, улыбкой изъявляю Небу усерднейшее благодарение, и засыпаю, как спеленатый младенец в глазах тихо качающей его матери.

27-е («Столь слабым я в сей мир, неведущим рожден! Свет разума во мне таился сокровен»)

Столь слабым я в сей мир, неведущим рожден!
Свет разума во мне таился сокровен.
—
Я ― это гордое и столь много грехов рождающее слово редко выговаривается с надлежащей тихостью

Я родился наг и беден. День рождения моего покажет мне теперь, что не имею причины гордиться. Нынешние мои дни суть льстецы, ибо их подкупаю; тогдашний изображает меня подобно старым служителям, вольнее: ибо он видел меня нагого и бедного. О дабы мог я знать теперь все явления этого решительного для меня дня! Но меня научают только некоторые предания и некоторые подобные случаи.

Я, печальный дар! стоил смертных мучений матери моей; отец мой трепетал между страхом и надеждою, страшась лишиться возлюбленной своей, а надеясь радостно облобызать мать и чадо. Все стояли или бегали без памяти в торжественном ожидании; усердные молитвы восходили на небеса; лились слезы, воздыхали, давали обеты. Наконец Бог умилосердился, и я родился. Если бы тогда имел я разум и чувствительное сердце, то не мог бы снести мертвого лица бедной матери моей; от сожаления пролил бы ручьи слез. Но я плакал о себе самом, как бы приключилось мне великое несчастье, и скоро потом заснул; напротив того, ослабевшая мать моя не могла спать. Я варваром был против любезной родительницы моей; однако же, она утешала меня, коль скоро угодно мне было плакать. При самом рождении своем стоил я родителям так дорого, что никогда и ничем не мог заплатить им.

Первое и последнее явление жизни моей во многом сходны. В болезни, молитве и надежде явился я, и чаятельно исчезну таким же образом. Некоторые перемены немного значат, например, супруга, или дети вместо матери, лекарь вместо повивальной бабушки, и вместо колыбели гроб. Главное действие одинаково. Тогда из сонной жизни вступил я в деятельнейшую, и возвестил себя плачем и воплем: и в смерти возвещаю себя радостными кликами и хвалебным пением. Там лежал я в объятиях моей матери, а тут примет меня в Свои объятия Искупитель мой. Там честные родственники радовались рождению моему, а тут поздравляют меня блаженные Духи. Тогда почти видимо возрастал я некогда ― но земные примеры слабы, когда ими хотим изобразить явления вечности. Скажу еще одно то, что тогдашней своей болезни не чувствовал: как бы ни велика была болезнь моя при смерти, но в вечности она забудется. Бог не велит нам, плакать долее того времени, которое нужно на ниспослание нам некоторой помощи.

Где суть благотворившие мне руки при рождении моем? Где нежные руки, прижимавшие меня тогда к груди с такою бескорыстною любовью? Ах! такой ласки не бывает уже после. Самые браки совершаются по большой части по корыстолюбию и тленной красоте, для будущего призрения, или по весу золота. Что сделалось, наконец, из меня, маленького человечка, который всеми тогда столь нежно любим был, и которому, по мнению некоторых, едва до купели жить было можно? Лобызавшие меня тогда, качавшие и с улыбкой на меня взиравшие, уступили место другим, которые меня давили и заставляли плакать. Но что я жалуюсь! тогда еще был я зародышем человека, не мог думать, тем менее благодарить Бога и молиться. Но теперь могу это, и возмогу еще более и славнее, когда оставлю эту зародышную жизнь и стану истинным человеком.

И так буду молиться о спокойной ночи. Но для чего? Бог, попечитель мой от чрева матери моей, дарует мне то, что мне нужно и полезно. Лучше буду сердечно благодарить Тебя, вечный Отче мой. Придерживаясь руки Твоей, вступил я, беспомощный, в мир этот, и оставлю его по совету Твоему с бодростью. Какой причиною к благодарным песням будет еще в вечности мне и родителям моим день моего рождения!

28-е («В болезнях, кои здесь томясь, претерпеваю на дщерь любви Твоей, щедроту уповаю!»)

В болезнях, кои здесь томясь, претерпеваю
На дщерь любви Твоей, щедроту уповаю!
—
Боже! благость Твоя составила воздух, в котором мы живем. Малейшая капля крови моей была бы океаном, если бы я узнал все ее части, которые Твоя благость взвесила, перемешала и почти в ту же секунду, в которую одна частица портится, на место ее другую подставляет. И так, осыпанный милостями Твоими, с благодарением подъемлю руки мои. Щедрый небесный Даятель! отверзи очи мои, да узрю Твои благодеяния; и прикоснись к сердцу моему, дабы возгорелась в нем любовь взаимная!

Этот воздух, который теперь в себя вдыхаю, и которым, может быть, тысячи других тварей дышали, есть великий дар. Враг мой охотно бы хотел заразить его для меня ядом: но Бог и врагам Своим дает здравый воздух. Нет такой стихии, которая бы не всякий час во благо мое работала. Океан носит на себе корабли для доставления мне пряных кореньев, лекарств и лакомства. Земля работает или покоится для моей кухни; каждое движение в воздухе есть для меня лекарство; самые невидимые огни, дышащие пропасти готовят мне металл, медикаменты и драгоценные камни. Кто ныне попечется, о том, что мне нужно будет по прошествии десяти лет, покойная ли то комната, или благословенная могила, или восхитительное упражнение на небесах? О этом же надобно печься ныне; ибо я не могу долго ждать, но, подобно детям, хочу, чтобы руки мои тот час наполнены были. Существо милостивейшее! Ты о всем печешься: новорожденному даешь груди, а умирающему праведнику небо.

Если бы этот последний возвратился к нам, и изобразил нам любовь небесного Отца, то мы ― не поняли бы того. Скорее можем млеко сосущему Царскому сыну растолковать то, о чем его родитель старается для него, нежели понять глаголы праведника, описывающего небо. Отец наш не может еще здесь нам, ходящим на детских помочах, вверить золота или драгоценных каменьев; однако же самые игрушки наши показывают богатство Его. Никто из нас не беден, кроме того, который полученные дары ломает, бросает, и поднимать не хочет, или не просит новых и лучших. Часто бывает то важнейшим даром, когда Провидение отнимает у нас вредные вещи, чтобы за эти дать нам лучшие.

Драгоценнейший дар Неба, отмечаемый многими жадными людьми, есть Религия. Все прочее не удовлетворяет вожделению нашему, и есть только в здешней младенческой жизни забава, нo которая скоро наскучить может. Религия отверзает небо, и тогда все прочие земные дары забываются, или снова от этого только драгоценными становятся. Помышляя, как Бог за тысячи лет перед этим пекся о теперешнем уверении моем, с радостью и купно с болезнью сердечною взываю: Господи! что есть человек, что помнишь его! Ковчег Ноев служит и мне в наставление; Давид пел псалмы свои и для ободрения моего робкого сердца; каждое увещание Иисусово и ко мне относилось; и для рассеяния сомнений моих копье вонзено было в тело Его; Павел и для меня путешествовал. Коротко сказать, я участвую в приключениях Ветхого и Нового Завета.

Если бы у Давида не было Сына, или если бы умер он в детстве, то я не был бы Христианином: ибо Иисусу надлежало быть потомком Давидовым. Если бы кровожаждущий Ирод достиг в Вифлееме цели своей, то теперь был бы я Иудеем или язычником. И так можно сказать, что Христианство мое в древности миру равно.

Щедрый Даятель! прости мне, краткозрящему, что я, едва у себя перед глазами видя, почитаю себя проницательным и жалуюсь на недостатки. Чем более размышляю, тем богатейшим нахожу себя. Не существовал ли я в Божественном разуме Твоем прежде основания мира, не почел ли Ты за благо сотворить меня? Вечно буду благодарить Тебя. Все то благо, что с благодарением принимаю, сон ли то, или ночное бдение, жизнь или смерть.

29-е («О, Боже! Ты меня благими исполняешь: я расточаю их― куда? не знаю сам. Какой Тебе отчет в утрате их я дам? На недостойного Ты милость изливаешь!»)

О, Боже! Ты меня благими исполняешь:
Я расточаю их― куда? не знаю сам.
Какой Тебе отчет в утрате их я дам?
На недостойного Ты милость изливаешь!
—
Если бы Небо беспрестанно высыпало рог изобилия своего; если бы и день, и ночь получали мы хлеб, вино и цветы, и золото: все напрасно ― корыстолюбивый земной приниматель никогда не доволен, и пребывает беден как мот. Всего хуже то, что он с Богом судиться хочет и жалуется на Него по вексельному праву.

Двадцать тысяч полдневных солнцев забывается, когда наступает один мрачный час. Тридцать тысяч богатых обедов ничего, если Премудрый учреждает один постный день. Жадный человек глотает все, подобно пучине, и ничего назад не отдает. Провидение творит, люди и скоты работают, все части мира доставляют драгоценности свои, но если приниматель не чтит Бога, то громким гласом требует более и более. Еще скорее будет доволен тот, который собирает только остатки после жатвы, нежели тот, который снопы громадами складывает. Корыстолюбец между двумя сундуками, исполненными золота, злится на Провидение, и сомнительно, чтобы самый Могол доволен был богатством своим. Не есть ли жадность эта природный порок наш? Правда, некоторым образом. Положим, чтобы временные блага нам удовлетворяли: в таком случае исчезли бы все дальнейшие желания, даже и желание войти в царство небесное. Но если бы простой народ был ненасытим и всем недоволен, как Александр великий и первые богачи, то не было бы безопасности. Столь же премудро и то расположение, что с богатством и честью сопряжены великие заботы, дабы душа боялась Бога, или бедна была. Кто босым идет, тот не столько жалуется на дорогу, как едущий в карете, которого всякий острый камень вздыхать заставляет. Весьма спасительно это учреждение Божие, по которому и бедные и богатые имеют свои доли; и главные идолы земли, т. е. страсти, подобны естеством своим Молоху: кто им служит, должен приносить в жертву самое любезнейшее, и при великом шуме получает за то пустые обещания.

Но какую пользу приносит мне самое величайшее благословение Божие, если сораб мой не наслаждается им? Не возвеселить богатством нашим ни одного лица, а золотить столы и прочие домашние приборы, есть дело не Христианское. Не могу также надеяться и на прощение грехов моих, доколе на обидевшего меня (но который и меня этим же именем называет) не перестану взирать с угрюмостью темничного надзирателя. Сколь не подобен я небесному Образу моему! Мне, смерти достойному, дарует Он все жизнь; а я люблю все топтать, мучить, умерщвлять. Сладострастием, корыстолюбием и любочестием сократил я, может быть, дни какого-нибудь человека, который со слезами закрыл глаза свои. Неповиновение мое грызло даже нить жизни родителей и приставников моих. Я громко смеялся от радости, а лучшие люди, может быть, от горести ломали руки. Что получал я от Бога, и как раздавал полученное? Ах! мне бы надлежало иметь более друзей, если бы я соделался благим управителем Божественных милостей. Но у меня теперь враги на земле, в аде и в ― нет, Господи Иисусе! в небесах Ты друг мой: кто же мне врагом будет? Не переставай осыпать меня новыми милостями: я доволен буду дарами Твоими, хотя бы то были и одни крошки от стола врага моего. Но так бедно питают только люди: Ты, щедрый Боже, даешь изобильно, либо богатством, или здравием и спокойствием. Научи же меня давать так, как Ты даешь и прощать, как Ты прощаешь. Ты ежедневно отпускаешь мне великие суммы, а мне жаль с полушкою расстаться? ― Теперь, может быть, повелеваешь Ты болезни или Ангелу скоро вывести меня из мира этого: это есть величайший небесный дар! Господи Иисусе! буди милостив ко мне: тогда ко всякому повелению Бога моего скажу аминь.

30-е («Седеет время, гибнут веки, летят пернатые часы; а вы, о, братья человеки, влюбились в тленные красы»)

Седеет время, гибнут веки,
Летят пернатые часы;
А вы, о, братья человеки,
Влюбились в тленные красы.
—
Как проходит время! Уже три четверти года прожиты; были морозы и жары, добрые и худые вести, рождения и похороны; я жил между небом и адом. Так что же! еще четверть осталась. Да будет ли она моя, и таков ли я в Рождество буду, каков теперь? ― «Покажи мне, Ангел смерти, роспись жертвам твоим, дабы я вечернюю молитву мою окрылить или ослабить мог» ― Безрассудность! страх и на дьявола действует. Хотя бы какой-нибудь лейб-медик и уверял меня (как обыкновенно золотоделатель уверяет), что я долго проживу: однако же, молитве моей не надлежит быть слабою. Время имеет крылья, сколь бы ни тяжела была натура моя: я точно знаю, что по прошествии ста лет давно уже меня не будет.

Время летит, взывают веселые голоса; нет, оно тащится, как подагрист (болеющий ногами), говорят другие голоса. Кто говорит правду? Если в этот год был я не счастлив, то соглашаюсь с последними, а в противном случае с первыми. Час бывает или весьма короток, или весьма долог, по обстоятельствам. Едва, только друзья и любящиеся взялись при прощании за руки, часы уже опять бьют. Спросите напротив того солдата в сражении, как долог показался ему тот же час? Ночь, которую покойно я проспал, и ночь в которую страдал от каменной болезни, меряю совсем различною мерою. Последний час, который здесь проживем в памяти вероятно покажется нам должайшим; не только нам, но и друзьям нашим.

Что следует из сего рассуждения? ― То, что нам не на время жаловаться надобно, а на самих себя, если оно для нас слишком быстро летит, или слишком медленно тащится. Прежние поздравления с новым годом давно уже забыты, как вечерняя зимняя сказка. Если молитвы мои были не усерднее оных, если были они всякой вечер пустым комплиментом Небу, то не хищное время обвинять я должен, а пресмыкающиеся мысли мои. Что вымолил я у Бога с января месяца? что получил в феврале, чем в марте с благодарением насладился? чем в Апреле и других усладил? ― При таком тарифе в году весьма много месяцев. Я получал и наслаждался: вот сумма и транспорт. Но время получаю не все вдруг: почему каждым часовым биением требует оно от меня лучшего точнейшего счета.

Я не могу сделать счета этого: кровь Твоя, Господи Иисусе, да ответствует за меня. Три четверти этого года прожил я весьма не благо: сердечно сожалею об этом. Но последняя четверть, если проживу ее, должна быть употреблена лучше; ибо я, подобно умирающему, вопрошающему о настоящем часе, хочу покупать время добродетелью. Вездесущий! внял ли Ты теперешнему обещанию моему?

The post Беседы с Богом, или размышления в вечерние часы на каждый день года. ч. 3 — СЕНТЯБРЬ appeared first on НИ-КА.

1-е августа («Могу ль довольно я Тебя благодарить! Дозволь всегда к Тебе сыновний страх хранить»)
2-е («Скорбел ли я, греша? Омыл ли грех слезами?»)
3-е («По смерти совлекут одежды от меня; нагим в сей мир вошел, нагим изыду я»)
4-е («О, дух мой! Возлетай превыше Серафим, и Бога восхваляй!»)
5-е («Я буйно веселюсь, а Ты о мне рыдал. Ах! слезы укорят меня сии в день судный!»)
6-е («Натура нам в зверях чудесно представляет, как в них добро и зло смешенно пребывает»)
7-е («Трудиться мне Господь в сей жизни повелел, дабы за гробом я спокойствие обрел»)
8-е («В очах, имущих свет, малейший самый червь являет мудрости везде простерту вервь»)
9-е («Не пышной надписью, друзья! мой гроб почтите, но вздох любви о мне ко Господу возшлите»)
10-е («Чем смертный в жизни сей гордиться ты дерзаешь, когда ни Бога ты, ни сам себя не знаешь?»)
11-е («Всевышний! небеса небес Твои чертоги»)
12-е («Для вечности ль я ныне жил? В день судный ясно обнажиться»)
13-е («Не знаю, будучи исполнен удивленья, как восхвалить Тебя, вселенныя Творец!»)
14-е («Душа еси души Натуры сотворенной, вмещенная в Тебе, Тобою оживленной»)
15-е («Когда Ты щедрую десницу отверзаешь, обилие Твое течет везде в полях»)
16-е («Благость к нам Твоя везде явна всегда»)
17-е («Воздушные певцы уже все замолчали, но я беседую, всесильный Боже мой!»)
18-е («Как же радуюсь, что есмь Христианин!»)
19-е («Умру, чтоб паки жить, воскресну паки вновь; из тела тленного разверстый дух восстанет»)
20-е («О, сколь ужасно есть сие себе сказать: спасенье б я обрел, но не хотел искать!»)
21-е («Потребное Господь всегда нам подает, всяк ищущий Его находит вечный Свет»)
22-е («Бог тела и души мне силы даровал, чтоб в царстве Света я сражался, поборал»)
23-е («Коль силы данны мне в добре не упражняю – беспечностию сей навеки их теряю»)
24-е («Зверей здесь человек свирепствуя сражает, и сам от злых страстей мгновенно погибает»)
25-е («Каков во бдении, таков и в сне бываю, и зла, живущего во мне, не познаваю»)
26-е («Чего телесный взор совсем не постигает, то око умное и зрит, и созерцает»)
27-е («Богатство, знатный сан спокойства не раждают; находят те его, кто Бога почитают»)
28-е («И самая земля, подобно небесами, премудрость Божию всегда являет нам»)
29-е («Любовь в творение сие меня ввела, и жизнь, и пищу мне бессмертную дала»)
30-е («Не может зверь себя и Бога постигать, но человек сие удобен все познать»)
31-е («Что знать полезно мне, Господь мой, то являет. Грядущий смерти час безвестен мне моей»)

1-е августа («Могу ль довольно я Тебя благодарить! Дозволь всегда к Тебе сыновний страх хранить»)

Могу ль довольно я Тебя благодарить! –
Не токмо время скоротечность,
Но для сего кратка и вечность. –
Дозволь всегда к Тебе сыновний страх хранить
—
В месяц этот ожидаю я либо миллионы новых от Тебя благодеяний или неба, если умру. И то, и другое открывает мне приятные виды, которых недостоин я, неблагодарный. Но благо нам, что Божьи счеты отличны от наших. Теперь буду считать для того, чтобы поклониться Богу.

Возможно, однако ж невероятно, чтобы в этом месяце я обнищал, занемог или умер. Невероятно, чтобы от воды и огня пришла жизнь моя в опасность, и чтобы напали на меня разбойники и убийцы. Невероятно, чтобы в месяце этом лишился я какого-либо блага. Сколь благ Господь!

Напротив того, весьма вероятно, хотя и противному быть возможно, что я в здравии, в веселом обхождении с друзьями буду наслаждаться счастьем этой жизни и радостям прекрасного этого месяца. Надеюсь, что некоторые неудовольствия, некоторые затруднения и неприятности исчезнут в судьбе моей. Надеюсь получить новые выгоды; начало уже к этому есть, и открывающиеся мне виды весьма лестны. Итак, сложность счетов моих есть счастье и благо для меня. Сколь благ Господь!

Хотя бы в этом месяце и вынул я одни только пустые билеты, или хотя бы и великое несчастье было частью моею; однако ж бодрость и надежда все еще одушевляют меня. Какой же неоцененный дар Неба есть бодрость и надежда эта показывают нам отчаивающиеся и меланхоличные люди, которые по каждому утреннему облачку пророчествуют ужасную грозу и самый легкой западной ветерок почитают за вихрь, могущий их повергнуть на землю. Кто перед концом этого месяца будет хром, тот бы четырьмя неделями ранее, следственно долее и более несчастлив был, если бы предузнал ныне несчастье свое.

Радостная надежда и упование на Бога суть такие добродетели, которые услаждают нам эту жизнь и уверяют более и более в оной. Что же потеряю, если здесь и не награжден буду? Телесные и духовные блага по большей части бывают между собою в таком отношении, как две весовые чаши: опускается одна, поднимается другая. Итак, если в этом месяце занемогу, буду гоним и притесняем: то, вероятно, буду благочестивее и сильнее стану стремиться к небу. Если изменит мне и лучший друг мой (перемена барометра, пророчествующая жестокий оркан (тропический циклон)!), то тем более почту дружбу Твою и ревностнее поищу ее, Бог и Искупитель мой! Никогда рука Твоя не отнимает у меня и земной малости (ибо лучшее обыкновенно сам я отвергаю от себя), если тем самым не приближает ко мне Неба. О, дабы я хотя в сотую часть был столько благодарен, сколько Ты благодетелен! Но прежде еще окончания одной хвалебной песни, изливаются уже на меня реками новые Твои благодеяния. Теперь хочу с благодарением размыслить о дарах этого дня, но усладительный сон приходит ко мне, яко новый незаслуженный дар. Многим уже насладился я в этом месяце, но в тридцать раз еще более наслаждуся. Благодеяния Твои со всех сторон теснят меня; только в вечности отдохну я. Нет, и там не возмогу удовлетворить желанию своему благодарить, и недостаток будет у меня только в той единой способности, чтобы надлежащим образом принимать все предлагаемые благодеяния. Даятель дает более, нежели что приемлющий принять может. Сколь благ и велик Бог наш!

2-е («Скорбел ли я, греша? Омыл ли грех слезами?»)

Скорбел ли я, греша? Омыл ли грех слезами?
Старался ли свои желанья обуздать?
Прощаясь, может быть, на веки дня с лучами,
Готов ли в ночь сию в духовный мир предстать?
—
Эти три вопроса решат правоту мою и все мое достоинство. Но они доказывают и то, что Бог не слишком много от меня требует, и что я некоторые меры против греха взять могу.

Раскаивался ли я в соделанных грехах? Всегда можно предположить, что некоторые сделал я: избежное и, следовательно, порочное невежество, леность души, украшение и сладость прельстительных грехов, склонность сердца ко всему тому, что чувствам ласкает; воспитание и привычка, соблазн, времена года, мода, и как исчислить еще все иные вороты греха! Одним словом, я грешник. Но (какое снисхождение Божие!) я могу, сколь ни порочен, быть спокоен и радостен, если в каждом преступлении скоро и усердно раскаюсь. Помилователь! я почти радуюсь (хотя и с трепетом) тому, что много нагрешил; ибо Ты мне столь много простить хочешь. Великое прощение требует от меня великой любви. Удивлялись, как попускает Бог в мире такое великое зло; но раскаявшийся и исправивший себя грешник прославляет Бога не менее праведного. Петровы слезы возвышают Бога более, нежели Адамова улыбка в Раю. Христианин, мало себя осуждающий, есть по крайней мере столь же благородная тварь, как и тот человек, который бы никогда грешить не мог, по крайней мере любовь первого пламеннее. Но не обманываю ли я сам себя? Сколь легко раскаиваться в преступлениях, а завтра опять впадать в оные! Почему пойду далее и спрошу:

Всегда ли я с грехом сражаюсь? Вот оселок (точильный камень) для раскаяния моего. Хотя иногда и в бег я обращался; однако ж и это славнее, нежели отдаться без боя. Кто делает греху насилие, чтобы как-нибудь сделаться грешником, тот чудовище. Но кто терпит нападение изнутри и совне, прежде нежели позволяет себя влачить яко жертву: кто может сомневаться в скором его исправлении! Кому трудно учиться злословить и насмехаться, тому надобно с великим себе насилием сделаться прелюбодеем и злобным зажигателем. Напротив того, отец, тысячу раз себя упрекавший, но, наконец, воплем алчущих детей своих побежденный и трепещущими руками крадущий, сражался со грехом; а ты, столь хладнокровно его осуждающий! знаешь ли ты любовь родителей и голос алчущего сына? Борение со грехом есть все еще добрый знак; в таком случае научаешься побеждать. Смертельна рана без чувства, смертоносно и нечувствительное сердце. Сколь счастлив я, если, по совести, сказать могу: я чувствовал в себе влечение ко греху, но, благодаря Бога! вооружился и победил!

Могу ли умереть в эту ночь? Жестокое требование! За то и все тут. Дозрение до смерти есть цель жизни нашей. Итак, еще спрошу: могу ли умереть? – Хотя и не могу этого, однако ж могу молиться и исправиться, и надеяться. Прости же мне, Истребитель грехов, те преступления мои, в которых я еще не раскаялся; даруй мне благодать, дабы впредь долее и победоноснее сражался со грехами моими! Любовь Твоя излиется не совсем на недостойного; ибо я хочу жить по заповедям Твоим, соблюдать закон Твой и охотно поступать по оному. Дух Божий! помоги слабости моей. – Итак, завтра начнется новый период Христианства моего.

3-е («По смерти совлекут одежды от меня; нагим в сей мир вошел, нагим изыду я»)

По смерти совлекут одежды от меня;
Нагим в сей мир вошел, нагим изыду я.
—
Домашние мои идут покоиться; и я скидаю с себя одежду и ложусь на постелю. Хозяйство мое – но как славолюбив язык этот! Смертный, а особливо бедный злочестивец, в немногих только случаях может по праву употреблять слово «мое». По большей части это бывает хвастовство, подобное тому, если бы овца сказала: моя шерсть, мой хлев, мой луг.

Домашние мои, сказал я? Но долго ли еще будут они таковыми? Может быть совсем чужие люди могли бы их присваивать себе по большему праву. Постель моя? но через некоторое время могут на ней спать, лежать в болезни и умереть другие люди. Драгоценные домашние приборы, которые так храню и только что осматриваю, изломаются в других руках. Можно ли на звать то собственностью, что самый неважный случай у меня отнять может? Я здесь чужеземец, и не могу и не должен всем заводиться. Самая старая, так называемая, собственность моя, т. е. родители мои, называются ли уже моими? или, долго ли моими называться могут? Ах! хотя родители, супруги и дети и провождают нас на этом нашем дневном путешествии несколькими шагами далее, нежели другие люди; однако ж вдруг претыкаемся мы о могилу и один из дружеского общества этого пропадает. Редко родители наши по желанию нами наслаждаются, и очень еще рано дети наши привязываются к другим более, нежели к нам. Жаворонок воспитывает теперь детей своих для себя, но осенью еще съест их какой-нибудь сластолюбец. Таким образом тщательно воспитываем мы сына нашего: но славолюбие истратит пот и кровь его. Красота дочери цветет не для родителей. А всего чуднее то, что мы еще счастливыми почитать должны, если другие люди берут у нас детей наших и накладывают на них свое иго.

На самое тело мое, которое с такою разительностью своим называю, имеют уже верное право рожденные или еще не рожденные насекомые, воздух, сады и поля; тотчас после смерти моей самые стихии в нем разделятся. Телом моим будут жить еще целые роды животных, которым будет оно служить пашнею или садом. Хотя они и не готовили его, да и не поблагодарят меня за то, что я сносил для них, подобно трудолюбивой пчеле. Когда тела своего не возмогу уже назвать моим, тогда своим назовет его земляной червь.

Итак, нет ничего собственного? – У благочестивого есть постоянное благо, которого никакой сильный у нас отнять и взять себе не может, которого не может лишить нас и самая смерть. Богатый злочестивец подобен бедному слуге в великолепной ливрее: если Господин сгонит его со двора, у него ничего не останется. Грешник, говорит: этот дом мой, этот приятный сад мне принадлежит. Но все это есть малость: благочестивый говорит и по прошествии миллионов лет скажет: небо мое, а солнцы суть увеселительные сады мои. Самый Бог посредством веры есть мой. Дети мои, ложе мое, гробь мой, суть водяные пузыри.

– Господи Исусе! Ты мой, а я Твой: только это есть истинная собственность. Хотя сон и смерть и приводят меня в состояние нищего, однако ж Ты приобрел мне небо.

4-е («О, дух мой! Возлетай превыше Серафим, и Бога восхваляй!»)

Творенья лествицей, о, дух мой! возлетай
Превыше Серафим, и Бога восхваляй! –
—
Какая постепенность в Натуре! Хотя бы я и к самой простой пылинке прилепился, однако ж и она довела бы меня до Бога; ибо из пылинок составлены все части мои. Тело мое от них произошло, питается ими и в них постепенно возвращается. Земляные глыбы, эти горы пылинок! склеены отчасти так крепко, что я не могу их искрошить: и, таким образом, неприметно дохожу я до царства камней, до нового царства Божественных благодеяний. Жилище мое, безопасность моя, большая часть здравия моего основывается на камнях. Если бы не было минералов, то я был бы самою несчастною тварью. Какое точное сцепление! Земля и железо друг для друга существуют. Для чего же существует блистающий диамант? Он на земле говорит мне то же, чему учит меня радуга на небе, а именно, что Бог есть милостивейшее и долготерпеливейшее Существо.

Между камнями нахожу, наконец, листистые и жиловатые, например, аспидный камень, тальк и амиант; или нахожу дендриты и каменные цветы в рудокопнях. Итак, вхожу в царство растений, и любопытство мое возрастает. Какая различность правильных сосудов или органов от каменного мха до кедра! И соломинка, и гвоздика имеют отношение ко мне: но сколь различное! От плесни и мха до букового леса, и от трюфеля до белого сабура, размышление мое не находит никакой точки для успокоения своего, кроме Бога. Без Него не нахожу я ни цели, ниже удовольствия в Натуре.

Новые врата отворяются предо мною: какой вид! Мне показывают полипа, которого бы я почел за растение, если бы не мог он уходить в свой мешок и опять выходить оттуда; если бы он не ловил червячков, не открывался не пожирал их, не варил в желудке своем и негодные останки не выбрасывал. Теперь уже я в царстве животных, в важном творении, к которому прежде рассматриваемые царства Натуры в таком отношении, как средства к цели. Здесь нахожу свойства Творца нашего уже яснее изображенные. Какая жизнь, какое искусство, какие страсти, какое произвольное рождение, какое намеренное движение! О дабы я имел столько случаев, времени и разума, чтобы во всех родах сего царства Натуры чувствовать Творца! От бескостного насекомого и червя до черепокожих, которых мясо совне костями закрывается; от этих до змей и рыб, которых мясо внутри уже костями держится; от этих до птиц, где на половине дороги нахожу летучих рыб; от птиц, посредством страуса, летучей мыши и летучей белки, до четвероногих животных, — какие прекрасные провинции, око души нашей более и более просвещающие! Наконец, сколь легок переход от искуснейшей обезьяны к дикому или глупейшему человеку!

Преступим же за пределы земли. От премудрого Соломона до – (здесь должно вести меня Божественное Откровение) до низшего класса духов – сколь бесчисленны могут быть эти роды вокруг и подле нас! Но у меня нет еще такого места, где бы мне якорь закинуть было можно. Хотя и Серафим приводит меня в благоговение, но он еще не наполняет души моей и не делает меня счастливым. Священное Писание вторично берет меня за руку и возводит меня еще степенью выше. Иисус, Богочеловек и Человекобог: теперь нашел я место остановиться; нет уже пустоты; твердо придерживаюсь Искупителя моего и на руке Его достигаю престола Творческого. Подо мною миры и твари, а подле меня и во мне Бог.

5-е («Я буйно веселюсь, а Ты о мне рыдал. Ах! слезы укорят меня сии в день судный!»)

Я буйно веселюсь, а Ты о мне рыдал. –
Ах! слезы укорят меня сии в день судный!
Молю, чтоб в жизни сей мне сердце прободал
Меч Слова Твоего, меч острый обоюдный!
—
Каким ядом или каким преступлением должен быть грех, когда его оплакивал Тот, кто мог бы его молниями низвергнуть на самое дно ада! Слезы Спасителевы суть трогательные риторы за добродетель и гремящие пророки против греха. Безгрешный Богочеловек оплакивал его, первые грешники поражены были стыдом до беспамятства: о, как глубоко пали те человеки, которые напыщаются пороками и громко смеются в оковах своих! Лучше смейтесь во время землетрясения, язвы и ударов молний, нежели улыбайтесь там, где Иисус плакал. Слезы Его, разорение Иерусалима и погибель Иудеев, составили одно целое.

Поселяне, теперь на жатве пот проливающие, вспоминают нам о страшном приговоре над падшим Адамом. Бедный, презираемый и боязливый Иудеянин подтверждает, что Иисус плакал о народе своем. Таким образом, беспрестанно в городах и деревнях встречаются нам памятники грехов, сколь ни убегаем мы больниц и смирительных домов. Итак, хотя бы пришел и Ангел с неба и захотел бы уменьшить грехи или извинить их модою, врожденною склонностью и забавою: однако ж и ему бы нельзя было поверить; ибо Иисус плакал о грехе.

Какая же нежность, какое незаслуженное сожаление со стороны Божьей! Судия любит нас, а презренный преследует нас просьбами и слезами. Такой милости и нежности нет ни в одном человеке, ни в грехе, ни в аде. О Иерусалиме плачущий Искупитель или слезы Его, которые Он на кресте принес Богу в жертву, какое изображение Бога и человека! Это таинство, в которое Ангелы хотели бы проникнуть. Из этих слез истекает верность Божественной помощи, истекает наше блаженство и воскресение. Он оплакал каждого грешника и удостоил его через то величайшей благодати. Вообразим Сына Божия, окруженного легковерными еще учениками и убийства жаждущими Иудеями. Он зрел ожидающее Его лобное место; не смотрел на почести льстивого народа при въезде его, но проницаем был любовью к нам. Сколь слова эти исполнены соболезнования и нежности: «О дабы ты познал, дабы и ты, и в этот день твой, что служит к миру твоему!» Слова эти были небу причиною к хвалебным песням, а ад затрепетал, ужаснулся и постыдился.

– Слышу призывающее увещание Твое, вижу слез исполненные очи Твои. Часто чувствую войну во внутренности моей: даруй же мне мир Твой, Иисусе! Может быть, только нынешний день есть день мой, в который легче мне получить благодать Твою, а через несколько дней, может быть, снова распинал бы я Тебя грубыми грехами. Умилосердись, Господи, надо мною! о дабы я слезы раскаяния смешал с Твоими слезами! – Когда совершенно примирюсь с Богом, то да польются тогда из очей моих слезы радости! Сын Божий оплакивал меня — размышляя об этом чаще, возвышаюсь в тот сан, в котором могу всего требовать и ожидать. Он плакал: итак, я вечно могу радоваться! Слезы Его погашают ад. При искуплениях греха, при робости внутреннего судии моего, в смертном сражении моем, да увещает, утешает и укрепляет меня то, что Бог и Искупитель мой оплакивал меня бедного.

6-е («Натура нам в зверях чудесно представляет, как в них добро и зло смешенно пребывает»)

Натура нам в зверях чудесно представляет,
Как в них добро и зло смешенно пребывает.
—
Было такое время, в которое думали распространить добродетель тем, что беспрестанно кричали: это пишет Св. Августин, это говорит Св. Амвросий, и проч. В наши дни, кроме Священного Писания, ссылаются лучше на изречения дел Божиих, по образу учения Иисусова, до некоторого времени без замечания остававшегося учения, повелевающего нам смотреть на лилии в поле и на птиц под небесами.

Хотя звери и не могут, ибо не имеют разума, быть собственно добродетельными или злыми: однако ж они суть зеркало действий наших, которое Бог не без намерения поставил перед глаза мыслящих существ. В каждой добродетели, в каждом пороке подражают нам звери, и часто в конюшне находим мы изображение свое. Искусный живописец изображает наши мускулы и напряжение кожи нашей, но зверь изображает наш образ мыслей. Сколько вокруг нас учителей, на которых мы совсем не смотрим! Царство животных нудит нас также быть добродетельными…

Здесь бабочка летает вокруг свечи моей, и, наконец, сжигает свои крылья, хотя бы и могла она на подсвечнике видеть другую бабочку, до половины сгоревшую и вертящуюся, или слышать стенание её. Точно так и юноша бежит за другим юношей; хотя передний и лежит уже в больнице или стенает в темнице, однако ж все бегут за ним вслед. – Жадная змея глотает такую большую добычу, что от того умирает или на некоторое время, подавившись, лежит, как мертвая. Глухой тетерев, впрочем, столь осторожный, от любострастия делается слеп и глух, и платит погибелью своею. Свирепая кукушка подкладывает свои яйца под коростель, высиживающую их вместо своих, которые оная съедает. Злобу эту превышает еще злоба той жены, которая супругу своему дает на воспитание незаконнорожденных, грызущих жизнь его. – Ласкательное коварство кошки, немилосердие кота к детям его, злобное уединение пауков, из славолюбия до смерти запевающийся соловей, дерзкая и по корыстолюбию самку свою отгоняющая хлебная мышь, за малости сердящийся индийский петухе, вороватая лисица, ненасытимая куница, или слишком трудолюбивые и под бременем своим падающие муравьи и пчелы: — в котором классе нахожу себя?

Теперь посмотрим на те поступки животных, которые имеют вид добродетели. Ранняя утренняя песнь жаворонка, верность собаки, целомудренный брак голубя; петух, собирающий более для кур своих, нежели для себя; полезная и, притом, всем довольная овца; хитрость змей с простотою голубей, великодушие льва, благодарность слона, невинный играющий агнец, о своей могиле пекущийся шелковый червь: — но мы во всю свою жизнь можем от зверей учиться. Натура их столь различно устроена для того, чтобы мы везде находили изображение делания и неделания нашего. Звери не могут поступать иначе, но я могу переменять и исправлять, и украшать. Книга Натуры есть малая моя Библия; она есть ручная книга, бывающая со мною в комнатах, садах и полях. Она сама собою раскрывается и показывает мне часто такие пригодные учения и предлагает их столь приятно, что почти принужден бываю внимать ей. – Не далеко от меня кричит теперь сова: бедная спящая птичка! это есть знак к смерти твоей. Но и я, бедный спящий, должен страшиться своих ловцов; особливо же опасно коварство их тогда, когда я брежу во бдении. Только от когтей их мне легче спастись, нежели тебе в гнезде своем. Сохрани меня, Спаситель мой, от всех разбойников души моей и показывай мне ежедневно тот путь, по которому мне идти должно, во-первых, посредством Слова Твоего, а часто и посредством Твоих тварей. В эту минуту терзает филин беззаботную птичку.

7-е («Трудиться мне Господь в сей жизни повелел, дабы за гробом я спокойствие обрел»)

Трудиться мне Господь в сей жизни повелел,
Дабы за гробом я спокойствие обрел.
—
Ныне был жаркий день для тела и души. Даже и дышать трудно было. Но, слава Богу! теперь наступает успокоение после работы, и знойный воздух прохлаждается. Сегодняшние мои дела были для меня труднее, нежели зимою: предвещание того, что почувствую в глубокой старости! Горе тому, который за главные свои работы дотоле не примется! Это есть то же, что на полуденном солнце этого месяца хотеть рыть землю.

Я должен скоро делать то, что мне еще на земле делать осталось. Кости все твердеют, грубеют составы, кровь становится ленивее: какая будет жизнь, когда ропотливая душа станет ласкать хворое тело! Никак не удивительно, что пружина тела моего скоро испортиться должна; меня по более удивляешь, что колеса с зубцами своими давно уже не обтерлись. Подумавши об ужасной силе, с какою сердце каждым ударом, сквозь самые тонкие и отдаленные стволы кровью брызжет: сила, которую многие люди своими силами остановить не могут! подумавши также, что сердце напрягает эту силу 24 часа более 100000 раз, не понимаю, как эта пружина все еще действует. Так и желудок, который, подобно химической печи, или подобно мельнице, отправляет столь различные и столь многочисленные работы, что мне никак нельзя удивляться потере аппетита. Без всякого размышления насыпаю, а ему в назначенной час надобно все смолоть. Я смешиваю самые вредные вещи, а ему надобно извлечь из них здоровые соки. Да и эти внутренние благородные части не суть ли только кожицы и сухие жилы? От железа и мрамора не мог бы я в течении половины века ожидать того. Итак, когда силы их ослабевают, когда пружины их мало-помалу теряют упругость свою: тогда склоняются они к покою.

Только в могиле успокоится тело, а душа только на небе. Но спокойствие хорошо бывает только после работы. Кто ныне вязал снопы, тот спит лучше, нежели тот, кто только рядился, ел и смотрел комедию. Так с кроткою томностью и в могилу упадает тот, кто здесь усердно работал. Ленивый засыпает и умирает нехорошо; напротив того, трудолюбие научает стремиться к покою и небу. Увидевши веселого старого поденщика, кажется мне, что морщины впадших его щек, рубцы на руках, томная походка и ко гробу склоняющаяся голова, молят его о спокойствии; но он утешается близостью смерти и ободряет их потерпеть еще несколько дней. Теперь буду ему подражать. Веки мои становятся длиннее; рука, держащая книгу эту, слаба и томна; члены мои сжимаются, подобно завялым листам. Разумею вас: вы хотите отказаться служить душе моей и спать. Потерпите еще несколько минут. Сон есть награждение за работу: чем же вы его заслужили? Известно вам спокойствие ложа: но приготовились ли вы ко гробу? Если бы душа и после смерти была еще влюблена в тело свое, то какое зрелище представила бы ей кучка пепла и костей! Нет уже и знака блистательных очей; эти руки, эти ноги подобны сухим отросткам; и все окружающее в таком спокойствии, что редко и один любопытный взглядывает на остатки эти.

Приятный вид! Обременительное, соблазнительное и столь часто утомлявшееся тело покоится до страшного Суда от всех дел своих; но за деятельнейшим духом моим, не возмущаемым уже никакою слепою страстью, идут дела его. Итак, прилежнее буду пещися о душе моей, нежели о своих членах; ибо с последними скоро разлучусь. Тогда, прощающий Бог, введи меня в мир народа Твоего!

8-е («В очах, имущих свет, малейший самый червь являет мудрости везде простерту вервь»)

В очах, имущих свет, малейший самый червь
Являет мудрости везде простерту вервь.
—
А я, я, могущий наблюдать, удивляться и находить премудрость и благость Божию: что же мне делать остается? Нигде Бог не положил такого чудесного различия, как между насекомыми. Столько уже лет я топчу и давлю их, но удостоил ли их хотя одного взора? Стыжусь идолопоклонства своего, рассматривая дела человеческие более дел Божьих. Еще время года призывает меня к наблюдениям. Что если уже не доживу до весны и явлюсь там невеждою? Удивляться бегу на насекомых нужнее, нежели учиться хорошо одеваться и ходить.

Многие роды насекомых по малости своей нами невидимы, так что мы вдыхаем их в себя великое множество, и не редко от того происходят заразительные болезни между человеками и зверями. Яйца многих, даже и видимых насекомых, столь малы, что самая лучшая пробка для них решето. А как они везде по воздуху носятся, то неудивительно, что мы в закрытых сосудах наших, по прошествии нескольких жарких дней, находим червячков, которые в короткое время превращаются в мух. Различие насекомых гораздо более различия растений, из которых каждое имеет особенного своего гостя, которого оно лучше укрывает и угощает. Но некоторые, например, дубы и ракитовые кусты, имеют одни около ста родов питомцев.

Образ насекомых столь же различен, как и пища их. Большая часть из них превращается, а некоторые переменяют образ свой более трех раз. Все мухи (к которым принадлежат все насекомые с двумя узенькими, прозрачными и не осыпанными пылью крыльями) были прежде червячками. Все бабочки были гусеницею. Возрастание молодых насекомых в некоторых родах бывает невероятно скоро. Червячки слепня в 24 часа увеличиваются в 210 раз. Нужна была поспешность, ибо магазин, из которого берут они пищу, не может на жару долго держаться. Самое превращение бывает у иных очень скоро. Комар выползает из своей продолговатой обвертки в одну минуту. Это происходит над самою водою. Если бы при том замочилась голова его и верхняя часть тела, то ему бы умереть надлежало. Почему неблагосклонной им ветер затопляет их биллионами: средства к истреблению этого размножающегося насекомого, которое состоит не во власти человека! Самым этим комарам надобно питаться между прочим и кровью; но для их тонких в коробочке заключенных пятерных жал каждая капля крови была бы столько толста, что им бы нельзя было притянуть ее к себе. Почему Натура дала им некоторый род яда, которой в сильном свербеже распускает кровь нашу и разжижает ее в меру нежных насосов.

Какое же украшение у несекомых! На них находятся плюмажи, кружева, пудра, шитье, цветы золота и диаманта. Чему мне более удивляться, премудрости ли или благости Творцовой, всемогуществу или любви Его? Все исполнено украшенных Его питомцев. Между мною и звездами живет видимое и невидимое творение, и если бы я вскрыл под собою землю, то подо мною нашелся бы новой мир. И где конец творения? Каждый член мой, самая кровь моя есть малый населенный мир. Колотьё, которое ощущает кожа моя, хотя и не знаю, от чего оно происходит, часто споспешествует пище или рождению твари, которой чудесное свойство может усмотреть только просвещеннейшее око.

– Всемогущий Господи, и для малейшего червя Попечитель милостивейший! может быть не знаю Тебя, пространно просивши Тебя о защите в ночь эту. Ведаешь, что нужно мне. Откажешь ли мне в каком-нибудь истинном благе? Кто Тебя знает, тот более благодарит, нежели молится.

9-е («Не пышной надписью, друзья! мой гроб почтите, но вздох любви о мне ко Господу возшлите»)

Не пышной надписью, друзья! мой гроб почтите,
Но вздох любви о мне ко Господу возшлите.
—
Что скажут о мне после смерти моей? – Малость! но потому не малость, что это бывает обыкновенно эхом действий наших. Да и не есть ли слава после смерти естественное желание? Мальчик вырезывает имя свое на дверях, богатый велит его высекать на камне построенной им больницы, а герои записывают его кровью на двадцати сражениях. – Я не могу быть равнодушен в рассуждении того, что потомство (хотя бы только и десять лет помнило оно меня) скажет о мне.

Память и слава после смерти суть весьма различны, хотя часто их одну за другую принимают. Герострат, грек, сжег великолепный Эфесский храм Дианин, дабы потомство помнило только имя его; ибо за дело свое не мог он иметь никакого требования на славу. С таким условием лучше погребстися в вечное забвение. Но есть и лестная лаврами венчаемая память, которая еще ужаснее первой; ибо основывается на пагубе несчастных человеков. Истинная слава по смерти предполагает, что мы были друзьями человеков, и других (не только себя) старались сделать счастливыми. Хотя бы она цвела только десять лет и только между десятью человеками, однако ж несравненно лучше памяти миллионов людей в течение тысячелетий.

Столетние примеры утвердят это. Карла ХІІ скоро забыть нельзя; почему же? Если исключить старание его о свободном исповедании Веры в Шлезии, то пребывание его в Саксонии нас раздражает, поступок его против Пактуля приводит в ужас; смеемся над ним в Бендерах и пожимаем плечами, видя его при Фридрихсгаме. Сравним с ним Павла Герарда. Этот никого из потомков не приводит в сердце, трепет, смех и печаль. Духовные его песни и ныне еще извлекают радостные слезы из глаз правдивого человека: могут ли сделать это Александры? Кто бы не захотел лучше быть Герардом, нежели Карлом?

Еще другой свежий пример. Какова была у Карла шпага, такова была у Вольтера острота: вот два главные орудия для основания памяти по смерти. Вольтер заставляет здоровых смеяться, а больных плакать. Не из множества ли сердец, впрочем, любивших доброе, изгнал он остротою своею благоговение к Богу и Слову Его? Правила его еще более людей испортили. Теперь положим этого острого кощуна на одни весы с благочестивым Геллертом: как же высоко поднялся вверх Вольтер! Спроси всякого разумного человека, чьей судьбы из этих двух желает он себе в смерти? – Смеявшийся по Вольтерски тайно желает уметь молиться по Геллертову. Мораль последнего и утверждавшее оную житие сделали более пользы, нежели героические поэмы первого. Не блеск, а польза рождает по смерти славу. Кто жил тише Геллерта, и о чьей смерти Германия сожалела более, нежели о его?

Блажен, кого судьба благая сохранит
От славы звучныя и счастия надменна;
Превозносимое от мира, он не чтит;
Фортуна с суетой земною им презренна;
И душу он свою, и тело с тем блюдет,
Чтоб жил в них, действовал и изливался свет.

Итак, сколь бы ни велика или сколь бы ни мала была сфера моя, но я должен жить, по крайней мере умереть так, чтобы некогда на гробе моем сказали: буди конец мой яко конец праведника сего! Может быть, в следующих годах не проживу ни одного дня, который после смерти моей не подал бы материи к разговорам. Будет ли сегодняшнее житие мое после смерти моей хвалы достойно?

10-е («Чем смертный в жизни сей гордиться ты дерзаешь, когда ни Бога ты, ни сам себя не знаешь?»)

Чем смертный в жизни сей гордиться ты дерзаешь,
Когда ни Бога ты, ни сам себя не знаешь?
—
Самоунижение есть должность моя. Хотя бы я и мог орлиным взором узреть сто тысяч добродетелей моих, однако ж не хотел бы я быть фарисеем ни пред Богом, ни пред человеками. Надобно знать весьма несовершенно все должности свои, чтобы почесть себя святым. Редко службою нашею угождаем мы и людям (хотя часто служим им и на счет души): как же потребовать нам с невидимого Бога старых долгов?

Если бы осмелился я когда-нибудь со Всесвятейшим вступить в счеты, то надобно, чтобы требуемая Им сумма составляла некоторое число. Если она 90000, то я погиб, когда сделал только 80000 добрых дел. Но лихвы захочу я, когда сделаю 100000: да заплатится она мне чистыми деньгами или канонизацией и храмами. – Господи! если захочешь судиться со мною, то на тысячу слов не возмогу и одного отвечать. Хотя бы я и все сделал, однако ж никак еще статуи не заслуживаю, а есмь раб бесполезный. Во веки веков не будет того, чтобы Бог должен был платить какой-нибудь твари Своей. Святейший из друзей Божьих живет только одною милостью Господа своего.

Сколько же тысяч истинно добрых дел сделал я? Нам бы можно было отвечать на вопросе этот, если бы не были мы пристрастными родителями, каждое немотствование детей своих за остроту выдающими и хвалящими за то, за что бы сечь надобно. Если благой Гений, Ангел хранитель, провождал меня от юности моей и читал мысли мои при всяком действии, то пусть он сложит добродетели мои и постыдит меня. А если против чаяния (ибо против чаяния моего должно быть этому) сложность будет довольно велика и достойна милосердия Божия, то упаду и помолюсь: Господи! не войди в суд со мною; не прав пред Тобою ни един из живых. Чем разумнее твари Твои, тем более примечают они низость свою пред Тобою. Час, Тебе и мне пристойно прожитый, за сто других часов жестоко укоряет меня, что их прожил я хуже. Где бы теперь был я, если бы с десятого года моего хотя половину жизни своей посвящал познанию и любви Божьей или благополучию доброго ближнего моего! Постыдный счет, если каждый час впишу точно в свое место: не редко будет тогда стоять злодей подле Бога или подле церкви капище сатанинское.

Хотя и есть великий грешник, однако ж не из числа тех злодеев, которые в грехах своих спять покойно. Прошу и получаю отпуск. Известно достоинство мое на небе; коль скоро буду смирен, стану раскаиваться и уповать. Не могу представить Судие ничего важнее искреннего раскаяния. Сделавшееся может только один Иисус уничтожить. Чем более каюсь, чем более надеюсь на Его помощь, тем более мне прощено будет. О, сколь утешительна Евангельская вера, что только по благодати, а не по делам моим блажен буду! Если работали бы мы Богу из платы, то горе было бы нашим умирающим детям, всем малоумным и больным, которые не могли бы работать определенного числа часов! Но Помилователь предлагает учение и смерть единородного Сына Своего; если приму оные за правило, то Сын этот истребит список грехов моих. Правдолюбие награждает пропущенные добрые дела, а понятие Божественного Искупителя уничтожает мнимое противоречие это. Впредь буду истинным Христианином. Ад! где твоя победа? Да не введет меня ничто в заблуждение; только лицемера и злодея Бог осуждает. Если я один из двух, то не дай мне, Боже мой, сна, и да трепещу я во всю ночь под рукою Твоею, дабы решился я быть Твоим.

11-е («Всевышний! небеса небес Твои чертоги»)

Всевышний! небеса небес Твои чертоги;
Ты вместо колесниц своих имеешь сонм
Огнем чреватых туч, носящих страшный гром;
Блестящи молнии, кони Твои суть многи.
—
Подобно, как младенец, узревши в первой еще раз с высокой горы пространную долину, удивляется великости мира: так и я внимательно рассматриваю небо, слышу исчисление астрономов, радуюсь Богу моему и охотно становлюсь младенцем.

Великость мироздания в таком отношении ко всякому понятному нам мерилу, в каком отношении океан к наперстку. Звук и полет пушечного ядра назначают пределы не Божественного творения, но человеческого воображения. Посмотрим, как далеко можем идти с мерилом этим. Ядру, выпаленному из пушки, надлежало бы лететь 25 лет, чтобы от солнца упасть на землю. Пушечное ядро, если бы пребыло оно в таком полете, достигло бы до Сириуса, или песьей звезды (светлейшей и чаятельно ближайшей из всех неподвижных звезд) в десять миллионов лет. Гордое сердце! где ты при этом исчислении! Пробегая телескопами мироздание, нахожу, что несколько тысячелетий надлежало бы стремиться лучу молний от одного конца творения до другого; а менее, нежели в минуту, так сказать, перелетает он два миллиона немецких миль.

Человек! пади и поклонись Господу. В таком роде исчисления теряется земля, яко капля в ведре воды. Пушечное ядро могло бы через средину шара нашего перелететь в 20 часов, да и звук его почти столь же скоро. Эти малочисленные часы к миллионам биллионам лет в таком отношении, в каком наш, так называемый мир, к истинному великому миру Творцову.

К истинному великому миру, говорю я? Какая дерзость! Легче осмотреть слепому кроту то государство, в котором сметывает он свой бугорок, нежели мне Монархию Неизмеримаго. Если все то, до чего лучшие наши телескопы с трудом достигают, есть только преддверие Божественных чертогов, или только одно из предместий града Божия? – Ho не изобразил ли бы я Бога слишком Великим! – Всемогущий! Величественный! (не знаю имен) прости малейшей из тварей Твоих, что она подумала вообразить Тебя величайшим, нежели каков Ты еси в самом деле. Самое жаркое воображение человека, самый высочайший полет Архангела достигает только до подножия ног Твоих. Положить пределы Тебе и делам Твоим, есть Тебя уничтожать или не познавать. Отдаленнейшее солнце, узреваемое острым оком в ясную ночь между другими солнцами почти, как блестящая точка, может также поставить себя средоточием творения, подобно, как я теперь поставляю оным земной шар свой. Пушечное ядро (которое однако ж в одну минуту пять миль перелететь может) летит множество миллионов лет – но мысль эта есть море, в котором утопаю. Однако ж и эта мысль будет единою каплею тогда, когда буду взирать на Бога лицом к лицу, т. е. когда Он будет ко мне ближе и понятнее для меня.

–Тебе, бесконечный, беспредельный, всякое понятие превышающий Бог, Тебе должно мне покланяться? Ах! Ты, конечно, не слышишь слабого гласа насекомого среди гармоний сфер Твоих. Ты столько высок, отдален, занят, что не можешь видеть малейшей точки на точке земли. Ты столько велик, что не можешь умилосердиться надо мною. –Не лишился ли я и последнего разума, снова унижая Всемогущего? Итак, три мироздания мог бы Он обозреть по нужде, а не триллионы оных? Разве биллионы миль звука слишком далеко отдаляют молитву мою от Вездесущего. –Не знаю, радоваться ли мне, или печалиться. Я так усмирен, что едва могу молиться, и Бог мой столь велик для меня, что скоро и заснуть не могу. Господи! что есть человек, яко помниши его?

12-е («Для вечности ль я ныне жил? В день судный ясно обнажиться»)

Для вечности ль я ныне жил?
И к ней ли дух во мне стремится?
Все то, что мыслил, говорил,
В день судный ясно обнажиться.
—
Дневное расчисление приводит нас в большее затруднение, нежели вся дневная работа. Но оное бывает по большей части и полезнее этой. Какое добро доставят нам наконец земные суеты наши? Итак, я буду расчислять.

Где уже нынешний день? – В самый этот час призывают его назад вздохи и слезы тех, которые этим утром были богаче, здоровее, спокойнее и счастливее, нежели теперь. Тысячи людей раскаиваются уже в каком-нибудь сегодняшнем действии своем; что же будут делать в вечности! Мог ли я этим днем заключить весь порядок дней моих? – Едва ли и один из тысячи мог бы это, хотя и никто из них не может назваться господином ни одного дня. Как дерево упадает, так оно и лежит: и так нынешний день может решить судьбу мою на веки. Такую ужасную силу имеет один день, хотя и кажется он всегда столь бессильным, как кукла, которою мы по произволу играем! В самом аде именуется каждый день с трепетом.

Куда ныне шел я? — Либо к аду, или к небу. Если бы вчера и стоял я на распутии, то теперь все уже удалился от него несколькими шагами, ибо тихо стоять душа наша не может. Какие, например, были ныне у меня за столом мысли? Все ли было только для тела, или ни о чем не думал я? Худой знак благочестия моего, если благодеяния Божьи могу принимать без благодарения! За многими столами можно бы было воскликнуть: так ли благодаришь ты Господа и Бога своего, народ буйный? Вино и прочие блага во изобилии раздавал ныне великий Благодетель, но гости были по большей части того недостойны.

Что думал я ныне? – Не знаю уже; ни один человек, ни один Ангел точно того не знает; но Ты, всеведущий, издалече разумеешь мысли мои. Мысли мои в один день составили бы великую книгу: но сколько страниц в ней покрыли бы меня стыдом? Стыдом? это было бы еще все не много; грех скоро делает совсем бесстыдным – но и несчастным, от Бога отверженным, вечно осужденным! – Если это выходит из сегодняшней книги моей, то издери, Иисусе, ужасное рукописание это, против меня свидетельствующее, и научи меня впредь лучше, т. е. Тебе подобнее, думать.

Около десяти тысяч слов, может быть, выговорил я ныне. В чью пользу? В чью честь? кому послужили оные в наставление или в соблазн? О дабы хотя тысяча из них была молитва, излияние благодарности! Когда же в оное время все нынешние мысли и слова мои будут мне снова представлены; когда все они предо мною взорвутся, яко пороховые мины, и каждое безвременное порождение мысли станет пред глазами моими, яко грозный исполин. –

Господи Иисусе! Защити меня вместо самого меня. Научи меня расчислять дни, да буду благоразумен и блажен. Помогай мне всегда в трудной придворной жизни моей, где всё старается лишить меня благодати Господа моего; где все стремятся к счастью, каждый своим путем; где всегда толкают и где против воли и других толкаешь. – О, дабы я ныне всё так думал, как теперь! день бы этот я выиграл, и сегодняшние мысли и действия мои были бы богатою жатвою для вечности.

13-е («Не знаю, будучи исполнен удивленья, как восхвалить Тебя, вселенныя Творец!»)

С благоговением, мой Боже, размышляя,
Могущество Твое, премудрость всех путей
И бдящую любовь над всеми созерцая,
Огнем ее объят внутри души моей,
Не знаю, будучи исполнен удивленья,
Как восхвалить Тебя, вселенныя Творец!
Мой Бог, Спаситель мой, возлюбленный Отец!
Лишаюсь мыслей всех среди благодаренья.
—
Одною из первых причин обвинения нашего в вечности будет то, что мы столь мало удивлялись делам Божьим, хотя оные, так сказать, ударяют во все чувства наши. Теперь несколько минут буду рассматривать премудрость Божью и некоторые чудеса в животных телах. Весьма сладостно по долгом тщетном размышлении сказать: такое познание для меня слишком чудесно и слишком высоко; сего понять не могу.

Поет петух – тотчас заключаем, что погода переменится, или чрез несколько минут настанет день. Но вероятно ли это, что неразумное животное есть зимний пророк, постоянные часы и троекратный будитель? Для чего не просыпает он время, и кто уведомляет его о ежедневно сокращающемся, или продолжающемся рассвете дня? Петр при пении петуха проливал слёзы о грехах своих: впредь во время это буду радоваться Творцу своему.

Наседка подымает особливый крик, который разумеют цыплята её, хотя и никогда еще не слыхали его, и прячутся. Какая же была причина смятения в этом малом семействе? – Курица со стороны повернула головку свою вверх; я смотрю и с трудом примечаю в воздухе черную точку. Но животное это право; черная точка была действительно высоко парившая хищная птица. При этом чудеснее всего то, что курица, поднявши крик, казалось, заботилась только о детях своих и пище их. Вырывая из земли малейших червей или выбирая из миллионов песчинок и пылинок под ногами своими пригодное для детей своих зерно, увидела она высоко над нею летавшего ястреба или копчика: два столь противоположные свойства, в одном глазе! Всем Академиям Науке можно еще несколько веков учиться над курячьим глазом.

Индийской петух сердится, увидев красной цвет: для чего? какое

особливое напряжение фибр, какие захватывающие колеса, какая чувствительность нервов и упругость мускулов потребны к тому? И какая же этого цель? Симпатия и антипатия между зверями суть пустые слова. Что в Натуре враждой кажется, то есть дружба в целом. Самый хищной зверь есть яко спасительная шлюза, споспешествующая богатству в Натуре.

В заключение приобщу еще рассмотрение собственного моего тела. Кости во чреве матернем были только хрящи, но со временем становились жестки и, наконец, сделались, как железо. Но не все хрящи так ожесточаются; иначе составы наши стали бы не гибки, уши наши отяготили бы нас, и родилось бы множество неизвестных нам теперь зол. Только в глубокой старости некоторые хрящи костенеют. Кто же сказал хрящу: ожесточайся! а к находящемуся подле: не ожесточайся никогда, или весьма поздно?

14-е («Душа еси души Натуры сотворенной, вмещенная в Тебе, Тобою оживленной»)

Душа еси души Натуры сотворенной,
Вмещенная в Тебе, Тобою оживленной.
—
Хотя лучи солнечные теперь и косее падают на Европу, и, хотя день уже приметно убыл, однако ж жар более увеличивается, нежели уменьшается. Но воздух и земля с некоторых месяцев были так разгорячены, что и малейшая сила солнца доставляет нам теперь знойные дни.

Сколь же мало понимает человек дела Божьи! Кто может сказать, в чем собственно теплота состоит? Не одно солнце есть источник оной. В одном месяце бывают такие ночи, которые знойнее дня в полном сиянии солнца. Тот же день за сто миль бывает не так жарок. Испарения земли, воды и других окружающих нас тел споспешествуют со своей стороны жару. Поля и сады не испаряют уже из себя столько влажности; земля не глотает уже столько лучей солнечных, и как она теперь тверже, нежели весною, да и камни теперь опять более обнаружились, то лучи солнечные более отскакивают и умножают жар. Но все еще без ответа остается вопрос, для чего одно лето бывает жарче другого? Премудрый иное скрыл от нас, чтобы мы, яко любопытные дети, не употребили во вред. Сколь бы несчастливы были мы, есть ли бы человек мог повелевать погодами!

Польза летнего жара гораздо более, нежели те маленькие беспокойства, которые он причиняет нам. Мало-помалу привыкаем к жару, и должайшая теперь ночь опять все довольно прохлаждает. Без знойных дней не мог бы превратиться сок винограда, не могли бы созреть плоды и высидеться некоторые животные, которые нужны ко благу целого. Поскольку жаром растягивается еще воздухе, то происходят от того ветры, бури, дожди и гроза, которые чистят воздух, добрят поля и, следственно, участвуют в доставлении нам хлеба и здравия. Польза дел Божьих всегда столь же велика, сколь велики намерения Его: и кому испытать их?

Говорят, что жар от века до века теперь уменьшается; некоторые плоды в северных странах уже не доспевают так, как прежде, а в южных, например, в Испании и Италии, мерзнет и идет снег теперь там, где до Рождества Христова никогда того не бывало. Утверждают, будто бы в наших землях приметили, что растения из теплиц надобно ныне выносить позднее, а вносить туда ранее, нежели как за сто лет бывало; и что персики, грецкие орехи и другие нежные плоды не так уже хорошо родятся, как прежде. Если наблюдения эти справедливы, то, по-видимому, наступает вечер мира, а мы станем радоваться субботе, которая настанет после этого знойного работного дня. Подобное этому уменьшение примечаем в приближении старости, когда кровь и страсти беспрестанно ощутительнее теряют огонь свой. Всё глас: иди к покою!

С какой радостью утомленный селянин внимает ввечеру большему колоколу церкви своей, приближение праздника возвещающему: с такою же радостью и я внимаю со всех сторон несущемуся гласу: наступают сумерки! День, которой я здесь прожил, быль очень долог и жарок (хотя жар принес великую пользу). – Скоро Бог введет меня в покой свой. Скоро наступит ночь смертная; не могу уже много работать: итак, прежде, нежели достигну до земного жилища своего буду рассматривать звездное небо и радоваться Богу моему. Но и то примечаю, что, работавши долее и прилежнее, труднее мне возводить взор на небо. Но я себя принужу. Если вздыхаю только о своей усталости, или слишком часто ищу глазами бывших сотрудников моих, то дорога к дому тем для меня неприятнее бывает. Итак, от земли взираю на небо, благодарю милостивого Бога, что пережил я знойной день; радуюсь приближению отчизны, и среди Бога прославляющих разговоров достигаю, наконец, до ближних моих. – Господи Иисусе! Ты еси ближайший мой! Скоро освежишь меня, утомленного.

15-е («Когда Ты щедрую десницу отверзаешь, обилие Твое течет везде в полях»)

Когда Ты щедрую десницу отверзаешь,
Обилие Твое течет везде в полях;
Златыми класами Ты нивы исполняешь,
И на смарагдовых блистает тук лугах.
—
Бог, всегда любви достойнейший, но видимее всего в простой Натуре! В чертогах много блистательной бедности, но пространное поле есть зрелище щедроты Твоей. Итак, подле вас, полезные жители земли, жнецы! у которых только жатва, а не свирепые страсти кровь разгорячает; подле вас остановлюсь теперь в мыслях и заключу сегодняшнюю мою беседу с Богом!

Жатва, зерцало благости Божьей. – Испортить может ее завоеватель, но надлежащим образом перемешать ветры, росу, дождь, воздушные удобрения и солнце, дабы произвести богатую жатву, может только один Бог. Град, засуха, источники глада, саранча и другие чудовища могут быть только Богом удержаны. К спелости одного ржаного ствола потребно более силы и мудрости, нежели к построению огромного здания. Если покажут мне, какая полоса земли потребна на то, чтоб одного только человека продовольствовать год хлебом: то не без удивления делаю я расчисление, и с учениками Иисусовыми думаю: откуда возьмем хлеб для такого множества? Для истления нашего не много нам земли надобно, но тем более потребно ее для пропитания нашего в годовое время.

Жнецы суть наиболее трудящиеся и наиболее веселящиеся люди на шаре земном: мысль эта поучительна для меня. Если бы эти трудники хотя вполовину против знатных людей беспокойны были, хотя бы вполовину против Министров глубокомысленны, хотя бы вполовину против откупщиков и меновщиков заботились: то покрытое снопами поле показалось бы мне галерою, но теперь есть оно приятнейшая терраса. Не одно боевое место, не одна биржа, не один ученой кабинет, показывают нам человека в любезном виде. Кто человека выгодно изобразить хочет, должен срисовать его на жатве. Туте нахожу его трудолюбивым, умеренным, невинным и веселым; но каковым нахожу его на редуте, в суде, на празднестве и при Ауто да Фе? Знатные люди находят великое удовольствие в подражании крестьянскому хозяйству и сельской радости; но они наслаждаются тогда одною приправою: пища состоит в работе и невинности. Подагрист не может украшать бала, а заключенной в оковы веселить собрания. Но, разумеется, и то, что в так называемом большом свете можно еще найти невинностью и простотой подобных поселянам людей.

Поселянин выработывает на содержание четырех человек. Итак, мы не знали бы почти совсем недостатка, если бы не было хищных людей, из которых один более издерживает, нежели сто человек вырывают, налавливают и пожинают. Боже мой! не буду ли я вором, если поглощу то, что другие с великим трудом достают! Смотря на пот и усилие столь многих честных людей на жатве, умеренность почитаю самою человеческою добродетелью.

Конец дня на жатве бывает веселее пышных праздников, и с пением идущие с поля работники доказывают, что радость не прикована к золоту и не есть должник знатности. Посмотрим на возы снопов, на высокие скирды, аллеи составляющие, и на людей, которые ходят между этими аллеями, и которых самой большой порок есть бедность! – ах! жатва стоит того, чтобы нанять на ней ложу. Тут более благословения, нежели клятвы; более рая, нежели грехопадения. От сенокоса до жатвы позднейшего хлеба всякий день есть новое жалованье, которое нам Бог дает. Разоряют дом у бедного жаворонка и перепела; они пели, а мы едим; они должны улететь, а мы остаемся владетелями.

В этом рассматривании мне все приятно, кроме неблагодарности человека. Но я не стану судить слишком меланхолически. Если бы всякий день был празднеством жатвы и каждый человек жнецом, то не чрезмерно ли бы полюбили мы жизнь? Истинная и вечно продолжающаяся жатва начнется только после смерти моей. По эту сторону гроба есть время сева; а что я доселе высеял, было –

16-е («Благость к нам Твоя везде явна всегда»)

Нет! – благость к нам Твоя везде явна всегда.
Твой промысл и любовь творенье возвещает;
Та благодать, птенцов что врановых питает,
Не может смертного отвергнуть никогда;
Велик в малейшем Ты, в великом Ты преславен,
Порядка Ты Творец, в дарах своих Ты равен.
—
Среди стогов сена и высоких хлебных скирдов стоял некогда стыд творения, ненасытимый человек, и вычислял предстоящий голод. О, дабы вычислил он стыд свой! О, дабы насыщенных, хвалящих Божий промысл, более было, нежели гладных, всегда ропщущих! А этому бы надлежало быть, если бы Религия и опыт управляли корыстолюбием людей.

Сколько же в одном месте ежегодно от голода умирает? А если некоторые и умерли, то которые из них не сами виноваты в недостатке своем? – По точном рассмотрении найдешь что те, которые в каждое лето грозят нам недородом и голодом, суть великие глупцы. Всеблагий Бог разрушает только изобилие, лишающее нас во всем вкуса; а если кто-нибудь без вины в это время погибнет, то осуждения достойны братья его, допустившие его умереть. Ho так-то бывает: когда одному в городе есть нечего, тогда вся окрестность стенает. Но что миллион сыт, того не находят за нужное рассказывать. Кажется, что человек всячески старается вымышлять, чтобы приписать какой-нибудь порок промыслу Божию. Неужели не умеет чад земных пропитать Тот, Который питает неисчислимое множество различных Ангелов?

Насытился ли ныне я? Без сомнения. Но был ли я и радостен? – Если голодный имеет право стенать, то и сытый должен благодарить, и, следовательно, быть в радостном духе. Представивши себе Царя или хозяина, который от своих слуг и питомцев слышит только ропот и упреки: пророчествую, что эти недовольные потерпят впредь голод. Но не так поступает Бог. Он не устает давать, а человек не устает жаловаться! Когда же один из множества сытых, но на голод вопиющих питомцев, хвалит всещедрого Бога: то сколь приятна такая жертва Небу! – Такую жертву теперь принести хочу.

Неутомимый Даятель! столько уже дал Ты мне в пищу и одежду, что мне надлежало бы взойти на холм, дабы пересмотреть все. Гнусен я, если когда-нибудь хотел приписывать Тебе скупость. Как могу, как должен восхвалить щедрость Твою! Чудесный Боже! мне надобно только надеяться, что Ты и впредь меня не оставишь, ниже пренебрежешь; мне надобно только с усердием растворить сердце мое: это принимаешь Ты уже за платеж. Всегда дающий Бог, и всегда неблагодарно берущий человеке: это есть непонятное противоположение. Нет, в честь Божию буду беспечен. Coтворивший и доселе сохранивший меня сохранит меня и впредь. Если есть у меня и другое попечение, то возлагаю оное на Того же, Кто удовлетворителен и для и неба, и для земли. Давший мне столь милостиво жизнь? не даст мне никогда свирепо смерти. И в смерти понесет меня непотрясаемая рука Божия. И в жизни, и в смерти Ты, во Христе Отче! для меня удовлетворителен; удовлетворителен и там, где для блаженства моего несравненно более потребно, нежели здесь. Хлеба, шерсти, воды и дерева довольно для сына земли; но, будучи преображенным духом, Тебе подобнейшим, потребую больших и благороднейших благ. Самое пламенное желание, какое только самолюбие мое иметь может, превзойдут дары Твои. Богохулительно было бы и на небе, и на земле думать, что Бог не может меня насытить.

Так, Ты насытишь меня благоволением в вечности. Враги и наследники мои, недостаток мой и изобилие, потребности старости и смерти: все это малости, но взвешенные Тобою, Всеведущий, от основания миров. Надобно ли мне заботиться о сегодняшнем спокойствии и безопасности для себя, когда печется о них Бог?

17-е («Воздушные певцы уже все замолчали, но я беседую, всесильный Боже мой!»)

Воздушные певцы уже все замолчали,
Но я беседую, всесильный Боже мой!
Ум, мысли вслед Тебе стремиться не престали,
И ночь, и день хотят всечасно быть с Тобой.
—
Не только болота и ручьи в тишине пребывают, когда умолкает единственный певец их, лягушка: но и лес, и рощи так стали тихи, как бы в них всё померло. Молчание птиц лишает нас концерта. Неужели вы, малые певцы, так скоро скучились петь в честь Божию? Нет, этому быть нельзя; ибо вы не — человеки. Для пропитания ли детей своих молчите вы? или для того, что линяете? или потому, что приближается возвращение ваше к зимнему жилищу вашему? – Но кто присвоит вам такое предвидение? и не постыдно ли бы нам было, если бы в предусмотрении столь превосходили нас?

Бедной соловей! когда ты еще пел, тогда были мы льстецами твоими. Но когда теснят тебя болезни, голод и хищные птицы, тогда уже не думаем о тебе. Лети от стран наших, коль скоро позволят тебе лететь новые твои перья; ибо скоро сыщем сеть и станицами будем ловить жаворонков; или жадный птицелов разложит приманки свои, чтобы обмануть и умертвить неосторожных. Если вам, миролюбивые певцы, кажется коварным этот поступок человеков, то знайте, что они не лучше и между собою поступают. И самые лучшие человеки должны, подобно вам, жаловаться на неблагодарность, обман и пагубу. Спешите же через океан к тем народам, которых мы варварами называем. Они менее станут хвалить вас, однако ж не заключат в темницу, или, как самое вкусное кушанье, на стол не поставят.

Итак, теперь должны вы молчать: но должны ли молчать и мы? Не надобно ли нам утреннюю песнь жаворонка и вечернюю песнь соловья наградить гармоническими звуками? Неужели по отлете вашем должны уменьшиться гласы к хвале Божьей? – Я удвою молитвы и благодарные песни свои, прерываемые доселе иногда песнями нашими, которым я внимать был должен. Вы хвалили одного только Творца.

По инстинкту предусматриваете вы отдаленную зиму, и каждый род печется о своем убежище и прокормлении, так что с начала сотворения конечно не вымер совсем ни один род животных. Человек, водимый разумом, видит перед собою вечность в бесконечном отдалении; а она может быть к нему ближе, нежели к вам зима. Миллионы из рода нашего скорее вступят в обратный путь свой, нежели вы. Но все ли они к путешествию этому, где под ногами морские […]

18-е («Как же радуюсь, что есмь Христианин!»)

[…] они, а требуют за нее поношения, гонения и смерти мученической: и обращенных везде много, и в чертогах, и в хижинах.

Правда, что они нашли много против суеверия и злоупотреблений возмущенных умов. Благоразумные язычники презирали уже пророчества, оракулы и ежегодное боготворение некоторых развращенных людей. И среди Иудеев родилось много расколов и неудовольствия на корыстолюбие, гордость и лицемерие Фарисеев. Саддукеи были в своем роде вольнодумцы, а Эссеяне пустынники. Но Римляне и Иудеи ожидали, по пророчеству, Господа и помощника из страны восточной. Bсе почти тогда известные страны принадлежали к пространному Римскому Царству, и, следовательно, имели почти одинаковые законы и нравы и один почти язык. Хотя обстоятельства эти были весьма выгодны для такой мудрой, Бога и человека достойной, Религии: однако ж могли ли бы все такие обстоятельства собраться по единой нечаянности?

Возражали против Религии нашей совсем в противность Истории, что в первые веки исповедала ее одна только чернь. Не из Императорских ли чертогов в Риме приносит Павел поздравление Филипписеям? Самые языческие Историки предали в летописях своих имена весьма знатных Христиан в первом веке. Но хотя бы мы и признали, что в первых трех веках не сделался Христианином ни один правительствующий Государь, ни один ученый первой степени и ни один славный остроумец: однако ж следует ли из этого, что все прочие Принцы, ученые и остроумные люди, принявшие Христианство, были чернью? Итак, вместо возражения против нас, есть это доказательство за нас. Если бы Тиверий и Нерон сделались Христианами, то надлежало бы всякому, не хотевшему умереть, слепо им следовать. Если бы Тит, Траян и Адриан приняли Христианство: то половина мира окрестилась бы во имя Христово, не зная, для чего. Если бы Иосиф, Сенека и Плиний (которых, однако ж, многие за тайных Христиан почитают) всенародно объявили себя Христианами, то исповедание их стало бы исповеданием тысячи школ, в которых бы раздавалось эхо мудрости их. Но историческая достоверность Религии нашей основывалась бы тогда на глазах весьма немногих. Великий гость имеет великие намерения; и если оные может он подкрепить златом и железом, остроумием и знатностью, то истина от него теряет более, нежели выигрывает. Но юная Христианская Религия существует, без стражи, без ученых сочинений, без выдачи жалованья; существует она собственною своею красотою. Даже и язычество соединяется с Иудеями, всегда им презираемыми, чтобы ее посрамить и гнать остроумием, огнем и мечом. Миллионы людей (верно не все чернь) испытывают сказание Апостолов и с опасностью жизни становятся Христианами. Можно поверить, что столь легко нельзя было бы убедить их, если бы не было очевидных свидетелей, известий и доказательств. Или приведены они были в Христианство явными чудесами или Божественным житием Христиан. Чернь не знает, что делает, бормочет кощун. Но нынешняя наша чернь, отвечаю ему, которая никак не просвещеннее тогдашней, очень знает, когда дело идет о мучениях и смерти. Например, я, не имевший еще счастья проникнуть во все Истины Христианства, не много сделаю мучеников доказательствами своими; итак, надобно, чтобы тогдашние доказательства были сильнее моих.

Как же радуюсь, что есмь Христианин! Рука Божия всегда явна была на Церкви нашей. Тогда только предал Он её защите Монархов, когда Истина сама собою победила. Побеждать будет она и до конца мира. О, дабы и я приносил честь Христианству!

19-е («Умру, чтоб паки жить, воскресну паки вновь; из тела тленного разверстый дух восстанет»)

Умру, чтоб паки жить, воскресну паки вновь;
Из тела тленного разверстый дух восстанет,
Восстанет жизнь его, и процветет любовь,
И Аллилуия вся тварь гласити станет.
—
Каков буду в могиле? – Ужасный вид! Не открою ли и тут любви Божией? Через несколько времени раскрытый гроб содержит в себе беспорядок, разрушение и гнусность. Буду исследовать: чаятельно найдется сокровенная премудрость и благость Божия и при истлении нашем.

Я должен умереть: это есть следствие натуры тела моего. Если бы тело мое оставалось нетленным, то земля, эта мать тела, потеряла бы многие и питательные соки, и скоро бы сделалась неплодоносною. А живым бы было тесно, и представлялось бы в глаза все неприятное. Но милостивый Бог хотел землю сотворить для нас по всей возможности приятною. Потому из гнилости производит Он нам вино и розы. Если сказать, что в таком случае мы бы привыкли к виду трупов, то спрашивается, не истребилось ли бы в нас и благоговение в рассуждении смерти, и, следовательно, не более ли отвратились бы мы и от добродетели? Отвращение от смерти научает стремиться к вечной жизни.

Но не мог ли Творец дать тлению приятнейшего образа? – Вопрос этот суетен. Но можно бы было отвечать отрицательно; ибо Бог избирает всегда лучшее. Двоякое разрушение только возможно: тела либо скоро превращаются в пепел огнем или мало-помалу сгнивают. Если бы Бог употреблял всегда первый род разрушения, т. е. если бы каждое тело, каждое растение, каждая брошенная посуда, быстрым брождением воспалялись: то как бы мир ужасен был! земля была бы тогда Везувием – и чем более размышляю, тем неудобнейшим нахожу этот род разрушения. Итак, гниение есть лучшее средство. Но не могли ли бы мы увядать, как цветы, без отвратительного запаха и без червей? – В таком случае надлежало бы нам иметь тело без силы, без тысячи изящных свойств, и жить весьма просто и подобно растениям. И не есть ли гниением причиняемый запах один верный знак смерти нашей? Он один отнимает у нас страх, что мы живых погребаем.

Тело мое по смерти отправляет важное дело. Оно становится началом многих новых тварей, которых бытие зависело от моей смерти. Итак, я отдаю человекам, зверям и растениям бесполезную уже мне и тягостную верхнюю одежду; они уже воспользуются оною. Часть трупа моего, и может быть самая большая, поднимется на воздух и ниспадет впредь, может быть, в тихом майском дожде. Части мои нежат нарцисс, украшают гвоздику, услаждают персик; а тело мое живет в иных прелестных видах. Но смертные черви! – Да для чего посещаете вы их и мешаете им делать дело свое с опасностью своего здравия? Пусть мертвые покоятся; ищите добрых дел их, а не костей. Если бы черви не поедали большей части трупа, который через то скоро превращается снова в свежую плоть, то гниение слишком бы долго продолжалось и кладбища произвели бы язву. Бог, любитель жизни, и в самых могилах заводить малые свои колоний. Тело, неспособное уже к движению и красоте, ради старости или болезни, через тление становится изящно и живо. Смерть есть дверь к жизни.

– Чудесный и при каждом чуде милостивый, Боже! где, кажется, Ты разрушаешь, там созидаешь. Самые худые строевые материалы Ты очищаешь, украшаешь и строишь из оных храм славы Твоея; и самый бедный труп мой пройдет через Творческую Твою руку и примет еще тысячу образов. Что в будущем состоянии или в воскресении мне из оного понадобится, то всеведение Твое мне вновь доставит из этих различных форм. Может быть, мало уже земли на поверхности, которая не составляла бы некогда тела человеческого. Когда уже вся земля будет употреблена на это и чрез то лишится сил, тогда, может быть, воззовешь Ты к этой куче: восстаньте снова, сыны человеческие! Тогда и я восстану из праха обоймет меня тело нетленное, которое теперь скрывается под огарками.

20-е («О, сколь ужасно есть сие себе сказать: спасенье б я обрел, но не хотел искать!»)

О, сколь ужасно есть сие себе сказать:
Спасенье б я обрел, но не хотел искать!
—
Писанию и разуму противно то, чтобы праведные и неправедные после смерти имели одинаковую судьбу. Библия называет последнее состояние словом ад.

Св. Писание описывает муки его по большей части муками огня, которые толкуют различно. Как легким ни представлю себе ад, однако ж он, в сравнении с состоянием блаженных, будет недостаточен и несовершен. Злочестивый не может быть там столь счастлив, как благочестивый. Неопытный разум его в тех вещах, которые там важны; дикое сердце его, правосудие Судии, и быстрым полетом беспрестанно выше возлетающий друг Божий, оставляют все между небом и адом величайшее пространство. Хотя бы не было и огня темницы, и нарочного наказания; хотя бы судьба злочестивых и беспрестанно становилась лучше, по мере их раскаяния и желания быть Богу угодными: но как эти исправляющиеся (если есть исправление и облегчение после смерти) грешники не возмогут взирать равнодушно на вечную свою противоположность с бывшими собратьями своими; и как продолжающееся воспоминание о тех грехах, в которых они не раскаялись, и о великой неблагодарности их к Богу, будет для них грызущим червем: то не будет ли такой ад мучителен? А если бы осужденные имели всю здешнюю свободность и такие же доказательства благости Божией, с тем только различием, что ощущали бы в себе вечный стыд и вечную зависть, скуку и стремление к земной сладости без возможности достигнуть до цели своей: то ад носили бы они у себя в сердце.

Но вечность адских наказаний? – Это кажется нам жестоким, если Бога воображаем мы себе не как Бога. Положим (хотя этого в самом деле никак допустить нельзя), чтобы ясные выражения Библии можно было согласить с искуплением из ада; например, вечное осуждение показывало бы только то, что во веки веков будут в мирах Божьих такие твари, которые по собственной вине не так будут счастливы, как бы счастливы они могли быть (из этого не следовало бы необходимо, чтобы каждая из этих тварей вечно в одном состоянии осталась; итак, не благость бы Божия, а Натура бы осужденных должна была решить вопрос); положим, например, хотя и то, что каждый осужденный некогда захочет обратиться, и обратится, хотя это есть такое предположение, которое противно и Писанию, и опыту: итак, спрашивается, может ли осужденный быть когда-нибудь столь блажен, как благочестивый? Либо Бог должен сделать чудо, или Натура прыжок, или блаженным надобно остановиться на степенях их блаженства: и то, и другое невозможно. Пусть сравнение изъяснит это. Отец воспитывает двух сыновей. Один послушен, добродетелен, прилежен и способности свои развертывает так, что становится благоразумным мужем. Другой сын делает отцу ежедневно досаду и ничему не учится; но пришедши в мужеский возраст познает свое буйство. Что сделает, что может сделать в таком случае отец? Позабыть и простить, и плоть, и кровь свою любить: хорошо; но может ли он последнему поручить важные дела? Может ли несведущий сын быть когда-нибудь в таком почтении, в такой любви, как брат его, которого познания ежедневно от его познаний возрастают? Не будет ли неспособного этого во всю жизнь угнетать стыд, раскаяние, даже и самая зависть, коль скоро увидит он отца или брата своего, яко Иосифа?

Всеблагий Отче! прости мне мудрование это. На что мне напрягать бедный разум свой, дабы составить себе понятие о аде. В Слове Твоем сказано, что в аде будет вечное стенание и скрежетание зубов: этого для меня довольно, чтобы всячески стараться приобрести благоволение Твое и не попасть в число осужденных. Знаю только, что Ты милостив; что Ты и самый ад, если так сказать смею, осыпал бы благодеяниями Своими, если бы мог он воспользоваться оными, и есть ли бы он сам, по Писанию, не лишил себя навсегда этой возможности.

21-е («Потребное Господь всегда нам подает, всяк ищущий Его находит вечный Свет»)

Потребное Господь всегда нам подает,
Всяк ищущий Его находит вечный Свет.
—
Многие житницы ныне наполнены; но не так наполнены теперь магазины перлоискателей и оранжереи любителей цветов. Мера в дарах Натуры велика для потребностей наших, а мала для украшения и лакомства.

Изобильно нужного и полезного, и все это требует со стороны человека весьма невеликого труда. Земля, воздух, вода и дерево везде почти сами собою в руки даются. Землепашество не столь трудно, как саждение винограда, а еще легче разведения оранжереи. Легче завести овец, нежели парадных лошадей; и Натура дает охотнее рубаху, нежели манжеты. Так бывает и в духовном Царстве. Против одной великой и острой головы родятся тысячи с обыкновенным человеческим разумом. Если порядок только на один век изменится, то земля будет дика и пуста.

Украшения надобно искать и более обрабатывать: и тут почитаю руку Божию. Человек всегда хочет дела. Необходимостями жизни может заниматься только четвертая часть рода человеческого; итак, прочие три части были бы праздны, если бы сами себе не выдумали работы. Мы, яко дети, заботу о содержании нашем оставляем отцу нашему, а сами одеваем куклу или для провождения времени ездим на палочке верхом. Но и это для тела и души здоровее, нежели сидеть на одном месте. Фабрики и мануфактуры, торги драгоценными камнями и моды по большей части принадлежат к этой игрушке. Отчасти есть это нужное для нас упражнение; ибо мы, яко чувственные человеки, не умеем еще заниматься лучшим. Так производит Натура здесь или где-то цветок, плодовитое дерево; но это не так она вырабатывает, как хлеб, воду и иное дерево, привлекая нас тем к работе. Кислый лесной плод и простые цветы должны с приятностью занимать остроумие и руки наши. То же бывает и в изучении природного языка, который понимаем мы скоро; но трудны для нас языки, которым учимся мы для того, чтобы пощеголять разумом и быть учеными. Павлиньи перья не так нам полезны, как шерсть: почему и вешаем ее центнерами. Этот закон соблюдается даже и в одиноком роде земных произведений. В рудокопнях находят более железа, нежели золота; у нас более дуба, нежели розового дерева; и самый полезной род одного класса зверей есть самый плодовитый.

Вредное производит Натура весьма бережливо, и можно истребить оное весьма легко. Ядовитые травы и животные не разрождаются подле трудолюбивых людей. Скорее можно истребить дурман, нежели какую-нибудь полезную траву. Натура всегда приготовляет врачевство против яда; нам только надобно достать оное. Но иногда и сама она берет на себя этот труд: она потопляет слишком размножающихся хищных зверей. Волки, крысы и пауки, друг друга пожирают.

Все следствия, которые могу вывести из сегодняшнего размышления моего, суть похвала Божия и постыждение человеческого ропота. Если бы Ты, Всеблагий, увеселялся мучением нашим, то превратил бы Ты теперешний порядок Натуры. Но все имеет целью благополучие наше и (естественное того следствие) славу Твою. Многие восхвалили бы Тебя, если бы Тебя лучше узнали; но Слово Твое и дела Твои всегда пред очами нашими. О, дабы на прекрасной Твоей, премудро и благо расположенной земле прожил я несколько лет не как иностранец! Ищущие Господа смотрят на всё внимательно (говорит Соломон) и получают новую силу к добродетели. Сколь же нужна нам ежедневно добродетель! Но сего-то ради охотно и дашь Ты мне её.

22-е («Бог тела и души мне силы даровал, чтоб в царстве Света я сражался, поборал»)

Бог тела и души мне силы даровал,
Чтоб в царстве Света я сражался, поборал.
—
Не могу более работать. Тело хочет успокоиться, и дух также. Важное размышление, следовательно, и молитва столько занимает душу, что нельзя упражняться в этом несколько часов. Но деятельный дух хочет жить, и от того происходить моя забава, которая есть либо добродетельна, или грешна. Забава ободряет душу и тело; по этому увидишь достоинство или недостоинство её. Одному то вредно, что другому полезно. Но всякая забава дурна, если составляет она все наше упражнение.

Грешна забава, если бы нам еще работать надлежало. Следовательно, кто еще нимало не обеспечил себя в рассуждении хлеба, или кто еще и блаженства совсем не приготовлял себе, тому нельзя ни играть, ни прогуливаться. Грешно, если третий или мы сами терпим вред от увеселения нашего. Последнее бывает в таком случае, когда забава слишком дорога по обстоятельствам нашим, слишком трудна и развлекательна. Забавы, делающие нас бедными, больными или на некоторое время неспособными к работе принадлежат в этот класс. Поэтому должно рассуждать о играх. Не фигуры карты, но проигрываемые суммы; чрезмерно долгое и слабым людям, имеющим хороший стол, вредное сиденье, и еще вреднейшие кипящие страсти зависти и досады: вот почему надлежит истреблять карточные игры; ибо в них соединяются почти все пороки забавы.

Лучше, но не совсем беспорочны те забавы, которые хотя и непротивны ни высшим должностям, ни ближнему, ниже благосостоянию нашему, однако ж не сообщают духу и телу никаких новых сил. Уединенная и мечтательная прогулка, сухое собрание, где более зевают, нежели говорят; увеселения, слишком утомляющие тело, как то псовая охота; или слишком занимающие душу, как то игра в шашки: все это есть работа, а не забава. Сюда же принадлежат живопись, рисованье, шитье и другое от моды зависящее, если от того рождается гипохондрия.

Добродетельная забава споспешествует здравию спокойствием, если утомлено тело, или тихо утомляющим движением после долгого сиденья. Но в обоих случаях должен быть весел дух. Сюда принадлежит музыка, умеренное танцевание, волан, садовая работа, некоторые игры и веселые прогулки и проч. Правда, что и эти вещи можно употребить во зло, да они могут еще сделаться и порочнее азартной игры, в которых господствует более страсть, нежели разум: но кто в том виноват бывает? Часовое сиденье, пар от свеч и людей, и умягчение сердца до слез, причиною сомнения, ходить ли слабым и чувствительным людям в оперы и драмы, хотя душа и остается здрава. Усталым и крепким работникам было бы это полезнее, если бы душа их не упилася.

Просматривая часы забавы, которую Бог почитает вредом, вижу, что иногда смеялся и прыгал я, как дитя, или как пьяный. Не любовь ли, Отче мой, отнимает у меня осахаренный яд? Ты не таков, чтобы требовать от нас одних вздохов и работы: приятно бы Тебе было, если бы все Твои твари радовались. Только тогда не велишь Ты играть и веселиться, когда мы забываем притом должности наши; когда мы доигрываемся до болезни, бедности, глупости, или злочестия. И в самых забавах требуешь Ты счастья нашего. Прости – впредь буду осмотрительнее в выборе увеселений моих. Самое злое провождение времени есть то, что иногда люди Тебе от скуки молятся: Всеведущий! столь хладнокровно не заключу ни одного вечера. Самая важная работа состоит в том, чтобы увериться в милости Твоей.

23-е («Коль силы данны мне в добре не упражняю – беспечностию сей навеки их теряю»)

Коль силы данны мне в добре не упражняю –
Беспечностию сей навеки их теряю.
—
Каждый человек наделен от Бога разными дарами, добы сооружать свое и других людей счастье. У одного золото, у другого разум, у третьего сильные мускулы, у четвертого веселый дух, или тонкая кожа, и прочие все эти средства столь же различны в достоинствах, сколь различно благополучие, ими производимое. Кто в сумерки покажет прохожему дорогу в ближайшую деревню, тот заблудившегося делает на короткое время счастливым. Но более делает тот, кто пролагает путь к чести и хлебу. Всех более помогает нам добродетельный, к небу нас ведущий. Достодолжное употребление силы моей будь поэтому всегда предметом моим.

Нет ни одного столь бедного человека, от грудного младенца до кашляющего старца, который бы не мог по крайней мере иногда поправить своей или других людей участи. Оный развеселяет иногда лицо приставников и родителей своих, а этот дает некоторые хорошие наставления. Хотя представим себе самого бедного, только говорить могущего, однако ж и он может служить ближнему своему увещаниями, добрыми желаниями, приятными разговорами и наставлением.

Сколь бы велико было счастье человеческое, если бы все силы надлежащим образом к тому направляемы были! Разумеется, что любовь начинает с себя: только не надобно ей при себе оставаться. Разумеется, что душу надобно предпочитать телу, вечность времени, человека зверю и должайшее невинное благополучие краткому и опасному. Но всегда грешно, когда мы, могши сделать добро, не делаем оного. Безвредный червячок, которому бы могли мы доставить удовольствие, имеет право жаловаться, если мы его нарочно растопчем. Голодный, которому мы из презрения или скупости отказываем в насыщении; отрок, которого ветренную душу могли бы мы устремить к лучшему предмету; слезы скорби, которые мы осушить бы могли; коротко сказать, каждая добродетель вырезывает отказ наш на мраморе, и горе нам, если писание не загладится по эту сторону гроба!

«Но мне и с самим собою всегда много работы.» Хорошо! Богу это известнее, нежели тебе; подумай же, когда делаешь такое возражение: «Как можно заботиться о нуждах целого мира!» Друг мой! этот язык подозрителен. Если бы тебе за каждое действие человеколюбия, за каждую дружелюбную улыбку заплатили деньгами или честью: то не стал ли бы ты везде осведомляться о случаях к этому? Но как Бог платить хочет только в вечности, но ты лучше зеваешь, нежели работаешь. Но невозможного и не требует Христианство. Всех нищих, всех нуждающихся вдовиц, каждого оставленного и заблуждающегося, не может здесь никто совершенно сделать счастливым, по теперешнему расположению человеческой натуры; даже и сам Бог этого не делает теперь, хотя всемогущество Его неограниченно. Итак, помогай только по возможности своей. Это мерило справедливо и дает надлежащую работу и богатому, и бедному. Почему чем большее число рук для нас работает, тем большему числу и раздавать мы должны. Чем более почитают нас, тем более людей и развеселять обязаны мы. В граде Божьем не должно быть праздным. Каждая тварь должна возможным образом подражать Богу и распространять жизнь, удовольствие, покровительство и благодеяние. Сенистые деревья, соловьи, самые прекрасные полевые цветочки делают это. От человека требуется более. Иудеи могли в субботу вытащить погибающее животное из колодезя; но мы, Христиане, должны почитать все дела милосердия за выигрыш, и точно для того, что оные суть должности наши. Мы должны –

Судия святейший! о милости и снисхождении должны мы просить. Умевши делать добро, оного не делаем. Сколько плакало таких людей, которых улыбка только от нас зависела! Как же велики во всяком отношении силы мои? – Стыдно, что того точно не знаю. Но завтра стану вернее исчислять, сколько и когда благотворю.

24-е («Зверей здесь человек свирепствуя сражает, и сам от злых страстей мгновенно погибает»)

Зверей здесь человек свирепствуя сражает,
И сам от злых страстей мгновенно погибает.
—
Ловля начинается: знак к радости, к смерти, ко греху. Пустые поля возвещают животным конец доселе продолжавшегося мира. Коса и серп поселянина низвергают кровь: с робостью спешат бедные животные искать убежища в пустынях. Бедность их увеличивается. С нынешнего дня никто уже не наказывается за убийство их, и рог охотника есть герольд, формально войну объявляющий. Тысячи зверей, вчера еще радостно прыгавших, лежат теперь без внутренности. Нынешним годом рожденные животные слышат крик ловли в первой раз, а некоторые из них и в последний. Старые бегут и отзывают с собою молодых в самую густоту леса, в пещеры и натуральные крепости; но убежище их, когда сваливается лист, открывается и становится удобно для прохода. Тогда исполняются леса громкого шума, и на отдаленных горах отзывается ржание коней и лай гончих собак. От жаворонка до оленя, все ловят. Что ушло от стаи собак, падает от охотника, в уединении добычу ждавшего, так что удивительно, как не переводятся целые роды зверей.

Как противосмысленно поступают горячие охотники! Они хотят, чтобы зверей было множество, а убивают все то, что им попадается, так как бы навсегда хотели истребить всех диких животных: и беременного зверя, и сосуна. – Живое изображение большей части желаний наших! Мы ищем знатности, покоя, радости и славы по смерти, поступая притом так, как бы совсем противного искали. Удовольствием пресыщаемся мы так, что впредь бывает худа ловля наша.

Добродетель или порок, есть ловля? И то, и другое, смотря по свойству охотника. Увеселяющее движение, вдыхаемый чистый воздух, приобретение содержания для нас и для других, очищение полей и молодых лесов от вредящих им зверей (благодеяние для поселянина!), рассеяние духа от домашних заботь: все это есть добродетель.

Весьма скоро переменяющееся разгорячение и прохлаждение, на на болотах зарождающиеся тяжелые болезни, упущение высших должностей, свирепость и кровожадность духа, открывающаяся скоро и на других тварях; забава загонять до смерти зверей, которых стенание слышит Творец их; повреждение чужих лесов, лугов и полей; пьяная любовь к охоте, которая все кроткие чувства делает дикими, и от которой охотник становится велик, а человек мал; клятвы; неосторожность в рассуждении ружья; замученные лошади; свирепость против тех бедных людей, которые украдкой ловят у нас в дачах зверей: — все это порок.

Высшей ловлею можем назвать ту, в которой ловят ловца или охотника. Иной поутру гоняет оленя, a ввечеру бывает сам гоним любовницею своею. Помыкаемые страстями, бываем более невольниками, нежели охотниками. Подобно робким сернам ищем мы (что и весьма благоразумно) покоя и безопасности, но находим по большей части новые стерегущие нас страсти, которые редко лук свой напрягают тщетно: вожделения, требующие удовлетворения и пагубою награждающие! Силки, сети, пасти и все орудия ловли стерегут нас: благо тому, которой заблаговременно убегаешь и спасает душу свою!

Итак, во всем пространстве творения нет такого места, в котором бы царствовало спокойствие? Нет, вне гроба везде ловля. Но язвы Искупителевы суть безопасное прибежище. И я медлю еще прибегнуть к тем горам, от коих ко мне помощь приходит? Медлю еще в долине, где уже везде сети поставлены? – Ах! эта тучная зелень есть приманка, смерть рождающая! В какие блата заводила уже меня страсть моя! а куда еще заведет она, если не обуздаю ее! Впрочем, истребить в себе корень всех страстей не в моей силе. – Помоги мне, Господи! иначе все перехитрят меня. Увещай, скрывай, защищай меня, да соблюду душу свою, и да живу Тебе вечно!

25-е («Каков во бдении, таков и в сне бываю, и зла, живущего во мне, не познаваю»)

Каков во бдении, таков и в сне бываю,
И зла, живущего во мне, не познаваю.
—
Опять прожил день, которой такими же недобродетелями опятнан, как и старшие его братья. Когда же грешить престану? в смерти ли или ранее еще, теперь в телесном сне? Но что, если во сне и смерти отзываются предшествовавшие грехи? Только тот может заснуть и умереть без греха, кто прежде совсем с ним расстался; а кто, напротив того, друг его, у того нередко и ночует он. Порочность сновидений составляет особливую виновную роспись; ибо злые сновидения суть придача к злым действиям, или легко оною быть могут. Сновидения наши грешны двояким образом:

1) Сновидения суть по большей части эхо мыслей наших, и по сему всеконечно бывают в нашей воле. Дети в играх своих подражают тому, что они у родителей видели, или что слышали от них; итак, не должны ли последние стараться для первых делать и говорить хорошее? Когда мы спим, тогда душа наша есть это переимчивое дитя, и часто так исправно подражает, что обознаться нельзя. Сновидения целого года всего бы лучше изобразили нам образ мыслей человека. Легко ли Иосифу видеть нечистые сны? или когда сластолюбец, видит себя на месте Иосифа: то убежит ли он от прелестей по страху Божию? Жестокосердый пребывает и во сне таковым, так как человеколюбивый во сне человеколюбив. Коротко сказать, чем сердце полно, то во сне и выливается из него. Однако ж по справедливости и опыту надобно сделать некоторые исключения. Причина худого сна может быть только в теле или в других внешних поводах. Таким образом, крик и шум пьяного под окном нашим может, хотя мы и не пробудимся, произвести сновидение, на которое душа наша сама бы собою не попала. Или мы читали и слышали что-нибудь ужасное; в сновидении представляется это снова, но прерывается прежде, нежели представление оканчивается, и дух наш может обнаружить отвращение свое от первого действия драмы. Следовательно

2) Расположение при пробуждении есть вернейший опыт, на свой ли счет брать надобно дурное сновидение. Итак, если бы против воли нашей и без малейшего содействия какая-нибудь скверная тварь вошла в нашу спальню или в сновидение наше (что весьма редко случается), то мы с презрением должны тотчас выгонять ее. Снисхождение, ласковой прием, с удивлением сопряженное рассматривание прелестей, есть в случае то же, что зажигать мину. Добродетельный не равнодушен в рассуждении сновидений своих и печалится, пробудившись, если он и во сне должен был представлять лицо злодея. Если находит, что гнусное сновидение не было следствием собственных мыслей, то это отчасти его успокаивает; но посредством молитвы берет он свои меры, дабы впредь сновидение это не имело влияния на его мысли. Таким образом, все дело становится безделицею и навсегда забывается.

И слезы мои под Твоим правлением, Господи мой! и посредством их испытываешь, награждаешь и наказываешь меня. Охотно желал бы себе только таких слез, о которых бы я всегда честным людям сказать мог. Но к этому, конечно, потребен во всяком благе искушенный и твердый образ мыслей. Если можно, Господи, по не введи меня сновидениями во искушение. К душе моей может что-нибудь от того пристать, а я весьма слабь. Но если иногда и будут представляться мне злые видения, то по восстании от сна вооружи меня против оных презрением. Такие сновидения будут уже тогда последним слабым приступом, который осаждающий грех сделает к сердцу моему. Сколь робко поступлю, если тогда войду с ним в переговоры! Решение мое пребывает таково, чтобы дух свой, а особливо перед сном, исполнять благих мыслей; каково ни будет тогда сновидение, но оно всегда после пробуждения подаст мне повод к поклонению. О, дабы в ночь эту снилось мне только о небе, о ревности моей в добродетели и прекрасных плодах её!

26-е («Чего телесный взор совсем не постигает, то око умное и зрит, и созерцает»)

Чего телесный взор совсем не постигает,
То око умное и зрит, и созерцает.
—
За сто лет перед этим вина несведущего в делах Божиих человека была не столь велика, как теперь. Но с того времени, как увеличительное стекло открыло нам новые виды, новые миры, стыдно быть слепым. А чтобы у хладного взирателя на дела Божии отнять всякое извинение, будто бы употребление таких стекол для него слишком учено и затруднительно: то в одно почти время нашли микроскопы и очки. Эти употребляет и самый простой старик для своей собственной пользы; но от оных и самый знатный отказывается для того только, что через это возвеличивается честь Божия.

Стыдно языческим Христианам, что самые язычники, как Христиане, писали о делах Божиих. До чего бы дошел Плиний, почти за две тысячи лет удивлявшийся пустому жалу комара, если бы дожил до наших увеличительных стекол? Тогда знали творение так, как приворотник знает таинства Кабинета; и не чаяли того, что мы ныне видим. От слона нисходили к сырному червю и останавливались там, где ныне снова нисходить начинаем.

Посредством лучшего увеличительного стекла и червь кажется слоном. Тварь твари менее, все разные роды, до самого безымянного зверка, которой в 27 миллионов раз менее сырного червя. Везде царствует, даже и в этом малом мире, различие и порядок. Есть тут живородящие, яйценосные и разделяющиеся зверьки. Более ста движутся в водяной капле, имеющей величину булавочной головки. Какова же тонкость их жил, мускулов и нервов! Нежное строение этих тварей не позволяет жить долго, но тем скорее paзмножаются они и дорастают до возможной величины своей. Долгая жизнь китов и слонов происходить уже от самого сложения тела их.

Помощью микроскопа находим мы в творении в тысячу раз более жителей, и малейшие дела Божьи получают от того великую цену. Произведения человеческого искусства теряют от увеличительных стекол достоинство свое и самое тонкое филе кажется неровными веревками, беспорядочно переплетенными; но дела Натуры через то украшаются. Как прекрасны решетчатые глаза мухи! пыль бабочкина состоит из расположенной порядочно чешуи, и какая невероятная тонкость в нежнейшей нити паука! Вычислили, что 36000 надобно свить вместе, чтобы вышла самая тонкая шелчинка, которую бы можно было употребить в шитье. Каждая из шести бородавок, из которых пауке тянет свои нити, имеет тысячу отверстий, выпускающих особливые нити, так что толстейшая нить каждого паука состоит из 6000 малейших. Но есть такие пауки, которых видеть можно только в микроскоп: как же тонки нежнейшие их нити!

Изумляюсь. – Но научился ли я богопознанию? Hет, микроскоп не идет далее. Если бы у нас были такие микроскопы, которые в миллион бы раз увеличивали более, нежели Лейвенгекские, Либеркинские или Ледермиллерские: то снова открылся бы нам новый мир. Бедный смертный! можешь ли сказать: здесь Творец перестает уже творить? Где голова твоя кружится, там еще только половина пути от слона к малейшему червю. Дерзко полагать пределы Богу, Который имеет бесчисленных почитателей, и Который вечно даст нам приятное упражнение.

Отче! восхитительное удивление повергает меня к подножию престола Твоего. Теперешнее размышление подьемлет меня, когда кружится разум мой, не могши объять величия Твоего. Если Ты взираешь и на этих карликов творения Твоего, осыпая их благодеяниями; если знаешь и малейшие потребности и все разные языки их; если и им даешь Ты жатву в надлежащее время, им, которым человек ничего дать не может, кроме смерти: то сколь грешно, когда я, исполин творения, всякую минуту отчаиваюсь в том, что Ты и меня видишь! О дабы я благодеяния Твои, а не добродетели свои в микроскоп рассматривал!

27-е («Богатство, знатный сан спокойства не раждают; находят те его, кто Бога почитают»)

Богатство, знатный сан спокойства не раждают;
Находят те его, кто Бога почитают.
—
Радости этой жизни сами по себе дешевы. Но чем далее пойдем, тем более возвышается цена их. Поселяне на жатве доказывают, сколь весел может быть человек среди самого недостатка и работы. На карнавале платят за радости очень дорого, хотя и радости эти бывают по большей части гнилые.

Чистая совесть и спокойствие суть основание истинного удовольствия. Радость без призыва является там, где заграждается доступ пороку, болезни и ненасытимости. Но если эти стоят на страже, так она не придет к нам, как бы мы ни манили и ни платили. Почему в оперном доме зевают более, нежели в житнице. Люди хотят и не хотят радоваться: какое противоречие! Они заводят веселия, чтобы досадовать; или смеются, дабы скрыть уныние и скуку.

Весьма поучительно размышление о том, что Бог не привязал радости к богатству, состоянию и остроте, но награждает ею только доброе сердце. Если бы иначе было, то деревни и маленькие города показались бы больницами; напротив того, роскошный житель большого города взирал бы на них с презрением, вместо того, что теперь тайно завидует им. Человеке хочет быть неблагочестивым, а радостным: сколь же премудро сделал Бог то, что последнее отсылает нас к первому! Добродетель и радость суть сестры, которые никогда на долгое время не разлучаются. Ложная радость, в пороке прыгающая, хотя и одевается платьем истинной радости, но улыбки её суть кривлянья, и кончаются конвульсиями.

Вообразим истинную радость: со вкусом съедаемую пищу, любовь к супругам, увеселение здравых и родителям помогающих чад, глубокий и беззаботный сон, верных и искренних друзей, довольствие и свободу от мучительных желаний, здравие, неиспорченную натуру, бодрость в смерти, живую надежду на будущее лучшее состояние – скажите, где искать этих райских сладостей? В чертогах ли, или в хижинах? По справедливости, знатные люди платят за преимущества свои: почему самое драгоценное должны они уступить бедным. Тщетно ищите радости в торжественном шуме. Для радости надобно знатным и богатым научиться тяжелой науке: забывать преимущества свои во многих случаях, почитать бедных братьями, а Бога Господом своим. Тогда будут они Ангелами-хранителями, честью человечества, и самые лучшие радости будут жребием их.

Часто гонялся я за удовольствием, а оно убегало от меня. Кто был виною тому? Сколько раз превращалась радость моя в буйство или в скуку! Умен или глуп был я тогда? Если правдивое сердце мое не приправляет забав, по они кружат голову и язвят внутренность. Только душевное расположение дает цену смеху: весьма немногие смеются не в противность Богу, хотя Он и не любит нас видеть плачущих. Радость происходит от обладания добром, которого цена возвышается всегда предшествующим недостатком. Только после голода и работы дороги пища и сон. Итак, надлежит нам знать науку, никогда не пресыщаться, но, некоторым образом, входить в недостаток и печаль; радости будут тогда приятнее. Собрание было бы вдвое прелестнее; если бы наперед посещали бедных и больных. Приход денежной стал бы нам важнее, если бы мы прежде по должности Христианской столько роздали, что почувствовали бы сами нужду в деньгах. После работы и молитвы тише засыпаешь и радостнее пробуждаешься.

Итак, по большей части сам я виноват буду, если в сию ночь стану спать худо. Если ныне не надлежащим образом утомился и радовался в Господе; или если кровь и совесть моя в волнении: то я собственный свой гонитель. Боже! научи меня осторожности: еще лучше спать научусь.

28-е («И самая земля, подобно небесами, премудрость Божию всегда являет нам»)

И самая земля, подобно небесами,
Премудрость Божию всегда являет нам.
—
Если не хочу взирать и на небо, и голову вниз опускаю, то и земля представляет мне Бога с небесными свойствами.

На поверхности шара нашего воды вдвое более, нежели земли. И это уже изумляет человеческую мудрость. Заключить из этого можно то, что-либо предстоят земле нашей важные еще перемены, или Натуру и жителей воды столь мало знаем мы, что никак не можем отвечать на вопрос: для чего более воды, нежели земли?

Земля состоит из разных родов. Пыльная земля, мел, глина и песок принадлежат к этим родам. Сколь различны роды земли, столь различны и растения, и животные, извлекающие себе из оных пищу. Ибо хотя земля, говоря точно, сама собою и ничего не кормит: однако ж все она форма, дистиллирующая или перегоняющая печь, в которой сок или летучая соль приготовляется к растению тварей. Если бы сотворил Бог один род земли, то большей части растений и животных не могло бы существовать. Не только различность животных, но и торг, удобность, благоразумие и связь людей родились от переменной земли. Каменистые страны меняют вины свои на плоды садовой земли, Примечания достойно и то, что земля в одном месте имеет различные слои. Легко догадаться можно, что наводнения произвели эти переменяющиеся слои земли, песка, ила и проч. В глубоких расселинах земли находят лежащие деревья, а на высоких горах – рыбы и улитки закопанные или окаменелые. Почему надобно думать, что шар наш испытал важные перемены. Но здесь в священном мраке скрываются цели и дела Божьи.

Земля вообще ни слишком жестка, ни слишком рыхла. Если бы мягче была, то сделалась бы игралищем ветров, была бы опасна для глаз наших, весьма бы скоро сохла и растения держала бы не твердо; а если бы жестче, то требовала бы великого усилия в пахании, не впускала бы в себя дождя и раздавливала бы нежные корни растений. Дождь, жар и мороз могут входить теперь в глубину её только на несколько футов; а это весьма нужно для того, что многие звери во всю зиму спять под землею, и для того, что в противном случае солнце (положим так) на 10 футов промерзшую землю никогда бы или не прежде середины лета оттаить могло. Все бы также сгорело, и деревья снова бы распустились и пропали, если бы солнце весьма глубоко проницало в землю.

Так как земля смешена со многими чуждыми телами, например, с воздухом, водою, солью: то это не допускает нас распознать существенных частей земли. – Но довольно и того, что я земля и буду землею. Я ем землю, а она меня пожрет опять, и пожирала уже несколько раз тело мое, выменивая у меня ежедневно негодные частицы на годные. В этом случае выгода на моей стороне. Почему справедливость требует, чтобы некогда заплатил я капитал и лихву, отдавая ей в смерти земную оболочку свою.

Сегодняшнее размышление началось приятно, ибо говорил я о делах Божиих; но если теперь оканчиваю оное, то конец будет печален, ибо говорю о себе. Итак, душа моя вознесись от праха к Богу! не останавливайся в горести у могилы, но зри по ту сторону гроба новое небо и новую землю! Прекрасна у меня земля под ногами, но прекраснее еще надо мною небо. Земля проповедует величие и благость Бога нашего, но небо возглашает любовь и славу Его; хвала эта раздается от мира в миры. Внимая гармоническим песням этим, теряю из глаз землю с телом своим, подобно как при обозрении царских чертогов не удостаивается взора пылинка под ногами. Земля есть жилище или мать тела, а небо духа. Не могу быть долго на земле.

29-е («Любовь в творение сие меня ввела, и жизнь, и пищу мне бессмертную дала»)

Любовь в творение сие меня ввела,
И жизнь, и пищу мне бессмертную дала.
—
Для чего мне с робостью отвращаться от небесного Отца моего? Радостная доверенность к Богу должна быть отличительным знаком Христианина. Хотя бы теперь страшная гроза свирепствовала на небе, или землетрясение пожирало все под ногами моими; однако ж надеюсь на Тебя; ибо дух мой назначен Тобою не к погибели, но к вечной жизни.

Могут быть благочестивые печальны; но не радостное благовестие Иисусово, а больное тело, бывшие преступления, на которые беспокойная совесть смотрит в увеличительное стекло, или подражание и привычка, преклоняют голову к земле. Радуюсь Богу, Спасителю моему, и душа моя весела во мне. Если бы Богу вздохи и слезы были угоднее, нежели радостное лицо, то бы Он посылал к нам одни только ноябрьские дни, один неурожай, язву и врагов. Но как весело взирает на нас солнце Его! как преклоняются ветви с плодами! каким благовонием дышит гвоздика! Против оного бледного меланхолика, говорящего: плачь! Священное Писание и улыбающаяся Натура гласит: радуйся в Господе! а мы повторяем: радуйся!

Все скопище еретиков и вольнодумцев не сделало такого вреда благочестию, как положение, что Христианин должен всегда печалиться и сомневаться в благодати Божией. Такое положение противно Религии, с какою бы доброю ужимкой оно не выговаривалось. Пусть диавол трепещет, злодей ползет в пещеру, лицемер, зажмурившись, вздыхает; но если у меня чистая совесть, то пусть с шумом стремятся реки, и горы в море упадают. Из самых волн подъемлю руки свои к Отцу моему. Он, конечно, поможет мне: Бог не был бы Богом, если бы не внял мне. Более смерти нечего претерпеть мне; более ничего не будет, как сложу с себя телесное бремя и достигну до счастья. Разве я не на земле родился!

Но имею ли чистую совесть? Почему же не имею? у меня есть Искупитель, и все зависит от моей воли. Хочу ли жить ежедневно Богу подобнее? Искренний ответ на это решит все. В таковом расположении презираю ад. Кто осудит меня, когда Христос со мною? Если захочу быть другом Божиим, то Он, конечно, другом мне будет; если подлинно захочу неба, то он без сомнения не предложит мне ада. Если веселюсь Господом, то Он верно не захочет, чтобы я стенал, но даст мне все то, чего только пожелает сердце мое.

Но многие мои грехи и преступления – Все это малости против заслуги Спасителя моего. Буду весьма любить Его; Он за это весьма много простит мне. Но и ныне много нагрешил я – Прискорбно мне это, ибо Бог сердце мое знает; но неужели зло исправлять злом? неужели мне теперь отчаиваться?

– Нет, Существо милостивое! рука Твоя всегда будет мною править; Ты ведешь меня по совету Твоему и увенчаешь некогда честью. Это со всеми моими пороками и добродетелями повергаюсь в объятия Твоей благодати. Не печали моей, но моего сердца требуешь Ты: прими же оное и теперь, яко жертву вечернюю. Хотя оно еще и не безгрешно, однако ж я желаю, да таково будет оно, и надеюсь с Твоею помощью ежедневно смывать с оного пятна. – Подобно как младенец оставляет грудь матери своей, улыбается, взирая на улыбающуюся родительницу, потом засыпает, и без всякой мзды ею на руках носим или качаем бывает: так и я засыпаю теперь в недрах Помилователя моего. Он меня, конечно, не оставит, ниже пренебрежет.

30-е («Не может зверь себя и Бога постигать, но человек сие удобен все познать»)

Не может зверь себя и Бога постигать,
Но человек сие удобен все познать.
—
Все еще прекрасное время года предлагает удовольствия; но не редко ошибаемся в выборе и уподобляемся зверям. В сравнении с ними мы всегда потеряем, если будем думать только о сохранении, украшении и удовольствии телесном. Итак, преимущество наше перед зверями состоит в духе. Телесные преимущества суть наследие зверей.

Слоны, олени, вороны и проч. наслаждаются продолжительнейшим здоровьем, нежели мы, и каждый зверь в роде своем ботаник и лекарь. Волки, змеи и орлы весьма мало или и совсем ничего не терпят от голода и жажды. Столы наши никогда не бывают так лакомы, как цветные поля пчел и бабочек. Павлин, щегленок или китайская золотая рыба одеваются с таким вкусом и великолепием, что фабрики и материи наши никогда не подделаются под одежду их. Бобр и чижик строят чудесно. Улитка плавает безопаснее и лучше нас. Каждым чувством преимуществует перед нами какой-нибудь род животных. Глазомер козла, прыгающего с одной крутизны на другую, удивителен. Наши календари ошибаются, пророчествуя погоду; многие звери, напротив того, предузнают ее задолго. Некоторых залетных птиц остается у нас большее или меньшее число, смотря по тому, сносна или свирепа зима будет. Что суть знания и ландкарты наши против точности тех птиц, которые, отлетая осенью в Африку или Америку, например, некоторый терновый куст в определенный час находят столь же верно, как и оставленной ими в Европе!

Итак, сколь мал человеке, гордящийся телом своим и удовольствиями его! Он спорит о преимуществе с зверями и всегда спор проигрывает. Таковы же и земные блага; без добродетели владетель их пребывает в тине. Земля есть жилище зверей, а небо наше. На оной мы, чужеземцы, не разумеем хорошо языка и нравов, и везде бываем недолго. Но, посмотрев на небо, всех зверей видим у себя под ногами. Только рассматривание звездного неба для нас полезно. Только тогда, когда Творца ищем в делах Его, превышаем и в рассуждении самой земли всякого животного. Тогда извлекаем из цветка более меда, нежели пчела; тогда в раздроблениях видим быстрее рыси и ястреба; тогда пение соловья против наших симфоний есть бессмысленный звук.

Какой безбожной человек дерзнет унизить меня в класс скотов, когда я Богу сообразоваться могу! Добродетель есть престол всех временных благ, и только человеке, происходя из Царской крови, может взойти на него. Звери суть хорошие машины, которые однако ж думают немного более играющих часов. Я имею гораздо яснейшие понятия об общем Творце Нашем, нежели они. Мысли мои конечное присоединяют к бесконечному. Я соединяю смерть с воскресением, сегодняшнее действие с вечными его следствиями. Не только видимые, но и невидимые вещи, да еще и большее имеют на меня влияние; и чем сильнее бывает оное, тем более я человек, и тем выше зверей. Пусть они гуляют по земле: луг мой на небе.

– Отче! как исполнял я доселе желание Твое, чтобы жили мы более для духа, нежели для тела? Сон есть животное действие, а превосходнее и достойнее меня бывает только тогда, когда я прежде Тобою занимался. Ах! научай меня более и более уподобляться Искупителю моему!

31-е («Что знать полезно мне, Господь мой, то являет. Грядущий смерти час безвестен мне моей»)

Что знать полезно мне, Господь мой, то являет.
Грядущий смерти час безвестен мне моей;
Не тщетно от меня сие Отец скрывает,
По милости ко мне Божественной своей.
—
Знаю то, что ныне заключаю август; а когда заключу жизнь свою, не знаю. Но не лучше ли бы мне было, если бы предузнал я день смерти своей? От каких бы пороков и безумий удержался я, и сколь бы часто располагал поступки свои по дню сему! Но то, что Бог сокрыл от нас, было бы нам не полезно, а вредно. Тоже и в этом случае: спасительно не знать часа смерти.

Не хорошо было бы предузнать его. С горестью проживали бы мы каждый месяц, каждый день, каждое число, с оным в связи находящееся. Преступник ожидал приговора к смерти; но определенный день, по возвещении оного, лишает его сил: ибо и слабейший луч надежды есть свет. Если бы все люди знали конец жизни своей, то не совершились бы многие полезные планы работы и добродетели. Все бы почти дома были подобны темницам, в которых бы бедные грешники поневоле готовились к смерти; или, с другой стороны, повели бы распутную жизнь и презрели бы все увещания к добродетели, знавши, что жизнь еще 20 или 30 лет продлится. Но вообще всякий бы жаловался на судьбу свою. Одному показался бы срок жизни его слишком короток, другому долог. Таким образом, не было бы любви и доверенности к Богу. Бесстрашие родило бы новые грехи, обращение затруднялось бы более и более, и суд злочестивых был бы тем ужаснее.

Но при теперешней неизвестности каждый живет в священном страхе. Нынешнее наше приготовление к смерти есть истинная добродетель; она теперь достойнее награждения, нежели бы тогда, когда бы заставляла нас браться за молитвенник узренная коса смерти, подобно восстающей грозе. Ежедневное раскаяние и покаяние, примирение с врагами прежде захождения солнечного, ежедневное упражнение в добродетелях, частью по надежде на жизнь, частью по страху смерти: вот плоды теперешнего расположения.

Еще и более того: Ботаника, Химия, Анатомия, Хирургия и многие другие Науки, пролагающие нам путь к новым знаниям, мало бы или совсем известны не были. Сколь же безрассудно желание узнать день смерти своей, когда исполнение оного невозможно! Кому нам открыть его так, чтобы сомневались мы в том менее, нежели в Божьем Слове? Хотя бы это было повещено посредством Ангела или сновидения, однако ж злочестивые, которым бы рано умереть надлежало, нашли бы разные извинения, и, следовательно, умножили бы свое неверие. Коротко сказать, в этом мире не мог нам Бог открыть дня смерти. Ему надлежало бы все делать чудеса, дабы против назначения не посылать смерти на беснующееся насилие. По легкомыслию и дерзости бросился бы бесстрашный с каменной горы в воду, или захотел бы рассматривать свое сердце и внутренность свою.

– Итак, любовь, Помилователь мой, хранит меня в неизвестности. Но какая же неизвестность? Живу и есмь в Тебе; завтра поутру буду на земле, или на небе.

The post Беседы с Богом, или размышления в вечерние часы на каждый день года. ч. 3 — АВГУСТ appeared first on НИ-КА.

Скачать И.Леванда. Слова и речи, т.2 в формате pdf
Скачать И.Леванда. Слова и речи, т.3 в формате pdf
Скачать И.Леванда. Биография, проповеди и письма в формате pdf

(Озвучено Никой)

1. Слово на текст: «Кто имеет уши слышать, да слышит!» (Лук. 8, 8)
2. Слово на текст: «И сказал Иисус сотнику: иди, и, как ты веровал, да будет тебе. И выздоровел слуга его в тот час» (Мф. 8, 13)
3. Слово на текст: «Исчезе в болезни живот мой, и лета моя в воздыханиих» (Истощилась в печали жизнь моя и лета мои в стенаниях) (Пс. 30,11)
4. Слово на текст: «Праведник возвеселится о Господе и будет уповать на Него» (Пс.63.11)
5. Слово на текст: «Скажи мне, Господи, кончину мою и число дней моих, какое оно» (Пс. 38, 5) (в день Успения Богоматери)
6. Слово на текст: «Так как истина во Иисусе, — отложить прежний образ жизни ветхого человека, истлевающего в обольстительных похотях, а обновиться духом ума вашего и облечься в нового человека, созданного по Богу, в праведности и святости истины» (Еф.4, 21-24) (в Новый год)
7. Слово на текст: «По плодам их узнаете их» (Мф.7,20)
8. Слово на текст: «а Он спал» (Мф. 8, 24) ( на Успение Богородицы)
9. Слово на текст: «А сыны царства извержены будут во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов» (Мф. 8, 12)
10. Слово на текст: «Кто из людей жил — и не видел смерти?» (Пс. 88.49)
11. Слово на текст: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной» (Пс.22,4)
12. Слово на текст: «Таким же подвигом, какой вы видели во мне и ныне слышите о мне» (Флп.1,30)
13. Слово на текст: «Да приидет царствие Твое» (Мф.6.10)
14. Слово на текст: «Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у неё» (Лук. 10. 42)
15. Слово на текст: «И напоил их слезами в большой мере» (Пс. 79, 6)
16. Слово на текст: «Укажи мне путь, по которому мне идти, ибо к Тебе возношу я душу мою» (Пс. 142, 8)
17. Слово на текст: «И нарек Адам имя жене своей: Ева, ибо она стала матерью всех живущих» (Быт. 3, 20)
18. Слово на текст: «И она в то время, подойдя, славила Господа» (Лук. 2, 38)
19. Слово на текст: «Ему было предсказано Духом Святым, что он не увидит смерти, доколе не увидит Христа Господня» (Лук. 2, 26)
20. Слово на текст: «Где мудрец? где книжник? где совопросник века сего?» (1 Кор. 1, 20) (на Рождество Богородицы)
21. Слово на текст: «Прослезился Иисус» (Ин.9,34)
22. Слово на текст: «что призрел Он на смирение Рабы Своей» (Лук. 1, 48) (на Рождество Богородицы)
23. Слово на текст: «не плотников ли Он сын? не Его ли Мать называется Мария, и братья Его … не все ли между нами?»  (Mф. 13, 55 .56)

1. Слово на текст: «Кто имеет уши слышать, да слышит!» (Лук. 8, 8)

(Говорено в Кафедральном Соборе 1770 года, Ноября 1 дня, а в Приходской церкви Ноября 15 дня.)

Когда о вере дело идет, и я от рождения слепых сравниваю с теми, что родились глухие: то без очей с ушами быть лучше, кажется, благочестивые слушатели, нежели без ушей с очима, потому, что вера наша, по слову Апостола Павла, есть «извещение вещей невидимых» (Евр.11,1). Жизнь и радость вечная за такою завесою, сквозь которую бренные очи наши не проникают; а только влагают нам во уши «тайны царствия» (Лк.8,10) и все небесное, чтоб веровало тому сердце, и чтоб в вере горя́, бороло грех и стремилось в жизнь вечную на отдохновение. О, какого же лишились великого дара те человеки, которые родились глухими! Кто этим бедным людям истолкует на руках и перстах спасение их? Кто вложит в такие уши слово жизни, которые затворены на веки и не отверзались никогда? Но, как в прочем, так и в сем, судьбы Твои, Боже наш, «судьбы Твои — бездна великая! Человеков и скотов хранишь Ты, Господи!» (Пс.35,7): а я в бездне дна искать не буду, и оставляю глухих рожденных духу Божию, той невидимой силе Его, которою Он непосредственно действует в сердцах этих бедняков тогда, когда и мы не знаем. Возможно ли, чтоб милосердый Создатель, взирая на бедные создания Свои, которые очами только слушают, а сердцем терзаются, что слово небесное чрез уши не входит в сердце ко просвещению их, которого потребность и нужду видят, и глухие оттуда, что видят других в церковь текущих, умиляющихся и на руках им показующих, сколь добро это, — возможно ли, чтоб вечная благость не просветила их светом внутренним, от науки уже не зависящим? ―Строй же их, вечный Сердцеведец, как Ты ведаешь!

То, слушатели, зло всякого зла злее, чтобы, имея уши, быть глухим, имея орудие это живое, здоровое, светлое, отверстое — уши, не пользоваться этим средством ко спасению. А посему хочу я говорить о наших ушах, чтоб познать, у нас ли те уши, о которых Сын Божий говорит: «Кто имеет уши слышать, да слышит!».

Эти уши, слушатели, у таких только слушателей, которые в сладость слушают Бога, голос сего Отца своего точно знают, и туда, куда Он чрез Сына Своего зовет их, не озираясь бегут, терну под ногами своими не слышат, взирая с крайнею любовью на Того, кто зовет их, и ведая точно, что протекши краткий путь болезней сих, соединятся Богом на веки.

Что же вы, слушатели, скажете о таких ушах, которые не слушают Бога? а они наши! О, горе нам с такими ушами! но горестнее с такими сердцами, которые окаменели во грехе. Вопиет Отец небесный с высоты святой Своей, словами колеблет небо и о Христе глаголет: «Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в Котором Мое благоволение; Его слушайте» (Мф.17.5), «и прославил и еще прославлю» (Ин.12,28). Смертные, слышавшие это, смутились и говорят одни: «гром был», другие говорят, что то «Ангела» был глас. Неправда, о, человеки, неправда! не гром то ударил, не Ангел то возгласил: «ибо уста Господни говорят» (Ис.1,20).

Но поколебалось ли наше сердце и слышит ли уже Христа с тем, чтоб слову Его покориться, желанием жизни вечной разгореться, нечистот не касаться и новыми быть? Вопиет Сын Божий посреди человек, и не один раз говорит: «Кто имеет уши слышать, да слышит!», «наблюдайте, как вы слушаете» (Лк.8,8,18), сказавши прежде нам, что «приходит диавол и уносит слово из сердца их, чтобы они не уверовали и не спаслись» (ст.12). Но содрогнулось ли наше сердце и слышит ли уже Христа со усердием и желанием тем, чтоб сделаться доброю землею, удержать слово Божие так как семя и сторичные добродетели вместо плодов принести, а не дать проклятому вперед приближаться к сердцу и похищать тут зерна, в которых состоит жизнь души? Вопиет Сын Божий и говорит: «кто жаждет, иди ко Мне и пей» (Ин. 7.37), а это говорит для того, что хочет дать Духа своего Святого верующим «во имя Его» (ст.39). Но подвигнулось ли наше сердце, и так как жаждущее и долго не пившее стремится ли до чистого, чтобы тут источника сего, напившись, не пить уже из лужи сластей, из болота невоздержности и не плавать по уши в грязи похотей? Вопиет Дух Святый во откровении Иоанновом: «дела …, которые и Я ненавижу. Имеющий ухо да слышит, что Дух говорит церквам» (Апок.2.7), «Будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни», и снова возглашает: «Имеющий ухо (слышать) да слышит, что Дух говорит церквам» (Апок.2,11). «Покайся; а если не так, скоро приду к тебе и сражусь с ними мечом уст Моих. Имеющий ухо (слышать) да слышит, что Дух говорит церквам» (ст.16,17), «Я есмь испытующий сердца и внутренности; и воздам каждому из вас по делам вашим» (Апок.2,23), а за сим возглашает: «Имеющий ухо (слышать) да слышит, что Дух говорит церквам» (ст.29). «Знаю твои дела; ты носишь имя, будто жив, но ты мертв. Бодрствуй и утверждай прочее близкое к смерти… Вспомни, что ты принял и слышал, и храни и покайся. Если же не будешь бодрствовать, то Я найду на тебя, как тать, и ты не узнаешь, в который час найду на тебя. …Имеющий ухо да слышит, что Дух говорит» (Апок.3,1-6). «знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих» (ст.15,16). «Итак, будь ревностен и покайся. Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною» (19,20); и еще возглашает: «Имеющий ухо да слышит, что Дух говорит церквам» (22). Возвысился голос вопиющего в пустыни и разит во уши живущих во вселенной: «приготовьте путь Господу, прямыми сделайте в степи стези Богу нашему» (Ис.40.3). Возвысился глас Пророческий силою повелевающего с небес и глаголющего: «Взывай громко, не удерживайся; возвысь голос твой, подобно трубе, и укажи народу Моему на беззакония его, …- на грехи его» (Ис.58,1). Возвысился голос Апостольский и ныне повсюду гремит: «По всей земле проходит звук их, и до пределов вселенной слова их» (Пс.18,5). Не умолкает «глас Господа сокрушающего кедры, глас Господа пресекающего пламень огня» (Пс.28,5.7).

Глас Сына Его во Евангелии, глас Духа Святого, свидетельствующего во внутренностях души, глас закона, глас церкви, глас совести, вопиющие посреди нас, не умолкает. И на что ж столькие вопияния? На то, слушатели, чтоб прервать сон окаянного сердца нашего, чтоб сердце наше услышало и пробудилось.

О, сердце, сердце, которое само себя ожесточило и усыпило себя грехом! Если бы ты проклятый сон твой оставило: ты бы после долговременной тьмы увидело свет новый, осиявший тебя, и ты бы наполнилось радостью «неизглаголанною и прославленною» (1 Петр,1.8); ты бы увидело себя на пути в царствие Небесное, ты бы увидело себя между тех, что нарицаются и суть сыны света, сыны дня, которым все видно, как в день, которые видят, где лежат сети неприятеля их, видят и обходят их, идут прямым путем в царствие Божие, «как к светильнику, сияющему в темном месте, доколе не начнет рассветать день и не взойдет утренняя звезда в сердцах ваших» (2 Петр.1,19). Тебе и самому бы открылись тогда ухищрённые мысли и ковы врага твоего, который вел тебя ослеплённого в погибель, и ты избавилось бы из рук его, последовавши слову жизни.

Сердце, жестокое сердце! ты бы обратилось тогда к Богу обращением истинным, и ты бы столько возлюбило тогда волю Божию и почитало бы волю Божию легкою, сколько ныне отвращаешься от воли Божией и почитаешь ее тяжкою для тебя, и как в Капернауме само в себе говоришь, что «какие странные слова! кто может это слушать?» (Ин.6,60).

Сердце, жестокое сердце! ты бы оправдалось тогда пред Богом смертью Сына Его, и во оправдании твоем утешилось бы ты словом небесным; тогда вкусило бы ты «доброго Божия глагола и силы грядущего века» (Евр.6,5); тогда не стенало бы ты во осуждении самого себя, под гневом Божиим и клятвою Его, будучи терзаемо совестью злых дел твоих; тогда не требовало бы ты смерти.

Сердце, жестокое сердце! ты бы освятилось тогда освящением тем, которого Сын Божий у Отца небесного просит для тебя и говорит: «Отче! святи их во истину Твою: слово Твое истина есть» (Ин.17,17), и не сквернилось бы ты тогда сквернами мирскими, плотскими и сатанинскими.

Сердце, жестокое сердце! жил бы тогда в тебе Дух Святый так, как в селении своем (1 Кор.6,19), живил бы тебя по словеси своему (Пс.118,50), наставлял бы тебя на всякую истину (Ин.16,13), и ходатайствовал бы о тебе «воздыхании неизглаголанными» (Рим.8,26); а не жил бы и не царствовал бы в тебе грех.

Сердце, не было б уже ты сердце, но было б ты обитель пресвятой Троицы, на тебе бы исполнилось, что Сын Божий сказал: «кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое; и Отец Мой возлюбит его, и Мы придем к нему и обитель у него сотворим» (Ин.14,23); тогда откушало б ты вечери твоей той, о котором Дух Святый сказал: «войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною» (Отк.3,20). Тогда имело б ты живую и истинную веру: «вера от слышания, а слышание от слова Божия» (Рим.10,17); тогда имело б ты надежду «которая для души есть как бы якорь безопасный и крепкий, и входит во внутреннейшее за завесу, куда предтечею за нас вошел Иисус» (Ер.6,19,20). Сего-то хочет тебе Бог, когда говорит к тебе и хочет чтобы послушало ты гласа Его, о, сердце жестокое!

Что ж успеху от сего? Се успех! Жалуются на нас Пророки и говорят: Господи! «Кто поверил слышанному от нас» (Ис.53,1). Жалуются на нас Апостолы и говорят с Павлом, что «бог века сего ослепил умы, чтобы для них не воссиял свет благовествования о славе Христа» (2 Кор.4,4). Жалуется на нас закон, который разоряем, жалуется на нас церковь, которую презираем, жалуется на нас совесть, которую притесняем, жалуется на нас сам Отец Небесный, и говорит небу и земле: «Слушайте, небеса, и внимай, земля, потому что Господь говорит: Я воспитал и возвысил сыновей, а они возмутились против Меня. Вол знает владетеля своего, и осел — ясли господина своего; а Израиль не знает [Меня], народ Мой не разумеет» (Ис.1,2.3). Жалуется на нас Сын Божий и говорит: «Меня нашли не искавшие Меня; Я открылся не вопрошавшим о Мне; целый день Я простирал руки Мои к народу непослушному и упорному» (Рим.10,20.21), звал и говорил: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас» (Мф.11,28), однако нет бегущих в объятия сии. Жалуется на нас Дух Святый и говорит: «Ибо огрубело сердце народа сего, и ушами с трудом слышат» (Ис.6,10) «с необрезанным сердцем и ушами» (Деян.7,51).

И что ж се за уши, которые Дух Святый называет необрезанными? Уши не чистые, уши набитые полно похотями так, как гноем, уши глухие для Бога, короче сказать, уши наши. Греми около ушей наших истина небесная, сверкай как молния в очах; не слышна ты сим ушам, не видна ты сим очам. Уши сии вслушались в то, что шепчет им мир и плоть, что шепчет лукавый внукам, который шептал праматери их Еве на ухо, что мы скоро будем боги, боги в наслаждениях чрева, боги во славе мира, боги во изобилиях света и богатствах …. Мил сим ушам голос золота, мил голос серебра, не противен голос и меди, мил голос поздравляющий, льстящий и обольщающий титлами надменными, мил голос музыки и сладко во уши и в души льется; а голос, призывающий распять плоть со страстями и похотями» (Гал.5,24) по ушам дерет. Надобно что-нибудь мыслить: торги, купли, здания, тяжбы, любовные дела. Надобно и в церкви что-нибудь говорить и делать, только бы не слышать слова Божия самому, и помешать стоящему подле; надобно и стоя спать лишь бы не досаждал голос сей. ―Спит сребролюбец, когда говорится слово Божие, и так «имея уши слышать, не слышит»; не разбудишь его, сколько ни толкуй о сокровищах небесных, а разве ударишь серебро, чтоб возле уха зазвенело; для сего, имеет он уши и слышит. Скажи наипаче, где что даром взять; имеет уши, слышит и исполнит по сему. ―Спит честолюбец, когда говорится слово Божие, и так «имея уши слышать, не слышит». Не разбудишь его, сколько ни толкуй о славе небесной, а скажи, что место хорошее опорожнил тот-то покойник, и вы можете, постаравшись, оное заступить; для сего имеет он уши и слышит, и так попечется, что его скоро с тем чином и местом поздравляют. ―Спит сластолюбец, когда говорится слово Божие: ибо он по дружбе посетителей своих не спал несколько ночей сряду, и так «имея уши слышать, не слышит». Не разбудишь его, сколько ни толкуй о радостях и сладостях небесных, a скажи, что в том-то месте можно будет сего дня попить и повеселиться; для сего имеет он уши и слышит, и ты увидишь его туда веселыми ногами текущего. ―Есть у нас уши для всего, для слушания клеветы, вражды, плевел, ересей, сказок и насмешеств простодушию, для Бога только нет ушей.

И видно, что мало тех, которые с ушами, и которых Христос называет Своими, глаголя: «Овцы Мои слушаются голоса Моего, и Я знаю их; и они идут за Мною. И Я даю им жизнь вечную, и не погибнут вовек; и никто не похитит их из руки Моей» (Ин. 10. 27,28) Видно, что тот только, кто «от Бога, тот слушает слова Божии» (Ин.8,47): и «кто не от Бога, тот не слушает нас» (1 Ин.4,6). Давно умерли те, которые говорили: «Господи! к кому нам идти? Ты имеешь глаголы вечной жизни» (Ин.6,68); умерли и те, к которым Сын Божий простёр руки и сказал: «вот матерь Моя и братья Мои; ибо, кто будет исполнять волю Отца Моего Небесного, тот Мне брат, и сестра, и матерь» (Мф.12,49.50). Но ныне, когда руку простирает на нас Христос наш, то, кажется, иное говорит: говорит, что сия мати не Его мати, не «слагает бо в сердце своем слово» Его; сей брат не Его брат, а того, его же волю творит; сия сестра не Его сестра, так как имеет врага воле Божией брата, и не есть дочь небесного Отца.

О, Господи наш, Иисусе наш! не оставь же нас в гибельном состоянии этом! коснись сердец и ушей наших! скажи, «отверзись!» (Мк.7,34) и сразу разверзнутся. Ты отверз жене Лидии «сердце ее внимать тому, что говорил Павел» (Деян.16,14): отверзи же и нам, «Который хочет, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины» (1 Тим.2,4). Ты возопил в смерти Твоей, «и камни расселись» (Мф.27, 46,51); сотвори же чудо это и с окамененными сердцами, возопий в сердцах наших и сокруши их, не сокрушением гнева Твоего, но сокрушением благодати Твоей, сокрушением тем, в котором льются слезы истинного покаяния. Тогда-то будут у нас уши, тогда будем слышать и творить волю Твою. Аминь.

2. Слово на текст: «И сказал Иисус сотнику: иди, и, как ты веровал, да будет тебе. И выздоровел слуга его в тот час» (Мф. 8, 13)

(Говорено 1770 года)

Что у нас за сердце, благочестивые слушатели, когда мы не стыдимся, слушая примеров, которыми Евангелие обличает нас и показывает нам, как мы не походим на истинных Христиан! Когда же наступит то благословенное время, в которое мы, слушая обличения, свои откроем очи и увидим бедное состояние нашей души? Когда та благословенная година будет, в которую мы, увидевши себя, застыдимся, придём в раскаяние, сердце наше сокрушится в нас и мы восплачем плачем сердца о бедной нашей душе? Когда то будет, что утешить нас плачущих о душе (придет) Христос наш небесным утешением Своим?

Этого дня читали нам о Сотнике, которого доброму сердцу удивился Христос, засвидетельствовал о нем достопамятное свидетельство и объявил, какая гибель ожидает ожесточенных человеков тех, которые не хотели уподобиться Сотнику сему. Однако, много нас слушавших и это так, как слушаем то, о чем слышали часто; а потому и не удивительно нам и то, чему дивился и сам Христос.

Но будет ли что хорошее с нами в слышании или не будет, а я хочу учинить сравнение между душами нашими и душою Сотника сего: ибо слово это сеется и там, где оно не падет на землю, но на камень.

«И сказал Иисус сотнику: иди, и, как ты веровал, да будет тебе. И выздоровел слуга его в тот час.»

Сотники — мы, слушатели, но те, в которых душе не одно сто неправд, не одно сто нечистот, не одно сто гибелей тех, в которых погибает неминуемо бедная наша душа. Если же мы не смотрим на бесчисленное число злостей, которые мы сделали уже: то мы не только сотники, но и тысячные и миллионные грешники.

Мы и тогда, когда совсем обнищали и не имеем уже своего ничего, и тогда имеем великое богатство грехов, и тогда мы — не мы, но сокровища беззаконий; мы все числим, только не грехи; мы говорим, что и деньги любят счет, только не числим сделанных нами грехов, чтоб увидеть множество и мерзость их и, увидев, оставить их, увидев, что и сии довлеют к погибели нашей; нам иногда знать хочется, сколько и до неба миль; но сколько есть в душе нашей того, что не допускает нас в небо, не всем знать хочется. …

Не «слуга», о, Господи! «лежит дома в расслаблении и жестоко страдает»; но душа, отпавшая от благодати Твоей, лежит во грехе там — дома лежит ослабленная и близ отчаяния. Ты сам Сердцеведец, который видишь все, видишь и лютые страсти её. Лежит ослабленная душа и уже не противится плоти, которая искушает ее на все противное вере. Лежит ослабленная душа и уже не противится миру, который искушает её на все противное обетам вечного живота. Лежит ослабленная душа и уже не противится диаволу, который искушает ее на все противное Богу. Душу распинают похоти, которые душа должна была распять; душу одолели прелести мира, которые душа должна была одолеть; душу постыдил диавол, связавши ее грехом, которого душа должна была постыдить; ослабла душа в вере, ослабла в надежде, ослабла в любви к Богу, ослабла в молитве, ослабла в терпении и уповании; не так верует, не так надеется, не так любит, не так молится, не так терпит, не так уповает, как бы веровала, надеялась, любила, молилась, терпела и уповала, если бы крепка была крепостью Христа своего, если бы боялась изменить Христу для сладости греха, если бы боялась любить то, что ненавидит Христос, если бы помнила то, что Давид сказал: «Ты истребляешь всякого отступающего от Тебя» (Пс.72,27).

Лука святой пишет, что сотников раб его честен был: «который был ему честен» (Лк.7,2); но есть ли что честнее и многоценнее души за образ Божий, по которому она сотворена, за кровь Сына Божия, которая пролита за спасение ее, за того Духа Святаго, которым она освящена, и в освящении своем к Царствию небесному назначена. Посмотрите же вы, слушатели, на сию честную душу, которая лежит в нечистотах плотских, лежит в пьянствах, любодеяниях и студодеяниях, лежит в зависти, гордости и тщеславии, лежит в сребролюбии и лихоимстве, и хищениях; чей же се образ и на кого она походила? ―Это ли кровию Христовою омытая душа, это ли та драгоценная? нет, нет. Петр Апостол говорит, что она подражательница свиней, кои, омывшись, в «кал тинный» (2 Петр.2,22) опять погружаются; нет в ней, нет в грязи Духа Божия и не вопиет в ней: «Авва отче! иже еси на небесех, да святится имя Твое». И не приближается ли душа сия до уст адовых? и не люто ли страждет? ―Боже благий! если бы Сотник, который отменное попечение о страждущем рабе приложил, увидел страждущего единородного сына своего, коего любил бы отеческим сердцем: чтоб он сделал? какими б он дорогами искал милосердия Христова и помощи Его?

Почто же не стыдит нас Сотник сей? Не более ли раба, не более ли сына должны мы любить душу нашу и спасение? Как же мы ныне так спокойны, как бы имели чистую, святую, непорочную душу? Как мы так не радим о страждущей душе, как бы она была не наша, но чужое что-нибудь, стороннее и весьма далекое для нас? Не мы ли стараемся помогать и скотам, когда они пред глазами у нас гибнут? Горе тебе, презренная душа! горе тебе, бедный презрителю души!

О Сотнике написано, что молился со усердием о рабе: «Господи! слуга мой лежит дома в расслаблении и жестоко страдает»; уже ли же Сотнику больше был нужен раб, нежели нам душа? А для чего же бы нам не вопиять всем сердцем ко Господу? для чего бы не говорить: «Господи! душа, за которую умирал Ты, люто страждет»?, для чего бы в молитве не говорить сего до тех пор, доколе Иисус наш духом Святым не сказал бы в сердце наше: «Я исцелю ее»?

У Сотника хотя бы и умер раб, остались бы еще служащие его: ибо сам говорит: «говорю одному: пойди, и идет; и другому: приди, и приходит» (Мф.8, 9): а когда душа отойдет во ад, что останется нам?

О Сотнике написано, что он, когда молился о рабе, имел в молитве своей удивительную веру, удивительное упование. Представьте, слушатели, в душах ваших, каковой бы надлежало быть в человеке сем вере, какому упованию, когда просящий сей ко Господу говорил: «скажи только слово, и выздоровеет слуга мой» (ст.8)? Что означают словеса его, как не это: «Господи! какая Тебе нужда самому идти туда, где болящий раб лежит, когда Ты, и, не ходя и ног своих не трудя, можешь приказать тут, чтоб он выздоровел там; потому что Ты — Господь живота и смерти, Тебе трепещет все, Тебя послушает все: «скажи только слово, и выздоровеет слуга мой». Ты тот Бог, который и нам малосильным тварям Твоим власть и силу ту дал, по которой и мы подручным своим велим делать, и делают, велим предстать, и предстают; довлеет же слово, довлеет хотение Твое, чтоб раб мой мучиться престал и ослабленными ногами потек на дела должности своей».

А сия-то вера удостоена была того, что удивился Христос, и так грядущим по Нем, сказал: «истинно говорю вам, и в Израиле не нашел Я такой веры» (ст.10). Были и у Израильтян верующие; но вера их потому неудивительна, что они были дети верующих; а Сотник был идолослужитель. Израильтянам толковали тогда о Боге живом, когда Сотника учили о каменных и деревянных богах; Израильтянам во все Субботы читали пророческие книги и говорили о грядущем Христе; а Сотник и по неделям и по праздникам не слыхивал о Нем. Израильтяне ходили тогда за Христом, когда Сотник за Римским знамением шел; Израильтяне смотрели тогда на Христовы чудеса, когда Сотник на воинские дела смотрел; Израильтяне слушали тогда учение Христово, когда Сотник слушал указы, которые насылал к нему единоначальствующий Рим. А для того, как немногие случаи к верованию во Христа Сотник сей имел, то веру свою крепкую показав, удивителен был.

Почто же не стыдит нас верою своею язычник сей? Почто мы, взяв по наследию от родителей и прародителей наших веру, всосав со христианским млеком у матерей наших сладкие соки веры, возросши и возмужавши в вере, ничему столько не учившись, как вере, всегда слушая о вере, всегда утверждаясь в вере, всегда пред очима имея примеры веры, не стыдимся от сего примера веры? Я не о той вере говорю, по которой переставляют горы; но о той, с которою верные молятся Богу, и которою очищают от злых похотей сердца. Мы, слушатели, переставили бы горы, если бы отказались от беззаконий, худых склонностей нашей души. Пристрастие наше к развратным делам, есть гора, которая на сердце нашем лежит; — се гора! этой горы почто не переставляем мы? Почто молитва наша о страждущей душе не проходит небеса, и мы поныне не вылечились от опасных болезней души? Потому,  слушатели, что веры в молитве нашей не бывало. Да и какой там вере быть, когда не хочется покинуть греха, где раны, которые сделал в душе грех, кажутся любезны, и мы растравляем их повторением греха? Если бы мы, возведя очи на небо, открыв пред Господом раны гниющие души, и стоя в слезах, сказали гласом веры: «Господи! «я недостоин» (ст.8) от престола славы Твоей и не приближайся из-за грехов наших к нам, «но скажи только слово, и выздоровеет» окаянная наша душа». Се порукою вам, слушатели, Бог и обеты Его, что в ту же минуту услышал бы Он нас так, как услышал Сотника! ―Но выходит то, что так ныне дивиться надобно неверию верных, как удивился Христос неверного вере. Вера у нас осталась на языке вся, и значит то, что холодный умирающего человека пот; значит, что силы в сердце нашем никакой уже не осталось.

О Сотнике написано, что он молился о рабе с великим смирением и говорил: «Господи! я недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой» (ст.8). Почто же не стыдит нас смирением своим язычник сей? Почто мы в молитве нашей, говоря смиренные слова, гордый имеем дух, осуждая ближних дела в совести нашей и, забыв, что мы у кого и чего мы просим; забыв о заблуждении нашем, забыв о лицемерии, о холодности, о суетах и о прочих недостоинствах самой нашей молитвы, часто и молитвами тщеславимся и гордимся, забыв, что мы из-за грехов наших недостойны и хлеба, которым питает нас Бог, недостойны воды, которою напаяет нас Бог, а о дарах душевных и о царствии небесном и говорить нечего; заслужили мы вместо хлеба камень, вместо воды — слезы, заслужили вместо царствия небесного — ад. О, если бы признавая сердцем недостоинство свое у Господа, чего надобно просили! не презрел бы нас никогда же Бог, который «сердце сокрушенно и смиренно не уничижит», самого недостоинства ради, которое душою и устами исповедуем. По истине кающийся и просящий — су́дится достойным помилования.

Что же? не такие ли, каков Сотник, от Восток и Запад, придут и возлягут со Авраамом, Исааком и Иаковом во царствии небесном; а мы, сыны царствия, изгнаны будем вон и пойдем «во тьму кромешную, где будет плачь и скрежет зубов» (Мф.25,30)? Восплачемся тогда и возрыдаем; но поздно: ибо хотя слезами и наполним ад, но вечного огня не потушим.

О, Господи наш, Иисусе наш! к кому же мы в сих крайностях прибегнем, как не к Тебе, Богу нашему и Ходатаю спасения нашего? Ты — крепосте наша, Ты — Господь наш, Ты — утверждение наше, Ты — прибежище наше, Ты — избавление наше, Ты — Бог наш, Ты —  помощник наш, мы на Тебя уповаем; Ты — защититель наш «и рог спасения» нашего и заступник наш; хваля, призовем Тебя (Пс.17,2.3.4). Обрати нас милосердия ради Твоего, обрати нас имени ради Твоего, обрати нас, Пастырю и посетителю душ наших, смерти ради Твоей, которую претерпел Ты за нас, да не будет всуе кровь Твоя пролитая за нас, да не возрадуется враг наш о нас, обрати нас, просвети лице Твое на нас, и спасемся от грехов наших — буди, буди. Аминь.

3. Слово на текст: «Исчезе в болезни живот мой, и лета моя в воздыханиих» (Истощилась в печали жизнь моя и лета мои в стенаниях) (Пс. 30,11)

(Говорено в Соборной церкви и 1 Января, 1771 года)

Давид это, благочестивые слушатели, сказал о себе по причине гонений, в которых влачил и мучил жизнь свою царскую; а мы приложим слова его и к себе, потому что живем в том же, что и Давид, мире, и если не те же, то, того же рода беды терпеть обязаны. Извините, слушатели, что радостных в новый год вестей не говорю я, когда и новый год наш исчезает в «стенаниях».

«Истощилась в печали жизнь моя и лета мои в стенаниях».

Когда я на свете не был, тогда я только благополучен и безопасен был, тогда никакое зло коснуться меня не могло; а когда я начал жить, то в ту же минуту начал исчезать, и вместе с дыханием начались мои воздыхания. Я не плакал только тогда, когда не было, где во мне родиться слезам, и орудия тела моего и чувства мои еще к произведению слез неспособны были; печали не терзали меня только до тех пор, покуда не составилось во мне сердце мое; не гнал меня и не клеветал на меня никто только до тех пор, покуда не видели меня на свете человеки и ничего обо мне сказать не могли; и жребий сей — есть общий смертным всем. Родился я в болезни, живу в слезах, умираю в тоске, и рождением моим, что я приобрел, не знаю! Приобрел жизнь, но она мне горька; приобрел свет, но мне в нем темно; приобрел человеков, но они меня ненавидят.

Когда я зачался, по Давидовым словам, «во беззакониях» (Пс.50,7): то девятимесячное мое во утробе матерней заключение предзнаменовало то, что мне всегда в бедах заключенным быть. Тьма, которая во утробе обнимала меня, предзнаменовала, что мне не видеть отрад истинного света; нечистоты, которые во утробе угнетали меня, предзнаменовали то, что сердце мое будет привязано к тлению и любви гнилых вещей, что я по смерти буду смрад, и жизнь моя будет пред Богом худое обоняние.

Я тем только во утробе счастлив был, что не сгнил там, и не извергнула меня утроба по подобию изверга, что я жив остался для слез.

Когда рождался, мучил я утробу, носившую меня, мучил и себя; и если бы, не взирая на слезы матери моей, оставили меня тогда смертные без всякого призрения, то как же я вспомоществовал бы себе? Вместо языка употреблял я долгое время слезы, и слезами изъяснял я требования мои. Пути, по которым я учился ходить, оплаканы были, и сколько крат ходило в след за мною и по стопам моим увечье и смерть. Я утвердился на ногах и повели меня к трудам, на которые рожден, чтоб я праотца моего, из рая изгнанного, облился по́том, и достал хлеб из земли, заросшей те́рном. Тут пот мой растворялся слезами, и слезы по́том. Я тьмы душевного и телесного бессилия дознавал и тысячи трудностей одолевал, всегда имея горести вкус и борьбу с бедами. Научившись уже наукам, выучил я и науку грешить, и тут-то я сделался беднее всего: ибо таким образом научился я смущать совесть мою, вредить и тело мое, и душу, подвергнул себя казни небесной и стыду, и суду человеков, жить в трепете, терпеть угрызения внутренние, скрываться с нечестиями, которых скрыть не можно, терзаться раскаяниями и после раскаяний искать того, за что каялся; научился пьянству, блудодеянию, сластолюбию, праздности, унынию, гордости, тщеславию, злобе, мщению, насильству, ухищрению, притворству, лести, лицемерию, лжи, клевете, зависти, сребролюбию, обманам, похищениям. Вышел из школы греха и пошел ста́реться в неправдах, и достигнул бездны зол, взошел на высочайшую степень бедности, лишил себя покоя, которым мог бы наслаждаться, если бы сохранил добродетелью и жил в непорочности. Призвал в наказание грешного тела столькое множество болезней, что каждому и малейшему члену по жребию досталась особенная мука своя. А как явилось больше болезней, нежели в бедном теле частей: то на одну часть тела, по переменам, должны приходить многие болезни, чтоб всякое горе имело в теле человеческом пищу. Призвал я очам моим слепоту, ушам — глухоту, языку — косноязычие, разные пороки, онемение, лицу рожу и гнилость, зубам — сокрушение, горлу — опухоли и завалы, голове — обмороки и завороты, рукам и ногам — лом, и если что сим ломом не сломлено, то сгорает антоновым огнем; груди — чахотный кашель, бокам – колотье, желудку — рвоты, чреву – терзание и разные вреды свои, всей телесной машине гниющие горячки, водяные болезни, английские поты, французские нечистоты, параличи, падучие и жёлтые болезни и разное безобразие от тысячи бед.

А чтоб я не сам пропадал, но видел бы, покуда исчезну, кучи других подле меня погибающих, и таял бы, воображая общую скорбь, то для сего призвал я грехами моими глад, трус, потоп, войну, пожар, море, лютостью пожирающих и всех, и вся.

Должен я бояться всего: неба, чтоб не сразило меня громом; тучи, чтоб не сожгла меня молнией; земли, чтоб с Дафаном не провалиться; воды, чтоб не утонуть; хлеба, чтоб не подавиться; самого себя и ступания своего, чтоб чрез поползновение не пострадать. На полях назирает пяту мою змия, в пустынях и лесах алчет крови моей зверь, на пути хочет имения моего разбойник, в доме — ночной хищник, на всяком месте и на всякое время — диавол, «ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить» (1 Петр.5,8); даже и презренная муха вооружается на меня и хочет в ранах моих черви заплодить. Беды вокруг; беды, по слову Павла Апостола, «в опасностях на реках, в опасностях от разбойников, в опасностях от единоплеменников, в опасностях от язычников, в опасностях в городе, в опасностях в пустыне, в опасностях на море, в опасностях между лжебратиями» (2 Кор.11,26); а от клеветников не скроюсь и во гробе: сии языками своими достигнут меня и там, и будут язвить меня и мёртвого. О, коль сродно и справедливо Давид святый называет «зубы» клеветников оружием, языки их «стрелами» (Пс.56,22), «бритвою изощренною, острым мечем» (Пс.51,4); «гортань их отверстым гробом» (Пс.5,10), а ту часть, что под устнами их описывая, говорит: «изощряют язык свой, как змея; яд аспида под устами их» (Пс.139,4);— с тою только разницей, что сии зубы кусают меня и по смерти, сии стрелы колют меня, сии бритвы режут меня, сии мечи секут меня, сии гробы смрадом осыпают меня, сии яды отравляют меня ― и по истлении моем. Я взираю на главный труд жизни моей и вижу суету, вижу, что суета обладает мыслями и склонностями моими, и обращает меня, куда хочет, вместо того, что я должен был положить суете меру и границы. Больно мне, что суета отнимает у меня все время и жизнь, но избавиться от нее — не знаю как? Прямо назвали ее житейскою печалью: ибо, не имея, печалюсь, и, получивши, скорблю. Не имею? — боюсь нищеты, наготы, глада, хлада, долгу, темницы, стыда. Начал печься об избежании сего, и век мой исчезнул в печали сей; огляделся и вижу себя у врат смерти. Имею? печалюсь, куда деваться с тем, что имею; в сердце вложить всего не умею, как сберечь, как присовокупить? а паче как отвратить то, что смерть собранное кровавым трудом хочет рассыпать в рознь? И чем ближе прихожу я к смерти, тем больше смущаюсь о лишении всего.

Болезнь мне — невежество мое и простота, когда я частые обманы, обиды, убытки, вред на чести, на теле и на душе за то, что не проникаю коварных сердец, несу. Лукавство и лесть играют моим неведением и простодушием. Болезнь мне ― знание светских штук и мудрости века сего, которою ловлю я невинных и уловляю своею сетью себя. Вымыслами и хитростью своею веселюсь и, смеючись, погибаю. Я взираю на общество смертных, с которыми живу, и вижу их в бедах, как посреди неприятеля во огне и в дыму. Того страсти с ног свалили и лежит, сей от мира хочет удалиться и бежит, бежит и видит его пред собою; тот борется с печалью, сего уязвило серебро; того опалила похоть, сему руки и ноги отсекла праздность; тот борется с страстью гнева, сей с страстью блуда, тот с страстью гордости и злобы, сей с самым сатаною, тот с врагами человеками сеятелями плевел, сей со страхами смерти, тот с сиротством, сей с вдовством, тот с нищетой, сей с худыми детьми или женою, другой с долговременною болезнью и предвкушениями ада.

Правда, кажутся в свете иные веселыми, здоровыми, благополучными и незнающими болезней, хотя, впрочем, весьма злые люди суть. «На работе человеческой нет их, и с [прочими] людьми не подвергаются ударам. Оттого гордость, как ожерелье, обложила их, и дерзость, [как] наряд, одевает их; выкатились от жира глаза их, бродят помыслы в сердце» (Пс.72,5-7). «Да будут сыновья наши, как разросшиеся растения в их молодости; дочери наши — как искусно изваянные столпы в чертогах. Да будут житницы наши полны, обильны всяким хлебом» (Пс.143,11.13) и их ублажают все. Что же? а то, слушатели, что они кажутся благополучными, не суть. Заглянул бы ты в совесть их и в сердце, и увидел бы тут ад и мучение их. Они ждут с великим терзанием минуту, которая разлучит их с блаженством, и ублажившие их проклянут жизнь их, и, по мере веселия их, умножится мука их.

Безбожник в свете кажется безопаснее всех в веселии своем. Сей утвердился в мысли той, что некому наказать его за дела безбожия. «Сказал безумец в сердце своем: `нет Бога’» (Пс.13,1). Он смеется вере и всему, что другие называют святым. «Живый же на небеси смеется» насмешнику самому, прозирая, что нечестивый уверует там, где «бесы веруют, и трепещут» (Иак.2,19). A cиe самое доказывает, сколь разумная тварь безумию приближена и сколь бедна!

Я обращаю очи мои на смерть мою, и вижу печаль мою, когда не вижу, где, когда и которою смертью умру? и что будет с телом бедным и душою моею, глубочайше не знаю. Зачал я болеть, уже разболелся к смерти. Сколько тут грехов множу я вместо очищения их! Приглашаю тех, что смотрят на звезды и отгадывают о житии, уповаю на человека, обещающего мне жизнь, лью в полумёртвые уста лекарство, хочу вырваться из рук смерти, и доказываю на пороге во гроб, какой я свету сын! Наконец, если разлучился я от тела без истинного покаяния, тут увижу прямое неблагополучие мое: тут мне и то будет в тягость, что я бессмертен; тут увижу я, что не так я жил, как жить мне надлежало. Был я человек, но безчеловечества и человеколюбия; был Христианин без дел веры; был Христианский судия, но без дел правосудия; был я пастырь, и не так пас словесное стадо; был я отец, и не так воспитывал детей; был муж, и не так поступал с женою; был я домостроитель, и не так строил домашними; был я гражданин, и не споспешествовал общему благу; был я сосед, был друг, был брат, и не так обходился с соседями, с друзьями, с братьями; везде присоединял ехидство и неправду, везде любил себя, не ближних моих, а за все даже и за праздное слово хотят по смерти моей взыскать на мне?

О, вечная Премудрость, Боже наш; не остави нас в безумствах наших! Вечная Благость! не остави нас в развращении нашем, в лукавствах наших! Вечная Правда! не остави нас в неправдах наших! Вечная Сила! не остави нас в немощи нашей, в глубочайшем растлении нашем! Вечный Свете! не остави нас во тьме нашей! Вечная Истина! не остави нас во лжах наших, в лицемериях наших, в лести греховной! Вечный Животе! не остави нас в погибели нашей! Ты сократил живот наш, Ты видишь немощи наши и труды, печали и беды! Дай же нам, хотя по смерти уже, живот безболезненный; инако лучше было нам не родиться! Измени чрез Духа сердце наше, влий в нас силы, которыми могли б мы пересилить проклятые склонности и злую волю нашу, и покаяться, хотя в язву моровую, истинным покаянием. Аминь.

4. Слово на текст: «Праведник возвеселится о Господе и будет уповать на Него» (Пс.63.11)

(Говорено 1773 года)

Веселись же, грешник, который без Бога жить полюбил, веселись, веселись, чем хочешь: праведник веселится о Господе. Уповай, грешник, на то, на что ты выбрал уповать, на золото или серебро: праведник уповает на Господа. Пристрастился, ты, грешник, к тварям, которые ты называешь прекрасными, ищи, слепой, блаженства в суете, то есть там, где его не бывало; у праведника совсем мысли не те, не променяет этот на тварей Творца своего. Оскверняющийся, сквернись еще, освящающийся будет «святиться еще» (Апок.22,2). Грешник, который по смерти не ожидает ничего, а жизни своей короткой сделать долгою, и тысячи лет пожить не умеет! по последней мере старайся наполнить ее кроме Бога всем хорошим, чтоб дни твои не пролетели в воздыханиях, и сердце твое не увяло от скуки, сделай все! Однако, не по той ты, грешник, дороге к веселию пошел, по которой праведник, и потому не дойдешь ты туда, куда достигнул он. — Радости твоей помешают тысячи противных случаев, которых не предвидишь, и потому не можешь отвратить: грызущая сердце твое совесть всякую радость твою опоит ядом; болезни, лютая твоя напасть, расторгнут живот твой и веселия твои, так как паутину; смерть помрачит тебя и все позорища утех твоих, и гнев Божий придет на душу твою со словами, которые прорекло уже небо: «воздайте (душе сей) по делам ее. Сколько славилась она и роскошествовала, столько воздайте ей мучений и горестей. За то в один день придут на нее казни, смерть и плач и голод, и будет сожжена огнем, потому что силен Господь Бог, судящий ее» (Откр.18,6-8) (душу нечистую). Откроется, что ты смеялась для того, чтоб плакать навеки, и ты принадлежишь к числу тех, о которых Сын Божий говорит: «горе вам, смеющимся ныне: яко возрыдаете и восплачете» (Лк.6,25). Пророк говорит: «Увидят праведники и убоятся, посмеются над ним [и скажут]: `вот человек, который не в Боге полагал крепость свою, а надеялся на множество богатства своего». А праведник «как зеленеющая маслина, в доме Божием, и уповаю на милость Божию во веки веков» (Пс.51,8-10). Праведник один веселится веселием истинным, постоянным и вечным. А кто он и в чем состоит веселие праведника, об этом я говорить хочу; однако, не начну дела сего, доколе Ты, Владыко Святый, в руководство мне не пошлешь благословения Твоего.

«Праведник возвеселится о Господе и будет уповать на Него» (Пс.63.11)

Нет, благочестивые слушатели, праведника, которого б не Бог оправдал по беспримерному милосердию Своему; нет чистого, которого б не Иисус очистил драгоценнейшею кровью Своею, на очищение это изобильно излиянною; нет святого, которого бы не Дух Святый освятил освящением Своим, с дарами Своими излиявшися в душу его. Все, которые ногами попрали сильнейших врагов своих: мир, диавола и плоть; все, которые, прошли «с ними в дом Божий со гласом радости и славословия празднующего сонма» (Пс.41.5), которыми наполнилось небо, которые руками плещут победу свою в церкви торжествующей, и которых глас благодарения, глас прославления величия Божия, «как шум от множества вод и как звук сильного грома» (Откр.14,2) гремит и простирается во веки веков; все, то есть, праведники взалкали и возжаждали «правды» (Мф.5,6) Божией и оною оправдались; все праведники «убелили одежды свои Кровию Агнца» (Откр.7,14), «Который берет [на Себя] грех мира» (Ин.1,29), «Агнца, закланного от создания мира» (Откр.13,8), «непорочного и чистого Агнца» (1Петр 1,19); а исправши ризы в крови сей, очистили и души, и сердца помощью веры (Деян.15,9) не мертвой, но живой, которою вошли они и потонули с душами в кровавую купель очищения сего; все праведники в обагрении этом стали пред лице Бога и цвет крови Сына Его, который сиял на ризах их и душах, привлекал к ним очи Божии и сердце; Бог внимал представших сердцам, горящим к воли Его и принятию милосердия Его, и благоволил в них. Уже невидимым тут сделалось пред Богом беззаконие, в котором человеки зачаты, исчезли грехи, в которых они от матерей своих рождены (Пс.50,7): «не знавшего греха Он сделал для нас [жертвою за] грех, чтобы мы в Нем сделались праведными пред Богом» (2 Кор.5.21). «Получая оправдание даром, по благодати Его, искуплением во Христе Иисусе, которого Бог предложил в жертву умилостивления в Крови Его через веру, для показания правды Его в прощении грехов, соделанных прежде, во [время] долготерпения Божия, к показанию правды Его в настоящее время, да [явится] Он праведным и оправдывающим верующего в Иисуса» (Рим.3,24-26). Христос «нам премудрость от Бога, правда же и освящение, и избавление» (1 Кор.1,30): так Павел Апостол о всех праведниках заключил. ―Не так умилялся сердцем Патриарх Иаков, когда увидел ризу Иосифову испещренную кровию, о которой верил Иаков, что она текла из членов Иосифа сына его тогда, когда его терзали звери, текла и напаяла ризу сию (Быт.37,33); не так умилялся, как умиляется и умилостивляется Бог, видя и душу, и ризу оправдания праведника напоенные теплою кровию, которая истекала из членов терзаемого за грехи мира единородного Сына Его, и которая, уста отверзши, вечно вопиет о помиловании и оправдании уповающего на нее. Тут-то Бог делается праведнику отцем, а его приемлет Себе за сына, «наследника Царствию Своему, наследника же Богу, сонаследника же Христу» (Рим.8,17), и говорит праведным так как любимцам Своим: «И буду вам Отцем, и вы будете Моими сынами и дщерями» (2 Кор.6,18), и не хочет Бог, чтоб это без залога было, но в залог отдаст им наибольшее сокровище Свое, которое хранил Он всегда в недрах Своих, животворящего Духа Своего (2 Кор.5,5), Духа «святыни» (Рим.1,4), Духа «утешителя», да будет с праведными во век, Духа «истины, Которого мир не может принять, потому что не видит Его и не знает Его»: а праведные знают его, «яко в» них «пребывает и в них «будет» (Ин.14,16,17). Сей «Дух» свидетельствует «Духови» праведных, что они суть «чада Божия» (Рим.8,16). А для того приходят они с дерзновением сыновним к Небесному Отцу своему «на всякое время» (Пс.33,2) и говорят: «Авва Отче!» (Рим.8,15) «да приидет царствие Твое!» (Мф.6,10).

Я вопрошаю вас, слушатели: есть ли честь подобная сей, чтоб Бога иметь так, как Отца, а самому Божиим сыном быть? Имеет ли это в руках своих мир и может ли подарить он это сынам своим, и есть ли в свете хотя тень радостей сих, которой живой источник в сердце праведного открывается тогда, когда он вступает в число Божиих детей? ―Мир, какую славу ни имеет, какое имя ни дарит; сын и наследник царствия Небесного выше всего.― Мир, что удивления достойное и восхищающее ни имеет, все скоро исчезающее, все, что походит на него, «ибо проходит образ мира сего» (1 Кор.7,31); а слава детей Божиих, сияние сих солнцев есть непрестающее, вечное и страшное естеству всему. Представьте в мыслях ваших образ Божий и подобие бессмертного тварей Царя, которым сыны Божии сияют и внутренне разят всякую тварь, и скажите, может ли что не покориться для них? «на аспида и василиска наступают» (Пс.110.13), ногами «попирают льва и змия», наступают «на змей и скорпионов и на всю силу вражью, и ничто не повредит» (Лк.10,19); болезни лечат словом, словом воскрешают мертвых, словом гонят сатану, повелевают небу, дождям; когда прикажут, и гора готова подняться из оснований своих, идти и валиться в море, чтоб исполнить волю праведных; запрещают морю в то самое время, когда волны его восходят до небес и нисходят до бездн, и пучина оставляет свое свирепство и слушает их. Христос великая творил, и им сказал, что «бо́льшая» сотворят (Ин.14,12), да вы удивляйтесь.

Сравни же и богатство праведных с богатством грешных: найдешь, что «как далеко восток от запада» (Пс.102,12), столико отстоит богатство праведных от стяжания беззаконных; как отстоит небо от земли, так отстоит веселие, которым веселится о добре своем праведник, от радости той, которою радуется мир сей о богатствах своих. Мировы сокровища боятся татей, боятся стихий, боятся огня, боятся воды: но праведного богатство не горит в огне, не тонет в воде, не снедается древностью и руками хищников украдено быть не может. Посмотри во гроб, в котором богатый лежит, и скажи, много ли он с собою из света несет; не смерть ли у него отнимает все? Но праведный, и во гроб идучи, богатство свое с собою берет и никто отнять и на темной дороге сей ограбить его не может. Кто может отнять у него правды Христовы, которые он имеет в душе? А в них-то все богатство его. Не так это, слушатели, мало, как мы привыкли думать о сем. Все, что Христос в первом пришествии Своем в мир подвигом трудов Своих, совершенным исполнением закона Божия, а на последок горькою чашею, которую испил в смерти, у Бога заслужил, все то его, все богатство милосердия Божия принадлежит праведнику сему: и что же осталось не его, что не праведничье, когда и Бог, и Царство Небесное его есть? Для сего-то праведник говорит, что он яко скорбящий, «нас огорчают, а мы всегда радуемся; мы нищи, но многих обогащаем; мы ничего не имеем, но всем обладаем» (2 Кор.6.10). Для этого-то, для этого презирает он и злато и серебро, и все то, что счастьем нарицает мир; и говорит праведник: «все почитаю за сор, чтобы приобрести Христа и найтись в Нем не со своею праведностью, которая от закона, но с тою, которая через веру во Христа, с праведностью от Бога по вере; чтобы познать Его, и силу воскресения Его, и участие в страданиях Его, сообразуясь смерти Его» (Филип.3,8-10). Поэтому-то праведник не хочет и радостей мирских, что в оправданной душе его давно обитает изобильный благодатью Дух Святый и веселит его веселием Своим, дает ему в жизни этой вкушать радость небесную, и вкушением ее приводит ему в забвение светское всё. Пение пиршествующего света и лики ничто суть против веселия того, которым веселит душу праведника мир с Богом, дерзновение к Богу, чистая совесть, духовные плоды, любви, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание (Гал.5,22), дух свободы, которым освободился праведник от клятвы закона по тому распятию, коим распял он плоть свою со страстями и похотями (Гал.5,24) и сделал сам себя мертвым миру и греху, чтоб жить Богу и правде. Клеветник диавол не может оклеветать его пред Богом и подвергнуть его осуждению. «Кто будет обвинять избранных Божиих? Бог оправдывает [их]. Кто осуждает? Христос Иисус умер, но и воскрес: Он и одесную Бога, Он и ходатайствует за нас» (Рим.8,33,34). «Нет ныне никакого осуждения тем, которые во Христе Иисусе живут не по плоти, но по духу» (Рим.8,1). «Свет сияет на праведника, и на правых сердцем-веселие» (Пс.96.11). С веселием совести праведник живет, с веселием умирает и по смерти веселится вечно.

Такою ж ризою оправдания блещет, такими лучами красоты образа Божия сияет, таким богатством богатая, такими радостями исполнена и душа праведника сего (нет имени – от Ред.), которого православная Церковь вспоминает и величает сего дня. О, если бы разверзлись небеса и открылся нам великий Святитель сей с тою славою, которою возвеличен он в соборе небесных святителей! О, вечный Боже! стерпи, что пыль Твоя пред Тобою говорит! Открой нам любезную Тебе сего Пастыря душу, которую скрыл Ты в тайне лица Твоего от мятежа человеческого, покрыл ее «под сенью от пререкания языков» (Пс.30,21); и узрим жребий ее, узрим великих добродетелей великое воздаяние, узрим награжденную веру, награжденную надежду, награжденную любовь, награжденную кротость, награжденную чистоту, награжденную молитву, награжденную о пастве бодрость, награжденную ревность по истине Евангелия, узрим и, может быть, воспламенимся любовью к добродетели.

Но смирись пред Богом, брение, умолкни, смертный, и с благоговением внимай Павлу, который говорит, что «верою ходим, а не видением» (2 Кор. 5.7); «мы спасены в надежде. Надежда же, когда видит, не есть надежда; ибо если кто видит, то чего ему и надеяться? Но когда надеемся того, чего не видим, тогда ожидаем в терпении» (Рим.8,24.25). Вы, о, сыны Церкви! знаете довольно и жизнь и дела великого мужа сего: берите ж вы примеры с добродетелей его и спешите видеть точного в небеси; таким образом ясно узрите его во время свое и докажете почитание, которое имеете к нему.

А мне опять дело до грешников, которые до того дошли в похотях души, что отреклись Бога и говорят, что Бога нет. Разные прежде выдумывал оставленный воле своей грешник худые способы в свете веселиться, но всегда беспокоил его внутренний страх и чувство суда Божия. Что же? Пошел, наконец, грешник против страха сего, чтоб истребить сию муку из души своей, и нашел радость в том, чтоб доказывать совести своей, что Бога нет, и следственно бы она не беспокоилась. Что же? Доказал ли то грешник совести своей, что Бога нет, и если доказал, то как надолго, не знаю; а знаю, что успел он на горшая, и делает, и говорит пагубу одну. Исполнилось, что Апостол предсказал: «Злые же люди и обманщики будут преуспевать во зле, вводя в заблуждение и заблуждаясь» (2 Тим.3,13). Нет Бога; — правда, нет Бога, который не отмстил бы предерзости вашей, о, безбожники! и забыл бы о вашем умышленном отвращении от Него. Несчастливы вы, если Бога для вас во всю жизнь вашу не будет, а примется доказать вам о Себе тогда, когда вы начнете умирать; докажет Бог вам Себя, но каково-то будет доказательство? не долго ли и не бесконечно ли? Каково-то будет сносить доказательство, которое состоит во отвращении Его от вас и в словах: «идите от Меня» (Мф.25,41), идите и несите во ад бессмертную душу для доказательства, что есть Бог, которого вы знать не хотели!

До сего-то доводят нас наши невоздержности и та премудрость, о которой Иаков говорит, что она не небесная, «но земна»; не духовна, но «душевна»; не Божия, но «бесовская» (Иак.3,15)!

О, Господи наш, Иисусе наш, мы, хотя словами не говорили еще, что Бога нет: однако, делами отреклись Тебя давно и утонули в пороках. Что же мне пользует, что я не сломил головы, но переломивши ногу, антоновым огнем умираю? Не все ли одно, каким я образом без благодати Твоей ни пропадаю? Что есть жизнь наша, как не из греха в грех степенный переход? Вчера согрешивши, каялись, а сего дня, как скоро случай представился, опять тот же грех, но еще и поновили лучше. Что же есть жизнь, влачимая во грехах, как не безумие одно, геенны предостойное? О, Свете вечный, о, Истина вечная! не оставь же нас во тьме нашей, в заблуждениях наших. Ты, Господи вся веси, Ты веси, как мы обнищали: чем же утешит нас совесть наша, чем утешит нас сердце наше, когда мы будем умирать? Обогати же Ты нас теми милосердиями Отца небесного, которые заслужил Ты нам кровию Твоею; не оставь сирот сих, бедных душ наших, в горьком сиротстве их без радости спасения, без благодати и укрепления Духа Твоего, и, простив грехи наши все, оправдай нас и утверди нас в нелицемерном покаянии и творении святых заповедей Твоих, и возвеселимся о Тебе, Господе нашем, и будем тогда непостыдно уповать на Тебя единого. Аминь.

5. Слово на текст: «Скажи мне, Господи, кончину мою и число дней моих, какое оно» (Пс. 38, 5)

(Говорено 1774 года, в день Успения Богоматери)

Не год ли, не день ли, не час ли, не минуту ли свою Царь Израильский наперед знать хочет, в которой так умирать ему, как умирают все люди, когда говорит Господу своему: «Скажи мне, Господи, кончину мою»? Нет, благочестивые слушатели, нет! излишне человеку доискиваться знать о том, что Бог предоставил знать одному Себе; скрыл же от нас день один, чтоб мы готовились на всякий, и не сказал для того, когда нам умирать, чтоб мы думали, что сего дня, этот час. Ежели скажем, что Давид Святый потому час смерти своей знать хотел, чтоб жить ему тем добродетельнее, чем короче: то разве бы не полагал Давид жить тем добродетельнее, чем долее? Разве бы, познавши далекую смерть свою, определял повеселиться всеми всесилиями света и похотей? что на мужа сего и думать грех. Если же скажем, что Давид Святый для того час смерти своей знать хотел, чтоб видеть, скоро ли быть ему в небе и скоро ли наслаждаться милостью тою, о которой сам сказал, что она ему милее жизни, дороже света: «ибо милость Твоя лучше, нежели жизнь» (Пс.62,4): то и это знал Давид, что скоро, скоро …. Ибо хотя б Давид и тысячу лет на свете жил: было бы то, по собственным его словам, «как день вчерашний, когда он прошел, и [как] стража в ночи» (Пс.89,5). Но не короче ли и того, не короче ли и самой краткой жизни, и сколько именно жить было дней или лет? На что это потребно Давиду, который именной список оставил всех летам, и мы можем его от слова до слово читать: «Все дни наши прошли во гневе Твоем; мы теряем лета наши, как звук. Дней лет наших — семьдесят лет, а при большей крепости — восемьдесят лет; и самая лучшая пора их — труд и болезнь: ибо проходят быстро, и мы летим» (Пс.89.9,10). «Скажи ми, Господи, кончину мою!» Об этом я говорить намерен.

«Скажи мне, Господи кончину мою!» то есть: говори, о, премилосердый Создатель мой, и не преставай говорить мне кончину мою, говори Духом Твоим пресвятым душе моей, что я умру; внушай сердцу моему, что я скоро умру, умру, отойду, отойду «и не будет меня» (Пс.38.14). Освещай, Источниче света, и освящай мое понятие, чтоб я яснее всего понял «кончину мою»; освещай и освящай мою память, чтоб я непрестанно помнил кончину мою; освещай и освящай мое сердце и волю, чтоб я всеминутно алкал отойти к Тебе и явиться лицу Твоему! Если Сам Ты, человеколюбивый Господи, будешь во мне говорить «кончину мою» и ставить пред очи мои на всякий час образ смерти моей: о, каких я избегну тогда печалей! О, в какое приведу я душу мою блаженное состояние!

«Скажи мне», внуши мне, «Господи, кончину мою!». Не буду высокомудрствовать о себе, не буду в самолюбии и гордых мыслях возвышаться до небес, не буду смертный смертных презирать, не буду гордиться славою, которою прославил Ты меня на земле; смирюсь смирением истинным и во смирении припаду к Тебе, припаду и буду благодарить Тебя, щедрого Благодетеля моего, и облобызаю десницу Твою, вознесшую меня; смирюсь и буду помнить, что я и в порфире, и в венце «земля, и в землю возвратиться должен», как скоро придет на то воля Твоя. «Видел я нечестивца грозного, расширявшегося, подобно укоренившемуся многоветвистому дереву; но он прошел, и вот нет его; ищу его и не нахожу» (Пс.36,35.36); ―видел, и не пойду стопами его. Буду помнить, что «внегда умрети ему, не снидеть с ним слава его» (Пс.48,18). «Господи! не надмевалось сердце мое» и вознесутся тогда «очи мои» (Пс.130,1). Кто взирает «гордым оком», кто полагает уста свои на небеси, и язык его проходит по земли, то не сяду «в собрании развратителей» (Пс.1,1); буду жить и умирать, иметь «сердце сокрушенно и смиренно», которого «не уничижит» (Пс.50,19).

«Скажи мне», внуши мне, «Господи, кончину мою!». Не буду я собирать на свете богатств, не буду скрывать сокровищ на земле; а если богатство от Твоих благословений ниспошлёшь ко мне, не «приложу сердца» моего (Пс.61,11). Не буду надеяться на богатство, не буду множеством богатства моего хвалиться, и, лишаясь, не буду скорбеть. Разделю его с нищими и буду помнить, как я в смерти моей обнищаю: наг родился, наг умру. Ничего я в мир из чрева матери моей не принес, ничего с собою отсюда не вынесу; и то, чем обернуто тело Царево, возьмёт, так как свое, земля и тлен. Видел я человеков тех, которые собирают и уповают на богатство свое, «в мыслях у них, что домы их вечны, и что жилища их в род и род, и земли свои они называют своими именами» (Пс.48,12). «Погибнет» имя и «память их с шумом» (Пс.9,7). Нечего было заплатить им за избавление души, нечем было выкупиться от погибели; — видел, и не пойду стезями их.

«Скажи мне», впери мне, «Господи, кончину мою!». Не буду я жить для чрева, не буду предаваться сладострастию, зависеть от чувств и тучнить плоть, чтоб засохла душа моя. Буду облачаться «во вретище и смирять постом душу мою» (Пс.34.13); увяну, «яко трава», иссохну так, как «сено» (Пс.101,12). Иссохнут кости мои, яко горнило, и «от гласа воздыхания моего прилипнут плоти моей» (Пс.101.6). Иссохнет «сердце мое, … так, что я забываю есть хлеб мой» (ст.5); а когда о хлебе вспомню, «ем пепел, как хлеб, и питье мое растворяю слезами» (Пс.101,10). «Я уподобился пеликану в пустыне» (ст.7); оставлю сон мой и уединюсь для стенания так, как осиротевшая птица, кроющаяся в зданиях. Буду помнить тление, которым по телу сотлею, и пыль, в которую рассеюсь, и, рассеявшись, обращусь в такое ничто, какое и прежде вшествия моего в свет сей был. Видел я человеков тех, которые туком своим утолстели (Пс.16,10), и, не разумея вечности, «уподобится животным, которые погибают» (Пс.48,13). Сказали безумные в сердцах своих, что «Бога нет», и начали мерзиться «в начинаниях» своих (Пс.13,1) и хвалиться «в похотях души своей» (Пс.9,24). Все они, «яко овцы» заколения, «заключат их в преисподнюю; смерть будет пасти» (Пс.48.15) их на подобие зверя пасущего их вечно. — Видел, и не пойду следами их.

«Скажи мне, Господи, кончину мою!» Кончину памятуя, не забуду я того, что Ты идешь «судить землю. Он будет судить вселенную по правде, и народы — по истине Своей» (Пс.95,13), Огнь пред Тобою пойдет и сожжет врагов закона Твоего, сожжет в советах их. Осветит «молния» Твоя «вселенную»; увидит и потрясется «земля … горы, как воск, тают от лица» (Пс.96,3.4) гнева Твоего; — не забуду, что Ты — испытующий сердца и утробы: «Ты знаешь, когда я сажусь и когда встаю; Ты окружаешь меня, и все пути мои известны Тебе» (Пс.138,1.3): и не соделанное мое уже видели очи Твои; Ты — «Бог отмщений» (Пс.93.1), и «Ты воздаешь каждому по делам его» (Пс.61,13). От сего наполнюсь страхом и буду просить Тебя, Господа моего, всем сердцем моим, чтоб не вошел Ты в суд с рабом Твоим: «потому что не оправдается пред Тобой ни один из живущих» (Пс.142,2). «Если Ты, Господи, будешь замечать беззакония, — Господи! кто устоит?» (Пс.129,4), яко у Тебя очищение есть, у Тебя милость и многое у Тебя избавление, и Ты избавишь Израиль «от всех беззаконий его» (Пс.129,3,6). А чрез это утвержу я сердце мое в покаянии, омою слезами моими то, что я сделал против воли Твоей, прострусь на подвиг терпения и добродетели, из глубины души моей буду призывать помощь Твою и заступление, утвержу веру мою: «я верую, что увижу благость Господа на земле живых» (Пс.26,13). Утвержу надежды мои, буду гореть любовью к вечности, и уже смерть моя наглою и нечаянною для меня не будет: ибо я на всяком месте и всегда ожидать ее стану.

«Скажи мне, Господи, кончину мою!» Сжалься над слабостями моими, «скажи мне»! А если отнимешь от меня Духа Твоего, отнимешь свет Твой, отнимешь истину Твою и пустишь меня по воли моей: забуду я славу обители, в которой вселяешь по смерти благоугождающих пред Тобою, и в которой положил Ты часть мою: «Вокруг меня соберутся праведные, когда Ты явишь мне благодеяние» (Пс.141,8). Забуду и возрадею, чтобы меня обоготворили суетные человеки, и чтоб сделали мне славу подобную шуму преходящего ветра. Забуду, что богатство мое — Ты, и что Тебя имевши, буду иметь все, Тебя имевши, не могу хотеть ничего: «Кто мне на небе? и с Тобою ничего не хочу на земле. Изнемогает плоть моя и сердце мое: Бог твердыня сердца моего и часть моя вовек» (Пс.72,25,26). Забуду это и предамся суете и буду ходить, как во мраке, буду, осязая, искать блаженства на земле, и в сей слепоте исчезну, и, исчезнувши, увижу, что не там его искал, где искать надлежало. Забуду поток сладости вечной и прейду в любовь сердца, не откажу чувствам моим ни в чем, предамся сладострастию и греху, лишь бы служил он ко увеселению моему; забуду гнев Твой, забуду ад и муки, и ожесточившись во грехе, впаду в уныние, престану призывать имя Бога моего всем сердцем, оставлю дела благочестия, оставлю пути жизни, оставлю средства обращения на истину, впаду в неверие, и не буду верить ничему, что обещают и чем угрожают человекам по смерти их; презрю все, не буду ничего надеяться, престану терпеть и умру без Бога и благодати Его.

Так не просить ли и нам, благочестивые слушатели, день и ночь у Господа нашего по примеру Давида, особливо увидевши себя в том опасном состоянии, в котором мы, не помня смерти нашей, дерзаем на все противное Богу, видим смерть ближних наших, но весьма мало внимаем ей, видим и ни мало к своей не готовимся смерти, сколь она важную перемену назначит для нас, — не просить ли и нам: «скажи нам, Господи, кончину нашу, скажи малое дней наших число, чтоб мы всякий час умирать учились, и так смерть всегда над нашею главою воображая, чтоб мы боялись греха, чтоб не застигла она нас в самом грехе, и в самом течении на зло? Дай, чтобы мы уснули успением в кончине нашей, и чтоб страшного ничего не снилось нам тогда, чтоб мы телом опочили до Воскресения нашего в общей гробнице со Отцами, в недрах матери-земли, а душою чтобы примешались в дому Твоем более, нежели бы вселились в селения грешничи, в землю забвенную, в место плача; чтоб и мы увидели на небеси, сколь велико человеколюбие Твое к нам, сколь любезны Тебе молитвы Матери Твоей о нас; —скажи и не преставай говорить нам, о, Господи, кончину нашу и число дней наших какие есть. Аминь.

6. Слово на текст: «Так как истина во Иисусе, — отложить прежний образ жизни ветхого человека, истлевающего в обольстительных похотях, а обновиться духом ума вашего и облечься в нового человека, созданного по Богу, в праведности и святости истины» (Еф.4, 21-24)

(Говорено в Новый 1775 год)

Не познал тот истины, благочестивые слушатели, кто любит ложь. Ложь возобладала душою его, сердце его ищет теней радости, не радости прямой; желания его все стремятся к суете, мысли его питаются мечтою, язык его говорит лесть одну и лукавство, буйство и все ненавистное истине; дела его все основаны на лжи или на ложном уповании мнимого благополучия. Оставил истину любитель лжи, и истина святая оставила его и удалилась от него; в ослеплении блуждает он и прелести водят его за руки; идет к гибели и веселится безумием своим. О, как человек сей беден! Ибо не знает, что (есть) истина, и не ищет ее. А всяк, слушатели, кто во грехе, не объемлет ее (т.е. не содержит в себе истины). Сия-то ложь обещает грешнику во (при) исполнении греха — сладость, а вместо того, по исполнении оного, производит великую в совести его горесть; душу его отравляет ядом, проницающим в самые мозги костей его, и грешник видит сам, что «нет мира в костях моих от грехов моих» (Пс.37,4). Сия-то ложь обещает грешнику веселия, а по исполнении греха приводит на него тысячи печалей. Сия-то ложь обещает грешнику во (при) исполнении греха приятную и хорошую жизнь, годы и дни, часы и минуты, а вместо того по исполнении греха награждает его смертью. «Восстали на меня свидетели лживые» (Пс.26,12). «Каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственною похотью; похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть» (Иак.1,14.15).

О, как же далеко уклонились от истины Иисусовой те, которые в вере Его бывши, делают все худое, в нечистотах пресмыкаются, а имя Иисусово употребляют за покрывало нечестия своего! Апостол говорит: «кто во Христе, [тот] новая тварь» (2 Кор.5.17): подобало же, «так как истина во Иисусе, — отложить прежний образ жизни ветхого человека, истлевающего в обольстительных похотях»: и тогда-то потекли бы прелести (греха), и тогда потекла бы нам новая и радостная жизнь, новый и благословенный год.

Но что значит «отложить ветхого человека», об этом я, при помощи Божией, говорить хочу.

Закоренелые грехи называет Апостол «человеком ветхим», благочестивые слушатели. Ветхого сего не по седой голове познают, ветхому сему иногда от роду пятнадцать или двадцать лет; но он не вчерашний грешник, он состарился в повторениях греха, он нажил любовь к нечистоте, он предался страсти, которая обладает телом и душою его; жизнь свою провел он в беззакониях и дни свои наполнил грехами. Пред очами света он еще очень млад и в самом цвете юности своей, а пред Богом уже очень «ветхий»; пред очами света он жив и здоров, a пред Богом мертв давно. Он живой погребает мертвых; а сын Божий говорит, что он «мертвый погребает мертвецов» (Мф.8,22). И в чем же душа его подобится ветхому человеку? Представьте вы, слушатели, в мыслях своих долгою жизнью преутружденное и от страстей изнемогшее человеческое тело. Уже видите вы, что оно представляет ходящий труп, или поднятого на ноги мертвеца: оно ничего красивого, ничего любимого в себе не имеет; оно видимо тлеет и исчезает, и готово уже пасть и обратиться в пищу червям. О, тяжкий долг естества, о, страшные уставы вечной правды, о, жалкие перемены прекраснейших созданий!

Лежит на шее рода человеческого смерть по подобию простершейся змии; жало ее в сердце человеков, и превращает их в безобразные чудовища. А от этого зрелища, которое есть труп обветшавшего человека, перенесите вы, слушатели, очи ваши на грешника страстного, преутружденную в беззакониях, душу. Будучи она дряхла, не имеет в себе крепости Духа Святого и сил, и не может течь в путь заповедей Божиих, противна Божиим очам, нечувствительна к зовущему Богу; как труп мертва она к делам веры, ничего хорошего и любви достойного в себе не имеет, и растлена мерзостями греха; стремится во ад готовая жертва ярости праведного Бога.

Хотя грех есть ветхий потому, что ветхою творит душу; но ветхий он и потому, что ветхий диавол его из утробы своей родил тогда, когда отвратился от любви Создателя и Господа своего; ветхо богоотступление, на которое диавол первого человека подвигнул и растлил всех сердца, что имели родиться от похоти отступника; ветхи пагубы, которыми губил человека грех. Не вода в Ноевом потопе топила мир, но грех; не огнь снишел в Содом на великое множество грешников и ревел, неся живых во ад, но лютый грех. Небеса давно страждут под клятвою для греха, земля давно стенает под клятвою за грех; все «как риза, обветшают» (Пс.101,27) от ядовитой тли греха, все подточила проклятая моль сия! Грех, грех, всемирная язва, грех дал всему вид иной. Прекрасное изменил в безобразное, полезное учинил — вредным, честное — бесчестным, неповинное — срамным, постоянное — суетным, бессмертное — гибнущим.

Сию-то ветхость, злонравие наше, под именем «ветхого человека» разумеемое, велит нам Апостол Павел отложить, ибо говорит тотчас: «отвергнув ложь, говорите истину каждый ближнему своему, потому что мы члены друг другу» (Еф.4,25). Следственно ложь есть ветхое рубище и Христианам весьма не годится. Диавол, «отец лжи», одевает этим мехом детей своих, к коим Христос говорит: «Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи» (Ин.8,44). Кто в его одеянии ходит и во вред ближнему может лгать: тот не принадлежит в число Божиих детей, хотя бы он не только посреди церкви в числе верных часто стоял, но и подле самых дверей царствия Небесного прилепился: ибо его в дверь эту не впустят; для него сказано: «А вне-псы и чародеи, и любодеи, и убийцы, и идолослужители, и всякий любящий и делающий неправду» (Апок.22,15), погубит Господь «говорящих ложь» (Пс.5,7).

Истинный Христианин соображает мысли свои, слова и дела с истиною, чтоб изобразить в себе образ Божий, и насколько можно, уподобиться Богу, который есть вечная истина. Называет себя и льстец Христианином, но не признает его за Христианина Бог. Знал Апостол страсть сию в нас, и для того, прежде всего, хотел нас отучить от нее, а слов его сила сия: не льстите, и лестью не ослепляйте ближнему очей, чтоб скорее верил вашей неправде и шел в сеть, которой боится, — Иуды предателя се стезя; и хотя по ней сребреники рассеяны лежат, однако, ведет она в западню и погибель. Дайте ближнему видеть сердце ваше и говорите ему истину, которая среди вашего сердца лежит; любите вы его так, как вы любите себя, и отвращайте от него всякое зло так, как вы отвращаете от себя. Не клянитесь во лжи, и трепещите приводить Бога в поруки на то, что ложь не (есть) ложь, чтоб украденное казалось законно и свято. «Кто взойдет на гору Господню, или кто станет на святом месте Его? Тот, у которого руки неповинны и сердце чисто, кто не клялся душею своею напрасно и не божился ложно, — [тот] получит благословение от Господа и милость от Бога, Спасителя своего. Таков род ищущих Его, ищущих лица Твоего, Боже Иакова!» (Пс.33,3.4). Не лгите и не помогайте лжи, и не берите участия в беззаконии чужом. Все одно, сам ли неправду говоришь, или оправдаешь чужую. Кто отстаивает неправду, тот истине враг, тот оружие поднял на главу ее. Не клевещите и клеветою не предавайте ближнего другим в ненависть, в мерзение. Если не поборете себя и не одолеете сердца вашего в этом, и прострётесь в ложь: возмерзится душою вашею Господь; а Давид святый говорит, что давно мерзится: «кровожадного и коварного гнушается Господь» (Пс.5,7). Око вредилось, когда вредило другое око; рука вредилась, когда вредила руку; нога вредилась, когда ногу в одном и том же теле вредом умышленным вредила. И говорилось ли когда: не потребно мне это? И мы, говорит Апостол, «друг другу удове» (Еф.4.25). «Удове», Апостоле Святый, — зубы, жала, когти! На сии зубы, если попала ближнего честь, без пощады рвут ее; сии жала из сердца ближнего лучшую кровь сосут; в сии когти, ежели попались (им) чужие деньги, имение, здоровье, живот, (то) целы (от них) не выходят. И истины у нас не бывало (тогда).

Сказавши Апостол: «отложите ветхого человека», говорит: «Гневаясь, не согрешайте: солнце да не зайдет во гневе вашем; и не давайте места диаволу» (Еф.4,26). Злоба, слушатели, есть ветхое рубище, и Христианам, так как (это) образ сатанин, (оно) не годится. Чтобы диавола живо написать, (то) лучших красок и теней (для этого) нет, как злоба. Хорошо ли, вместо картины, душу свою представлять, чтоб на ней изобразился диавол? «Не давайте места диаволу», Апостол говорит. Видел Апостол, что этот супостат, не имея души, весьма примечает за нашим сердцем, и как скоро увидит, что оно распалено гневом, то все меры берет и все силы употребляет, дабы гнев сей не погас, а превратился бы в постоянную ненависть и твердую злобу; и когда это удается ему, то входит в душу злобствующего и обладает ею так, как повелитель. И тогда-то грешник говорит, что он забудет обиду разве в то время, когда покроют очи его песком, презирая или не зная, окаянный, что не песком только очи, но еще и вечным огнем покроют душу. И можно же ли Духу Святому в злобной душе пребывать и воспламенять молитву, чтоб проходила небеса? Можно ли Богу мира в немирном сердце вмещаться с духом злобы? «Гневаясь, не согрешайте». Можно было посердишься на худое дело; но сделавшего оное ненавидеть, отнюдь, не надлежало. Можно было посердиться на слабость, которая довела ближнего нашего до того, что он сделал нам противное; но злобствовать и гнать, стараться и желать, чтоб Богу и людям он мерзок был, (то) не надобно Христианину. Можно было посердиться, но не чрезмерно долго, не до вечера, а с заходящим от очей наших солнцем выйти из сердца нашего гневу подобало: ибо знаешь ли ты, что ложась ввечеру на одр твой, останешься ли жив и завтра встанешь? Кажется, что о сем твердо знает Бог один, в которого руке жизнь твоя, а ты должен только с молитвою поручиться Ему. Но возьмёт ли тебя на руки Свои Бог тогда, когда ты ненавидишь того, кого Он любить велит, и следственно ненавидишь волю Бога твоего? О, сколько уже солнцев зашло во гневе нашем и мы ни для чего ветхой злобы оставить не хотим. Со злобою засыпаем, с злобою восстаём, с злобою едим, с злобою пьем, и злоба пьет кровь нашу и снедает плоть нашу.

Сказавши Апостол «отложите ветхого человека», говорит: «Кто крал, вперед не кради, а лучше трудись, делая своими руками полезное, чтобы было из чего уделять нуждающемуся» (Еф.4.28). Воровство есть ветхое рубище, и Христианам весьма не годится. Диавол первый обокрал умы первых человеков, и похитил великие сокровища из души у них: правду, преподобие, истину; сделал их несчастливыми, лишивши рая, и потопил в слезах их. Воры подражают человекоубийце этому, и не взирают на слезы и жалкое состояние тех, которых делают нищими. Воры преображаются иногда в адских тигров, и с радостью смотрят на кровь, которую пролила рука их, вонзившая нож в сердце невинное: «Вор приходит только для того, чтобы украсть, убить и погубить» (Ин.10,10). Господи! Где же отмщения Твои? Когда эти изверги познают, что Ты видел дела их? Они презирают Тебя и страх Твой, и обагряют кровью руки, которые, заработав благословенный хлеба кусок и разломав его пополам, должны были подать во славу Твою ближнему, которого оставил Ты без рук. Но видно, что не исполнилась еще мера терпения Твоего. А если день мщения придет, (то) не закроются от гнева Твоего и те, которые каким-нибудь хитрым образом продержали у себя чужое против воли того, чье пред этим было. Вор и (малый) ворик в разные места, а надлежат в один и тот же ад.

Сказавши Апостол «отложите ветхого человека», говорит: «Никакое гнилое слово да не исходит из уст ваших, а только доброе для назидания в вере, дабы оно доставляло благодать слушающим. И не оскорбляйте Святаго Духа Божия, Которым вы запечатлены в день искупления» (Еф.4,29-30). Напротив того, так часто мы гнилое говорим, как часто говорить нам случай есть, и как часто вспомним науку соблазнов, которой учил нас мир. Небрежем о том, что в гнилых словах даем видеть всем и гнилое сердце наше; небрежем о том, что такою гнилью оскверняем слух и души ближних, развращаем веру их, истребляем страх Божий из сердца их, отводим их от непорочности, и вместо благодати вливаем в сердца их отраву тления. Небрежем о том, что сими сквернами оскорбится Дух Святой, пойдет от нас, оставит нас без помощи и утешения Своего: ибо в нечистом жилище не может обитать; а это оставление будет знамением погибающей души.

Сказавши Апостол «отложить ветхого человека», говорит: «Всякое раздражение и ярость, и гнев, и крик, и злоречие со всякою злобою да будут удалены от вас; но будьте друг ко другу добры, сострадательны, прощайте друг друга, как и Бог во Христе простил вас» (Еф.4, 31,32). Но что чаще бывает у нас Христиан, как не та горечь и желчь и в сердце, и в словах, которою огорчаем и ближних, и себя; та гордость и ярость и в сердце, и в словах, которою смущаем свою жизнь и чужую? Рвутся в ярости наши слова и являют, что так рвется гордое и несытое наше сердце. Слова напрягаются криком, грозят убийством, а разят хулою. Нет благости, нет милосердия, нет прощения, разве самим себе. Одолела нас злость; и что старее злоб наших? что, когда в злобах мы истлели?

Новый для нас год, в который мы вступили, значит грехов ко грехам приложение, терпения Божия продолжение и оного на последнюю точку приближение. Пьяница в старом годе новым был и начинал расточение, а в новом делается старым беззаконником. Так было в прошлом году, так хочет быть и в этом; и новый год будет разве во гробе нам: ибо грешники, которые во гробе, по истине престали (отошли) от греха.

О, Господи наш, Иисусе наш! дай же нам тот новый год, который начинается от обновления жизни, продолжается добродетелью, а кончится спасением. Дай нам те веселые дни и часы, которыми наслаждается мирная совесть и спокойный дух. Возьми от нас старое сердце и новое дай, возьми от нас нечистое сердце и чистое дай, возьми грешное и святое положи Дай нам, Спасителю щедрый, силу любить истину и возненавидеть лесть греха; излей от Духа Твоего на нас и обнови лице земли, стоящей и вопиющей пред Тобою; преобрази нас во образ Твой, и не дай чрез грех воображаться в нас сатане; живи и царствуй в наших душах; и мы ветхого человека кинем так, как Иосиф кинул одежду свою и избежал от рук греха. Аминь.

7. Слово на текст: «По плодам их узнаете их» (Мф.7,20)

(Говорено 1776 года)

Спасителю наш! «Ты — путь, истина и жизнь»; Тобою счастливо сердце, руководствуемое к истине. Казалось, что к познанию человека довлеет вид его, очи его, свидетели кротости его. Уста его откроют нам сердце его; мы, увидев его, скажем: се образ благости самой! Это тот, который рожден любить нас и составить с нами счастливое общество! Это тот, которому покорено под ноги всё ― чувствуем достоинства его! Это тот, которым украшается природа, в котором виден с премудростью и правдою Творец! Этот рожден для неба. Сын вечности проходит по лицу земли, чтоб увидеть дела Непостижимого, и возблагодарив Его, спешит в жизнь другую для благодарения за чуднейшие. Он возвеличен милостями Вышнего; он подобен нам, он мил нам, мы познали его. ―Но когда ближе смотрим на него, он кажется со всею великостью своею — мал. Он рождён для терпения напастей, для сражения с нечестиями; век его наполнен суетою, сердце жестокими страстями. Его изнуряют попеременно болезни. Он должен истаять, он смертен, он жалок, он подобен и мил нам. Мы познали его, если внемлем Спасителю, Который иначе познавать человеки велит. И о сем будет слово мое.

Приступим же к умам человеческим. Разность их бесконечна, а основание их невидимо. Приступим к сердцу их; оно глубоко, и причины, движущие волю, сокровенны от очей.

―Спасителю наш! Ты вечно нужен нам, Ты и Дух истины Твоей. Без Тебя все покрыто тьмою, при Тебе откроется все, что таилось: «во свете Твоем узрим свет» (Пс.35,10). Пред Тобою исчезает лесть, которая словами скрыла намерение, и ученик, облобызавший Тебя, открывается в предателях. Пред Тобою исчезают все мудрования лжи; ложь остается к стыду своему нагая. Что нам казалось по виду агнцем, Ты являешь, что то волк.

Ум, слушатели, увидевший, что не себе должен бытием своим, а за сим сколь велик его Творец, сколь не объяты Его совершенства, сколь не исследованы Его пути и Его влияния на всё;— ум, увидевший себя, сколь бессилен, сколь многого лишён и подобен не окрылившемуся птенцу, напрягается проникнуть все, и не может, останавливается повсюду, не зная, что хранит небо в сокровищах своих и земля в недрах своих, что кроют бездны морей; не зная тайн природы, худо читая сию великую книгу, Зиждителем предложенную ему, не зная будущего, не зная своей судьбы, сомневаясь, недоумевая в крайностях своих, запинаясь, претыкаясь в нерешимости своей, отгадывая и постыждаясь от времени, решающего иначе; — ум ощутивший, сколь он мал и невидим пред судом и премудростью Вечного, что он ест луч преломленный от солнца и проникший в место темное; ощутивший, что он тогда счастлив, когда приближается к Богу, началу своему, когда заимствует от Него свет свой, когда врачуется от Него в бессилии своем; сей ум не возблагоговеет ли пред Господом сил? не унизит ли смертного пред славою и величеством Вездесущего? не смирит ли его до того, чтоб смертный прилипнул к праху земли, сердцем вопия о ничтожестве своем? Все чувства последуют тогда благоговеющему уму, и мы вдруг увидим сего смиренномудрия плоды; увидим признательность, незлобие, невинность, искренность и вечное любви и милостей Божиих искание. Сего ума не заражала гордость, небывало в нем того, что Спаситель высокою мерзостью назвал. ―Что же представит общество таковых умов? что из общества составленные народы? что хранящая их в сем положении власть? Не чад ли Божиих, не семейство ли Отца Небесного на земли, не царствие ли Его в душах? Не трудно тогда в народных сердцах видеть дух кротости, дух повиновения, дух любви и мира, дух совести и единомыслия, дух веры, дух терпения и благодарения, дух мужества и силы, дух ревности по Боге и славе Его; а это-то и доказывает плоды сердца и воли их. От этого-то они на свете непобедимы. Бог за них, и кто же против них? Ни сила оружия, ни сила умов и никакая наглость не одолеют их. Падай свет, разрушайся небо и земля: они при Боге, при истине, при уповании и мужестве стоят непоколебимы. Познайте их!

Напротив того, ежели гордые в нищете своей умы, отстав от Бога, не хотят в нем видеть ни Отца, ни Судию, дошли до того, что небрегут о любви и милостях Его, небрегут о наказаниях, постигающих их повсюду, во отмщение Святому и праведному Богу, гонят истину Его, укрепляясь одним отчаянием, и нам того же дара мудрости, того же дара твердости желая, неверие и разврат внушают; верующих себе обществ ищут, привлеченных в единомыслие междоусобием награждают; златые веки открывая, всякого рода ужас, смерть, мятежи за собою водят; сими дарами награждают и друзей, и врагов; свободу обещают «будучи сами рабы тления» (2 Петр. 2,19) и страстей. Кто же они по сему, не волки ли хищные в одеждах овечьих? Это волки не насыщаемые тем, что отнимают покой, закон, довольство, устроение, дни благие, часть благую, власть благотворящую, благотворение властвующее, чад у отцов, отцов у чад! Они отнимают у нас Бога из сердец, сладость любви, чувство милостей Его, утешение веры от душ, вечность блаженную, честь истинную, совесть, добродетель, утешаясь успехами, видя в сети своей лучшую ловитву свою — души обольщенных. Это — обещатели, кои провозглашают «будете, как Боги» (Быт.3,5), чтоб увидеть нас подобными себе несчастнейшими из смертных! Познайте голос к первосозданным человекам отозвавшийся, общую гибель смертных соорудивший.

Познайте их, Спаситель говорит: уже не закрыт ум, не глубоко сердце их. Время открыло все, чтоб вы увидели под именем предлагаемой ими любви злость, под именем пользы — вред, под именем истины — лесть, под именем блага — гибель. ―Чада истины, чада Неба никому безбожия, безначалия, безверия, беззакония не говорят. Не идут в пути на разрушение всего, чтоб первых разрушить себя: их общество крепко любовью и единодушием в Боге. Их связала навек единая вера, оживотворяет добродетель, благоустройство, слава, надежда воздаяний вечных. […] Аминь.

8. Слово на текст: «а Он спал» (Мф. 8, 24)

(Говорено 1778 год на Успение Богородицы)

Печаль научила верных, когда избавления своего утомленные не видят, восклицать к Богу: «Восстань, что спишь, Господи! (Пс.43, 24) гибель пред очима у нас. Мы — усыновленные Твои. Сердце наше не знает иного прибежища, кроме Тебя! Кому спасать нас, если не Отцу Всемогущему?».

В таком были искушении на водах ученики Христовы, когда плыли в одном с Учителем корабле. Восстала буря, возмутила море, возмутила и сердце их, умирать не хотящее. Корабль покрывается волнами, трепещущие плаватели не упускают ничего нужного ко спасению своему; но труд суетен и покушения тщетны. Буря усиливается, поражение в волнах неизбежно для живых и видящих. Отчаяние действует, сердца мертвеют, смерть объемлет их. Тот же, Который избавляет, «спал». Тот, Который повелевает бурям и вводит тишину в бездну и в сердца, «спал» в корабле! Открывается глас болезни последней в страждущих: «Господи! спаси нас, погибаем» (Мф.8,25). Но вера где? Вера, имеющая пред очима Избавителя, любезнейший предмет свой? Уже ли надлежит и Господу всех водами поглощенным быть? Сим гласом возбужденный Спаситель утишает все. Сей глас побуждает говорить о последнем нашем в час смертных искушений.

(Богородица) Предавшая Дух свой с миром в руце Господа и Сына Своего, в вере и терпении усопшая, да приимет это к славе, которою прославляет ее видимый и невидимый мир.

Слово мое, веры поборниче и верный Пастыре-начальниче, святительски благослови!

(Когда) человек в подвиге смертном, — братия и сочеловеки, не сердце ли наше зовёт нас к нему? (Когда) смертный страдает, — смертные, не глас ли совести зовет нас к нему? Где лучшее училище смирения и впечатлений бедности незабвенных? (Когда) верный отходит, — верные, не вера ли изобилует утешениями, нужными ему? Вы будете Ангелы для него, не человеки, Ангелы являющиеся с небес и укрепляющие душу трепещущую.

Мы видим в умирающем себя, видим образ состояния, в котором скоро будем; видим плачевное и нечаянное кораблекрушение того, который недавно плыл весело со Христом и учениками Его в корабле. Болезни, подобно буре, восстали, (и) сокрушают жизнь его, терзают весь бедный состав персти его. Он заливается слезами любящих его. Он тонет в собственных слезах. Удары смерти, которые переносит сердце его, которые угашают свет очей его, и пресекают постепенно все действия жизни, очам предстоящих ощутительны. Они подобны волнам, ярящимся и совершающим потопление. Корабль, в котором плавает ужасом поражаемая душа, покрывается волнами; спят все помощи; спит избавление, нет возбраняющего буре этой, нет утишающего волнение это.

Вы, которых любовь прилепила к одру умирающего, которые реки слез проливаете над ним, которые лишаетесь в нем благотворителя великого, отца чадолюбивого, супруга верного, судии праведного, члена обществу нужного, Христианина истинного, — помогите страждущему, спасите жизнь человеческую полезную, не дайте вселиться в прах столикой добродетели, столиким дарованиям, или познайте немощь наказанного естества!

Кто же поможет совести умирающего? Сия буря сильнее свирепствует в душе, нежели болезни в теле. Совесть, ощутив приближение смерти, представляет умирающему в ужасном виде вечность, представляет Бога прогневанного, волю Его поруганную, милосердие Его презренное, благодать Его отверженную, ближних огорченных, обиды не награждённые, отмщения просящие, правду Божию готовую воздать по делам, всё долготерпение Божие истощенное. Умирающий доказывается собою не отрицаемо, что он был худой человек, худой Христианин, что ему очей в вечность показать нельзя. «Я умираю, — он должен сказать пред небом, — и впадаю в руки Вечного; суд Его смертью моею начинается; совесть, когда я умираю, воскреснула, и кроме содеянного ничего толковать со мною в вечности не будет. Я наказуюсь дерзаниями в душе, а потом восстану из праха на суд и накажусь сугубо; я с трепетом награждаю обиженных, но совесть еще представляет множество других не вознаградимых прегрешений моих».

Не прошла еще эта, а находит уже новая буря. Стрелы лукавого разменные, тучею летят на страждущую душу. Они язвят, проницают и жгут. Лукавый влагает в душу умирающего мысль свою, что бедности чувствование, еще милосердующим Господом умирающему оставленное, не поможет ему, что слезы его поздны, что раскаяние его не есть покаяние, что алчба и жажда помилования Божия будут бесплодны, что вера его малая и слабая не есть вера, приятия достойная. Здесь умирающий вопиет: «Господи, спаси меня, погибаю! Спасителю мой! где Ты? Ты не являешь светлого лица Твоего мне. Ты не говоришь душе моей ничего, Ты спишь! «Он спал». Я оставлен!». Это навело бы новую отчаяния гибель, нещадно пожирающую умирающего; но это — минута, в которую верный узрит Господа своего пред собою, давно готового ему на помощь. Это последнее действие искушений веры.

Здесь так, как и в корабле, ученики Христовы пробуждают Господа своего, когда вопиют: «Господи! спаси нас, погибаем». Нельзя человеколюбцу до конца лишать бедных помощи своей. Все испытано: торжествует; но не с этих минут вера и избавление.

Здесь Спаситель говорит: ««маловерный!» и ты «[так] боязлив», спящим Мене почитая? Спят во Мне смертные, неимущие где главы склонить на корабле, на сырой земле, на кресте, во гробе. Вникните в сон сей, смертные! не вам ли спасителен он? На корабле Я учеников моих от потопления спасаю, на суше ваши недуги врачую; на кресте кровию Моею за вас плачу; во гробе державу смерти упраздняю, сон и упокоение ваше в нем освящаю, праху вашему силу воскресения даю, и пекусь, чтоб ничто вам здесь не представлялось ужасающее. Может ли уснуть или воздремать хранящий всё? Может ли уснуть тот, чрез Которого «всё на́чало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть» (Ин.1,3), которого любовь с небес к вам низвела, плавать посреди бед с вами, быть на кресте, для вас плавать в крови, уснуть в гробе заставила; который приискренне плоти и крови вашей приобщился, пострадал немощем вашим, вкусил болезней ваших, да возмогу искушаемым вам помощи; который обручил вас Мне глаголом живота, соединил вас верою в един состав со Мною, запечатлел духом истины; питаю вас вечно неумолкающим словом, чтоб вам не вредила смерть; чтоб вы, когда законам сна смертного подвергнетесь, пробудились вдруг в радостях и славе Моей? Из чаши горести Моей вы пили: насладитесь же всем тем, чем наслаждаюсь Я. Делите со Мною все. Для вас Я о четверодневном мертвеце говорил, не видев смерти его: «Лазарь, друг наш, уснул; но Я иду разбудить его» (Ин.11,11). Укреплял в смерти Стефана, являлся ему по среди небес, приемля в руце Мои дух его; говорил Павлу на море, пред погибелью корабля его: не бойся? Говорил всем вам: дерзайте, не оставлю вас сирых, «Я буду с вами всё время, до скончания века». Я болел с вами, Я соумирал вам. Когда говорил посетителям вашим: болен был, и посетили Меня». ―И становится тишина великая в теле, в душе, в совести, как скончавших счастливо подвиг свой.

Скажи ныне, о, неверие! чем ты сердца преданные тебе и грядущие во гроб ободришь, обрадуешь, успокоишь? Ты воюешь, и хочешь опровергнуть Бога, истину, разум, и, опровергая утешение твое, доказываешь, сколь ты недостойно его. Истину сию возвестило небо, родила Божия премудрость, распространило в сердцах Божие милосердие, заступает Божия сила. Разум, с благоговением и достойно приявший ее, блажен; сердце испытало сладость ее (веры), совесть нашла в ней отдохновение свое; веки утвердили ее, люди тысячами умирали за нее (веру). Плоды ее Царям и Царствам спасительны; жизнью святою, кончиною блаженною, даже и нетлением по смерти сияет она; (вера) устояла против всех сил неприязни; ни лестью света, ни жестокостью его, ни вратами адовыми не поколебалась, и пред тобою ли (неверие) она постыдится? Утешайся, неверие, умами и сердцами, которые пожелали быть тобою несчастны! Ожесточение твое не есть сила низвергающая истину, но злость, непокорством губящая себя; от плодов твоих видна ты: ты не хочешь сказать: «Господи! спаси меня, погибаю».

О, Царица, Мати! Мати жизни, Мати Предвечного и Благословляемого во веки! «Тебе «сотворил величие Сильный» (Лк.1,49); Тебя от века находили очи Его достойною родить спасение наше. Тобою небо, Тобою обрадована земля. Там премирные умы утопают во удивлении тайне, силе, славе, совершившейся в Тебе; здесь смертные восхищаются радостью избавления своего: сетуют — одни губить нас не могущие силы; сияет истина светом собственным. Скиния и огнь не опаляющий купины, и все, что, Духом исполнившись, прозорливые начертали от века, видимо стало всем, о, Благодатная, в Тебе. Велика слава Твоя, но велики и подвиги веры и терпения Твоего: жизнь Твоя святейшая покрылась так, как и корабль учеников плавающих, волнами. «Тот», который во объятиях Твоих, как младенец, покоился, когда уснул пред очами Твоими на кресте: «душу Твою оружие» (Лк.2.35) прошло; лились из пречистых очей Твоих горькие слезы; вкусила и мати живота смерти; испытала горькую участь нашу. «Тот же» изъял Тебя от законов тления; «Тот же» освятил и это, куда стеклись мы, селение славы Твоей; «Тот же» не дал и здесь преподобным Своим «видеть истления»; «Тот же» доказал, какова будет жизнь и надежда наша в вечности. Простри, о, милосердая, руки Твои к Предвечному о плавающих в молве житейской, обуреваемых страстями и напастями, страждущих в пучине от угрожающей погибели. Coвокупи сердце Твое с сердцем болезненно вопиющим, да не покроется душа наша волнами отчаяния, да идем с верою во гроб, да уснем сном мирным и проснемся во мгновении во славе Сына Твоего и «увидим Его, как Он есть» (1 Ин.3,2), увидим Тебя, как там есть. Аминь.

9. Слово на текст: «А сыны царства извержены будут во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов» (Мф. 8, 12)

(Говорено 1780 года)

Как вам кажется, благочестивые слушатели, слово это? Не надлежало ли думать, что Царя Небесного царство уготовано для сынов Его, так как земные отцы, что имеют, имеют для детей своих, что они-то должны получить великое наследие сие? Но Единородный Сын Божий влагает нам совсем иные мысли о наследниках царствия небесного, и верить велит, что сыны царствия изженутся вон из царствия небесного, отъидут во «тьму кромешную»; в ней на веки будут стенать и плакать, будут скрежетать зубами в отчаянии своем. Я сии слова Христовы изъяснить ныне хочу, и показать, кто суть «сыны царствия», которых ждёт столь великое злополучие.

Правда, слушатели, что когда мы обратим очи на тот народ, которого Бог первоначально нарек Своим, и прежде всех удостоил того высокого милосердия Своего, что начал звать его в царствие Свое: то видно тут евреев одних; они-то дети Божии, и им сказал Бог: «И буду вам Отцем, и вы будете Моими сынами и дщерями» (2 Кор.6,18); они — «сыны царствия», им-то, видно, первые места назначались в царствии небесном. А на язычников, каким оком взирал Бог, видно на Хананеянке. Несчастная мать сия просила у Сына Божия помилования и исцеления дочери своей, которую мучил бес; но Сын Божий сказал матери этой так: «нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам» (Мф.15,26). Кто же дети? Иудеи. Кто псы? язычники. Тогда-то Сын Божий сказал: «Я послан только к погибшим овцам дома Израилева» (Мф.15.24).

Но когда дети эти сделались «псами» и растерзали Спасителя своего; а, бывшие неистовые в похотях «псы», те сделались детьми, смирились «под крепкую руку Божию» (1 Петр.5.6), устремились к растерзанному за грехи их Иисусу, верующим сердцем облобызали раны и учение Его, и при чистейшем покаянии положили и утвердили спасение свое в Распятом, которого показал им Отец небесный, глаголя: «Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в Котором Мое благоволение; Его слушайте» (Мф.17.5); когда «овцы» дому Израилева сделались «волками» и на пастыря душ восстали, а «волк», или неверные наши предки, превратились в «овец», и агнчими сердцами к презренному пастырю прилепились; когда уже преогорченный Иисус отъял десницу Свою от Иерусалима, как гнезда богоборных и жестокосерднейших детей, по начинанию сердец, и их сказал: «Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих под крылья, и вы не захотели! Се, оставляется вам дом ваш пуст» (Мф.23,37.38); когда и Апостол, прах, который на улицах еврейских к ногам его прилип, стрясая, Иудеям сказал: «но как вы отвергаете Его и сами себя делаете недостойными вечной жизни, то вот, мы обращаемся к язычникам. Ибо так заповедал нам Господь: Я положил Тебя во свет язычникам, чтобы Ты был во спасение до края земли» (Деян.13,46.47).

То уже надобно бы, кажется, все худое об иудеях, а все хорошее в деле спасения о нас, обращенных язычниках, сказать; о нас бы надобно сказать, что нам на место изгнанных из царствия Божия сынов царствия в царствии небесном воссесть «и мир судить» (1 Кор.6,2), судить «двенадцать колен Израилевых» (Мф.19,28); о нас бы надобно сказать, что «Сей самый Дух свидетельствует духу нашему, что мы-дети Божии. А если дети, то и наследники, наследники Божии, сонаследники же Христу» (Рим.8,17). Идут Иудеи во «тьму кромешную»; язычникам (же) для веры во свете жить и во славе небесной воцариться; идут иудеи и плачут на неверие свое; язычникам для веры вечно веселиться; идут иудеи и скрежещут зубами в отчаянии своем; язычникам Израилево добро, добро вечное во Христе, чрез Христа, для Христа в руки досталось; на язычниках исполнил Бог, что чрез Иосию сказал: «не Мой народ назову Моим народом, и не возлюбленную — возлюбленною. И на том месте, где сказано им: вы не Мой народ, там названы будут сынами Бога живаго» (Рим.9,25.26).

Но со страхом радуйтесь, о, сыны Бога живаго, усыновленные Ему от язык кровию Христа Его. Не так вы (есть) люди Божии, чтоб вы не могли быть Богу чужими; не так вы возлюбленны, чтоб вас нельзя было ненавидеть; не так вы вписаны в царство славы, чтоб вас нельзя было выписать в ад ни по каким причинам; не так небо и царство ваше, чтоб не могло быть еврейским; не так вы приняты, чтоб вас нельзя было отринуть; не так иудеи отринуты, чтоб их нельзя было принять.

Пойдут, пойдут «сыны царствия», со старыми смешавшись, во «тьму кромешную», пойдут и будут плакать с ними, пойдут, заскрежещут зубами, отчаявшись помилования на веки.

Сыны царствия, родившиеся «водою и духом», ― Христианские (ли) блудники и блудницы, сыны царствия, родившиеся «водою и духом»? (Ин.3,5), Христианские прелюбодеи и прелюбодейцы и, как Апостол нарицает их, «блудники, идолослужители, прелюбодеи, малакии, мужеложники» (1 Кор.6.9), которых первое и лучшее веселие на свете в плотских нечистотах было, и которых смерть у сего веселия постигла, и нечистую душу их от скверного тела отделила, куда пойдут? Как мерзости сей, запустению сему в царство небесное войти и к Богу или Ангелу прилепиться?

Сыны царствия, родившиеся «водою и духом», ―Христианские (ли) сребролюбцы, которых Апостол нарицает «идолослужителями» (Еф.5,5), которых единое веселие на свете в кучах богатств, в громадах мо́ли и тли было, и которых смерть у сего веселия, у поборов, у лихоимства застала, и нехотящую душу от среды сокровищ взяла, куда пойдут? Как возможно идолопоклонникам этим в царствие Божие войти? «удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие» (Мф.19.24).

Сыны царствия, родившиеся «водою и духом», ―Христианские (ли) воры, хищники и разбойники, которых смерть одна продолжать преступления их не допустила, куда пойдут?

Сыны царствия, родившиеся «водою и духом», ―Христианские (ли) пьяницы, которых смерть одна от сей страсти излечила, исторгнувши пьяную душу от распухшего, гниющего их тела, куда пойдут? Куда Христианствующее студодеяние (разврат), чародеяние, вражды, рвение, зависти, ярости, разжжения, распри, соблазны, ереси, убийства, бесчинные кличи и подобное этому, куда по смерти деваться должны? Апостол говорит, что такое творящий царствия Божия не наследуют; Апостол говорит, чтоб не льстили себе «ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники» (1 Кор.6,10), потому что нет им части в царствии Божием, в наследии, кровию Христовою заслуженном. «Скорбь и теснота всякой душе человека, делающего злое, во-первых, Иудея, [потом] и Еллина! Ибо нет лицеприятия у Бога» (Рим.2,9). ―Куда же пойдут изошедши от тела верные пьяницы, верный законопреступник, верные гордецы, верные сребролюбцы, верные сластолюбцы? туда, куда безверные нечестивцы; туда пойдут новозаветные клеветники, куда и ветхозаконные беззаконники, а все пойдут во «тьму кромешную», погребутся в ней и заплачут плачем вечным, заскрежещут скрежетом бесконечным.

Есть различие, по которому сын царствия, будучи и в муках, различится от такого сына геенны, который никогда сыном царствия не бывал. А различие сие состоит в том, что гнев Божий сына царствия, впадшего в руки Божии, гонит и бьет больше, нежели простого сына геенны; гнев Божий больше бьет верного безбожника, нежели неверного нечестивца; а то по тому, что Христианин во аде тот «раб ведавший и не сотворивший воли господина своего», о котором Сын Божий давно предвещал, что он будет «бит много; а который не знал, и сделал достойное наказания, бит будет меньше» (Лк.12,48). Много — ни мало не дольше, и мало — ни мало и ни чем не короче вечности; много и мало обоим тяжко, по тому, что вечно; но что во ударах адских лютейшее, то надлежит до доли Христиан, то есть, человеков просвещенных, «дара небесного и силы грядущего века вкусивших», и потом на похоти свои потекших; а что легче в муках, то жребий неверовавших. Я думаю, что Апостол Петр на состояние Христиан, сущих во аде, глядел, когда писал слово сие: «Ибо если, избегнув скверн мира чрез познание Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа, опять запутываются в них и побеждаются ими, то последнее бывает для таковых хуже первого. Лучше бы им не познать пути правды, нежели, познав, возвратиться назад от преданной им святой заповеди. Но с ними случается по верной пословице: пес возвращается на свою блевотину, и: вымытая свинья [идет] валяться в грязи» (2 Петр, 2.20). Попал же пес в оковы, попала свинья в огнь, когда пришли оба во ад.

Познайте, слушатели, по гласу и по дерзновению сих, кто они такие, что стучатся в затворенную царствия небесного дверь и говорят: «Господи, Господи, отверзи нам!» (Лк13.25). Это суть девы, которые весьма прилично знаменуют Христиан. ―Познайте же еще по гласу и по дерзновению и других, которые говорят: «Господи! Господи! не от Твоего ли имени мы пророчествовали? и не Твоим ли именем бесов изгоняли? и не Твоим ли именем многие чудеса творили?» (Мф.7,22). ―Это уже не довольно, что точные Христиане, но еще и великих даров в Христианстве сподобленные люди: ибо одни имели пророчество и прозорливство и далеко видели, другие изгоняли нечистых духов и великие чудеса творили. ―Войдите еще, хотя мысленно и духом, в самые брачные чертоги небесного Царя: вы увидите, что вторгнулся сюда один гость, который, на имя Христианина, как бы на право дающее сюда приступ, понадеялся, и конечно и это Христианин. ―Что ж за ответы и приемы для всех этих? Девам с клятвою сказано: «аминь глаголю вам, не знаю вас» (Мф.25.12); великого дарования людям сказано: «Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие» (Мф.7.23); а третьему, как скоро сказано: «друг! как ты вошел сюда не в брачной одежде? Он же молчал. Тогда сказал царь слугам: связав ему руки и ноги, возьмите его и бросьте во тьму внешнюю» (Мф.22, 12-13). А почему же бы то, слушатели, такое на Христиан последовало немилосердие? По тому, что девы — без девства были, Христиане — без чистого и непорочного жития. Великие люди не достойно своего дарования поступали: видели далеко, но видеть не хотели, что лицемерию и духовной гордости близок ад; изгоняли бесов от других, но тех же принимали в себя и последовали воли их; чудные дела творили, но не дела смирения и благодарности пред Всещедрым Создателем своим. А что до изгнанного из чертогов надлежит, это значит, чтоб на одно имя Христианина не надеяться отнюдь, а для спасения творить добрые дела, дабы облеченному в них, как в одежду брачную, предстать пред очи Всевидящего.

Но возможно ли, чтоб те Христиане, которые ныне во аде, живя во время свое в мире, ничего не сделали Христианского, и будто положились на то, что называться Христианами довлело ко спасению их? ―Как возможно, чтоб они в жизнь свою не молились? Молились, и чрез молитву близко подходили к Богу; но как они приближались к Богу устами, а сердце их далеко от Бога было, то и остались они лицемерами; а дело молитвенное решилось тем, что Сын Божий сказал: «Не всякий, говорящий Мне: `Господи! Господи!’, войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного» (Мф.7,21). ―Как возможно, чтоб те Христиане, которые ныне во аде, живя во время свое в мире, не ходили в церковь? Ходили; но сие хождение Писание называет образом благочестия; а тех, что с непокаянным сердцем входят в церковь и с непокаяннейшим исходят из церкви, называет Дух Святый «имеющие вид благочестия, силы же его отрекшиеся», и что они – «говорят, что знают Бога, а делами отрекаются» (Тит.1.16). ―Как возможно, чтоб те Христиане, которые ныне во аде, живя во время свое в мире, не слушали Евангельских учений и слова спасительного? Слушали, и больше ничего; слушали ушами, но не сердцем и не исправления ради злой души; остались такими лицемерами, о которых Апостол сказал, что они всегда учились, «и никогда не могущих дойти до познания истины» (2 Тим.3,7). ―Как возможно, чтоб те Христиане, которые ныне во аде, живя во время свое в мире, не знали о милосердии Божием, о смерти и заслугах Христовых, и что Дух Святый действует в сердцах истинных Христиан? Знали, знали все, знали милосердие Божие; но нечистою жизнью милосердие Божие переменили на ярость; знали смерть Христову, но не умирали греху, чтоб жил в них Христос; знали заслуги Его, но не старались чистым покаянием и живою верою получить все то, что кровию Своею заслужил им Христос; знали Духа Святаго, но не давали Ему действовать в сердцах своих и оскорбляли Его, презирая вдохновение и мысли и останавливая движения Его; знали веры таинства и средства достигнуть жизни, но некогда им было за сии спасительные средства взяться с усердием и употреблять на приращение веры и на употребление духовных сил. Одного «жена» к тому не допустила так, как он и говорит: «я женился»; другому волы воли не дали, который, будучи волами искушен, волов искушать пошел и говорит: «я купил пять пар волов и иду испытать их»; третьему — подобная суета, или такое же помешало нечто (Лк.14,19).

Знали Христиане, что после евреев они-то высокие по усыновлению наследовали титлы; что их-то называет «род избранный, царское священство, народ святой» (1 Петр,2.9); но соответствовать делами таким великолепным именам своим не хотели, избрания своего не доказали плодами веры, царского освящения не доказали, воцарившись над страстями, возобладавши сердцем и поработивши Богу и Его воли свои желания все, обновления своего не доказали новою к Богу и ближнему любовью, а потому и вышло равное Христиан с Иудеями, новых царствия сынов со старыми состояние. Об иудеях Апостол сказал, что их «усыновление и слава, и заветы, и законоположение, и богослужение, и обетования; их и отцы, и от них Христос по плоти, сущий над всем Бог, благословенный во веки» (Рим.9, 4.5): о Христианах тем более должно утверждать, что их то усыновление, их слава небесная, их заветы кровию Христовою, их законоположение, их служение, их обетования лучшей жизни, их Авраам, их Христос, «сущий над всем Бог, благословенный во веки, аминь» (Рим.9,5).

Об иудеях Апостол сказал, что «не все те Израильтяне, которые от Израиля; и не все дети Авраама, которые от семени его» (Рим.9, 6.7): о Христианах тем более должно заключить, что не все сущии от Христа, то есть, Христова имени, суть и в самом деле Христиане. «Ты, говорит еврею Апостол, — ты называешься Иудеем, и успокаиваешь себя законом, и хвалишься Богом, и знаешь волю [Его], и разумеешь лучшее, научаясь из закона, и уверен о себе, что ты путеводитель слепых, свет для находящихся во тьме, наставник невежд, учитель младенцев, имеющий в законе образец ведения и истины: как же ты, уча другого, не учишь себя самого? Проповедуя не красть, крадешь? говоря: `не прелюбодействуй’, прелюбодействуешь? гнушаясь идолов, святотатствуешь? Хвалишься законом, а преступлением закона бесчестишь Бога? Ибо ради вас, как написано, имя Божие хулится у язычников» (Рим.2.17-24). Что же, если бы нас так Апостол вопросил, и мне, тебе, и ему сказал: это ты Христианин именуешься, и почиваешь на Евангелии, и Христе, и разумеешь волю, и рассуждаешь лучшее, научаем от Евангелия: уповая же вождя, быть слепым, света — сущим во тьме, наказателя безумным, учителя младенцем, имеющий образ разума и тайны в Евангелии: научая же иного, себя ли не научишь? проповедуя отречься себя, в сластях утопаешь; глаголя терпеть, убиваешь; гнушаясь идол, пенязи десными и шуими собираешь: если же в Евангелии хвалишься, преступлением Евангелия Христа бесчествуешь: имя же Христово вами хулится во языцех; ―и что ж бы мы на это (сказали) в ответ?

Об иудеях Апостол Павел сказал, что они «отломились от ветвей»; ты же, о, Христианин, (говорит ап. Павел): «дикая маслина, привился на место их и стал общником корня и сока маслины, то не превозносись перед ветвями. Если же превозносишься, [то] [вспомни, что] не ты корень держишь, но корень тебя. Скажешь: `ветви отломились, чтобы мне привиться’. Хорошо. Они отломились неверием, а ты держишься верою: не гордись, но бойся. Ибо если Бог не пощадил природных ветвей, то смотри, пощадит ли и тебя. Итак, видишь благость и строгость Божию: строгость к отпадшим, а благость к тебе, если пребудешь в благости [Божией]; иначе и ты будешь отсечен. Но и те, если не пребудут в неверии, привьются, потому что Бог силен опять привить их. Ибо если ты отсечен от дикой по природе маслины и не по природе привился к хорошей маслине, то тем более сии природные привьются к своей маслине» (Рим.11.17-25). Что ж когда ты, о, Христианин, высокомудрствуешь о вере твоей и Бога страхом сыновним не боишься, когда ты от благодати отпал и не пребываешь в благости жития: так не придёт ли и на тебя непощадение Божие и посечение, о чем же Апостол сказал?

Об иудеях пишется, что когда они говорили с гордостью: «одного Отца имеем, Бога» (Ин.8,41): Сын Божий им сказал: «Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего» (Ин.8,44). Похоти, проклятые похоти, если еще будут Христианами обладать, наведут и на Христиан страшное слово cие.

Но, о, Господи наш, Иисусе наш! без Тебя мы не можем «творить ничего»; и как же возможем познать все лицемерие наше, смириться и пасть пред величеством невидимой славы Бога, судящего лицемерам, и плакать? Как возможем насадить в нас веру, которая дар Твой есть, и возвратиться к милосердию и благости Твоей, пришедши во глубину зол? Дай же нам сердце познать истину Твою, дай нам сердце идти за Тобою, взявши крест, и сделаться истинными сынами царствия; чтоб мы вечной ночи не провели во тьме кромешной; чтоб мы не плакали там, где нас никто не услышит; чтоб мы не скрежетали там зубами, где скрежет и горесть вся не движет Бога на милосердие, чтоб, омываясь слезами от всего нечистого и сего дня, и завтра, и до кончины жизни нашей, пришли чисты в царствие Твое, и с удивлением сказали: слава Тебе Богу Спасителю нашему, спасшему и таких, каковы мы. Аминь.

10. Слово на текст: «Кто из людей жил — и не видел смерти?» (Пс. 88.49)

(Говорено в бывшем Киево-Подольском Соборе, во храме Успения Богоматери, Августа 15 дня, 1786 года)

Какое несчастие! рожденный для бессмертия осуждается на смерть; человек должен лишаться самого себя. Прекраснейшее творение, созданное «по образу и по подобию» Божию (Быт.1,26), созданное особенным советом и благоволением Tpиипостасного Бога, еще хранящее в себе знаки величественности своей, подвергается закону и власти тления. Царь твари, которому покорено все, дошел до такой крайности уничижения, что приговорен к смерти, должен умирать (Быт.3,19). Вечный (Бог) приговорил, преступника воли Своей приговорил, праведно приговорил пред небом и землею, пред сосвидетельствующею ему совестью и сердцем его, судил и приговорил. Кто же противостанет Святому и Всемогущему? кто переменит суд и веление Его? ― О, воля человеков, каких ты зол виною, когда не покоряешься воле Создателя твоего! Вкушай же плоды непокорства твоего, бедное сердце: не́чем переменить. «Кто из людей жил — и не видел смерти?»

О, Мати, приведшего все от небытия в бытие и обновившего смертных снова в бытие! «Оружие пройдет душу» Твою (Лк.2,35), Ты вкусила печалей жизни, покорилась закону смерти, испытала погребение, судьбу смертных, путь гроба: помоги нам сильным заступлением Твоим проходить со упованием чрез царствие благодати во гроб, и этим тесным путем внити в царствие славы Сына Твоего, и видеть Тебя соцарствующую с Ним. В честь Твою да будет слово мое. Я хочу говорить о том, как по осуждении этом мы быть должны.

Должен ты, о, смертный, в этом бедственном положении твоем бояться отчаяния, (и) должен бояться и бесстрашия: это две пропасти, между которых тесная стезя лежит, и ты проходить ее должен, чтобы найти отраду душе твоей, покой мыслям твоим, отдохновение сердцу твоему. Исчезает всякая радость твоя, как скоро вообразишь ты осуждение твое на смерть и все то, что постигло тебя за осуждением этим. Ты осужден на смерть прежде, нежели получил бытие твое, увидел свет сей, и вкусил плоды жизни этой; от утробы матери твоей ты спешишь во гроб, и это течение ко гробу называется жизнью. Чтобы не забыл о погребении твоем, живешь между гробов, присланный служить смертным, закрыть очи умирающим, погребсти мертвых, и ожидать сего благодеяния от других тебе самому. Оставлены «мертвые», погребать «своих мертвецов» (Мф.8,22), по слову Спасителя; стонет земля, обремененная трупами стольких веков, стольких тел смертных, нисходящих во утробу ее. Ты видишь разоряемые гробы одних — для помещения других, и часто в неведении попираешь ногами персть, в которую рассыпались кости их. Твой жребий не будет лучше сего: твою персть также роды грядущие попрут; твое имя также веки грядущие затмят, и будешь, яко не бывший никогда. Нет минуты, в которую был бы ты свободен от страха смерти, от поражений ее. Пресмыкаешься, изгнанный в земли плача, в пределах смерти, как слабая тень, не зная, где исчезнешь. Смерть уже объявлена тебе, но час не сказан; черта времени не открыта, чтоб быть готовым исчезнуть всегда и мучиться, всякий час почитая последним; место казни повсюду; все служит орудием смерти. Сердце бедное сперва суеты, нужды, печали, болезни снедают, а, наконец, предается червю на пищу. О, участь злая! сердце несчастное сперва терзает страх, неизвестность будущего, терзает клевета, напасти, терзают разные страсти, наконец, решительно сокрушает и уничтожает смерть. Не утешает тебя на свете ничто, когда ты пред очами у тебя представишь гроб твой, и вникнешь в состояние твое в нем. Не утешают чины: ты сеешся в землю, «не в честь» (1 Кор.15.43). Не утешают богатства: ты наг исходишь из утробы матери и возвращаешься в землю наг, являя, что ничего не имеешь своего. Не утешают забавы: они — сущая отрава, (а) не отрада сердцу; они как пчелы язвят, и, улетая, оставляют ядовитое в совести твоей жало. Не утешают сродники и друзья: они от гроба твоего возвращаются скоро, оставляя  тебя «во тьме и сени смертной» одного. Помоги себе сам во гробе твоем! твои очи скоро померкнут от слез, которых непредвидимая будет причина. Прольет их из очей твоих злость и ковы врагов твоих; ты не всем жалок, не всеми ты любим; сатана везде сети тебе соплетает. Рвы ископанные покрыты, где ты ходишь. Легко быть может, что в цвете лет твоих увянешь, в юности приидет старость твоя, и жизни будет твоей непредвиденный конец. Добродетель и порок гроба не минуют, праведный и нечестивый умирают. Ты живешь тут, где смерть не щадит ни кого, объемлет веки, народы, царства и Царей, от костей их зиждет костер или престол свой, и почивает на прахе их, на развалинах всех великих громад славы человеческой, во ожидании, что еще приидет под владычество ее, где роды падения и сокрушения бесчисленны, где исполняется по решениям Вечного (Бога) всякая смерть.

Тут порфироносные (с прор. Давидом говорят) «с пеплом хлеб едят и питие плачем растворяют». Тут вопиет великодушный (с ап. Павлом): «Бедный я человек! кто избавит меня от сего тела смерти?» Тут вопиет праведный, незлобный, в терпении свидетельствованный (с Иовом): «проклят буди день рождения моего! «Для чего не умер я, выходя из утробы, и не скончался, когда вышел из чрева?»». Тут стенают святые и вопиют пришельствующие (с Давидом): «увы», нам, «яко пришельствие» наше «продолжится». Минуты в печалях долги кажутся и для них. «Истаевают очи» наши «о слове Твоем; я говорю: когда Ты утешишь» нас» (Пс.118,82) Тут вопиет тяжко странно распинаемый на кресте Единородный Сын Божий: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» (Мф.27, 46). Для ученика Его сказано: «лучше было бы тому человеку не родиться» (Мк.14,21). О, когда бы не рождались на свете подобные человеку сему предатели и не предавали невинных на распятие! «Глас в Раме слышен, плач и рыдание и вопль великий; Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет» (Мф.2,18). Но часто сии Рахили плачут, что чада их суть и кровь их сосут. Тварь «совоздыхает и соболезнует вся» человекам, «покорилась суете не добровольно» и слез достойному положению их. Так уверяет Дух Святый. Для твоего наказания небо делается «медным», воздух тлетворным, земля колеблется, вода преходит пределы и умножает горести твои, не позволяя ни хлеба насущного, ни дыхания тебе. Но пусть это и так. Ничего не значит жизнь, ничего не значит и смерть сия. Не был, взял бытие, есть, не будешь! Несчастлив ты телесно, о, когда бы не душевно! несчастлив ты временно, о, когда бы не вечно! То горе, что ты под страхом вечной гибели и лишения вечного блаженства находишься всечасно. Ты в душе твоей слышишь глас сей: «смертью умрешь!», глас, проходящий до «разделения души же и духа, членов же и мозгов». Тут разумеется по смерти первой смерть вторая, по разрушении тела — отвержение души, недостойной лица Божия на веки. К сему гласу ты слышишь еще в душе твоей глас, что ты — грешник, присовокупивший ко грехам грехи, ко осуждению — осуждение, что ты под гневом и клятвою у Бога, что ты никак оскорбленному величеству Божию и правде Его удовлетворить не можешь собою. «Только смотреть будешь очами твоими и видеть возмездие нечестивым» (Пс.90,8). Ты слышишь еще плачевную беседу ада с небом, ты слышишь гласы, вещающие и ответствующие, одни из глубин адовых и пламени вечного, другие из светлостей святых и прохлад небесных. Объятый пламенем желаний и истаивающий без услышания, несчастный на небо вопиет, узрев праведника в объятиях Авраама: «отче Аврааме! умилосердись надо мною и пошли Лазаря, чтобы омочил конец перста своего в воде и прохладил язык мой, ибо я мучаюсь в пламени сем» (Лк.16,24). Непреклонный глас слышится: «великая пропасть» (ст.26) отделяющего гнева утвердилась между нами; переходу нет способа, нет возможности. Снова оставляемой бездны простирается на небо глас: «у меня пять братьев; пусть он засвидетельствует им, чтобы и они не пришли в это место мучения» (ст.28). Нет услышания! ответствуется: братия твои имеют «Моисея и пророки; пусть слушают их»! Продолжается от среды ревущего огня вопль: «но если кто из мертвых придет к ним, покаются», послушают; но и снова отрицает небо, прорицая: «если и пророков не слушают» (ст.31), то и выходцев невидимого света презрят: не для чего посылать их к нам. ―Кто ж эти гласы открывает тебе? Тот, кто сидит одесную Вечного (Бога), кто проницает бездны, видит праведное отмщение презрителей Своих и слышит поздние гласы их, видит эти овцы заколения, видит, как они погребаются во утробе смерти, и для обережения тебя под ужасными именами плача, скрежета зубов, червя, тьмы кромешной, огня вечного объявляет разные степени точной бедности их. О, лучше бы не родиться, нежели быть вечно на месте болезни сея.

Ты по этому близок к отчаянию, внимая несчастному жребию человеков и сомневаясь о твоем. Но, познав ничтожество твое, о, смертный, смирись и пади пред величеством Вышняго, прослезись в сей юдоли плача, излей сердце твое пред Всевидящим, молись, трепещи, уготовляйся к смерти, желай помилования, буди милосерд к подобным тебе, веруй, надейся и не предавайся отчаянию. Готово Божие милосердие тебе, руки Его давно для принятия в объятие тебя, обеты Его все для тебя. Они непреложны: «на кого, — говорит Он, — воззрю? на смиренного и трепещущего пред  словом Моим!» Кого утешу? плачущих о бедности души! Кого напитаю милосердием Моим? алчущих и жаждущих «правды» Моей. Сын Его пришел за тобою, с тобою тесно соединился, и точа кровь сердца Своего на кресте, с избытком наградил за грехи твои, погасил для тебя пламень гнева Божия, пламень огня вечного. Кровь Его вопиет на небо о тебе, и может ли отвращаться человеколюбивый Бог от гласа этого? Крест Его вопиет к тебе: веруй и спасешься, веруй и торжествуй над мыслями отчаянными: ты назначен к вечности. Небо твое; во гробе уснешь, но проснешься в невидимом мире пред лицем Отца твоего небесного на глас крови сея. Дух утешения не отлетит от твоего сердца, умножит веру твою, будет в тебе ходатайствовать о тебе, будет залогом радости спасения твоего в сердце твоем. Но не меньше отчаяния должен ты бояться бесстрашия и небрежения о всем. Прилично ли осужденному на смерть, злодействовать на месте казни? на позоре мира, очей Божиих и человеческих, предаваться безстудию, веселиться о грехе, возносить выю, угнетать подобных себе несчастных, осужденных, собирать десными и шуими тленности, отдавать сердце им, и пренебрегать Богом, судом Его, вечностью, душою, погибелью? Оставь, оставь страсти твои, о, смертный! на дороге во гроб не уместны дела таковы.

О, Господи наш Иисусе наш! сам соблюди нас от отчаяния и бесстрашия. Ты тесного пути законоположитель, вождь и предтеча, веди нас по следам Твоим, и не дай уклониться нам от пуши правого. Един видишь, какие окружают нас гибели, как рыкает «ищущий поглотить» нас. Возьми сердце, мысли, руки, и направь стопы наши во спасение. Духом Твоим, страхом Твоим, любовью Твоею утверди нас в Тебе, да совершив подвиг веры, скончав течение жизни, приидем чрез гроб во славу Твою, и услышим это: «вот матерь Моя и братья Мои» (Мф.12,49), слышавшие слово Божие и творившие его. Аминь.

11. Слово на текст: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной» (Пс.22,4)

Всему учатся, во всё входят с любопытством и вниманием человеки, успевают и многому научаются; но не умеют умирать. Еще же не познали науки, которая всех наук нужнее, не познали науки, в которой и правила кратки, и примеры ясны. Редкий умирает хорошо, редкий умирая, говорит: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла». Редкий говорит это в духе; одни дрожат, вспомнив о смерти, другие умирают, не думая ничего; но это скотам подобно и делает стыд человечеству. Смертный на то и родился смертным, чтоб умереть, но в смерти переродясь, так что переродясь, жить бессмертно, жить счастливо. Разум на то и дан смертному, чтоб он скотам не уподоблялся и доказал себя два раза: первое разумною жизнью, второе такою же смертью. Если же разум сделался слаб и сердце немощно: то Бог наш крепок: ―об этом я на случай смерти говорить буду.

«Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной.»

Вдруг дает видеть в печалях преискуснейший Царь, в ком и для чего дерзает, когда умирает: «потому что Ты со мной». ―Ты, Создатель мой, благоутробнейший с созданием Твоим «есть»; Ты, искупитель мой, человеколюбивейший со искупленным кровию Твоею стяжанием Твоим «есть»; Ты, утешителю мой Всеблагий, с тем «есть», в которого сердце до этого залогом вечной радости был; Боже сердца моего, со мною «есть»: кого ж я убоюсь? ―Источник жизни со мною, я не боюсь смерти; свет присносущный со мною, тьма смертная рассеяться должна! Всемогущий и сила Его вечная со мною, страхи всякие исчезнуть должны. Смеет ли что неприязненное на пути, по нем же иду, показаться, коснуться меня, наветовать того, которого руководит во славу свою Зиждитель Сам; с ним дело иметь должен, кто напал бы на руководимого им. Но какая тварь противостанет Творцу? какая сила противоположится Вечному? Духи примерного света все тут готовы с радостью взять на руки путника сего, когда заповесть это Вседержитель. Все тут, когда Бог тут. Переходи, душа истинного Богопочитателя, в жизнь вечную, наступай на всю силу вражию, смейся всем страхам тьмы. Так перешла к Сыну Своему, в царство славы Мати Единородного Божия, Мати давшего Себя на пригвождение ко кресту, чтоб тут пригвоздить грехи человечества, и севшего одесную Бога, «дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено небесных, земных и преисподних» (Флп.2,10).

Так перешли к части своей все подвизавшиеся против греха и смерти, которых смерть достойно называем успением. Положим же, что нет Бога со мною умирающим; я его неверием и отвержением воли Его удалил от себя: с кем же я тогда останусь? Нет Его одесную меня, да не подвижуся: тогда-то я один, но с одиночеством пренесчастным; тогда-то я сирота, но с сиротством неоплаканным никогда; тогда-то я оставлен! «страх и трепет нашел на меня, и ужас объял меня. И …кто дал бы мне крылья, как у голубя? я улетел бы и успокоился бы» (Пс.54, 6.7) в тишине небесной. Улетел бы я от страхов этих, но нельзя рабу греха, невольнику смерти. Не знакомился с небом и Богом никогда: не знают меня на небе. Остаюсь себе, остаюсь для тех, которых проклятая воля совершилась во мне. О, несчастно рожденный! для чего я не остался в небытии и забвении с теми счастливыми, что могли быть на свете и не были никогда. Извлеченный же из бездны небытия получил образ и подобие повелителя тварей, украшен чудною внешностью, скрывающею брение, из которого взято; получал отверзшие на все чувства, силы, бодрость, жизнь; озарен сиянием света, чтоб в минуту лишиться всего. Самый обряд лишения мучит меня. Почто я не создан так, чтоб употреблять тело как одежду, сложить и брать оное, когда захочу, чтоб не ужасаться перемен, когда разоблачает меня смерть? Мало, что за одну радость в жизни десятью болезнями претерпенными платил; мало слез, которые я пил за то, что в свете был и причастился мгновенной сладости его; мало скорби за друзей и детей моих, что я их оставил нехотящий: они плачут и терзаются тщетно о мне. Мало поспеть на очередь смерти и видеть разрушение свое самому и воображать следствия тягостнейшие и неминуемые; я умер в тоске, и чувствую близкий ад, обоняю жилище вечное грешных, страшилища его касаются меня во тьме на пути, которого я трепещу. Совесть, соперница моя непримиримая, разверзает глубину памяти и представляет живые образы соблазнов, нечистот, неправд и злодеяний моих, для доказательства целою жизнью, что я точно нахожусь в стране несчастных и забвенных, как сосуд погубления, что я не буду во свете живых.

―Не туда эта дорога лежит, Боже мой! Ты меня уже видеть и слушать больше не хочешь. Я осужден уже прежде, нежели воскреснул из мертвых. ― Дети, друзья, человеки, святые! воздвигните руки на небо и умягчите гнев Праведного над душою бедного; не слышат, не знают ничего.

Беден я был в жизни моей, беднейший в смерти моей, пребеден по смерти моей. Слабая утеха, которою утешали меня безбожники, что по смерти не будет ничего! Неправда то, адская неправда, неправда, на погибель изобретённая. Кровь мертва, дух жив и чужд для крови, в которой плавал. Ум обессилел, сердце умерло, воля осталась в душе и гнушается трупом, душу обременявшим; земля берет части свои, но не касается души, неимущей перстного ничего. Снято остальное покровение; я наг и вижу себя. Было бы мне легко, если бы не отягощали злодеяния. Храмина рушилась тлением своим; домовладыка цел, но для ощущения, сколико несчастлив.

―Почто я оставляюсь так, о, Создателю мой! за то, что я недостоин Тебя, что я — презритель Твой и целый век противился намерениям, с коими создал, искупил освятил Ты меня? Не это ли безумие мое, которое не утаится от Тебя? Не это ли действие развращения, которое произвел во мне по зависти отпадший от Тебя Ангел, ищущий товарища во мне? Не это ли та немощь, о коей я плачу, которая смиряет меня, для которой я мерзок себе, и признаюсь, что я недостоин Тебя? «На кого же воззришь», если не на нищего и «смиренного духом и трепещущего Твоих слов»? Где торжественнее откроешь благость Твою, как не в помиловании бедного, во удосто́ении недостойного? «Если Ты, Господи, будешь замечать беззакония, — Господи! кто устоит?» (Пс.129,3)? Горы бегут от лица гнева Твоего и кроются в бездну ничтожества. Уже ли правда Твоя, присносущие, беспредельность, всеведение, всемогущество, все величество Твое заниматься будет во веки казнью слабой души, чтобы казнить смятённого, несчастного, лобызающего ноги Твои и просящего пощады у Тебя? «Связать крепкого и расхитить сосуды его», между которыми и я стою, возвратить Твое Тебе, — не это ли достойно величия Твоего? Та крепость Твоя велика, божественна, восхищающая умы и сердца, что Ты не даешь одолеть Тебя злости человеков, что Ты н»е по беззакониям творишь» и «не воздаешь по грехам», что Ты Запад от Востока для примера отделил, дабы понимала трепещущая земля, что так точно удаляешь от грешников грехи, что отцы сынов не умеют прощать так, как прощаешь Ты виновных, как прощаешь суетность, смертность, ничтожество, бедность нашу отлично, и «помнит,  что мы – персть, (и) дни человека — как трава» (Пс.102,15). Кто же лучше знает траву сию или увядающего в хождении своем человека, как Сам Творец? Если б я и был достоин Тебя по не имению скверны или порока: то все я слаб еще и по среди добродетелей был бы; вдруг возмечтал бы о достоинстве моем и сказал бы: «несмь якоже протсии человецы» (Лк.18,11)! И сделался бы по таким мыслям и снова недостойным Тебя. А ныне беспрестанно взираю на мерзости мои, и из бедности моей вижу, знаю, кто я, ― «поношение человеков и уничижение», и потому вопию в болезнях духа: «помилуй!». Премудрый — не оскудевает, чтобы спасти, Человеколюбивый — всегда хочет, Всемогущий — всегда может спасти, и по преизбыточествию творить нам в делах спасения, Живый — клянется, «чтобы жить мне»,  Истинный – не отвергается обетов Своих, Присносущный — всегда готов «спасать» (Иез.33,11). «Ты вся во всех, Бог наш, Бог, чтобы спасать, Ты везде сущий: куда же скроешься от покаяния, от веры, от слез моих? Ты меня достигал удаляющегося от Тебя: так отвергнешь обращающегося к Тебе?

О, мысли, достойные помилования Божия, ежели бы были во всей жизни и препровождали человеков во гроб, ежели бы по последней мере были в кончине нашей! Но будут ли, кто знает. А по смерти, хотя и будут, пользы не принесут: ибо когда смерть поймает меня за горло, как разбойника и начнет давить вседушно: то когда я находился без покаяния и без веры, где я их возьму тогда? Я тогда весь займусь желанием и попечением освободиться от ударов и терзания болезни. Если, наконец, ближние мои, увидевши во мне опасность, доведут меня до того, чтоб я исповедался в грехах своих, и веровал, (то) я буду полумертвым языком говорить: «каюсь и верую». Но это умножит во мне страх и отчаяние: я и сам себе не верую, хорошо ли я каюсь и так ли я верую, как надобно. Ибо Бог знает, буду ли я иметь о сем внутреннее свидетельство совести и утешение Духа Божия? Как злая жизнь породит добрый конец и доведет к непостыдной смерти? Безверие как доведёт к вере, отчаяние — к надежде, любовь мира сего, любовь жизни, любовь похотей — к любви Божией? Коротки будут минуты для одержания мне тогда вдруг победы над собою, над грехом, над смертью, над адом, работавши им все время жизни.

О, Господи наш! Иисусе наш! не допусти нас во искушение сие! Ниспошли заранее дух покаяния, дух веры, страх смерти, мысли о вечности, печаль о неготовности и желание спасения истинное. Дай всякий час почитать и воображать в жизни последним; дай силы отказаться от пристрастия к свету этому; утверди в надежде, соверши в любви Твоей, и тогда с дерзновением скажу: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной» (Пс.22,4). Аминь.

12. Слово на текст: «Таким же подвигом, какой вы видели во мне и ныне слышите о мне» (Флп.1,30)

Мы на то, благочестивые слушатели, живем, движемся и существуем (Деня.17.28), чтобы делая других счастливыми, могли сами счастливыми быть, чтобы нам в возложенных должностях на нас «подвигом добрым» подвизаться, «течение» наше скончать, «веру», правду соблюсти (Тим.3.7), и на суде Хотящего судить живых и мертвых в ответе и оправдании не помешаться, а получить первое от совести, а потом от Положителя ее, доброе на позоре мира (т.е. Страшном Суде – от Ред.) свидетельство, что мы — Христиане, что мы — человеки были. Был день первый в естестве, будет и последний; восходило солнце первый раз, чтоб видеть природу невинную, так и зайдет на веки, чтоб не видеть стыда исказивших ее; судил мир суды свои, и помрачил правду, судит миру всему Бог, и покажет правду в точном виде ее. Туда клонит речь свою Апостол, когда говорит веровавшим во Христа: «Таким же подвигом, какой вы видели во мне и ныне слышите о мне». Я хочу о подвигах, свойственных человеку Христианину, нечто предложить […]

Нет иного подвига для Христианина, кроме подвига веры, и нет иного подвига для человека, кроме подвига добродетели и человеколюбия, ежели Христианин и человек достойны имени своего. Без веры не существует Христианин, без благотворения и человеколюбия не существует человек. Душою Христианства (есть) вера, душою веры есть добродетель. Имя Христианина, имя человека не достаточно одно. Имя подобно венцу, получающему цену свою от главы, которая его носит, и которая самой красоте сей бывает украшением.

Посмотрим на Христианина и человека во Апостоле, беседующем с нами: чем только занимается разум и мысли его, все сердце и желания его? Для каких дел на свете живет он, и в каких делах верно застанет смерть его? Он любит Бога и человеков; он ни о чем не мыслит и ничего не ищет, кроме славы Божией и спасения ближних своих; жертвует пользам их всеми силами доброй своей души, всеми трудами добродетельной своей жизни. Жаль ему, где только, обозревая общества человеков, видит, что они не знают истины и живут не так; не знают воли Божией и в Богоугождении заблуждаются; приносят жертву Богу и не дают сердца в жертву Ему; имеют ложные понятия о смерти и не чают воскресения мертвых, говорят: «Станем есть и пить, ибо завтра умрем!» (1 Кор.15,32), не знают, что они назначены к вечности, не знают грядущих благ, и не поощряются ими к подвигам добродетели; унижают честь человечества, предаются слепо вожделениям, и не отличаются данными душе их преимуществами; не отличаются от образа жизни животных, покоренных под ноги их словом; не знают Христа; далеки от милосердия Божия, чужды от блаженства истинного, от мира душевного, от предвкушения вечных благ, от жизни Божией, от любви Его, от надежды к радости, от веры, от истины, от добродетели, словом: от всего, чем наслаждается Христианин, человек, Апостол. Жаль ему, и для того с великим рвением духа учит их воле Божией; старается впечатлеть в сердца их истину небесную, правила веры Христовой, правила жизни святейшей, любовь к Богу и ближнему, ревность к славе Божией, к пользам и спасению ближнего; учит часто в слезах, не упуская случая, не требуя воздаяний, почитая довольным награждением благую совесть и сладкое ощущение сердца, что он живет не себе, но Богу и ближнему; разделяет богатство мудрости и сокровища вечной правды без цены и серебра, без разбору возраста, пола, лиц, званий, состояний; учит даже в оковах, и целуя оковы, говорит и к самим повелевающим обременить его бременем этим: хочу, чтобы вы «сделались такими, как я, кроме этих уз» (Деян.26,29): узы да будут жребием моим, но благодать и милость Божия, истина, Бог и Христос, да будут общие нам! ― учит, и слушающие камни метают на него. Терпит из любви к душам и спасению их. Терпение его говорит за него: «уразите тело, освободите душу, в царствие вечное давно готовую. Но ищите части в блаженстве том, в которое отпускаете покрытого ранами и кровью: я жизнь мою почитаю для вас, ищу видеть вас во истине утвержденных. Но когда угодно Богу допустить, чтоб я умер от рук ваших, да будет воля Его! Умру и смертью моею докажу, кровью моею запечатлею, что я любил Бога, истину, спасение ваше. Вечно прощаю смерть мою; но истины не отвергаюсь, которую верно знаю, свидетельствую; хочу, чтоб вы любили ее. Все лютости, все смерти претерплю для доказательства последнего и решительного, что истина мною вперяемая вам, достойна сея любви; «недостойны страсти» и смерти «века сего к хотящей славе явиться в нас»». Так этот Христианин мыслит, говорит: жил, умирал; — вера, надежда, любовь располагала делами его и сопровождала его во гроб и в вечность. […]

О, презритель Бога и правды Его! О, Христианин без добродетели! О, человек давно без сострадательного сердца, без чувствий человеколюбивых, давно привыкший к делам бесчеловечия! да будет праведно воззвать тебя гласом страждущего человечества! ты рассеян, и можешь ли на основании сем добро творить? Тобою управляет случай и страсти; тебя не смущает вечность, не отвлекает от пороков мщение ее, не ободряет к благотворению слава и воздаяние вечности; ты добр тогда только, когда злым быть нельзя и обстоятельства не велят. Разум тебе дал Бог, … но он не доказывает ни Христианина, ни человека; он остр, как ногти у зверей; знают его несчастные, которые испытали его: они об остроте его на небо вопиют. Знают и сердце твое, оно разуму подобно и привыкло вредить со спокойным духом. Ты носишь благовидное имя Христианина человека; овчая одежда — это, из-под которой видны волчьи ноги, челюсть, лютость, хищение, алчность; Христос их показывает (о них говорит) и беречься велит. Следы твои, следы слез и крови. Помысли, ты заставляешь страдать … Бога, человечество! Помысли, тот, кого ты притесняешь, есть другой ты, сочеловек, собрат твой, и тем только виноват, что его Бог оставил в обществе с тобою. Войди в жизнь его, в чувствования его: увидишь, найдешь, как он умирает в руках твоих. Если бы ты во все права зверства вошел и во мгновении уничтожил бытие его: легче бы было для него. Апостол (Павел) говорит: «живите достойно благовествования Христова; таким же подвигом, какой вы видели во мне и ныне слышите о мне». Христос говорит: «будьте милосерды, как и Отец ваш милосерд» (Лк.6,36). (Добродетельный человек) говорит: помогайте друг другу! Природа вопиет: сжалься над подобным тебе, над которым и звери по случаю милосердовали, стыдись: ты многих довел до конца, положи и твоим желаниям конец.

О, Господи наш! Иисусе наш! освяти умы, умягчи, исправь сердца для имени Твоего, и этим облегчи жребий человеков…. Да будут Христиане человеки славою отечества, честью церкви …! Но умилосердись над ожесточившимися и страждущими! да будут Христиане верны, человеки человеколюбивы, да не творят стыда вере и человечеству. Да помогут друг другу, да внидут всем сердцем в подвиги веры, правды, человеколюбия, «да святится имя Твое» (Мф.6,9). Аминь.

13. Слово на текст: «Да приидет царствие Твое» (Мф.6.10)

(Говорено в Киево-Софийском Соборе, Сентября 28 дня, 1789 года)

Нашлись люди, к сожалению, не соответствующие долгу человечества, которые не хотели, чтоб повелевал ими Бог, их создавший. Это ясно открывается из притчи «человек высокого рода» (Лк.19,12-27), который шел «в дальнюю страну, чтобы получить себе царство и возвратиться», награждая между тем общество сограждан: но человеки, приняв дарования от руки его, вместо того, чтоб отдать сердце свое ему, признать его Царем своим и покориться повелениям его, раскаялись, послали молитву свою в след Его, откровенно сказывая, что они не хотят других правил, кроме воли своей, не хотят и другой жизни, кроме временной.

Спаситель наш, душою пекущийся, чтоб не постигла и нас участь неблагодарных сих, открыл нам оную в виде, жалости достойном, чем и заставил нас, пока Сам возвратится с небес с награждениями для нас, желать, воздыхать, молиться, взывать: «да приидет Царствие Твое!». А для чего нужны сего рода моления, о сем будет краткое мое слово. […]

Глас Природы кому присвояет право царствовать над человеками, повелевать сердцами их, управлять умами и мыслями их, как не Тому, Который создал все и сердца для Себя, Которого» в руке сердца Царей», Который видит, что происходит во глубине сердец и «разумеет помышления издали», Который, чтоб сугубое право иметь на сердца, чудно приобрел их, и чтоб возвратить дух и силу сердцам, освящает оные для Себя? Воззрев на разнообразную немощь умов, на разные степени повреждения в сердцах, на общую жизнь, исполненную для сего примеров печальных, как от Всемогущего не просить, да исчезнет тьма в душах и будет свет, да исчезнут заблуждения и будет свет истины, да исчезнет владычество страстей, рабство порокам, и будет свобода духа, торжество и веселие добродетели, да исчезнет и последний враг наш смерть, да исчезнут с нею болезни тела и духа, терзание сердец, мучение совести, виды ужасов, виды грозящих из вечности казней, и будет жизнь достойная имени своего, жизнь истинная, вожделенная, мирная, единообразная, совершенная, блаженная; да воссияют для сердец дни радости не смущаемой, не прекращаемой, при солнце не заходимом, без громов, без молний, без вечера смерти, без ночи страшной, без слез, без воздыханий, изнурений, томлений; да не коснется чувствований не только зло, но и самая тень возможнаго зла? А это тоже есть, как бы сказать: «да приидет, Господи, царствие Твое».

Если кому кажется, что не нужно воздыхать о сем во дни просвещения, во веки добродетели, где смерть ничего не значит, как только простую дань природы, то кажется тому, кто доселе не внимал деяниям умов и сердец.

Какая причина тому, что просвещение ума не всегда бывает полезно, не всегда сопрягается с жизнью святою, с добродетелью, для всех нас многоценною, с добродетелью смиренномудрия? Каким образом просвещение ума уклоняется к гордости и соединяется с тщеславием, когда небо гремит, что все, «что в человеках», то есть в сердцах человеческих, «высоко, то мерзость есть пред Богом»? Какими ушами слышит оно глаголющего: «что имаши, смертный, его же неси прияль? аще же и прияль еси, что хвалитися, яко не прием» (1 Кор.4,7)? Ты весь не твой, а чуждый: (Богом) стоишь, существуешь, мыслишь, движешься, существуешь. Откуда просвещению мерзость та, что оно, не взирая на пределы, положенные умам, берет на себя решить все, и там, где не дано смертному постигнуть ничего, законы неверия пишет? не признавая слабости своей пред Богом, великим источником премудрости и началом самого бытия умов, почитает ненужною помощь и укрепление Его? забыв долг свой споспешествовать пользам и созиданию ближних, стремится унизить пред собою все, стремится развратить истину, соблазнить умы, поколебать сердца, вооружить мысли к беззаконию, отнять страх наказания, «прельстить, если возможно, и избранных» (Мф.24,24)? Откуда умов рвение это, когда, и роды, и виды тщеславия нашего исчисляя, Бог говорит: «да не хвалится смертный ничем, не имея, кроме слабостей, ничего, что мог бы наречь своим, а только о сем да хвалится хвалящийся, который разумеет и знает Господа, и творит суд и правду по среди земли, то есть, умножает всемерно ближнего пользу и радость»?

Столь же неустроенно просвещение это и в тех минутах, в которых приближается ко гробу своему. Оно трепещет теней гробных, и не может умирающий сказать: «Боже Великий! се тот определенный Тобою и ожидаемый мною час, в который во свете Твоем, узрю я «свет» (Пс.35.10) вожделенный, которого доселе пользовался я слабою частицею и отделением самомалейшим: «ныне отпущаеши раба Твоего» (Лк.2,29)!».

Несчастное просвещение, оставленное самому себе, предается даже в не искусен ум, и творит неподобная, ругается Провидению, судит Творца самого; ослепляясь собою, обожая проницательность свою, мешается в дела Премудрости бесконечной и охуждает величественность оных; поправляет правила Благости Вечной, чтоб, впадши «в руки Бога живаго» (Евр.10,31), оплакивать поздно и бесплодно дерзость свою.

Соединяется иногда просвещение таковое и с добродетелью, но дальновидного ничего в себе не заключающею, покой наружный, честь века и пользы мгновенные в виду имеющею, удерживаемою от злодеяний страхом и готовою вредить, где только преград себе не видит; a это одно только есть покрывало добродетели, раскрашенное лице благотворства. О, сколь нужно всегда желать и восклицать: «да приидет», Господи Всеблагий, «царствие Твое!». Тобою и тьма просвещается, без Тебя и просвещение бывает в затмении, а добродетель преображается в лицемерие.

Если же человеки нашли всё, если же всё создают собственными силами, создают человеколюбие, истину, святость: мы припадаем (тогда) и просим, подайте нам, человеколюбцы и братия, ту добродетель, которая, истекая из источника благости Всемогущего, вливается духом Его в сердце смертное, чтоб снова пролиться на ближних; которая уподобляет человека Богу, делает его всякой противной силе страшным; имеет твердость непоколебимую, надежды вечные, радость непрепятствуемую ничем, некончаемую и самым бытия бренного разрушением, пренебрегает смертью; неложно, не по разгоряченному мечтанию, с дерзновением вступает в дверь Вечности, имея право на все милости Вышнего, на все блаженство сопребывания с Ним, ведет любителя своего пред очи Божии с непостыдным лицем в новый свет, и он входит в вечность, как сын к любимому и долговожделенному отцу, исполнив волю Его, во славу Его, в наследие свое; ― вдохните, устремите нам добродетель сию, -другая всякая не годится.

Одна есть твердая добродетель ― Христова; она добродетель небесная; она та, которой Он учил, которую творил и смертью запечатлел. Она та, которая, удалившись от тщеславия, отделившись от самолюбия, покоряет разум и сердце Вышнему, благоговеет к открытым Вышнего делам, видя оных великую часть в царстве природы, большую в царстве веры, все в царстве славы Вечной. Она добродетель верных, верующих не в мнения свои от слепой любви к себе, но в Бога, изливающего милости Свои на них в Сыне Своем. Они, боясь суда Божия, не судят дел Всесвятого, но со внутренним свидетельством совести и Духа Божия и со всечасным утешением Его, повинуются воле Его, не видя ничего на свете лучшего воли сей, и зная, что никогда прельщены не будут. «Да приидет царствие Твое», о, Боже Вечный! да вселится в души, которые Ты образом Твоим для сего почтил! […]

Возьми, о, Щедрый! сердце наше за бесценный и чудный сей дар Твой! наполни оное вечною благодарностью, покорностью, смирением, и сотвори достойным непрерывных милостей Твоих! […] Аминь.

14. Слово на текст: «Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у неё» (Лук. 10. 42)

(Говорено в Киево-Печерской Лавре, Июля 22 дня, 1799 года.)

Жить для чувств, жить для жизни этой, жить для того, чтоб не нарекало на нас, с голодными желаниями своими, сердце, жить и говорить: «Станем есть и пить, ибо завтра умрем!» (1 Кор.15,32), тем будто и кончится все, ― не значит еще жизни истинной. Не виден еще в такой жизни человек. Не видны еще те достоинства, которыми отличила его природа, украсил и обогатил Бог, и для которых покорено ему все. К стыду природы, к стыду животных только живет тогда, называвший себя человеком. Жить, не желая по смерти жить, не стараясь вечно счастливым быть, лучше и не жить. Кто не существовал, жалеть на несуществование, плакать на несчастие не будет. Вечности Учитель, изошедший из недр ее, в лице Марфы показал, что во времени не для времени живем, сказав ей: «ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно». Оно значит: «смертный! ты скоро будешь бессмертный. Ты на земле — для неба. Ты рожден для вечности. Ты послан заняться на земле весьма на краткое время. Минута близка, в которую отзовут тебя в вечность: порадей там быть счастливым!». Прозорливой и дальновидной Марии, дав небесное свидетельство, Сын Вечного в том, что она благую часть избрала, изобразил, чем достигается счастливое бессмертие. …

«Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у неё». Слушать Христа, не отступая от учителя сего, по образу Марии, сидящей у ног Его, внемлющей всем сердцем Ему, иметь небо в руках, а в залог вечности небесной правила в душе, небесную радость в совести, ― се благая часть, и единая на потребу. Другой лучше ее в свете не было и не будет. Все у нас отнимает смерть, но ее отнять не может. Она и тем мила, что и теперь легко приседеть у ног Того, Которому престол — небо, подножие — земля, и теперь удобно слышать Того, Которого глас гремит в царстве природы, в царстве веры, в чертогах, во храмах, в совестях, в сердцах, возгремит, наконец, и в царстве славы, начиная вечность воззванием этим: «придите благословенные Отца Моего, наследуйте уготованное вам царствие от сложения мира» (Мф.25,34).

Этот счастливый слушатель, имея уши в сердце, и слушая Христа, познал, ощутил, коль он нищ пред очами Бога, коль слеп ум его, сколь из заблуждения в заблуждение пресмыкающиеся мысли его, сколь глубоко заражена и расположена на всякое зло воля его, сколь чужда Бога, сколь далека от путей Его, что от себя, как от себя, помыслить благое что не может, — ощутил, сколь горек, сколь страшен ему гроб, страшнее за гробом суд, а за осуждением точная несчастная жизнь, ощутил, сколь нужен ему тут Христос, Божия сила Божия премудрость! Сей нищий воззвал, плачет о судьбе своей, когда мягко сердце его; терзается от носки, когда носит каменное сердце. Но и слезы, и печаль его по Боге спасительны. Этот плачущий гордиться неспособен, смиряется сердцем, не упуская из виду Бога, суда Его и бедного состояния своего во грехах; сам осуждает себя на все наказания и казни, поставляя себя недостойным жизни, недостойным дыхания, и найнедостойнейшим вечности блаженной. Стеная под бременем совести, почитает себя бременем земли. Сим самым уже достоин воззрения Божия, и не осуждается судом Вышняго. На кого воззрю? только на смиренного сердцем, и «трепещущего словес Моих». Это изречение Вышняго о нем. Сей кроткий алчет и жаждет всею душою милосердия отца и правды Ходатая-Христа, не отступая от Его креста, да капля крови язв, спасающих грешный мир, канет на жаждущее помилования и уповающее сердце его. Сей помилованный сам внутренне милостив, помня, сколь великие богатства милости во Христе обрел. Сей не лукав, чист сердцем, и «лести в нем нет». Сей для Христа чего бы в свете не перенес? Сей «избрала благую часть, которая не отнимется у неё». Сей, взирая на вечность, все дела свои соображает с правилами вечности. Он со всяким званием соединяет веру и добродетель, верен Богу, верен Царю, верен правде, верен вере и добродетели. Не редко вкушает благая земли, обладает ими, сам необладаемый слепою любовью мира и готовый оставить все на глас зовущего неба; занимается ими по необходимости столько, сколько прохожий на пути; распоряжает правдами, будто одною ногою вступя во гроб; живет как по морю плывет с искусным кормчим мимо опасных пучин, спеша прилежно в пристанище тихое. Какая же немудрая мудрость не ищет части сей! Что делают над сердцем страсти, когда оно не уверено о вечности! Жизнь тогда полна пороков, так как ум заблуждений и самого безбожия.

Когда Искупитель наш на слова Петровы—«не умоешь ног моих во веки», Петру сказал: «не имеешь части со Мною»: сколь истинно, сколь ревностно возгласил ученик: «Господи! не только ноги мои, но и руки и голову». Мой, омой, очисти главу и дерзкие мысли мои! … Аминь.

15. Слово на текст: «И напоил их слезами в большой мере» (Пс. 79, 6)

(Говорено в Киево-Печерской Лавре, Июля 22 дня, 1801 г.)

Горьки́ они, так как горькие капли; но сладкую отраду производят в душе тогда, когда сердце, видя Бога и себя, во смирении своем пред Отцем сим плачет, благодарит Его, не противится, и целует руку, которая напоила его сими каплями не без меры. Отказаться же от них нельзя никому, а более — быв Божиим, и следуя своему Христу. Тут во юдоли плача, где, как только впервые увидели свет, мы восплакали, где мы в смерть облечены, ризу тления носим, и таланты, нам данные, в сосудах скудельных, весьма не крепких, храним, где все вооружается на нас, где сердце никак от преступлений не свободно, и в слабостях своих доказывается собою, ― тут не вкусить горести, не напиться слез не возможно. Благо, что слезы тут сочтены, время и мера терпению назначены. Тот, Кто положил слезы наши пред Собою, положил всему премудрую меру.

В день равноапостольной Марии Магдалины… я нечто о плодах терпения предложу.

Мы в бездну судеб Вечного (Бога) не вникали, и постигать ее не умеем, как Он делами рук Своих, вселенною, веками, царствами, народами и их сердцами правит, и где всей временности сей предел и срок, не знаем, и потому при долготерпении Его, часто себя (вручаем) слепому случаю, а правление всего видимого вручаем природе — слову, которого не разумеем, слову, которым по жестокости сердец, вырывающихся из рук Великого Отца, отдаем Его премудрость, благость и силу тварям или природе, — слову, которое кающимся нам в доказательство милосердия своего прощает Творец, а в ожесточающихся наказать его праведно хочет. Если же душа наша нам мила, если ее бессмертие нам знакомо, а вечность блаженную наследием нашим почитаем: она, она — вечность покажет все. Ясны тогда будут причины дел и намерений Создавшего и Правящего все. Темнота понятий исчезнет. Природа последний раз возгласит кто ее Творец. Откроется все тому, кто из смертного соделался вечен и способен понимать; тому, которого чувства, мысли, сердце уже соделались чисты и не занимаются более ничем. А теперь воля Вседержителя одна должна покоить наши умы и сердца, если строптивыми и несчастными быть не пожелаем. Воля, которая поселила в душе нашей силу избирать меньшее из двух зол, сколь сама велика выборами сими. Она, допуская действовать воле свободных тварей, в то самое время устрояет правду и милосердие свое для всех очей. Мы тогда видим, что вера в Бога, надежда на благость Его, любовь к сему Отцу великие силы от терпения приемлют. Испытавший это Апостол сказал: «от скорби происходит терпение, от терпения опытность, от опытности надежда, а надежда не постыжает» (Рим.5,3-5).

Где окажется явственнее сообразие у Христианина со своим Христом, если не в терпении и под крестом? Что представляет жизнь нашего Христа, если не картину терпения? что смерть, если не образ жалости? Как Он, предвидя все грядущее на Него, в вертограде падает на землю, утопает в слезах, молится с крепким воплем, и ощутя, что с вооруженными приблизился ученик, хотящий Его целовать, как Сей кроткий встречает его и говорит: «друже! твори, на не же еси пришел». Что с Ним y Пилатов, что делается на Голгофе? Уже ли захочет Христианин быть лучшим своего Христа, и без терпения повсюду награждаться? «Раб не больше господина своего», и ученик над Учителем таковым. Довлеет для ученика, если будет как учитель его.

Но сил в природе нет столько тягостей выносить? Дадут свыше, и чем более горя в терпении для Христа, тем более сообразия будет в славе со Христом. «Ибо кратковременное легкое страдание наше производит в безмерном преизбытке вечную славу» (2 Кор.4,17).

Так Мария Магдалина оплакала всё. Так, слезами омывшись, в радость Господа своего вошла. Так, другая великая Мария, честнейшая Херувим, Матерь полоняемого на небесех, напоена слезами в меру, так проходило оружие невинную душу ее, так принял ее, так отпустил в радость Господа своего наш мир. … Аминь.

16. Слово на текст: «Укажи мне путь, по которому мне идти, ибо к Тебе возношу я душу мою» (Пс. 142, 8)

(Говорено в Киево-Печерской Лавре, Марта 12 дня 1802 г.)

Повторяй глас твой сей, истина святая! говори сердцам! Они еще слышат, они одну тебя слушать готовы. Заставь, принудь умолкнуть вопиющее нечестие. Оно наскучило нам: оно утверждает: нет Бога, нет путей, кроме случайных; некому на небе устраивать их; некому показывать их на земле.

Но в ту самую пору ты движешь устами, ты сердцем Царя (Давида) говоришь: «скажи мне, Господи, путь Твой: других я путей не ищу, не хочу, не избираю; Твоим, Твоим путем я пойду». Одно твердит нечестивый, что души у нас не бывало. А Ты (Боже) сердце наше разишь, в Царе говоря: «к Тебе возношу я душу мою!». Царь сей блажен. Его на небе и на земле знают. Века сохранили нам память его, впечатлели нам имя его, сердце его, веру и добродетель его. Давно наградила его вечность. Пойдем же во след Царя сего, и идучи во гроб наш, то же слово его скажем. После его воздыханий, недостойны сыны века сего, чтоб мы вслушивались в мудрования их. […]

Следовать за истиною … по себе велико. Прощайте мудрые о себе! Нас на веки разделило с вами мудрование ваше. Вам не надобен Бог, не надобна истина Его: и вы не надобны Богу, не надобны истине Его. Рано или поздно послужите примером праведного суда Его. Вы уже не просите Господа, чтоб Он сказал вам пути Свои: Он и не скажет вам их, оставляя вас вам самим. Вы потому отреклись и души́, желая, однако же, остаться с умом, который поведет вас в пути свои. Вы обоготворили сей новый ум, обоготворили себя, обоготворили мудрование ваше. Жалкие вы боги, бедные в жизни сей и видные с бедностью вашею. Ум с душою слабый, а без души и того слабее, не должен уже ждать помощи. Ум, ежели не слеп, то близорук, недальновиден, и никак не откроется ему будущее. Он будет томиться, мучиться, и не проникнет всей связи зол, коими окружаетесь. Он не видит и не скажет, где хотят встретить вас случаи, коих вы бы избежать хотели, где обымут и смутят вас напасти.

Еще беднее вы у вашего гроба. Тут всякое утешение оставляет вас. Вы разом нисходите во гроб и во отчаяние. Но за гробом вы совершенно бедны. Тут ваш голос веками слышен для имеющих уши, тут вы плачете, нарекая на себя и говоря: «Итак, мы заблудились от пути истины, и свет правды не светил нам, и солнце не озаряло нас; мы преисполнились делами беззакония и погибели и ходили по непроходимым пустыням, а пути Господня не познали» (Прем.5,6,7).

Напротив того, в ком душа есть, которая себя и своего Создателя знает, знает кто Он, каков Он, уверена, что Он премудр. Вся природа, все дела Его доказали ей это, что Он один умеет помочь ей. Уверена, что Он всемогущ, источник всякой силы, Обновитель всего, что, будучи повреждено, отдается со смирением и усердием Ему. Он один может помочь ей. Уверена, что Он милосерд, кроток, не описанно благ и ее любит, жалеет о ней и хочет помочь ей. Она падает на руки к милосердующему Богу и, изнемогая, просит сил. Она взирает на Него с любовью и упованием. На очах ее написана печаль о том, что сердце, которое Он ей дал, сделала слабым. Читающий все тайны сердец Сам поддерживает, Сам ведет ее.

Скажите, Христолюбивые! не сия ли душа счастлива своим познанием, своим расположением к Богу. Счастлива тут, где ведут, счастливее там, куда ведут, наисчастливейшая тем, кто ведет. Пути ее — пути веры, надежды, любви, жизни; жребий ее — жребий славы и блаженства, жребий верующего. […] Аминь.

17. Слово на текст: «И нарек Адам имя жене своей: Ева, ибо она стала матерью всех живущих» (Быт. 3, 20)

(Говорено в Киево-Софийском Соборе, Сентября 3 дня, 1807 года)

Нет, нет, о, великий Праотец! малая причина для великого имени сказана, чтоб называть жену сию «жизнью». При бессмертии ее и твоем достойно было так именовать ее. Прилично было тогда славное имя это; но когда увидел ты себя нагим, лишенным всего, что было в душе и теле твоем святое, и уже сказано единожды на век: «прах ты и в прах возвратишься», и ты уже несчастный смертный, первый грешник, осужденный с потомством, рождающимся от тебя во осуждении, на смерть: то Праматерь выходит мать умирающих горестно в несчастиях, во грехах, мать слез, мать смерти. Выходило не редко, что лучше не жить и не родиться. Ведущий все Спаситель наш об ученике своем сказал: «лучше было бы этому человеку не родиться» (Мф.26,24); а подобных сему человеку человеков-предателей мало ли теперь? Чем более иссякает любовь за умножение беззаконий, тем более пренебрегающих правдою и душами.

Кто же мать живущих истинно, кому подобает имя «жизнь», в сие душ верных торжество я предложить хочу.

Пока без тварей царствовала вечность, и Присносущный не брал имени Творца, взирал только Вечный на все ожидающие гласа Его веки, на мир готовый явиться с племенами земными, коль скоро скажет Он: «да будут»; взирал на краткие дни бессмертия их и долгий ряд веков смерти: видел, сколь близок человекам грех, сколь не далеко падение от воли их, что с женою и первою матерью сближается в мир клятва; видел тогда уже благословенную в женах, и назначал ей имя это—«жизнь», жизнь, одну имени своего достойную. Не светило еще солнце, не сияла, окружаясь звездами, луна; но сияло уже пред Вышним сердце и добродетели Благословенная в Женах. Ее кротость и редкая невинность, ее готовность сердцем говорить: «се раба Господня! буди мне по глаголу Его»; тогда уже обращала на себя внимание Превечнаго. Готовность сердца принимать от руки Господней все, быть пронзенною от «оружия проходящего душу», быть сообразною смерти Сына Его; уже влекла на себя очи, сердце и все благоволение, всю любовь Его. Готов был сотворити с нею величие Сильный, чтоб ублажали ее роды все. Тогда избрал ее и предуставил в Матерь себе. О, избрание, о, слава, пред которыми все избрания, все славы и почести ничтожны!

Открылось в судьбах Непостижимого (Бог) мгновение ― создаться всему, услышала бездна ничтожества доселе неслышанный Всемогущего глас, услышало все несуществующее волю и повеление: «да будет!» Явилась вселенная и все великолепие ее, жизнь и все отрады ее, блаженство и все блага его, святость и все невинности ее; ненадолго, однако ж. Явилось тут же вольное Праматери сердце, вслушалось в себя, и положило всему блаженству в самом начале конец. Вся тварь воздыхать начала, бессмертные умирать начали и плакать на жребий свой, хлеба в поте лица у земли просить, и земля, ожесточась, начала давать терние и сорные травы, чтобы сердце горюющего более уязвлять.

Карая искусителя сказано: «и вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем ее; оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту» (Быт.3,15). Так провозглашено торжество смертных, когда они узрят сотрение сей главы, главы дышавшей смертью на них и подвергавшей их во всех временах казни и гневу небес; когда узрят сами избавление свое; когда старец их, приняв на руки младенчествующего Избавителя, скажет от лица всех: «видели очи мои», очи наши «спасение Твое»; когда родится на земле без отца от матери Тот, который в вечности рождается без матери от отца; когда придет предустановленная на это Та, от которой ожидается победитель всего ненавистного Богу, с которою придет в мир на место смерти жизнь, на место клятвы — благословение.

И се явилась в мире отрада человеков, праздник наш, и всего мира, хотящего спастись, торжество. Сию ублажают таковые все роды. С Елизаветою мир верующих говорит: «И откуда это мне, что пришла Матерь Господа моего ко мне?».

Все уже свершилось так, как Вечный, Непостижимый предположил. Херувимы хотели познать cиe: тайна осталась непроницаемою, а родившая Богочеловека осталась превыше всего — честнейшею Херувим и славнейшею Серафим. Уже сотрена глава убийцы смертных ногами распятого Сына Ее на кресте; и когда воззрим на ноги сии, пригвождённые ко кресту, на руки, точащие кровь, вопиющую о помиловании нас: уже видим, как уязвлена ядовито пята Его.

А воззрев на начальника веры и совершителя всего сего Иисуса, не скажем ли верные и благодарные Ему: «Боже человеколюбче, Искупителю сердцам избранных известный, умам нечестивых непонятный! то, что совершил Ты для всех, доверши в каждом из нас спасение Твое, вели Духу Твоему не отступать от нас, от бедных умов, от слабых сердец наших! Сей заслуженный нам кровию Твоею наставник верен; наставит нас на истину Твою, доведет нас к Тебе; и когда это свершится, Заcтупница рода нашего Сия припадет к Тебе, узрев спасенных, сорадуясь нашему спасению. Аминь.

18. Слово на текст: «И она в то время, подойдя, славила Господа» (Лук. 2, 38)

(Говорено в Киево-Софийском Соборе, 3 Февраля 1808 года)

Свои часы у Бога, свои определяет сроки; мир всегда занимался собою, своими делами, Божиих и знать не хотел, так как не знает он, где его бытия начало, и скоро ли ему конец. Избранные одни наблюдали все, воздыхали и веками дожидали часа того, который долго не открывался и был запечатлен в воле «положившего времена и лета во своей власти». Открылась воля Его, открылся час, открылись дела Божии. Но что за час, о котором говорится: «И она в то время, подойдя, славила Господа»? Кто та, что за исповедание ее, о сем будет слово мое.

Обнял спасение свое в церкви Иерусалимской Богопримец Симеон; и только что обнял руками своими, от старости и радости сугубо трепещущими, счастливый старец сей принесённого в церковь чудною Матерью младенца, обладающего всеми богатствами неба и земли, с нищими подарками — с двумя горличицами, означавшими, как Он любит человеков, какая сам Он стенающая горлица для наших душ; только что выговорил дальновидец сей: ««ныне отпущаеши раба твоего, Владыко!» иду во гроб мой весело, усну там сладко, буду спать мирно, и проснусь в царствии Твоем! Ты, Непреложный, обещал это, и я вижу уже Тебя, истины Твои исполняющего»; так и пристала восьмидесяти-четырех-летняя Анна к словам Его. Дух Божий отверз сердце ее, очи и уста; увидела и сия, предавшая себя Богу, что, не отлучаясь от церкви во всю жизнь после семилетия протёкшего с супругом, служа постом и молитвами, она видена, она слышана Богом, она счастлива и сохранена до сих блаженных минут; пролила сердце свое и чувствия его благодарные пред Богом; провозгласила правды Божии, коими давно напитана душа ее, и милости, коих давно ожидала истинная Израильтянка сия; провозгласила, что избавление открылось, Избавитель пришел, что се Он, Он на руках того, кому сказано «не видети смерти», пока не увидят Христа Господня, что дух, глаголющий в согбенном старце: «се, лежит Сей на падение и на восстание многих», уже извещает восстание вере, жизнь и силы покаянию, падение и сокрушение неверию и ожесточению.

О, вера! о дар небесный, великий, влияние духа истины! коль чудно ты действуешь на смертное сердце и располагаешь оное по правилам твоим! какими наполняешь оное живыми надеждами и утешениями, питаешь и укрепляешь! «И она в то время, подойдя, славила Господа», — та, которой жизнь наполнена делами веры. Там ничего не было видно, кроме любви к Богу и средств, которыми пристают к Нему. — В тот час, в который увидели Христа в виде простого младенца, без знамений славы. Христос тогда без чудес был в самом глубоком образе смирения.

Куда же мы пристали, пора нам узнать cиe, пристали тогда, когда Христос со всеми знамениями веры и с самою своего преображения славою уже виден? Там один из самовидцев, радостью изумленный, «не зная, что говорил», воскликнул: «хорошо нам здесь быть» (Лк.9,33), и три скинии не сходя с места, строить пожелал; а другой в другом месте восхищенный, «в теле ли — не знаю, вне ли тела — не знаю: Бог знает»,―изъяснялся, что «не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его» (1 Кор.2,9). Сей был путешественник редкий, ходил во вселенной, видел славу мира, богатства и все источники, из которых мир веселие свое, как воду жаждущий пьет; но говорил, что око не видело, и сердцу смертному не снилось, не мечталось то, что видел он, увидев во славе Христа. Куда мы пристали в сей час? Когда «Сын Человеческий, придя, найдет ли веру на земле?», когда мир, и, казалось, просвещенный, всего себя употребил на то, (диавол) знающий, «что немного ему остается времени», чтоб Бога, веру и вечность изгнать из нашей души? Бедная душа! как умы принялись за тебя общими силами, чтоб тебя просветить, по своему соделать блаженною. Что ж останется в сей бедной сироте в душе на случай смерти и переводе в вечность? Останется сперва сомнение, потом ужас, терзание, отчаяние, ожесточение, слепота и безотрадное положение в смерти и по смерти. Подарки мира, мира, достойные дарователя! Нет! изобретатели неверия одни заслужили то, одни понесут бремя свое!

Нас да оградит небесный Отец Собою! Ограда и вертоград, где стократно падал на землю наш Христос и кровавым по́том обливался, да будет оградою нашим душам! Нас да покроет молитва нашего Ходатая, которую со слезами и воплем крепким Отцу своему в подвиге смерти там приносил, говоря: «Не о них же только молю, но и о верующих в Меня по слову их!». Да не оскудеет вера, да укрепится надежда, да приимет силы любовь к Богу, и внутреннее свидетельство совести да покоит сердца наши!

Те, которые во всех веках приставали и не отставали от Бога и от истины Его, от Христа и от веры Его, с Ним шли во гроб и в вечность, не позволяя себя разлучить с Ним никакой мирской силе, ни силе лести, ни силе мук и страха, — те должны разить сердца наши, влечь и убедить к подражанию. […]

Спаситель наш! скажи, да дух Твой, «везде сый и вся исполняяй», совершит это в душах наших для славы Твоей. Аминь.

19. Слово на текст: «Ему было предсказано Духом Святым, что он не увидит смерти, доколе не увидит Христа Господня» (Лук. 2, 26)

(Говорено Февраля 3 дня, 1809 года.)

А разве легче умирать, Христа увидев? Конечно так, слушатели! От того-то старец Симеон и говорит: «Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко»; ныне снимаешь бремя лет, доселе угнетавшее меня; ныне разрешаешь от уз телесных, отнимавших у меня свободу духа моего. «Отпускаешь»: куда же? в жизнь вечную, в радость вечную, где я отдохну, упокоюсь от сует, от немощи моей от напастей всех, упокоюсь в единой истинной жизни моей с Тобою. Смело называет себя рабом, зная очень Господа сего, любя искренно и творя волю Его. От того говорит: «отпускаешь с миром», с совестью мирною, с душою в вере покойною, с сердцем примиренным Богу во Христе, и уже не терзающимся ничем. Есть ли другое спокойствие подобное сему? От того говорит: «видели очи мои спасение Твое», которым Ты один спасаешь. Вижу Христа Твоего, вижу милосердие Твое; вижу Тебя любящего, Тебя прощающего нас во Христе; вижу и радуюсь вечностью, в которую переселяюсь.

Надобно, Слушатели, чтоб это Дух Божий наперед обещал; надобно, чтоб он это в душе верной сам и говорил принявшему на руки свои Христа. Уже ли мы уступим славу сию верным, не быв общниками славы сей? Уже ли мы лишены дара сего, и будем несчастнее? да не будет! и о сем я говорить намерен.

У Бога нет лицеприятия; все пред Ним одинаково бедны: «потому что все согрешили и лишены славы Божией» (Рим.3,23). Всем равно Он милосерд; всем обещал тот же Дух – «не увидят смерти, пока не увидят Христа Господня». Тот же Дух веры действует вся во всех. «Се стою, — говорит Он, — при дверях», разумеется — у нашего сердца, и толку: «если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему», тут обитель Моя, «и буду вечерять с ним, и он со Мною» (Откр.3,20). Кто же бы отрекся и не пустил к себе великого Желателя сего, грядущего с дарами небесными, дарами восхищающими душу, просящегося и толкущего в сердце? А то преимущество наше пред ветхозаветными и новозаветными боговидцами, о котором Фоме не доверяющему, и для того влагающему перст свой в язвы гвоздинные и руку в ребра, копием пронзённые, Христос сказал: «ты поверил, потому что увидел Меня; блаженны невидевшие и уверовавшие» (Ин.2,29), не сильно разве утешит нас, оживит веру нашу? Трудно ли видеть Христа, где Дух Божий открывает Его нашей душе умирающего на кресте с изливающеюся кровью из сердца Его и вопиющею ко Отцу о помиловании нас, нас верующих, нас исповедующих славу любви и милости сей, нас благодарящих от всей души, спасаемые смертью Христа от смерти вечной?

Представим, слушатели, последнюю минуту нашу. Мы восстенали на одре смертном; смерть предстоит нам; ожидается разлука души с изнемогшим до крайности телом. Путь предлежит новый, по которому мы еще не ходили; гроб поражает нас; сопутника нет. Всех оставляем и все нас оставляют. Прости первый льстец—мир! Прости все нужное, полезное! Прости все, что привязывало к земной жизни! Совесть близкая к суду Божию, развивает картину жизни, не так проведенной; открывает дела отвратительные, смущает, заставляя предвкушать то, чего ожидаем и что с нами будет. Се положение, в котором сказано: «нет мира в костях моих от грехов моих, ибо беззакония мои превысили голову мою, как тяжелое бремя отяготели на мне», давят, задушают.

Кто же тогда поможет нам, сею бурею обуреваемым, если не обеты Отца глаголющего с небес: «милостив буду неправдам, не помяну беззаконий»? если не Христос, окровавленный за грехи наши, глаголющий: «чадо! прощаются тебе грехи твои»? если не вера живая в Него, если не утешитель Дух веры, обещавший Симеону: «не увидит смерти, доколе не увидит Христа Господня»? Не трудно и в сию минуту увидеть нам Христа; очам веры Он является скоро. Скрежещут зубами на мученика первого Стефана Иудеи, не терпя веры его, исповеданий его о Христе. «Стефан же, будучи исполнен Духа Святаго, воззрев на небо, увидел славу Божию и Иисуса, стоящего одесную Бога и сказал: вот, я вижу небеса отверстые и Сына Человеческого, стоящего одесную Бога» (Деян.7,55). Есть скрежещущие на веру нашу; но Иисус ее воздыхающую к Нему в душах, дорого купленных Им, не оставляет нигде, дает видеть Себя, видеть и ощутить, сколь Он кроток, сколь благосерд, говоря: «и найдете покой душам вашим» (Мф.11,29). О, вера! единое, при покаянии живом утешение наше! […]

О, Иисусе! стяжавший нас Себе ценою крови Твоей, единая надежда наша! без Тебя Мы «не можем делать ничего». Ты Бог, производящий в нас «и хотение и действие по [Своему] благоволению» Твоему. Не оставляй нас нам самих и сердцу нашему в жизни нашей, не оставляй нас нам на руки наши в смерти нашей! буди Сам сила наша! укрепляй духом Твоим, словом Твоим, таинствами Твоими немощь нашу, веру нашу, и верных сотвори вернейшими! укрепляй надежду нашу, и надеющихся сотвори во упований непоколебимыми! укрепляй любовь нашу, и сотвори нас пламенеющими ко исполнению воли Твоей! Аминь.

20. Слово на текст: «Где мудрец? где книжник? где совопросник века сего?» (1 Кор. 1, 20)

(Говорено в Киево-Софийском Соборе, Сентября 8 дня, 1809 г. На Рождество Богородицы)

Давно отвращало неверие слух, чтоб не внимать Богу, пригвожденному ко кресту, ни Деве призванной в мир, чтоб Матерью Богу быть и приснодевою пребыть. Великий во Апостолах Павел видя, чего лишают себя иудеи, не приемля веры сея и чуждаясь Христа, им обетованного, ими ожидаемого, им глаголющего: «Я послан только к погибшим овцам дома Израилева» (Мф.15,24); видя, как они волею губят себя, отвергая совет Божий о спасении своем; быв семя Авраамле, сыны Отца всех верующих, в неверии ожесточились, сыны царствия приготовились во тьму кромешную; любя их, как братию, жалея, как единоплеменных, не видя, чем гордому безумию их пособить, как спасти, хотящих лучше погибнуть без Христа, нежели спастись Распятым, в любви и жалости сказал: «великая для меня печаль и непрестанное мучение сердцу моему: я желал бы сам быть отлученным от Христа за братьев моих». Погибну лучше один, только бы все они обратились ко Христу и спаслись, только бы открылись очи их, и они увидели бы Бога, Христом спасающего их. Он же, с Коринфянами говоря, что соделалось крестом, как мудрые века сего, почитая смерть на кресте соблазном, а веру в Распятого безумием, погибают, и как буйством проповеди сей спасается множество верующих, спрашивает потом «Где мудрец? где книжник? где совопросник века сего? Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие?», ожесточенно неверующую? О, счастливые умы, покорившиеся вере, о, блаженные сердца, повинующиеся Богу! им и праздники их поспешествуют во спасение. Матери великой (ибо Божией) празднуя рождество, они на пути в вечность радуются о спасении общем, начавшемся так, утверждают сим веру свою, надежду и любовь. О счастливых и несчастных умах и сердцах, от чего они таковы, я говорить намерен.

Что иное человеки, если не пришельцы, посланные в мир, чтоб не медля возвратиться к пославшему? Их столетия ничего не значат, их состав «яко ничто же», когда умирая, делаются подобны тем, коих на свете не было никогда. От пелен спешат ко гробу, чтоб скрыться в вечность, не озираясь на плачущих, коих осиротили; спешат, по видимому, чтоб там быть блаженными, скрыться от печали в радость, от трудов во упокоение, от смерти в жизнь истинную. Счастливы, когда непоколебимы в вере сей, и расставаясь с жизнью, не расстаются с надеждою сею; несчастны, когда отходят без надежды. Счастливы, когда слушают Бога и Христа; несчастны, когда слушают себя и говорят: «расторгнем узы их, и отвержем от нас иго их». Блаженны, когда свои сомнения о Боге и вечности почитают своим несчастием, свою волю почитают игом. Они жалки тут Создателю своему, когда не проницают, почто их во гроб влекут, почто все на свете кончится смертью и слезами, почто сердце их не находит блаженства: и потому встречает их на пути сем небесная помощь, откровение, истина, глаголющая устами Христа о назначении их, о пути, которым хочет вести их любовь и благость, простершая с небес руку. Тут открывается им Бог Отец милосердующий, в Сыне Искупитель, весь в крови на кресте, собою за них жертвующий, умирающий, в Духе — Утешитель со всеми свидетельствами прощения, со всеми доказательствами любви и милостей Божиих. Требуется у них вера живая — орудие для принятия милостей сих единственное; требуется сердце покорное, признательное, благодарное, готовое исполнить всю волю Вышнего. Отверзается для них книга живота — Евангелие, книга утешения с жизнью и учением Христовым со всеми чудесами милуемых грешников; внушается воплощение Сына Божия, представляется родившая чудно и по рождении Дева; внушается крестная смерть Христова, Христово и Христово и наше со Христом воскресение в живот вечный, излияние Духа Божия на умы и сердца. Требуется вера, требуется сердце. Долго ли же со стороны ума и сердца все принять с верою, любовью, благодарением милуемой, радуемой душе, чтоб счастливою быть?

Что ж умы? что сердца? Стыдясь быть руководимы и себе отказывать, мечтая иметь и то, чего не дано им, желая быть разрешенными на все, разрешить все, что вожделениям их препятствует, судят по своему о всем. Для чего же? чтоб несчастными быть. А чтоб не впасть в руки Бога живаго, приговаривают Бога к несуществованию и утверждают, что умрут они весело: ибо наказать их за гробом некому. «Где обетование пришествия Его? Ибо с тех пор, как стали умирать отцы, от начала творения, всё остается так же!», «станем есть и пить, ибо завтра умрем!». Все тут. Так ослепляются умы, так ожесточаются сердца хотящих быть друзьями тому, которому сказано: «друже! твори, на неже еси пришел». От того почитается у них нелепостью веровать. Еще при Христе говорено: «Уверовал ли в Него кто из начальников?» (Ин.7, 48), а их умы над всеми умами княжат. О, князья и исполины во умах! вы пред гробом слышали, вы и за гробом услышите: «идите от Меня, удалитесь от очей Моих неблагодарные, удалитесь на веки; вы слушали себя, и отвергали смерть Мою, благость Мою, спасение ваше: наградитесь собою, идите во общество ожесточенных». Они-то удалившись говорят: «пошли, о, праведный, человеколюбивый кого-нибудь от мертвых ко братиям нашим сказать, остеречь, «Да не И Тии придуть на место наше»! Имеют кого слушать там, «да слушают», — только и ответа на веки. «Не обратил ли Бог премудрость мира», или мирян сих? не исполнилось ли в последствии: собою «погублю мудрость мудрецов, и разум разумных отвергну. Где мудрец? где книжник? где совопросник века сего?».

Сколь же блаженно состояние ваше, о, чада веры! Вы те младенцы по незлобию и вере, за которых Ходатай наш пред небом Отца вечности благодарит: «славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл младенцам. Ей, Отче! Ибо таково было Твое благоволение» (Лк.10, 21). Вы, делясь Христом, каждому то, что Андрей Симону, Филипп Нафанаилу, сказать готовы: «нашли Мессию» спасение наше; «пойди и посмотри!» Вы сыны Вышнего, усыновившего вас Себе верою и упованием, возлюбленные ему во Христе. Вы братия и сонаследники Христу. Вы сосуды Духа, в которых свершается слава веры, слава Царствия Христова. Вы не стыдитесь распятого Бога. Он не постыдит вас. Ваша надежда при живом покаянии вся во Христе, ваше утешение при живой вере все во смерти и воскресении Его, оправдающем вас. Это «упование не посрамит вас». Как восстанем из праха? что сей суесловивый хочет доказывать воскресение нам? ―то чужие для вас слова, а ваше – «чаю Воскресения мертвых и жизни будущего века». Вы сыны воскресения: вас ожидает воскресение живота. Вы принадлежите к домочадству великого Отца. У вас мать — матерь родившая Того, который с креста к Ней о вас говорит: «се сыны Твои!», и к вам: «се Мати ваша!» От того часа пояли вы ее в сердца, как во свояси.

О, Мати, творящая нас своими Богу! тебя избрал в Матерь себе Сын Вечного тогда, когда прежде бытия нашего уже с жалостью взирал он на нас, смертью пожертых, и полагал спасти нас. Ты мир сей и свойства его — влечь нас на Голгофу и распинать нас там испытала, веси: можно ли нам, бегущим от ужасов смерти сугубой, сомневаться, о, великая Заступница, о благосердии, о заступлении, о воздыханиях в вечности Твоих о нас к Богу, сыном Твоим быть восхотевшему? Помоги нам жить достойно веры и стяжать в терпении души. Ты соединила нас со Христом в веце сем, соедини и в будущем. Аминь.

21. Слово на текст: «Прослезился Иисус» (Ин.9,34)

(Говорено в бывшем Киево-Кириловском монастыре, Марта 19 дня, 1810 года, при погребении Губернатора)

Не трудно было довести до сокрушения это небесное сердце, сердце, исполненное любви и жалости к человекам. Довольно было Ему увидеть несчастного, увидеть плачущих, и вдруг почувствовать во всей силе всю бедность смертных, сострадать и плакать о судьбе человеков. Кому же более и приличествовало все это, как Ходатаю Бога и человеков, видевшему с небес всех нас, осужденных тут на смерть, от жалости преклонившему небеса, и пришедшему взыскать и спасти погибших? Где же случилось это, что плакал Избавитель наш, доказывая слезами сердце свое нам, сетующее о бедности нашей и вместе негодующее на врага жизни, на смерть нашу? Не далеко пещеры, близ места, где лежал новопреставленный, четверодневный Лазарь. Сюда провожали Иисуса плачущие и рыдающие две сестры умершего, то взирая на Господа сего и надеясь отрады, то в горести выговаривая: для чего, милосердый Спаситель, не был Ты тут, когда умирал брат наш, с ним бы верно не случилось сего. Ты, любя его и нас, не дал бы умереть ему; а теперь поздно: уже признаки разрушения явны. О смертные! сколь ни слабы, воздержитесь, не всё говорите, что сердцу терзаемому хочется говорить! Се жизнь у двери гроба, се воскресение готово, се возглашает уже, запретив духу, запретив слезам, запретив смерти, Жизнодавец: «Лазаре, гряди вон!». Се исходит мертвый! приимите его на руки ваши, утешьтесь! Но закон смерти непременен. Вы и он умрете. Одна жизнь на небеси, где вы, для бессмертия соединясь, умирать более не будете. Всё исполнилось так. Нет ни брата, ни сестер сих давно на земле.

Велики были достоинства во умершем брате: он был отец для сиротствующих сестер; велика потеря в смерти его; велико утешение за возвращением его снова в жизнь; но за смертью вторичною тоже следовало огорчение, пока не собрались они все для радости в вечность. Теперь при поразительном зрелище сем, где льются слезы искренних сердец, где погребаются достоинства, дарования, добродетели, вера и верность, где оплакивается отец, супруг, градоначальник покровитель, сын отечества, исповедник имени Христова, украшавшийся милостями Бога и Царя, нет Христа, который бы сказал: «Лазарь, друг наш, уснул; но Я иду разбудить его». Но есть Христос, который никогда не отделялся от веры Его, был со умирающим до последних минут, восприял в руки свои дух кающийся, верующий, предающийся Ему, украсил его кровью и правдами своими; в сем виде представил его милующему Отцу; соединил с Собою, прощая все, что отторгало нас от Христа, назначая не теперь воскреснуть, но при последней трубе, хотящей проникнуть прахи мертвых, оживить и восставить для соединения с душами для правления вечного, бесконечного.

О, Спасителю наш, единое прибежище и утешение верующих! Ты изрек: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас». Се грядет (усопший) в Тебя крестившийся, в Тебя облекшийся новый пред лице Твое миров пришелец, слезами покаяния и кровью Твоею внов омытый. Ты — истина вечная, Ты не отвержешися Себе во веки: Ты упокоил его во славе Твоей. Веруем Господи. Аминь.

22. Слово на текст: «что призрел Он на смирение Рабы Своей» (Лук. 1, 48)

(Говорено в Киево-Софийском Соборе, 8 Сентября 1810 г. На Рождество Богородицы)

Кому же надлежало быть смирению сему, на которое призрел Бог от века, когда кроме Вечного и вечности не было никого, вселенная не была еще вызвана из ничтожества своего, человеков не было ни гордых, ни смиренных? Какому быть смирению сему, которое уже тогда награждалось тем, что Дева за смирение назначена в Матерь Сыну Единородному Вышнего, и Дух Божий тогда на Себя взял расположение невинной крови Ее к чудному рождению Искупителя миру, чтоб Ей и по рождении Девою же Девою же пребыть? Какому быть смирению сему, когда за всем величием Ея и славою сею, Она, увидев Ангела благовествующего судьбу Ея и нашу, говорит Ему: «се, Раба Господня; да будет Мне по слову твоему; и возрадовался дух Мой о Боге, Спасителе Моем, что призрел Он на смирение Рабы Своей», не хочет называться иначе, кроме рабою, рабою Господа, спасающего человеков? Сея-то Девы — Матери и Матери — Девы празднуем рождение и с рождением Ее открывшийся совет предвечный, начало блаженства нашего. Чем же почтим приличнее день великий Матери сей, чем докажем себя сынами, достойными сердца Ее, как, говоря о смирении, возжелаем по мере сил наших оному последовать? И о сем будет слово мое.

С тех пор, как по несчастию не устояли мы в бессмертии нашего правах и начали умирать, о! как праведное небо смирило нас страшно! Доказывает смирение это земля, веками приемлющая целые народы в недра свои, чтоб обратить их в новые глыбы земные. Сих племен едва осталось имя, воспоминаемое сердцами, готовыми так же умереть и все забыть, и гробы их — жилища их во век. Так сказано о смертных.

Круговое горе! ни кому исключения нет из участи сей. Какое скучное равенство тут красоте с безобразием, силе с немощью, славе с состоянием столь низким в могиле! Тогда, когда мы дивимся всему, чем смертного украсило Провидение, имеем волю -воображать, каков он завтра будет во гробе своем? куда потребуют не мыслившего о сем, и не хотевшего мыслить? После сего сносен ли Богу смертный, когда гордится? Вселенная пред Создавшим не более значит, как горсть праха. Что ж значат живущие и движущиеся собраниями своими в прахе сем? Сколь же велико пред Ним, что движется тут? Все создал Он словом своим, все одним мановением и уничтожить может. Где же будет деваться тогда от очей сих обожавший себя? На него-то посмотрев, Пророк (Давид) сказал: «Видел я нечестивца грозного, расширявшегося, подобно укоренившемуся многоветвистому дереву; но он прошел, и вот нет его». А душа его где? Ее и не ищут, зная место, где водворяется несчастная. Его-то вопрошает Дух Божий среди высокомыслия его, когда он задумался о дарованиях и достоинствах своих: «Что ты имеешь, чего бы не получил? А если получил, что хвалишься, как будто не получил?». Что присвоишь себе, бывший весь чужой, ибо по телу и по душе ты Божий? Все, что дано телу и душе твоей, Тот, Кто дал, в минуту отнимет. Что же останется тогда твое? Гордость, которою был ты не сносен небу и земле, стыд, который покроет тебя на веки.

О, смирение истинное! сколь ты счастливо, сколь твои приобретения велики! Ты смиряешься, и тебя возносит Вышний тогда, когда гордость возносится, и ее смиряет Вечный. «На кого воззрю», говорит Гремящий на высоте святей? на смиренного и «трепещущего словес моих». Ты кроме грехов не присваиваешь себе ничего, ты плачешь и просишь вечно прощения, помилования, укрепления немощей твоих, и «сила Божия во немощи» твоей совершается. Крепкий в силах является над тобою и повергает все, борющее тебя, под ноги твои для славы Своей. Дух его, дух истины, когда ты углубляешься в размышления о ничтожестве твоем, стенаешь, не находя в себе ничего достойного Божиих очей, трепещешь истязания в день судный за дарования, данные тебе, тогда осеняет тебя, не упускает минут сих и времени своего, открывает тебе все истины Христовы, исполняет тебя отрадами веры, упованием живого спасения. Тогда ты с любовью покойно взираешь на того, «быв послушным даже до смерти, и смерти крестной», где все твои грехи вместе с Его руками пригвождены: «Посему и Бог превознес Его и дал Ему имя выше всякого имени, дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено небесных, земных и преисподних». Ты кланяешься Ему духом, рвешься подражать и не смеешь отказаться от страданий и терпения, допиваешь горькую чашу Христову в молчании.

Избирая жребии смиренных и уклоняясь от жребия гордых, обращаемся к Тебе, о, Мати Вышняго, Мати смиренных! Твое смирение от века возлюбил Вечный, и чтоб открыть вечную любовь Свою к нам во времени и в вечности, открыл Матерь Свою в Тебе, восхотев в нас видеть благодарных сынов веры, сынов повиновения, сынов Твоих, домочадцы Своя, церковь Свою, достояние, наследие Свое. Испроси нам, великая Царица, у Царя, возносящего смиренных, дух смирения истинного; не дай нам высокомудрствовать; не дай мыслить, что мы не́что, а ничто́; дай мыслить, что мы сосуды скудельны, и тогда, когда сокровище благодати в себе носим, готовы всегда пасть, сокрушиться и быть ничем; — мыслить, что нас ведут в вечность и от часу ближе, где за все взыщут; много нам было дано, много взыщут; взыскания строги: ибо Божии и вечны. Дай глядеть не на то, что в нас есть доброе, а на то, чего не достает; не на то, что сделали доброе, а чего не сделали и было ожидаемо; что сделаем, все творимое нами благое относить к славе Божией, не к нашей, быть рабами великого Господа, и прежде гроба, при гробе и за гробом сказать: «яко призре на смирение рабов своих». Аминь.

23. Слово на текст: «не плотников ли Он сын? не Его ли Мать называется Мария, и братья Его … не все ли между нами?»  (Mф. 13, 55, 56)

(Говорено в Киево-Софийском Соборе, Сентября 8 дня, 1811 г.)

Так судят, так судишь на себя берут человеки. Кого же? Христа и Матерь Его. Так решают уже, что Христу нельзя сыном Божиим, нельзя Матери Его Матерью быть. Так уверяют себя и других. Для чего же? чтоб крепиться в неверии, умирать в нечестии и погибнуть. Слепец слепца ведет и оба падают в яму. Доказательства их для них кажутся довольно ясны, довольно сильны; они по именам пересчитали род Иисусов, состояние всех и каждого знают: все есть уже к убеждению их в истине своей. И не должны ли быть нам эти человеки жалки? Где же были уши их для Исаии, Пророка их, который веками говорил им о Христе: «род же Его кто исповесть? Се, Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему Еммануил, что значит: с нами Бог». Где уши их для Давида, Царя и Пророка их, который говорил, что ему самому Мессия—Христос, хотя и нарицается сыном его, Господь есть? «Сказал Господь Господу моему: седи одесную Меня, доколе положу врагов Твоих в подножие ног Твоих» (Пс.109,1). Где очи их, видевшие Его повелевающего бурям и морю, изгоняющего словом легионы духов, воскрешающего мертвых; видевшие все, что доказывало Его — Бога? Где мучения совести, раздирающей души их, когда сами говорили: «долго ли Тебе держать нас в недоумении? если Ты Христос, скажи нам прямо», и получили в ответ: «Я сказал вам, и не верите: вы умрете во грехах ваших». Сами дивились, сами говорили, борясь с собою: «откуда у Него такая премудрость и силы? откуда же у Него всё это?», разумеется, если не Он Христос, если не Он Сын Бога живаго?

Славя в день сей славнейшую Серафимов, рожденную, чтоб Сына Божия, Искупителя миру ― спасение наше родить и матерью Божией быть, предложить хочу, коль опасен гордый ум, и где слушать его мы не можем, не должны, а паче когда покаянию учат нас.

«Не плотников ли Он сын? не Его ли Мать называется Мария, и братья и сестры Его не все ли между нами?»

Ум смертный в делах веры — худой судия! Чем украшался ум при первом появлении своем на свет, какие без учителей познания имел он до «зачатия в беззакониях», «до рождения» нашего «во грехах»; чего лишён за несчастием сим какого света, каких сил своих лишен, как глубоко повреждён; что наступило за сим, какая тьма, какой разврат; какое влияние и действие сих страшилищ на него, на суд или суждения его обо всем, на сердце, на волю сердца его, на всю душу его, душу, в которой он остался царем несчастливым; как он стеснен отовсюду, какие преграды ему положены в понятии, как напряжения его тщетны, как смешны пред небесным умом усилия и мечты его, — он то и сего всего по настоящему не знает; и потому не знает себя самого. А в сем положении куда слепой слепого поведет? Чем себе, чем другим поможет? Как Он обымет Бога необятого, как постигнет дела Непостижимого, и обяснит все?

Что судить будет о том, «Ибо три свидетельствуют на небе: Отец, Слово и Святый Дух; и Сии три суть едино»? Что скажет сей от себя, «яко от себя ниже помыслити, что благо могущий Судия о делах, во что желают проникнуть Ангелы», Ангелы теряются, не постигая блаженства человеков, как вочеловечился Бог и тем обожился человек? «И Слово стало плотию, и обитало с нами, полное благодати и истины; и мы видели славу Его, славу, как Единородного от Отца», говорят познавшие Его, познавшие спасение свое в Нем. Что скажет ум сей: почему труднее вызвать из праха рассыпавшегося в прах, нежели взять глыбу земли и дать ей вид человека и вложить душу в него, заставить мыслить и говорить?

Его, то есть, учителя сего, судию сего давно учит небо и земля и тварь вся истине сей, что они создать себя сами не могли, что тому надобно прежде не быть, что после создано будет, и надобно тогда же быть, чтоб себя создать. Быть и не быть тогда же — какая нелепость для ума! Однако, он готов и это за истину принять, только бы Бога отречься; готов верить, что все от себя, все создало само себя, все и тогда, когда не было, не существовало, уже думало, какому ему быть.

Твари вопиют к нему: обратись и познай, что все, что ныне есть, что окружает тебя, было прежде в премудрости Творца, и потому начертанию пред твоими очами и сердцем явилось все; но они глухому доказывают. Он умеет не верить ничему, решит неверием все, и довлеет; умеет из слепого слепейшим, из бедного беднейшим быть; умеет он и на Христа сказать: «от Назарета может ли что добро быти?».

Помощь, которая поспевала к нему с небес, свет и истина с самим Христом, еще любящим его, еще хотящим помочь ему, встречена им не так. Он вооружился неверием, воюет в ожесточении, отбился от Христа, пустился с ожесточением сим в могилу, надежен на себя.

Откуда же узнал, что обемлющая его тогда вечность не потрясет его, сомнение не поколеблет его, неверие его устоит и подле гроба и за гробом? что он в веру не переменится, разве уже ту, о которой Иаков сказал: «и бесы веруют и трепещут»? Откуда узнал, что за гробом увидев Судию — Бога, он не затрепещет, увидев Христа, которому ругался, которого отвергался и вновь распинал, он не постыдится? что правила его — не верить ничему, и там правы, выиграют все? Не тут ли ясно увидит он правду Христову, но поздно и без пользы, а к стыду и томлению своему вечному? что ум и дух плоти и кости не имеет и с телом разрушаться не будет? увидит, что опровергая предрассудки, так называя веру других, скончался сам в предрассудках пагубных о неверии своем.

Се плоды гордых умов, и достойны ли того, чтоб принять их для того, чтоб жить по чувствам, превзойти животных исполнением вожделений, и сею то мудростью немудрою отличаться?

О, Христе, взиравший и взирающий на слепоту, ожесточение и бедность произвольную смертных! Сыне живаго Бога, умиравший, чтоб спасти их! Боже наш живый, не хотящий смерти грешника, но «еже обратитися и живу быти ему»! обрати и сих ко упованию жизни вечной, к последованию истине Твоей, да не будет вотще кровь Твоя пролита за них, да не утешится ими ад! О, Мати Божия! простри руки Твои к Могущему вся, ко источнику всех чудес, да будет чудо благости, чудо обращения их к вере! да славится имя Божие, Христово, Твое во всех и за вся! да видев силу и действие временного огня, поверят Вечному. Аминь.

The post 🎧Иоанн Леванда. Слова и речи, т.2, 3 (избранное) appeared first on НИ-КА.

1-е июля («Коль хочешь обрести путь тесный совершенства, Приготовляй себя к кончине всякий час»)
2-е («О, Боже! в скорбный дух пролей мне благодать и даждь ему в Тебе надежду основать!»)
3-е («Творения Тебя, Создатель, прославляют»)
4-е («Коль небо на меня с щедротою взирает, не внемлю! пусть земля клянет и порицает»)
5-е («Ад, может быть, уже уверен точно в сём, что в гибель я теку пространнейшим путём»)
6-е («В Натуре все пременно есть; но в Боге измененья несть»)
7-е «Теперь, когда меня грех люто угнетает, томится дух во мне, болезненно страдает; но некогда от зла освобождуся я»)
8-е («Отче! – небеса и земля называют Тебя Господом; но мы, искупленные, ожидаем у Тебя наследия нашего»)
9-е («О, Боже! казнь Твоя умеренна всегда; е хочешь погубить Ты грешных никогда»)
10-е («Страданья здешние возмогут ли сравняться с блаженством вечности, основанным для нас?»)
11-е («Все, что имею я, Тобою получил: Ты дух и душу мне, и тело сотворил»)
12-е («Хотя греховный путь сначала есть прекрасен, но при конце своем стремнинами ужасен»)
13-е («Страх Божий и любовь Его возмогут чтить»)
14-е («Коль чувства человек в себе свои скрывает,  их сладости тогда отчасти лишь вкушает»)
15-е («Всех тварей ко Творцу суть взоры устремленны; зрят свет Его они, и Им все оживленны»)
16-е («Одеян славою, гремит Всевышний Сам»)
17-е («Блистанья солнца зря, народы веселятся и в утрени часы благодарят Творца»)
18-е («Тобой исполнено все жизни предстоит, и слово уст Твоих тварь каждую живит»)
19-е («Источник бытия! Тебя все величают»)
20-е («Сей мимотекший день сколь худо я провел! По ложному пути, не внемля глас Твой, шёл»)
21-е («Летят пернаты дни; ко гробу приближаюсь; я должен умереть – но смерти удаляюсь!»)
22-е («О, Боже! Обнажи Ты лесть мою пред мною, да возмогу я быть знаком с самим собою»)
23-е («В ночь наступающу спокойствие мне дай;  а от влияний злых, о, Боже! защищай»)
24-е («Велик есть человек, но сам себя не знает; теряя сам себя, и Бога он теряет»)
25-е («Велик Создатель наш! ночь кротко возглашает: в ней свет Его, любовь бесчисленно блистает»)
26-е («Глас Божий таинствен: сего не устрашися. Не может разум твой объяти Божество»)
27-е («В местах, где смерти нет, я к Богу возглашу: все благо сотворил! Сам благ Ты бесконечно!»)
28-е («Я странник на земле, и гость здесь обитаю; спешу в отечество: его искать желаю»)
29-е («Могу ли силою своею что творить? О, Боже! даруй мне благое возлюбить»)
30-е («Зрю мерзким сердце я и полным зла мое; и безобразие не вижу все свое»)
31-е («О, Пастырь душ и Царь, возлюбленный Спаситель, прощающий грехи и злобу нашу нам!»)

1-е июля («Коль хочешь обрести путь тесный совершенства, Приготовляй себя к кончине всякий час»)

Не веки нужны нам к сысканию блаженства,
Не спрашивает смерть о счете лет у нас;
Коль хочешь обрести путь тесный совершенства,
Приготовляй себя к кончине всякий час.
—
В какие же лета буду по возможности исполнять все свои должности? Неужели для всякой новой добродетели потребны годы? Как бы я несчастлив был, если бы зависел от времени! Нет, оно зависит от меня; ибо долгота его основывается на множестве наших мыслей, или действий. Пятидесятилетний человек, которой двадцать лет проспал, да двадцать и телом, и душей празден был, жил менее юноши, который всякий день думал, слышал и видел более, нежели тот в месяц. Есть такие ленивые души, которые только на сороковом году научаются разумно говорить и несколько человечески думать. Не тело, а душа определяет долготу жизни нашей.

Эфемерон есть некоторый род мух, имеющих и двойные, и тройные хвостики. Прожив два или три года в воде червячками, превращаются они в нынешнее время, после или около солнечного захождения, в мух с четырьмя прозрачными крылышками. Тогда спешат они положить в воду от семи до восьми сот яиц и умирают. С некоторых сходит уже оболочка тогда, когда они мухами бывают. Почему покрытое ими платье наше, когда ввечеру ходим по берегу, бывает усеяно этими кожицами, как снегом. Некоторые роды сих насекомых живут несколько дней, но другие едва ли и один час: довольно времени для надлежащего окончания краткого бытия их! Вообразим из них прожившего полтора часа старца, который бы чувствовал подобно нам, или изъяснял ощущения свои так, как мы: он бы так говорить стал:

«Наконец и ко мне смерть придет. Я долго жил и узнал многое опытом. Друзья мои и знакомые, целые роды померли в глазах моих, Я насытился жизнью; ибо все видел и пережил. Когда я родился, все вокруг нас темнело, и пруд наш постепенно холоднее становился. Теперь до меня все умерло. Мир также погибнет: ибо что бы такое быль он без эфемеронов? Ах! сколь худы нынешние времена в сравнении с приятными временами юности моей! Я до многого дожил и умираю охотно; ибо чего мне еще надеяться, когда уже чувства мои притупились, и день в ночь превратился!»

Боже мой! уже опять прожил я половину года, и чего бы во время это и нажить не мог! Сколь ни мало это отделение жизни моей, и сколь не быль я рассеян, однако ж многое видел и познал: в январе долгие светлые ночи, в феврале резкие морозы, в марте первенцы садовой приятности, в апреле подобную образу мыслей моих и судьбе моей погоду, а потом при воздымающемся солнце многоразличные цветы. В это время видел я более, нежели что понять и за что отвечать могу: но видел ли я во всем Тебя, Боже и Отче мой? Исполнял ли я наилучшим образом должности мои, или многое откладывал на следующий возможный год? Но и в восемьдесят лет я эфемерон, и на завтрашний день не могу никогда надеяться.

– Прости, Долготерпеливый! буде погубляю месяцы и годы. Еще и ныне могу жить много если буду с Тобою беседовать и размышлять о Твоей благости. Но и в сию ночь умереть могу: какое познание! Но долго ли жил я и насытился ли жизнью?

2-е («О, Боже! в скорбный дух пролей мне благодать и даждь ему в Тебе надежду основать!»)

О, Боже! в скорбный дух пролей мне благодать
И даждь ему в Тебе надежду основать!
—
Всемогущий! сколь мал становится человек, помышляя о Тебе! Внимательный взор на небо производит во всякой твари закругу. Самые презрители повелений Твоих находят Тебя в минуты эти столь великим, что для ободрения своего унижают Тебя мыслью, будто Ты немного, или и совсем не заботишься о муравейнике рода человеческого. Величественный Боже! – этими словами надлежало бы мне в трепете заключить вечернее размышление мое, и, можно будет, на удачу заснуть; если бы Иисус не приобрел мне права приносить усердное моление о благодати.

Долготерпеливый, любовью горящий Отче! надежно приближаюсь к Тебе. Хотя бы и все солнца, и миры трепетали теперь под грозной Твоею десницей, однако же и среди громов Твоих сохраняет меня мысль, что есть чадо Твое. Кровь Сына Твоего сообщила душе моей такое величие, что она не убоится, если и горы повергнутся в море, и звезды в прежнее свое ничтожество. Солнце, луна и планеты во время страшного суда лишатся блеска своего; но я воссияю тогда в истинном свете своем.

Но ах! эта самая ко славе определенная душа томится под бременем многолетних грехов, которые подобно песчаным холмам, вихрем раздуваемым, всякий приятный вид от меня скрывают. Запрети летам жизни моей свидетельствовать против меня: никогда и ни на каком месте сражения не раздавался такой вопль, который бы уподоблялся воплю убиенных часов моих. Каждый час, прожитый без Тебя, Боже мой, доносит на меня, как на убийцу и вызывает ад к отмщению.

Благодати, Господи Иисусе, благодати требует кающийся грешник! Зрю страшные весы в руке Твоей: на одной чаше лежат Твои требования, учения, обещанные силы, почти насильно предложенные случаи к добру, и горы Божественных благодеяний; но другая чаша нимало вниз не опускается, хотя и все солнечные пылинки добродетелей моих повергаю на нее. Я истребляю весь счет заслуг моих и нахожу успокоение в мысли, что живу единою благодатью Твоей. Сколь безумно мыслит тот, кто с Богом считаться хочет! Бог дарует: мысль справедливая! – Человек платит, или Бог должен платить ему: самое ложное и глупое понятие! Один только Ходатай между Богом и человеком, только Ты единый, Спаситель мой, можешь уничтожить преступления мои! Умилосердись надо мною, или буду позором диаволу. Буди милостив ко мне, или Ангелы и Блаженные будут болезновать о рождении моем.

Но радость на небесах и посрамительный ужас в аде распространится, когда Ты столь бескорыстно и Божественно простишь меня, Друг самых грешников, и ко исправлению жизни моей (ибо мне все еще исправиться должно) даруешь мне виды, силу и случай. Вечно, (коль снова возвеличивается униженное сердце мое!) вечно есть Твой и в вышнем смысле Христианин. Чем более молил я здесь о благодати, тем более о благодати воспою там. Блаженство было бы не столь велико, если бы нам надлежало приобретать оное собственными величайшими трудами. По благодати есть то, что есть: теперь засыпающий и с Богом примиренный грешник, а по просыпании, может быть, нескольких тысяч ночей вечный дух, благодатью и милосердием выше Ангела вознесенный.

3-е («Творения Тебя, Создатель, прославляют»)

Прекрасные цветы долины распещряют;
Их аромат везде по воздуху течет.
Творения Тебя, Создатель, прославляют,
В различных образах един являя свет.
—
Увеселять все чувства вдруг, и увеселять дешево, невинно и без утраты здравия, могут в это время только луга. Нет на земле ничего великолепнее этого позорища, и Соломонова слава теряет в сравнении красоту свою; многоразличность жизнь и полезность: все возбуждает к восхищению. Нет ничего низкого в этом роде рая, кроме человека, ходящего по оному без возвышения сердца к Богу.

Нет только теперь солнца, а то бы на каждом стебле в лугах заблистали капли росы, блистательнейшие диамантов. Но в эти минуты все покрыто мраком, подобно душе человека, Словом Божьим не освещаемой. Бесчисленные краски в этих коврах Натуры, из которых одна всегда неприметно в другой теряется; слабая зелень, возвышающая густые краски трав и цветов – но красоту дел Божьих можно легко приметить, а не изобразить.

Какое же многоразличие! Простой человек называет все травою; но Ботаники и Физики разделяют эти травы на многие классы и дают им имена. Но это разделение, хотя оно и приносит честь человеческому остроумию, по несовершенству своему подобно тому, если бы младенец разделял все народы только на белых и черных людей. Некогда просвещенным оком найду приметное различие между двумя стебельками трилиственника. Но сколь же познание это удалено еще от познания Божия! Он, конечно, в самой простейшей травке видит более различия, порядка и совершенства, нежели я в самом богатом натуральном кабинете.

Многочисленные скопища животных теперь исчезли, но многие жители лугов еще в деятельной работе. Червячок, которому каждый маленький стебель травяной кажется высоким и толстым дубом, ползет еще и теперь за пищей и удовольствием. Для нас, человеков, теперь многое, кажется, умерло; но не так это для Отца творения, имеющего влияние и в потребности безымянных насекомых и разумеющего язык их: дабы и я разумел его и учинился мудрейшим! По размерности излишне долгие носы и ноги аистов и куликов научают меня полезное предпочитать красивому. Болтливая пигалица, отрывающая своих детей, показывает мне образ любящих собственность родителей, которые столько хорошего наговорят о своих детях, что, наконец, соблазнители возжелают испортить их.

Самые прелестные сцены мира по большей части имеют плачевные следствия; но не так это в Природе, в которой совокупляются стихии для явления нам земли в красоте велелепной, изображающей, некоторым образом, прежнюю красоту ее. Краска лугов укрепляет зрение; пение птиц, сопровождаемое кваканием лягушек и гудом порхающих насекомых, увеселяет мой слух; путь наш устлан коврами; никакое весеннее лечение не может быть столь приятно и полезно, как бальзамический запах цветами испещренных полей. Прыгание агнцев и радостный рев рогатого скота готовят нам здравые питательные соки.

– На лугах исполняются намерения Твои, Боже мой, лучше, нежели в красивых городах. Но и спальня моя да исполнится теперь еще хвалы Твоея! всякое благо Тобою сотворено, ничто не будет мне благом, кроме Тебя.

4-е («Коль небо на меня с щедротою взирает, не внемлю! пусть земля клянет и порицает»)

Коль небо на меня с щедротою взирает,
Не внемлю! пусть земля клянет и порицает.
—
Имя мое на небе произносится. Иисус называет меня Своим, Ангелы именуют себя братьями моими, сколь бы одежда моя ни была худа, сколь бы судьба моя ни была плачевна. Прославленные родители беседуют о мне с предками своими, яко о вверенном им драгоценном залоге, и желают узреть меня некогда в сообществе своем.

Се суть благодетели мои! Но я пойду далее и насыщусь честью, какую только небо даровать может. Итак, чувствуй достоинство свое, сердце мое! имей усердное почтение к самому себе и презирай грехи. Внимай, как рассуждают о мне на небе! Оный трепещущий старец, который за несколько лет перед этим, как изверженный, лежал на улице; который во весь год на пищу, удовольствие и одежду не имел столько, сколько многие развращенные в пьянстве проливают, или чем жертвуют новой моде: этот нищий есть теперь блаженный житель неба. Тогдашнее мое подаяние, (почто же было оно столь мало!) дружественные мои слова, слеза, извлеченная благодарностью eгo из очей моих: все это служит ему теперь причиной к хвале Бога. Сколь велика будет радость его, когда он возможет некогда представить меня Иисусу и сказать: этот человек, Спаситель мой! успокоил меня во имя Твое; а Иисус будет ответствовать: это он сотворил Мне! – В самом деле люди не слишком высоко ценят деньги. Упоить себя ими, посредством их нажить себе льстеца и болезнь, есть удить рыбу золотыми удами. На старый грош смотрю я с почтением, подумав, что на небе упомянется о нем, и что он, будучи употреблен благо, в день Суда оценится дороже иной Орденской ленты. Сколь блаженными могут сделать нас деньги! Если же они не делают нас таковыми, то суть поддельные монеты.

Мне бы необходимо погибнуть надлежало, говорит другой блаженный, если бы Ты, Боже мой, не послал ко мне этого Ангела хранителя (тут произносится имя мое), который своими увещаниями, а более житием своим принудил меня переменить образ мыслей моих, ставший для меня уже второю натурою. И мне известна добродетель его! восклицают еще иные небесные гласы: меня возбудил он к молитве, меня к благодарению, меня к спасительным размышлениям! О дабы скоро скончались лета испытания его! вечно бы мы с ним возрадовались. Родители и наставники мои участвуют в моем триумфе, а Иисус обещает им, что скоро буду я с Ним в раю.

Не излишнею ли надеждою ласкаюсь я, бедный, и могу ли ожидать таких выгодных суждений от духов чистых? Подания мои не так ли были малы, увещания и примеры не так ли слабы и беспорядочны, что столь величественных плодов мне и уповать невозможно? Не всегда ли останавливался и на половине дороги? Не вкрадывались ли в добрые дела мои посторонние намерения и небрежливость? – Но ты, Господи Иисусе, прощаешь меня; ибо я искренно обвиняю себя. Итак, в уединении пред Тобою буду внимать небесной хвале моей, и эти гласы станут побуждать меня к добру сильнее, нежели все соблазнители ко злу. Если и небо хвалит меня, то могу сносить злословие земли. Благочестие возвышает человека выше самого его. Он себя ни во что ставит, а имя его уже на небе славится.

5-е («Ад, может быть, уже уверен точно в сём, что в гибель я теку пространнейшим путём»)

Ад, может быть, уже уверен точно в сём,
Что в гибель я теку пространнейшим путём;
Смеется, яростно конец мой зря известный.
О горе! если я вступил в союз с ним тесный!
—
Имя мое в аде произносится. Осужденные жалуются, что во мне погрешили; скрежещут зубами, что отвергли совет мой; проклинают себя, что ко греху прельстили меня. Ах! гласы эти, кажется мне, знакомы. Неужели это – Боже мой! я не дерзаю сказать ужасной этой мысли.

Что слышу? Как рассуждают обо мне в аде! Там жалеют обо мне! – Боже мой! не сам ли ад согласен в этом с Тобою? Не все ли сожалеют о мне, кроме самого меня? Охриплый глас взывает к блаженному, из ада пошлется ко мне Ритор, дабы и я не пришел в место мучения. Ибо иным осужденным еще бы труднее было осуждение мое, если бы услышали они угрозы мои. Итак, увещание из ада! – Но горе мне, если Иисус, Моисей, Пророки и Евангелисты не трогают сердца моего! Молчите, несчастные! Не ужасный пример ваш, но любовь к Богу должна сделать меня благочестивым и сердце мое сохранить во Христе Иисусе. Страха нет в любви, но совершенная любовь изгоняет страх. Страшащийся не имеет надлежащей чистой любви к Богу. Не всеблагой Творец, но падшие Ангелы и человеки сотворили ад.

– Спаси меня, Господи Исусе! без Тебя погибну. Осужденные вещают теперь истину. Правда, правда! я был жестокосерд и оному отверженному подал повод к воровству и другим грубым грехам. К сожалению, обвиняет меня этот ревущий страдалец справедливо: я обольстил его, или его исчадие; я сократил его жизнь, следственно и время благодати для него; кровь его на голове моей. О, дабы я всегда был обиженным! Горе мне, что я некогда обольщал, обманывал и заставлял других грешить! Хотя я и подкупал землю, хотя здесь и все под личиною: однако же грехи мои, как ужасные громы гремят в горах адских. Человеки, бывшие за несколько лет пред сим идолами, или палачами моими, достойны теперь моего сожаления, если им может быть то полезно. Некоторые из этих отверженных, может быть, желают, чтобы я поскорее сделался участником их злосчастья, а другие желают моего обращения и блаженства. Таким образом, это мрачное царство между собою несогласно. Пороки терзают здесь душу, а там еще и более.

Какая тихая летняя ночь! Тем внятнее слышу я вопль нижнего мира. Вижу, кажется, грозные телодвижения, сверкающие глаза; я слышу проклятия – однако ж.

Дух злобы надо мной днесь власти не имеет.
О, Боже! согрешил я пред одним Тобой!
О грешнике отец во сыне сожалеет:
Напрасно сатана владеть намерен мной;
Пусть собственность свою в добыч он получает;
Но я принадлежу Спасителю Христу:
К Его Божественну стремлюся течь Кресту;
За грешных Иисус из ребр кровь источает.

6-е («В Натуре все пременно есть; но в Боге измененья несть»)

В Натуре все пременно есть;
Но в Боге измененья несть.
—
За сто лет перед этим были столы эти и стулья, меня окружающие, отчасти жидким телом; так равно и книга эта, да и самое тело мое, бывши, может статься, на тысячу миль рассеяно по всем стихиям. Огонь или гниение распустит некогда все окружающие меня вещи снова в Хаос, из которого возникнет опять новое творение. Хотя распущение это в твердых телах бывает и гораздо позднее, нежели в мягких и жидких: однако же и самый металл с мрамором, наконец, истлевают. Египетские пирамиды исчезают, и самые Альпийские горы некогда дождем смоются. Совсем бы нельзя было узнать земли, если бы она могла существовать миллион лет.

Бог еще ближе показывает нам превращения в царстве Натуры. Снежины споспешествовали приготовлению нашего хлеба в теперешних классах. Мартовской дождь участвовал в образовании тюльпана и теперь еще участвует в благовонии розы; а так называемая крупа, шедшая в апреле, превратилась отчасти в сок вишен. Теперь эта рука моя, эта нога моя, через десять лет будут они мне так незнакомы, что в других телах стану ими гнушаться, льстить им, есть или топтать их. Только при воскресении мертвых оканчивается это круговращение, и я буду иметь очищенное и нетленное тело.

Если бы мог я целой год присматривать за водяною каплею, вмещающей в себе земляные, воздушные и огненные частицы: то в каждый бы почти месяц нашел ее в переменном виде. В январе нашел бы ее может быть в снеге, в мае в цветах, в сентябре в сливе, а потом в мясе, костях, или волосах. Разумеется, что капля моя разделилась бы в это время на бесчисленные капельки и атомы, и всасывала бы в себя иногда силы, подобно человеческому телу, а иногда снова испускала их из себя паром. Но дайте самому мудрейшему свободное время, увеличительные стекла, терпение; дайте ему все ваше остроумие, власть Царей ваших: при всем том он не поймает капли, ибо Натура непроницаемою завесою закрыла центр работ своих. Не успеем сказать слова, а дождь уже пошел и процедился через землю, листья и кору так, что вошел уже в состав частей твердого тела; зрелище снова украшается, когда является опять солнце. Дождевые капли оставили питательные частицы, которыми они обременены были, а всосали напротив того иные для других растений, и поднимаются паром опять в воздух к произведению новой пользы. Коротко сказать, человеческой разум утомляется, рассматривая чудесные свойства водяной капли.

Но и для чего заниматься разуму моему парами, водяными пузырями и малостями? Для этого дух мой слишком велик, или слишком мал. Мне не надо при них останавливаться, и они ускользают от исследований моих, дабы я возвысил мысли свои к Непременному. Пусть переменяется комната моя, тело мое и Натура: это будет забавою моею, а не главным предметом моих размышлений. – Единосущий! исследование Тебя и заповедей Твоих будет радостнейшею работою моею. Если и земля с переменными своими явлениями стол приятна, то какие же разнообразные радости, Боже мой, ожидают меня там, где каждая планета есть книга и каждое солнце училище! Теперь сон превращает меня в мертвого, но скоро смерть превратит меня в живейшее и совершеннейшее существо.

7-е «Теперь, когда меня грех люто угнетает, томится дух во мне, болезненно страдает; но некогда от зла освобождуся я»)

Теперь, когда меня грех люто угнетает,
Томится дух во мне, болезненно страдает;
Но некогда от зла освобождуся я:
В едином сем живет утеха вся моя.
—
Теперь имею некоторые добрые чувства, и мог бы победить иное посредственное прельщение ко греху; а особливо потому, что и усталость не мало мне в добре помогает. Худая похвала для добродетели моей, что она имеет нужду во внешних подкреплениях! Но при всем том слабые мои добродетели кажутся мне иногда столь сильными, что вознамериваюсь созидать на них небо.

Я, слабый человек, часто имею добрую волю, нередко решусь; но если Бог не уничтожит некоторых препятствий, то я ничего не сделаю. Не много таких людей в мире, которые не прервали бы благоговейных мыслей моих, если бы вошли теперь ко мне в комнату. Состояние, воспитание, темперамент, временные выгоды, кипящие страсти и разные случаи – если это вычту, то что такое будут гигантские добродетели мои? По крайней мере есть все это только отдаленное вспомогательное средство к добродетели, но самой добродетелью никак назваться не может. Столица её надлежит быть в разуме и сердце, и, если рождается она не от любви к Богу и ближнему, то есть найденыш, которого принял я для того, что он положен был ко мне на пороге. Ах! истинные добродетели рождаются по большей части в болезни! в громком смехе рождается один только грех, и мне бы надобно было дойти уже до высокой степени в Христианстве, чтобы исполнять все добродетели по полной воле своей, т. е. без малейшего во всем себе принуждения.

Итак, положим, что я ныне по образу исчисления моего исполнил великую добродетель: что она будет, если я принужден буду отвечать на следующие вопросы: сделал ли бы я это доброе дело, если бы был двадцатью годами моложе или старее? Не есть ли оно единое следствие того, что вселили в меня привычка, мода и благопристойность? Что бы сделал я при жарчайшем или хладнейшем темпераменте, на престоле, или в состоянии нищего? Мог ли бы я исполнить добродетель эту во всяком часе дня, даже и в самой болезни? Не вмешивались ли тут и страсти, т. е. честолюбие, тонкая мстительность, мягкосердечие, хорошее знание собственной мирской пользы? Старался ли бы я сыскать случай к добродетели этой, если бы он сам не открылся мне и если бы, так сказать, я почти не принужден был к делу моему?

– Великий Боже! что есть я? При всем том могу еще быть и слабее. Несчастья, болезни и пороки выходят против меня в поле. Чем буду безопаснее, тем легче победят они меня. Грех же обыкновенно надевает на себя платье нашего цвета и неприметно смешивается с домашними нашими. – Еще об одном спросить мне себя осталось: во сколько и в какие именно грехи думаю еще впасть в течении жизни моей? Если вторично отниму упомянутые клюки добродетелей моих, т. е. состояние, слепые страсти, или временные цели, то по наружности столь твердое тело добродетелей моих вдруг сожмется. Я есть и пребуду в жизни этой младенцем. Великой премудрости и человечество превышающих добродетелей небесный Отец мой теперь от меня и не требует: только леность и злоба делают меня недостойным любви Его и будущего моего определения. Да хотя бы я и поступал иногда хорошо, однако ж сколько еще времени проигрываю и просыпаю! – В этом размышлении взираю на Тебя, Искупитель мой, и нахожу, что Ты для меня необходим, и что любовь моя к Тебе должна возрастать более и более.

8-е («Отче! – небеса и земля называют Тебя Господом; но мы, искупленные, ожидаем у Тебя наследия нашего»)

Отче! – небеса и земля называют Тебя Господом; но мы, искупленные, ожидаем у Тебя наследия нашего. Общий Отче наш! о дабы мы единодушно были чадами Твоими! в рассуждении этого все величие земное ничто есть. Еще можем именовать Тебя Отцом; но в аде трепещут от Тебя, яко от Судии. Иже еси Бог наш! почто чего-либо страшимся? Завтра перестанут существовать человеки, но Ты все таковым же на небеси пребудешь. Да святится имя Твое! да будет нам мир мал, един же Ты велик! Ангелы! покланяйтесь Ему; некогда и мы соединим гласы наши с гласами вашими. Но и здесь да приидет царствие Твое, и да будет нам ежедневно известнее. Каждое время года, каждая тварь и каждый случай, но гораздо еще яснее Библия может научать нас ближайшему Тебя познанию. Более и более возвеличивайся для нас в царстве Натуры и Благодати! Да будет воля Твоя! не только благих чувств, но и дел ожидаешь Ты от нас. Все, даже и самый попранный мною червь исполнял намерение Твое: исполнял ли оное я? Управляй же по благому расположению Твоему, яко на небеси, куда злоязычие не достигает: тако и на земли. Не только на краю могилы, но и теперь воля Твоя буди нашею волею.

Теперь, Отче, ниспадает молитва наша на землю. От величественных свойств Твоих нисходим к нашим и требуем хлеба. Хлеб драгоценен и для Монархов наших; он есть наш насущный питатель, и без него жить никому нельзя. Но от овцы ли, или от шелкового червячка должны мы получать себе одежду, это Тебе известно. И друзьям, благодетелям, наставникам и начальникам нашим даждь столько чтобы они с нами дар свой разделить могли; но мы не будем обожать их за то: ибо Ты только даешь всем нам. Я не могу насытиться и ликовать там, где другие стенают. Итак, даруй нам всем: мы братски разделимся, зная, что излишнее принадлежит бедному. Днесь сохрани нас, Отче! завтра либо совсем не будет нам нужды в земной нище, или мы снова будем Тебя просить о ней. Да и что такое богатейшие столы, если грех и смерть покрывает их! Итак, оставь нам ради Христа долги наши: сердце и разум ревностно стремятся грешить пред Тобою и пред ближним. Оставь нам долги наши, якоже и мы оставляем должникам нашим. Сколь велика милость Твоя! Ты хочешь простить нас, если мы простим ближнего нашего, нас оскорбившего: но может ли он когда-нибудь быть пред нами столь виновен, сколь мы пред Тобою всегда виновны бываем? Но дабы мы перестали умножать грехи грехами, то ниспошли нам подкрепление и не введи нас во искушение. Ах! небо и ад весят добродетели наши, и мы слабы, яко Петр. Помоги же нам; загради нам путь ко греху, и скрой от нас прелести его. Не оставь нас, но избавь нас от лукавого. В этом мире, греху порабощенном, едва ли можно освободиться от всякого зла; но посредством смерти внидем мы из этой слезной юдоли и преселимся – куда? – в блаженную вечность, где нет никакого зла.

Отче! мысли наши снова к небесам возносятся, и дерзают слагать будущую нашу хвалебную песнь: свят еси Ты, яко Твое есть царство. Ты должен ниспослать нам помощь: Ты еси Господь, а мы подданные Твои. Чем менее мы, тем более Ты, Твоя есть благодать и сила. Здесь можешь нам помочь, а там будешь нас – судить. Тебе единому буди поклонение и слава, и честь. Ты, конечно, поможешь нам, Отче наш: стенание и страдание не прославляют Тебя, но прославляет Тебя оказанная помощь. Будь же милостив ко мне во веки веков, а не только в этой минутной жизни нашей. Кто здесь молится и хвалит, тот способен к вечному блаженству. Благослови меня к оному и услыши молитву мою; ибо она с сердцем моим согласна. Признаю, обещаю, надеюсь и запечатлеваю все, вещая с верою Аминь.

9-е («О, Боже! казнь Твоя умеренна всегда; е хочешь погубить Ты грешных никогда»)

О, Боже! казнь Твоя умеренна всегда;
Не хочешь погубить Ты грешных никогда.
К спасенью нашему ссылаешь Ты страданья;
Священный Крест Твой дар и верх благодеянья.
—
Хвалить премудрость Божию тогда, когда Она действует сообразно желаниям и понятиям нашим, есть, некоторым образом, хвалить самих себя; да это же и для самого простого человека не трудно. Но открывать Божественную любовь и премудрость там, где народная толпа, Бога забывшая, поносит и вопит, это есть достигнуть высших классов в училище этой жизни.

Война – только скука, корыстолюбие и любочестие находят в ней красоту: невинность и добродетель со слезами закрывают от нее лицо своё. Может быть обе стороны (что почти во всякой войне бывает) правы и не правы. Война есть усмирение и наказание, Богом посылаемое: но поэтому-то самому и надлежит ей иметь свою пользу, или свое добро. Да и действительно благодеяния Божии в войне очевидны. Если кровь человеческая, дома, леса и товары суть важнейшие вещи, единственно определяющие счастье или несчастье человечества: то война, конечно, ужасна. Но если мы положим на весы и Религию, познания, изобретения и развязки судьбы человеческой: то язычок пойдет на другую сторону. Правда, что все, начинающие бесполезные войны, суть враги рода человеческого, и достойны того, чтобы утопить их в море слез и крови, ими пролитых; правда, что война есть наказание свыше и пагуба многих добродетелей и человеков: однако ж имеет она и добро свое; ибо попускает ее Бог.

Что, если бы никогда войны не было? – Можно поручиться, что люди не были бы столь благоразумны и счастливы, как теперь. Война подобна сильной лихорадке, разделяющей загустения в теле и изгоняющей ядовитые соки. Война приводит в движение народы и напрягает все силы человеческие. Народ, подвергнувшийся нападению неприятеля, научается от неё, становится осторожнее, воздержаннее и храбрее. Крестовые походы за семь или восемь сот лет перед этим просветили разум народов в обхождении одного с другим. Может быть, через несколько времени воспалится в Турции та искра Христианской Религии, которая в недрах её в то время заронена была. Не упоминая уже того, какие геройские добродетели война рождает, к какому великодушию подает она случай. По прошествии многих столетий видят иногда счастливые следствия войны, которая похищает имение и жизнь, но не может похитить вечного блаженства у того, кто боится Бога. Войну можно еще сравнить с Египетским Нилом, сперва в ужасной ярости затопляющим все окрестности, но после производящим плодородие в целой стране.

– Благий Отче! Ты несравненно милостивее, нежели человек думает. Един Ты наказанием благотворить можешь. Прости нас, если мы чрезмерно чувствительны и при всяком милостивом усмирении жалуемся и вопием: насилие! Есть ли такое зло, которого бы Ты, Господи, к добру не обращал? Буде в эту ночь поднимется буря, возгремят громы, и пламенная молния беспрестанно будет пресекать небо; буде болезнь пробудит меня и страдание место сна заступить: то надобно только вспомнить, что Христианину все в добро обращается. Как безопасно и мирно можно заснуть под рукою Твоею!

10-е («Страданья здешние возмогут ли сравняться с блаженством вечности, основанным для нас?»)

Страданья здешние возмогут ли сравняться
С блаженством вечности, основанным для нас?
Единый мучимся и терпим здесь мы час,
Но тамо без конца сим будем наслаждаться.
—
Хотя бы я и в такой был бедности, в таком презрении, в такой болезни, что самый бы жестокой враг мой сжалился надо мною: однако ж един взор в блаженную вечность представит мне землю гнилым челном, и я пожелаю выйти на берег. Кто умеет найти небо, тот здесь не многого искать станет; ибо предвкушение блаженства есть высшее на земле благо.

Я умру – с восхищением промолвлю к этому: я буду блажен, так блажен, что смятение и шум всей земли нимало не будет меня беспокоить. И тогда, всеблагий Боже мой, узрю небеса, дело рук Твоих. Все звезды и миры, которые видимы здесь острейшим оком, суть только предхрамие велелепных обителей Твоих, в которые Ты примешь меня. Тогда не будут уже мысли мои зависеть от времени, пространства и тела: тысяча лет будет тогда, как день один, и не будет ничего столь отдаленного, чего бы я в единое мгновение ока узнать не мог. Освобожденный от алчущего, утомленного и больного тела, просветленными чувствами буду зреть Бога лицом к лицу, и получу такие ощущения, о которых земля не имеет никакого понятия. Вопрос, как и для чего, приводит здесь Академии часто в великое затруднение; но там, подумав только так спросить, увижу вдруг самую вещь. Что здесь было хорошо, то будет там еще лучше. Теснейшее соединение с блаженными духами будет для меня счастливейшим обществом, которого никакие уже злодеи расторгнуть не могут, как то здесь бывает. В самом этом мире чистая совесть может уже дать нам силу сносить жестокость врагов и темниц: там же отверзется предо мною Святая Святых, ни к чему не буду нечисть, все возмогу увидеть и получить.

Увижу всякую судьбу человеков, увижу еще и судьбы гораздо древнейших духов. Путь планет, полюсы солнцев, двигательную силу тел мира, и все, что Бог предлагал некогда на ответ рабу Своему Иову: все это узнаю там, буду удивляться и употреблю на изобретение высших мыслей. Северное сияние, магнет, связь души с телом, попущение зла, и все, чему и самые мудрейшие на земле человеки только верить должны, не могши этого никак основательно исследовать: все это будет там одним из первых уроков моих. Воплощение Иисуса, любовь Бога к грешникам, Святая Троица: и эта глубочайшая бездна премудрости, не будет от меня некогда сокровенна. Сердце мое будет ощущать и желать только того, что самый просвещенный разум одобряет, и что приносит с собою истинное счастье; не буду уже иметь раскаяния, горести, врагов; не буду падать; буду мудр, невинен, благ – коль блажен буду я, Боже мой!

Блажен во веки веков! Блажен без исключения, беспрестанно, вечно! И всем буду наслаждаться ради некоторых немногих разумных действий и мыслей, которые и здесь уже услаждали лета мои? – Но не излишним ли ласкаюсь, и не теряется ли воображение моё в одних мечтах? Нет, я обещаю себе весьма еще мало. Неизречены суть будущие радости мои, неизречены и верны. Бог, Небеса, Откровение, рассудок, естество добродетели и порока, ручаются мне за то. Безумно сомневаться в обетах Божьих. По прошествии нескольких ночей буду уже там.

11-е («Все, что имею я, Тобою получил: Ты дух и душу мне, и тело сотворил»)

Все, что имею я, Тобою получил:
Ты дух и душу мне, и тело сотворил.
—
Положим, что я и много доброго от людей получил; однако ж все это есть самая малость против того, что мне Бог даровал. Самые родители мои, эти величайшие мои благодетели, произвели меня в мир по невольному побуждению, да и не совсем бескорыстны при том были; ибо что делает даром корыстолюбивый человек! За свое воспитание ожидали они славы, радости и подпоры в старости. Все прочие подаватели были еще корыстолюбивее, и по большей части старались нанять меня работать в своих рудокопнях. Не многие ли бы захотели превратить нас в черных своих невольников!

Человеки могут сообщать только то, что им Бог в руки дал. Да и сколь безрассудны бывают они при раздаче своей! Иногда нет у них достаточного проницания: хотев дать сахар, дают яд; хотев увеселить, ввергают в продолжительную горесть. Иногда намерения их бывают так подлы, что мы, если бы узнали их, захотели бы лучше терпеть голод, нежели есть их хлеб. Привязанность их к собственной пользе бывает иногда столь велика, что миру погибнуть бы надлежало, если бы зависели от них дожди и сияние солнечное. Они бы с охотою отдали на откуп воздух, а пение соловья в рост, и конечно бы потребовали громкой хвалебной песни за всякую розу, которой бы они не сорвали. От чего столько рубцов на лице и руках? От чего так рано седые волосы и бессонные ночи? Для кого проливается ручьями пот, реками кровь? За кого получили раны, для кого онемели члены наши? Столько Бог не требует: но в человеческой службе это обыкновенное жалование. Не редко желают они, чтобы мы сделались для выгод их глупцами и скотами.

Вышедши из рук наших родителей, учителей и свыкнувшихся с нами друзей, находимся в чужой земле, в которой нас и туда и сюда толкают и за всякий дружелюбный вид лица хотят с нас взять деньги. Да и до чего же простираются все услуги, которых от людей ожидать могу? Благодетельная рука закроет мне некогда глаза: не достойна ли целования рука эта? Меня положат в гроб и в заключение всех благодеяний зароют в землю: не есть ли услуга эта услуга нежная? – Правда, да только за наличные деньги. И тлеть не дают нам даром; надобно откупить место для гниения. Все на земле стоит обещания, денег, труда, а иногда и чистой совести.

– Творец мой, Коего любовь превосходит самое дерзостнейшее желание мое! Твои требования некорыстолюбивы: Ты требуешь блаженства моего. Ты даешь для того, чтобы давать еще более. Всякие благие и совершенные дары исходят свыше от Тебя, Отца солнцев и миров. Почто я ползаю и плачу перед человеками, а к милости Твоей имею столь мало детской доверенности! Меня бы почли незаконнорожденным сыном, если бы я столь хладен был к родителям своим, сколь хладен я к Тебе. И что же есть нынешняя любовь Твоя против той, с которой Ты в день суда воззовешь ко мне: гряди, благословенный! наследуй царство, которое уготовано тебе от начала мира! – Когда же весь мир для меня будет водяным пузырем; когда весь человеческой род только одною за меня молитвою возможет мне оказать милость; когда быстрый или остановившийся пульс предаст меня в руки Твои: тогда, Господи Иисусе, даруй мне блаженный конец. О дабы я никогда не служил человекам более, нежели Богу! Воздух, которым теперь дышу; сон, которого ожидаю; небо, которым утешаюсь, если мне в эту ночь умереть надобно: кто может мне даровать все это, кроме Бога?

12-е («Хотя греховный путь сначала есть прекрасен, но при конце своем стремнинами ужасен»)

Хотя греховный путь сначала есть прекрасен,
По мягким муравам ведет и по цветам:
Но при конце своем стремнинами ужасен;
Разверты пропасти встречает путник там.
—
Сумасшедший не может связно думать, смешивает понятия не предвидит никаких следствий дел своих и не печется о своем благополучии: раб порока в этом ему подобен. Почему грех есть некоторый род сумасшествия, или пьянства души?

Хотя сначала и бывает грех приятнейшим провождением времени; он ласкает нас подобно молодому тигру и делает забавные прыжки: однако ж со временем растерзает он того, который подле него спит. В молодости своей кажется он умным и приятным, но, пришедши в совершенный возраст, явно показывает свое сумасшествие, так что к смеху его сказать должно: ты бешен! а к самому греху: что творишь? Пороки детей смешны: несносны они в стариках.

Молодой человек не дотрагивается до ларчика своего: какое благоразумие! Со временем лишает он себя всех удовольствий и друзей, чтобы только разбогатеть: какая глупость. Наконец, дрожит он от холода и умирает от голода при полных сундуках: тут явно уже сумасшествие. Гордец, который умирает для того, что от черни (которою почитает он почти всех людей, кроме себя) низко ему принять помощь; мот, который, наконец, со всем своим семейством ходит по миру; сладострастный, которого несут в больницу; завистливый, который гложет сердце свое от того, что другие радуются; игрок, который входит в бедность, в болезни и в презрение; старая кокетка, которая выходит замуж за распутного молодого человека, обирающего её и после сгоняющего со двора; льстец, ожидающий счастья своего не от Бога, а от порочного и болящего человека; так называемый охотник, который любит лучше говорить о собаках, нежели о солнцах и вечности; да и всякий грешник, живущий здесь так, как бы ему никогда не умирать: — не все ли они суть люди безрассудные, которых поступки заставляют всякого разумного человека пожимать плечами? Положим, что вне сферы господствующего порока своего и могли бы они быть благоразумны: однако ж и многие помешенные только по временам и при некоторой возбужденной идее показывают свое безумие; у каждого дурака есть час свой.

Итак, пороку надобно только созреть, достигнуть только некоторой высоты, чтобы показать свое безумие. Крепкие напитки ослабляют разум: такое же следствие имеют и продолжительные злодеяния; ибо разумная воля рано или поздно заражает и разум. Да и может ли грешник утвердить степень, до которой дойдет бурная его страсть? Грех с лаской манит нас к свесу крутой горы; схвативши нашу руку, несколько шагов сводит он нас осторожно; но нечаянно теряем мы равновесие, а он со злобной радостью мчится с нами в бездну.

Только заповеди Твои, Боже мой, умудряют сердце глупых. Да избегу под надзиранием Твоим всякого греха, дабы не потерять разума. Каким множеством глупостей должен уже я укорять себя! Но теперь искренно обещаю стараться приобрести всякие добродетели. Величайшее благоразумие состоит в угождении Богу. Почто многие разумные люди столь безумны теперь перед Богом и без сердечного благодарения за прекрасный летний день ложатся спать! Усердно благодарю Тебя, Отче мой! Ночь и зимние дни должны мне также быть приятны: к сему да приуготовит меня лето.

13-е («Страх Божий и любовь Его возмогут чтить»)

Страх Божий и любовь Его возмогут чтить,
И дар премудрости, жизнь света получить.
—
Половина шара земного не возглашает чести Божией, и за ничто почитается там высокая должность благодарить Бога. Что же делает другая половина людей? Некоторые делают упреки небу, а иные друг друга обожают. Чем более обогащает грешника Провидение, тем он неблагодарнее. Как же удивляться, что бывают болезни, недород, обнищание и тысяча других наказаний? При беспрерывном благополучии все почти люди становится грубы. Сколь мало прославляется Бог за золото и серебро!

Благодарение – есть единая заплата, которую мы Небу сделать можем. Богохваление есть приятнейшая жертва, какая только от земли восходить может. Главный грех, от которого многие умирают вечною смертью, есть неблагодарность. От царского престола до ложа больного, от колыбели до кресел, есть ли одна минута, есть ли какое-нибудь состояние, есть ли какое-нибудь пространство, которое бы не было исполнено благодеяний Божьих? Самый бедный во весь год мог бы ежедневно лишаться некоторой части благосостояния своего, и при всем том все еще быть человеком. Ho грешники делают счеты свои подобно банкротам, складывают недостатки, а имущество свое скрывают, или объявляют чужим.

Благодарение – есть основательнейшая мудрость человека. У меня нет кораблей, пашен; у меня не хороша кожа; люди меня не хвалят: сего требовать могут дети и глупцы; но размысли, какими незаслуженными тобою благами обладаешь, без коих бы ты прожить мог? На это потребно более разума, нежели на подражание модам и на уразумение некоторых обрядов мира. Оскорбить героя, мудрого и другого достойного человека, есть на языке нашем поступить грубо и дерзко; но роптать против небесного Отца, хотя и окружены мы благодеяниями Его, есть на языке большого мира поступать надлежащим образом. Как! благодарящий Бога за бытие и благосостояние свое есть пустосвят? Ожидающий от Неба более, нежели от земли, есть Пиетист? Разве не слышите тысячи голосов, увещающих повсюду к похвале Бога? Слышу увещания эти, исторгаюсь из толпы неблагодарных питомцев и детей, и говорю языком Религии:

– Хвала, неизглаголанная еще теперь для меня хвала, исполняет душу мою. Во Христе Отче! (с этим новым именем открываются мне новые виды в благодеяния Твои) Отче мой! Бог, Искупитель мой! кто есть я, как существую и все еще могу делать выбор между небом и землею, хотя этого права и давно бы уже я лишиться мог! Сколько благодеяний получил я от Тебя в протекших годах жизни моей! Но все эти благодеяния суть, как утренняя заря при возглашении петела (петуха). Утро милости Твоей наступит только после смерти моей, и в вечности взойдет она, как солнце, никогда полудня не достигающее; там, где хвала Твоя будет моею пищей, забавою и упражнением моим. Итак, здесь всего лучше научаться мне благодарить Тебя и этим косноязычным еще благодарением приуготовлять себя к оному совершеннейшему благодарению. Во всю жизнь буду хвалить Бога и славить Его в песнях за то, что здесь живу. Когда же засну, то каждый удар пульса буди хвалебною песнью Тебе, Господи Боже мой!

14-е («Коль чувства человек в себе свои скрывает,  их сладости тогда отчасти лишь вкушает»)

Коль чувства человек в себе свои скрывает,
Их сладости тогда отчасти лишь вкушает.
—
Кто сделал более в жизни, тот более жил. Но это бывает двояким образом. Человек может жить скорее, ускоряя, или умножая действия свои. Излишняя пища, излишнее удовольствие, излишняя работа, или излишнее напряжение мыслей, прежде времени доводит нас до старости. Ибо что, с одной стороны, поспешностью выигрывает, то, с другой стороны, ослаблением проигрывает. Жить слишком медленно, или скоро, есть делать насилие Натуре. На девятом году прочитать уже сто книг, а на сороковом не прочитать еще ни одной порядочно, худо: и то, и другое производит уродов. Время подобно стали: если не употребить ее в дело, она заржавеет; если слишком много станешь ее тереть, то она испортится.

Есть лучшее средство пользоваться временем, а именно, можно жить более. При этом не напрягается чрезмерно ни душа, ниже тело, а проживешь долее. Все искусство состоит в этом: живи с другими и в других. Люди по большей части живут только для себя, т. е. ощущения их ограничиваются на двух аршинах с половиною в длину, да на одном в ширину. Но это есть влезть в скорлупу свою, или вползти в самого себя. Человек! да бы счастливым быть, распространись; иначе жизнь твоя сморщится. Если не имеешь счастья, или позволения видеть кровь свою, текущую в детях, через что удваивается бытие твое: то плачь с печальными и радуйся с радостными; поставляй себя на место того человека, с которым ты обходишься. Таким образом, общество будет тебе приятнее, нежели тогда, когда бы ты одним собою ревностно занимался.

Доставляй простому человеку или порочному яснейшие или лучшие понятия, которые во всю вечность будут, иметь влияние на тебя и на него; доставляй работу праздному. Поступая так, и вне дома возрадуешься делами рук своих, с удовольствием увидишь рассеянные тобою семена распускающиеся и растущие, и почти ежедневно будет у тебя новая жатва. Молитва о тебе, радостное благодарение, спокойные лица, будут встречать тебя: и каково же награждение это!

Мысль, что для меня приятно только то, чем я сам наслаждаюсь, есть мысль постыдная. Глупец! сколь немногим можешь ты сам наслаждаться, и сколь мало знаешь ты истинную сладость! Разломи хлеб твой, раздели пищу и питие свое с нуждающимся: не только оставшееся на часть твою будет тебе приятнее, но и другою половиною насладишься ты в радостных благодарных взорах питомца твоего. Это суть царственные трапезы, когда голодные семейства омочают хлеб наш слезами! мы наслаждаемся ими и на одре болезни, и самым детям и наследникам нашим готовим через то прохладу. Это-то есть перевести хлеб свой через воду и в полноте наслаждаться жизнью. Кто нами живет, в томе живем и мы.

– Живый Боже! довольно ли я по возможности своей подобен Тебе? Не в одной ли этой комнате живу я? Не тогда ли единственно ощущаю благодеяния Твои, когда изливаются оные на главу мою? Кого я насытил, кого спас, кого утешил, кого наставил? Теперь молюсь: но и молитва моя была бы действительнее, если бы теперь многие молились за меня, как за своего благодетеля. Могу ли сказать: Боже! исполни то, чего желают мне бедные мои? А если бы я умер в ночь сию, то многие ли бы завтра о том плакать стали?

15-е («Всех тварей ко Творцу суть взоры устремленны; зрят свет Его они, и Им все оживленны»)

Всех тварей ко Творцу суть взоры устремленны;
Зрят свет Его они, и Им все оживленны.
—
Бог меня ныне милостиво напитал, а скоро и поле покроется для меня снопами. Буди Ему сердечное благодарение. Неутомимый Даятель! теперь, когда я в насыщении спать ложусь, в Америке встают миллионы питомцев великого Отца и на разных языках просят, чтобы наполнены были пустые руки их. Но и вокруг жилища моего есть множество еще питомцев у Тебя, Вседовольный, которые в лесах, на лугах, в земле и над землею, требуют себе во всю ночь пищи. Многие птицы, некоторые роды червей, совы и другие ночью едящие твари, теперь встают. Каждое растение требует пищи, каждое дерево движения. И всех нас одних после других питает и ободряет милостивый Бог. Так кладет мать одного из близнецов своих с сожалением на постелю, а другого с такою же нежностью берет к себе на руки и прижимает к груди.

Все твари имеют свои потребности, и для всех довольно Бога нашего. Но столовые гости, которые стараются только сохранить тело, требуют и получают еще всех менее. Молодым воронам дается пища, жадные орлы находят себе добычу; зерна, мясо, травы, кости, земля, волосы и множество другой пищи стоит на столе: велик в сем небесный Даятель! каждой твари дает собственную её пищу и притом в надлежащее время. Но пища, которой требуют от Него Ангелы и блаженные Духи, приводит меня в изумление, побуждает меня к глубочайшему поклонению Богу.

Уже самая любопытная человеческая душа ненасытима и на земле должна довольствоваться умеренной пищей. Если же подумаю о высших духах, которые в едино мгновение ока видят, понимают и охватывают воображением своим столько, что целые годы могла бы заниматься и насыщаться тем любознательность самого ученейшего из нас: то величие Бога нашего кружит слабую мою голову. Такую землю, какова есть наша в один, может быть, день исследует Архангел, все её многоразличности приводит в одну точку и так все осматривает, как осматриваем мы одну комнату и украшения её. Бесчисленные миллионы бессмертных духов стремятся беспрестанно к новым познаниям, а Бог разверзает милостивую свою руку и всех их насыщает с благоволением. Какие новые творения, какая глубина богатства познания и премудрости Божией! Солнечные миры суть для таких высоких духов легкая задача, и когда они выучены будут (для чего, конечно, многие тысячелетия потребны), тогда угасают. Но другие, от оных отличные миры, становятся опять новым училищем для Ангелов. Престанет ли когда-нибудь творить миры деятельнейший Бог? и не будут ли оные всегда подлинниками? Нет двух песчинок, нет двух травяных стебельков совершенно между собою сходных; каждая тварь единожды существует.

Неизмеримый, непостижимый Бог, всегда тем же пребывающий, но всегда новый в делах Своих! некогда и я с жаждущею душою приступлю ко престолу Твоему, и Ты напоишь ее реками познания и радостей. Но теперь есть еще младенец, люблю лучше играть; нежели учиться, и время свое употребляю по большей части на телесную пищу и сон. Здесь насыщаюсь только хлебными крошками, но некогда – о, как возвеличится душа моя, когда гроб и диаманты будут для нее ничем, и когда она станет рассматривать миллионы миров под ногами Твоими, Вседовольный!

16-е («Одеян славою, гремит Всевышний Сам»)

Волнение морей глас Божий воздымает;
Его велением нисходят бури к нам;
Он твердых гор сердца колеблет, сотрясает;
Одеян славою, гремит Всевышний Сам.
—
В нынешнее время не проходит, может быть, ни одного дня, в которой бы где-нибудь в Европе, даже и в нашей земле, не было грома и дождя. Из сего заключаю то, что польза грома и молний велика, и что они для нас нужны; да и в самом деле нужны они нам для многого.

Самой неученой селянин говорит о размягчении земли и плодоносности по грому и молнии. Всякому известно, что воздух очищается через то от жирных, соляных и серных частиц и для дыхания становится способнее. Дожди, идущие при громе и молнии и изливающие с собою на землю эти плодотворные соли, споспешествуют самым тем растению на полях и в садах. Но польза, производимая этой феноменою в нравственном мире, или выгода, приносимая ею духу человеческому, гораздо еще более.

По Слову Божьему молния и гром сообщают, кажется, самые благоговейнейшие понятия о Творце. Во время великого грома трудно поносить Религию; и кто прежде говорил только о Натуре, или творении, тому невозможно тогда не подумать о самом Творце. Ласкаются знать материалы грома, однако ж действия его приводят в ужас. «Глас Господень над водами; Бог славы возгремел» (Пс. 28, 3). По этому Давидову изречению гром во многом подобен Священному Писанию: это потрясает и творит плодоносными жестокие сердца, а оный землю.

Многих людей повергал ужас грома, подобно Саулу, на землю, и приводил тогда к Богу: неоспоримо, что при продолжительных громах все грехи уменьшаются кроме лицемерства. Сколь поучительна тогда для благочестивого мысль эта: «грех уронил теперь из рук своих свинцовый скипетр, и управляет Бог; по крайней мере при этом Божием велелепии грешники будут несколько честнее».

Но не мог ли бы гром быть безвреден и не убивать никого? Нет! Добродетель бы более от этого потеряла, нежели выиграла. С оным Римским Императором захотели бы Богу подражать в громе, молнию употребили бы на освещение срамных дел своих, да и самое здравие потерпело бы, потому что с легкомысленностью стали бы смотреть на молнию и на дожде разгорячились. Но великаны земли этой Бога забывшие, трепещут тогда еще пред Господом своим и почти опять веруют во Слово Его. Величественно гонит нас Всеблагой Бог в уединение, и самое лучшее и безопаснейшее положение во время грома бывает то, когда мы, будучи удалены от стены, окошка и печи, сидим тихо и спокойно уповаем на Бога.

– Тако и среди ослепляющих молний сиияет благость Твоя, Отче мой! и ревущий гром превращается, наконец, в тихую гармонию. Всякое мнимое зло, Тобою попускаемое, имеет самую благую цель и в миллион раз на весах легче добра. Гром, молния, град, болезнь, ночь и смерть, суть истинные и великие дары, если их детски приму от Тебя. Велик Ты, велик и благ. И если в ночь пробудит меня гром, то с некоторым трепетом признаю, что Ты велик, велик и благ!

17-е («Блистанья солнца зря, народы веселятся и в утрени часы благодарят Творца»)

Блистанья солнца зря, народы веселятся
И в утрени часы благодарят Творца;
Когда в безвестный Юг лучи его стремятся,
Ликуют и тогда и хвалят всех Отца.
—
Бедные жители огненной земли суть самые южнейшие народы из тех, которые нам известны. Но не населил ли и южной полюсь Тот, Который населил север? Положив это только возможным, получим мы новую причину прославлять Бога.

Жители обоих полюсов бывают попеременно покрыты полугодовою ночью и костенеют от стужи. Когда один радостно восклицает, узревши признаки дня, благословляет первые лучи солнца, и когда все живущее в живейшем веселии оставляет свои хижины и каменные расселины, которые между тем для многих сделались гробницами: тогда стенает другой и трепещет, зря наступление долгой страшной ночи.

Теперь выше и выше восходит утренняя заря в глазах жителя южного полюса; теперь является ему слабый луч солнца; наконец, видит все, и упадает на колени. «Источник и хранитель жизни! (взывает этот дикий к солнцу) в наказание наше ты скрывалось; но теперь восстаем мы, как полумертвые. Да не сокроется уже от нас так скоро! Это суть жертвы, и мы не будем уже прогневлять тебя».

Боже мой! этот менее счастливый согражданин чтит Тебя в твари и не познает Тебя. Благо мне познающему Тебя в Слове и Сыне Твоем и радующемуся. Он покланяется солнцу, а я Господу его; Божество его скрывается от него на несколько месяцев, а я всегда в руке живого Бога.

Скоро северной полюс увидит опять первые снежные вьюги; но южный полюс надеется, что ледяные горы его несколько растают. Если оный не запасся на следующую зиму, и если этот во время сияния солнечного не удвоит своего прилежания: то горе будет жителям обоих полюсов! Надобно покрыть хижину, надобно наловить рыбы и зверей: ибо наступает долгая зима. – Но и мне, от коего Солнце благодати легко на веки скрыться может, и мне угрожают также недостатки и крайняя бедность, если этим вечером не стану созидать себе дома. Житель полярной страны имеет еще предо мною то преимущество, что может вычислить наперед время свое; но я легко обсчитаюсь: подумаю, что живу в июле, а вместо того выйдет, что доживаю декабрь. Солнце жизни течет скорее кометы, и бег его исчислить труднее, нежели движение луны.

Не запасаться на вечность есть хотеть вечно жить в нищете. Итак, да решусь со времени сего поступать мудрее. Подобно вам, братья мои, жители обоих полюсов, буду я употреблять в пользу то время, в которое действовать могу, прежде нежели настанут темные зимние дни, о которых сказать будет должно: они мне противны. Вы заползаете под землю в норы ваши, а я в свою могилу. Некогда и я, также вам подобно, при восхождении оного Солнца, перед которым теперь сияющее со благоговением скроется и совсем погаснет, выйду из могилы своей, и первые взоры свои устремлю на Солнце правды, на Судию и Спасителя моего, на Господа и Брата; и тогда буду окружен жителями обоих полюсов, которые будут иметь со мною единого Бога и едино желание; и тогда, Искупитель мой! воззри на меня сквозь трепещущую и яко приближающейся непогоды страшащуюся толпу, воззри на того который совершенно Твоим быть хочет.

18-е («Тобой исполнено все жизни предстоит, и слово уст Твоих тварь каждую живит»)

Тобой исполнено все жизни предстоит,
И слово уст Твоих тварь каждую живит.
—
Жизнь была целью творения, ибо безжизненные вещи не могут ощущать свойств Творца, или прославлять Его, за то. Играющая толпа мошек радуется бытию своему, и есть потому благороднейшая часть творения, нежели мертвые камни и самым искуснейшим образом сложенные пирамиды. Ho oт мошки до разумного слона, и от этого до рассудительного человека, нет никаких промежутков, а все наполнено. Какое живое творение!

Воздух, колышется теперь живыми тварями. Каждая капля воды есть малый обитаемый мир, каждый древесный лист – селение насекомых, каждая песчинка – жилая гора. Самые глубокие расселины земли, которые только нас допускают к себе, составляют еще верхнюю кору нашего шара; но при всем том роды жителей земли этой бесчисленны. Все исполнено семян жизни. Хотя находятся ужасные степи и пустыни во всех четырех частях земли, которые сравнительным образом оживлены только весьма мало: однако же из сего следует единственно то, что этим безжизненным пустыням надобно быть в мире, дабы стольким множеством тварей выдыханный и испорченный воздух там чистился, получал новую упругость, и, подобно текущим в океан рекам, вступал к нам в новое круговращение; или может быть для того, чтобы от оных песчаных и каменистых пустынь отскакивающие лучи солнца тем светлее и теплее до нас доходили; или не для того ли эти места дики и суровы, чтобы будущим своим жителям тем более плодов приносить. В самых многолюдных городах воздухе бывает нездоров, и если в каком-нибудь роде животных жизнь слишком умножится, то недостаток и смерть бывают следствием того. Ополчения саранчи и полевых мышей вредны; но и пчелы, овцы и лошади были бы вредны, если бы было их такое же множество. Итак, везде реки жизни, но нет нигде наводнения.

Везде зрю цели, везде величие Творца. Но если Ангел хранитель мой видит мысли мои, то не улыбнется ли он при понятиях моих? Младенец, думающий, что на столике у него целый мир находится, не так еще обманывает себя в воображении своем, как самый ученейший физик, говоря о делах и целях Создателевых. От плавающих зверьков в росных каплях до кита, кажется ему ужасное расстояние; но расстояние это есть только одна черта в мериле Великого Строителя мира.

Засыпаю – какое падение! Переставая говорить о Боге, начинаю думать о себе, т. е. начинаю думать о малостях. Но я всегда буду звеном в неизмеримой цепи живых тварей: какое преимущество! но и какая должность, надлежащим образом утвердить сан свой! Засыпаю – Но и в самом глубоком сне все живет и движется во мне и вокруг меня. Как течет кровь моя, как бьются пульсы, как извивается внутренность моя! Когда же завтра проснусь, то переплыву уже более ста тысяч миль; ибо столь скоро летит с нами земля. Как же быстро будет некогда двигаться дух мой!

19-е («Источник бытия! Тебя все величают»)

Источник бытия! Тебя все величают;
Натура песнь Тебе хваления поет;
Терновый куст Тебя и сферы восхваляют,
Имея внутрь себя Твой присносущный Свет.
—
Подобно как душа, доколе только позволяет тело, беспрестанно становится способнее и спелее: так возвышается и очищающаяся материя шара нашего до вышней своей степени, которая, вероятно, есть тело человеческое, если еще что-нибудь не благороднейшее. Простая глина была бы слишком груба для делания фарфора: для сего потребна гораздо тончайшая. Колеса карманных часов вышли из рудокопни в грубых огарках, и наши столь искусные глаза были прежде илом или кучей дикой материи.

Представим себе болотную пустыню в Америке; материя может превращаться там только в худые растения и в тела худых диких зверей; худым же называем то, что нас, человеков, менее возбуждает к хвале Бога. По большей части сложится там материя во вредные травы и насекомых. Ядовитые гадины, жабы и ящерицы, возрастут там до ужасного множества. Теперь переселяется туда колония разумных жителей: материя от сего купно более процеживается и тоньше перерабатывается. Вместо образования крапивы и ядовитых трав распускается она в розе и оранже; там прыгают агнцы, где прежде умерщвлял крокодил; где прежде так называемая гремучая змея была ужасом зверей, там орет землю полезный вол. Там течет возвеселяющее вино, где прежде проливал кровь тигр. Коротко сказать, творение возвысилось, стало достойнее мудрого и благого Создателя, и честь Божия возвеличивается мыслящими существами. Тщетно проповедовало доселе этой пустыни ночное блестящее небо величие Божие. Удивительный великий Строитель пребывал этому народу между тварями столь незнатным, сколь незнатен бывает Виртуоз, имеющий слушателями своими одних Гуронов и Готтентотов.

Ежедневно вижу работу эту в Натуре. Везде развивается что-нибудь тончайшее, и всегда остаются огарки, которые опять идут в плавильню. Чем тоньше становится материя, тем в тончайшие и сложнейшие формы льет ее Натура. Пашенная грязь в прошедшей осени, которая теперь в пшеничном стволе составляет уже гораздо знатнейшее звено в цепи тварей. В блистающей голубиной шеи эта земляная глыба достигла, кажется, до вышней степени возможного совершенства своего: но нет! скоро составит она часть добродетельного человека, который тело свое отдает на храм Божий, и это-то есть верх того совершенства, до которого дорабатывалась эта земляная глыба. Выше идти она не может, или ей самой надобно бы было сделаться духовною, а это противосмысленно. Споспешествование чести Божией есть последняя цель материи. А как мы, человеки, на земле этой способнее к тому всех тварей, то в этом смысле сказать можно, что все на земле создано для человека, т. е. чтобы он Бога везде обретал и чувствовал. От этого происходит постепенность тварей, но и прегрешение мое, если я мучу тварь тем, что не употребляю ее к хвале Божией.

Почему собственные мои члены возопиют против меня если их оскверню; ибо они могли быть сосудами чести Божией. Когда же окружающая меня материя беспрестанно стремится возвышаться, то, конечно, стремятся к этому и духи. Итак, бессмертный дух мой! как возвысился ты, т. е. более ли ты служишь к прославлению Бога каждый год и каждый день?

20-е («Сей мимотекший день сколь худо я провел! По ложному пути, не внемля глас Твой, шёл»)

Сей мимотекший день сколь худо я провел!
По ложному пути, не внемля глас Твой, шёл.
—
О, дабы я пылал от стыда и глубоко в сердце ощущал, что есть грешник! Это есть некоторый род Богохуления, когда почитаешь себя свободным от всяких пороков. Святый Боже! Существо совершенное! непостижимый для меня Образец! коль скоро о Тебе помыслю, то постыжусь лучших добродетелей своих. Все мои совершенства тогда сжимаются, как лист, ядовитою росою омоченный. Покаянная вечерняя молитва необходима для меня; без нее засну, как глупец и преступник.

Если ныне и думал я благо, то не доставало только, может быть, соблазна к злым помышлениям. Если изгонял я из сердца своего какое-нибудь злое намерение, то предвидел, может быть, вредные оного следствия. Если я подлинно поступал добродетельно, то сколь туга, сколь несовершенна, сколь наградолюбива была добродетель моя! Доколе будут все действия мои ознаменованы одним самолюбием? Когда буду действовать из любви к добру, из благодарности и ради Тебя, Творец, Господь и Отец мой? Неужели только страх и принуждение будут все править мною? О дабы чувства мои в служении Богу хотя отчасти были столь живы, сколь живы бывают оные в служении самому себе! Только отчасти? – Таковое желание постыдно: но не постыднее ли, если и оно не от сердца происходит! Неужели пот мой, кровь и слезы мои всегда в угодность земле литься должны, которая при всем том ежегодно против меня ожесточается?

Ты же, милостивый Боже! не требуешь таких горестных жертв. Радостную слезу, выроненную при воззрении на дела и пути Твои, примешь Ты милостиво и щедро наградишь. Но глаза сухи, не взирая на то, что со всех сторон окружает меня восхищение и небо – какой же я грешник, столь мало Тобою радуясь! Ангел, который бы к Тебе хладен стал, был бы извержен из неба: хладный Христианин недостоин обитать на прекрасной земле этой. Но куда изгонит меня некогда гнев оскорбленного Бога моего?

Час смертный! неизбежное для меня время! распростирай почасту тысячи ужасов твоих перед моими не померкшими еще глазами; ибо коль скоро померкнуть они, то не увижу ни пристани, ни берега. Когда восклицаю в пьянстве грехов, тогда внушай мне молитвы, которые, заикаясь, буду произносить при смерти моей! Когда стану надуваться подобно павлину, распускающему перья свои на сиянии солнечном, тогда покажи мне картину преклоняющейся главы моей на смертной подушке, которою может быть доска или полевой камень. Час смертный! угрожай мне и стенай страшно в приближении ко мне, когда я улыбаюсь в приближении ко греху. Но чего требую от тебя! ты жестокой мучитель, а у меня есть вернейший Увещатель.

– Господи Исусе! умилосердись надо мною, не оставляй меня в заблуждении, сведи меня с распутий моих, и просвети Словом Твоим детский разум мой, дабы мог я небо предпочесть земле. Исправь сердце мое, дабы двузнаменательные действия свои не называл я добродетелями. Еще могу быть мудрее и благочестивее: этому надлежит исполниться в эту же минуту; ибо через час могу уже заснуть. Сокрой же, сокрой навсегда все грехи мои: впредь намерен Тебе служить ревностнее. Господи Иисусе! я не отступлю от Тебя, доколе не благословишь Ты утомленного странника, который уже скоро заснет.

21-е («Летят пернаты дни; ко гробу приближаюсь; я должен умереть – но смерти удаляюсь!»)

Летят пернаты дни; ко гробу приближаюсь;
Я должен умереть – но смерти удаляюсь!
—
Император Карл пятый отказался в 1555 году от правления, за три года до смерти своей, дабы в некотором роде уединения приуготовиться к смерти. Незадолго до конца своего, будучи совершенно здоров, велел он отправлять погребение свое. Он смотрел на гроб, несомый мимо него и окруженный восковыми свечами и печальными служителями. Эта трагедия была столь трогательна, что ни один из присутствовавших не мог удержаться от слез.

Я сложил с себя нынешнее правление мое, сижу здесь в уединении и дожидаюсь сна, некоторого рода смерти. Теперешняя моя одежда пристойна более ко гробу, нежели к собранию: я буду праздновать погребение мое.

Я умер. – Отеревши смертный пот, возьмут меня за руки и за ноги и положат во гроб. Всего усмирительнее явление это, и тот не может быть гордым, кто иногда приводит оное себе на мысль. Какое смятение между домашними моими! С какою безмолвною скорбью или с каким стенанием устремляют они на меня неподвижные глаза свои, как бы имели причину сожалеть о мне! Бедные оставленные! смотрите более на себя нежели на меня; ибо теперь со всех сторон для вас соблазн ко греху. Наилучшие из вас могут теперь впасть в идолослужение, приписывая мне, бедному грешнику, Божественные свойства. Самые слезы надобно весить на весах золота.

Но, может быть, умру я между чужеземцами, которым умирание мое слишком долго покажется, и которые хладнокровно поспешат со мною к могиле, чтобы оттуда идти на пир! Тем беспристрастнее могут они судить. Да и в самом деле каждой из них сказывает свое заключение. Древним Египтянам отказываемо было торжественное погребение, следственно, по их учению, и всякое будущее блаженство, если кто-нибудь после их смерти приносил на них справедливую жалобу. Удостоился ли бы я могилы если бы зрители вокруг гроба моего могли против меня свидетельствовать? Однако ж благопристойность велит им молчать в мире этом. Но я желал бы, чтобы они пожертвовали мне тогда нежною слезою. Чужеземцы проливают слезы? Для этого потребно разума и добродетели более, нежели для пролития в сражении крови их, или для сделания их рабами своими. И я намерен стремиться к этому истинному умножению благ моих. По крайней мере ни один добрый человек не скажет: хорошо, что он умер! над могилою моею должен еще друг человечества проливать слезы и ощущать стремление к небу.

– А о Тебе и не вспомнил я при празднестве погребения моего, Бог и Искупитель мой! Не вспомнил, хотя все прочие приуготовления суть только малости. – Язвы Твои суть одни только безопасные и великолепные места для вечного успокоения.

В последние часы Ты силу мне подай,
Чрез язвы крестные яви мне путь в мой рай.

22-е («О, Боже! Обнажи Ты лесть мою пред мною, да возмогу я быть знаком с самим собою»)

О, Боже! Обнажи Ты лесть мою пред мною,
Да возмогу я быть знаком с самим собою.
—
Лицемерие везде презирается, но при всем том есть оно почти всеобщий порок. По большей части люди любуются своими пороками, притворяются против себя в телодвижениях своих и бывают рады, что самих себя могут обманывать. Три рода лицемеров, самих себя обманывающих.

При наглых преступлениях говорить себе беспрестанно похвальные речи и всякий мерзостный грех прикрывать ослепительными румянами, есть лицемерство грубое. В таком-то положении находится всякий буйный человеке. Он болтает, шутит и прыгает: можно ли поступать так, будучи величайшим преступником пред Богом? Будет ли радостно восклицать и прыгать осужденный, которому завтра надобно потерять голову? Иное знатное собрание пришло бы в великой ужас, и как бы от привидений все разбежались, если бы сердце всякого обнажилось. Мало таких случаев, в которых бы добродетельнейший человек дерзнул тихонько похвалить себя за действие свое, а грубейший грешник хвалит себя всегда и громко!

Тоньше уже то лицемерие, когда себя хотя и не совсем закрывает от глаз своих, однако ж рассматривает только с одной стороны. Разумеется, что для этого избирается самое выгоднейшее место. Делание и неделание составляют эти две стороны. Что я не делаю злого: хорошо, но делаю ли я противоположное добро? Порок с добродетелью так близко сходятся, что по этой промежуточной черте ни один человек ходить не может. Я не отнимаю ничего у ближнего моего и ничем его не обижаю: это такая межа, на которой нельзя стоять без закруги, не говорю уже, ходить. Если ближнему ничего не даю, не служу ему, не подкрепляю, не радую его: то всеконечно отнял я у него ту помощь, которою на этот конец Бог снабдил меня. Что, если бы мать была так равнодушна против младенца своего, что не оказывала бы ему ни добра, ни зла? О вы, лицемерствующие Христиане, хладно обходящиеся с ближним вашим, так как бы он был не одной с вами крови! в оный день снимется с вас личина, и на судилище представлены вы будете, как братоубийцы! Не только запрещения, но и повеления Христианства происходят от Бога.

Наконец, тончайшим образом себя обманывают, когда собирают сокровища добродетелями своими, которые при точнейшем рассмотрении окажутся ложными монетами. Не одежды добродетели, но сердца требует Религия. Можно сделать десять добродетельных дел, которые всякий таковыми признает, кроме Всеведущего; и основательно испытавши найдешь, что все десять проистекли из сокровенной нечистоты. Честолюбивый полководец не только дает сражения, но часто и милость оказывает неприятельским землям. Он одаряет город, но он и разорил бы его, если бы по расчету его хотя несколько увеличило то славу его. Сколько построено церквей, покрыто алтарей, наделено девиц, одарено бедных, громко пропето духовных песней, сделано смиренных телодвижений и посещаемо было поучительных мест по гордости, корыстолюбию, прелюбодеянию, пьянству, скуке, обману и хитрому коварству! – Кто думает стоять, тот берегись упасть. Лицемерие лечит болезни души нашей только мнимо; но сокровенное зло тем ужаснее вдруг является.

Кто есть я, Боже мой, как исследует мысли мои в первом их образовании! – Ах! страшусь, что и я не совсем свободен от лицемерия. Ты же враг лицемеру. Я совсем погибну, если, имея и здесь довольно врагов, не буду иметь на небесах друга. Прости, умилосердись, исправь меня, научи осторожно жить и тщательно беречься порока и мнимых добродетелей. По крайней мере теперь молитва моя и намерение мое не будут лицемерить: Господи Иисусе! только из любви к Тебе и ближнему моему будут впредь истекать добродетели мои!

23-е («В ночь наступающу спокойствие мне дай;  а от влияний злых, о, Боже! защищай»)

В ночь наступающу спокойствие мне дай;
А от влияний злых, о, Боже! защищай.
—
Без защиты Твоей, Боже мой, предстоит мне ужасная ночь. Я, бедный человек, не могу без Тебя ни спать, ни бдеть, ни жить, ни умереть. Утомиться я могу, особливо при теперешних жарах; но если Ты не укрепишь меня во сне, то я с внутренним трепетом пробуждаюсь, и есть либо бедная тварь, или лучший человек, будучи в то время более отделен от мира и более принадлежа Тебе. Кто на одре своем тщетно ищет сна, тому открываются по большей части златые жилы спасительных размышлений. Ночью растут и зреют плоды земли и – благие мысли лучше, нежели в иное время.

Правда, что пробуждение ночью весьма тягостно и утомительно; однако ж благость Божия и в этом видна. С какой премудростью и любовью заключил Он слух мой, которой хотя и внимает каждому звуку, каждому удару часов, однако ж не близко подводить его к душе моей! Быть во сне совсем глухим, весьма бы для нас опасно было: только Всемудрый мог определить степень слуха нашего во сне. Тихий дождь не прерывает сна нашего, но прерывает его страшный удар грома. В таком состоянии бывают и прочие наши чувства. Рассвет также не будит нас, но яркой свет или огонь проницает наши затворенные веки и предостерегает нас от опасности. И то также чудно, что мы в определенный час просыпаемся и часто точно узнаем, которой тогда час. Какое же у нас для этого мерило? Боже мой! сколь непонятен человек самому себе!

Слишком крепкий сон или слишком тихий есть преступление учреждений Божиих, и по большей части бывает следствием худого воспитания или нашего беспорядка. Беспрерывный сон есть величайший дар Неба, нежели беспрерывный ряд предков. Матери, кормившие прежде детей своих собственною своею грудью, по большей части лишаются дара сего без возблагодарения от мужей и детей своих.

Пробуждение наше бывает не случайно; только грехи, болезни и старость обыкновенно будят нас, или внешний шум. Бог употребляет средство это во благо наше, и открывает у нас во сне слух наш, дабы слышали мы раздающийся глас: Адам! где ты? Это посредственное состояние между жизнью и смертью может употреблено быть с великою для нас пользою. Все вокруг меня молчит и спит, или вижу прошедшие и будущие годы, перед затворенными очами моими вокруг носящиеся. Не есть ли то призыв научаться исчислять время? Если тогда кажется мне час столь долог, то для чего же трачу его днем в зевании?

– Если можно, Отче мой! то даруй мне в нощь эту сон беспрерывный. Сотвори, да покаюсь, прервавши сам бальзамический сон жестокими страстями, жаркой и излишней пищей, или другим безумием. Но если разбудят меня густеющие соки, ожесточенные и трущиеся внутренние части тела, или летний жар, гром и другие причины: то даруй мне терпение и желание заниматься Тобою. Под кроющей рукою Твоею спокойно погружусь теперь в дремоту; а когда проснусь, то да размышляю о Боге, небе и вечности.

24-е («Велик есть человек, но сам себя не знает; теряя сам себя, и Бога он теряет»)

Велик есть человек, но сам себя не знает;
Теряя сам себя, и Бога он теряет.
—
Высокое достоинство человека всего менее уважается самим человеком. Бог сотворил его по образу Своему, даровал ему в Искупители Сына Своего и взирает на него со благоволением. Ангелы радуются его покаянию, и высшие небесные духи занимаются, может быть, человеком чаще, нежели он собою. Не вложил ли Бог в безрассудных животных некоторого уважения и повиновения к нам? Один только человек может усмирить слона; слабая рука отрока может править ржущими конями, и самые хищные звери только величайшим голодом принуждаются нападать на человека, и в таком случае страшатся они малейшего сопротивления, даже голоса и глаз его. Если можно засветить огонь, то он совершенно безопасен.

Только корыстолюбие и любочестие заключили сперва человека в оковы, пролили кровь в неправедных и варварских войнах, попрали ногами ближних, и теперь еще сковывают Арабов и пленных, чтобы продать их в скотские работы. Ценить человека только по одному телу его или по теперешнему его состоянию есть почитать необделанный диамант за простой камень и бросать его. Наследника Монархии, спящего еще в колыбели, не смеем мы по теперешнему беспомощному его состоянию обижать и презирать; ибо дерзость наша с трепетом падет под будущим его величием.

Сан человека всегда выше сана королевского; ибо этого не будет уже тогда, когда оный будет играть славнейшую роль. Короны в прах превращаются, но не превращаются в прах человеческие души. Огонь солнца может угаснуть, но дух мой пребудет во веки веков. В какое благоговейное изумление приведен бы я был самим собою, если бы знал себя теперь и если бы узнал, каков я буду после тысячи миллионов тысячелетий!

Исчислите, что может человеческая душа, сущая вечно в обхождении с Богом, скоро после смерти обогащающаяся такими познаниями, что величайшие наши ученые суть против нее ученики, и это море познаний вечно распространяющая; душа, украшающаяся добродетелями, прекраснейшими и прекраснейшими – исчислите, что и сколько может такой прославленной дух думать и сделать в вечности! – И этому духу, заключенному может быть теперь в каком-нибудь Лазаре, думаете вы удовлетворить хлебною коркою или медною монетою? И этот дух будет всегда нем и не и не призовет на вас мщения? И этот к стольким божественным свойствам определенный дух должен только работать у вас в рудниках? И этот бессмертный человек должен молчать, ползать, алкать, потеть и обагряться кровью для того, что он в минуты жизни этой был беден? Но семизвездие можете вы впрячь в карету свою скорее, нежели заставить человека вечно служить себе. Он должен вечно служить Богу и светить, как солнце и как звезды всегда и вечно: это достоинство его! если он захочет.

– Сын Божий! Царь царей! Друг и Брат мой! только грех посрамляет благородство мое. Кто дерзнет и с самым низшим из искупленных Твоих обойтись худо! Ax! к сожалению, поступал я так и не достоин сна, Тобою мне предлагаемого. Прости и сохрани меня верным добродетели: по прошествии тысячи веков велелепно выражу я ту мысль, которую теперь только темно ощущаю, мысль, что я человек!

25-е («Велик Создатель наш! ночь кротко возглашает: в ней свет Его, любовь бесчисленно блистает»)

Велик Создатель наш! ночь кротко возглашает:
В ней свет Его, любовь бесчисленно блистает.
—
За шесть месяцев перед этим, были ночи вокруг нас пусты и страшны, и каждая тварь скрывалась, боявшись замерзнуть. Теперь летняя ночь спорить о преимуществе с днем, по крайней мере у знатнейших людей, которые весьма нежны в выборе между благодеяниями Божьими.

Жар везде прохлаждается, и для этого и небо, и земля соединяют росу свою. Сколь же премудро все размерено! Ночи теперь уже часом длиннее, нежели за месяц перед этим: но тогда и не столь жарко было. В каникулы не надлежало ночи быть самой короткой, а солнцу быть прямо против головы: иначе мы бы обессилели от жара. Но и для жатвы нужны теперь долгие ночи: Господь все сотворил благо.

Зимние ночи подобны уединенному замку, а летние многолюдному столичному городу: везде жизнь и великолепие. Кажется, будто бы Творец гораздо приблизился к стране нашей, и того-то ради все исполнено Его служителей. Самый терновый куст питает теперь знатные семейства; над землею и под землею, на древесных вершинах и каменных расселинах все гости, которые по прошествии некоторых месяцев отчасти опять оставят нас. Сколь чудесно! Высиживающая детей птица приготовляет теперь пищу, которая за несколько тысяч миль отсюда будет съедена. Хлебная мышь насыпает себе магазин и отгоняет наконец корыстолюбиво и неблагодарно самку свою, которая однако ж находит другую дорогу к этому запасу. Но когда бедный прогоняет хищную мышь, найденный запас достается в добрые руки. Обладатель пашен не мог ни с чем расстаться, но Провидение нашло средство помочь бедному, не допустивши его до кражи.

Сколь кратко теперь молчание в Натуре! Когда все спить или молчит, тогда кричит еще меланхоличная стрекоза, дабы подать повод глубокомысленному к размышлению о искусном произведении сего шума крыльев, или о чудесных намерениях Божиих при столь различных тварях. Для кого кричит всегда одно твердящий сверчок?

Смуглый жнец, кажется, столь же мало спит теперь, как и перепел. Терпение и работа его для всех зевающих Христиан есть колкая укоризна. Не могли ли бы мы и царствия небесного достать силою? Наполненные житницы и пустое сердце суть знак позора. Приятная летняя ночь и бесчувственная душа вводят в преступление. Не все земли имеют прелестные летние ночи: в восточных и гористых странах они столь холодны, что не позволяют прогуливаться.

– О, дабы любовь Твоя и премудрость, ныне настолько явные, прилежно мною были рассматриваемы! Источник всякой благости! насколько блаженным творишь меня! Жаворонки и перепелки, которых голос столь неутомим к славе Твоей, должны ныне уступать гнезда свои на житницы наши, и в этом случае по большей части примечаем мы только то, что жатва могла бы лучше быть. Долготерпеливый! хотя бы все не познавали Тебя, но я буду радоваться славным даром Твоим, и скажу: слишком много даровал Ты, недостоин есть всего милосердия Твоего и всей верности Твоей! – Но из глубины ли сердца скажу сие?

26-е («Глас Божий таинствен: сего не устрашися. Не может разум твой объяти Божество»)

Глас Божий таинствен: сего не устрашися.
Не может разум твой объяти Божество,
Конечное в себе имея существо.
По Слову Божию всечасно жить стремися:
Тогда воскреснет ум, сокрытый внутрь тебя,
Познанье принесет, сколь разум твой есть тесен;
Бог, неприступный Свет, явит в уме Себя,
И в Слове смысл Своем отверзет прост, чудесен.
—
Верую в Бога Триединого, но понятия мои об этом суть темны, и вероятно впаду в заблуждение, коль скоро захочу изъяснить их. Верю, что существуют Ангелы и диаволы, но без сомнения представляю их себе иначе, нежели каковы они в самом деле. Верую, что Иисус Христос был истинный Бог и человек, только соединение обеих натур для меня непонятно. Верю, что Святой дух творит меня новым человеком через Крещение, Слово Божие и Вечери: но спрашивается, как это происходит? Вкушаю тело и кровь Искупителя моего: но и в этом случае покоряю рассудок свой вере. Уверен я, что Бог свят и есть самая благость, но по тому самому и не понимаю попущения столького зла. Верую во святую Христианскую Церковь и общение Святых: но могу ли для этого осуждать всех язычников, жидов и турок? Верю воскресению плоти и жизни вечной, но –

Я есть слепец. Прости мне, непостижимый Боже, если мое исповедание веры недостаточно, или если собственные понятия мои о всех этих членах веры не суть истинны. Слова Твоего довольно для моего блаженства. Покайтесь и веруйте во Евангелие, т. е. и вы, добродетельные, исправляйтесь более и более, и, сделавши все, не переставайте себя почитать бесполезными рабами, и Спасителя ищите. Это да будет и пребудет основательным столпом веры моей.

Отдай мне, сын мой, сердце твое: повелено сделать это, а не таинства испытывать. Жертвы, Богу угодные, суть о всяком грехе скорбящий дух. Ты, Боже мой, не презришь скорбящего и сокрушенного сердца. Остроумие и наука спорить не исправляют сердца; и если оно не питает пламенной любви к Богу и ближнему, то если бы говорили и языками Ангельскими, есть бряцающая медь и звенящий колокол. Заблуждения разума не будут снисходительным Судьей наказаны так строго, как пороки сердца; ибо предписания этого яснее предписаний оного, и оскорбляют других людей. Ложные мысли могу взять с собою в могилу? но неправедные действия сообщаются другим, подобно удару электрической машины, и будут некогда вопить над гробом моим. Детская вера Богу приятнее, нежели ученая система. Мы идем с Библией до тех пор, пока только идти возможно с нею, и останавливаемся, где она нам не светит. Мы ищем и исследуем в Священном Писании, но никого не заставляем силой принимать мнений наших.

«Жертвующий благодарением прославляет меня; и это есть путь к спасению». – О, Иисус! Ты все знаешь, знаешь, что я люблю Тебя. Учения Твои и Божественная Твоя заслуга будут путем моим, по которому всегда шествовать буду. Стану без всяких предубеждений испытывать истину, остерегаясь впасть в заблуждение. Если чисто сердце мое, то и разум мой чист будет; но наоборот сказать этого нельзя. В здешней нижней школе нельзя всему научиться: здесь надобно верить, а там созерцать.

27-е («В местах, где смерти нет, я к Богу возглашу: все благо сотворил! Сам благ Ты бесконечно!»)

В местах, где смерти нет, я к Богу возглашу:
Все благо сотворил! Сам благ Ты бесконечно!
Найду и друга там, которым здесь дышу,
И буду с ним блажен в жилищах Света вечно.
—
Если бы ближний был только сопроводителем нашим на этом сухом пути жизни, то учтивая уклонка, низкие поклоны, провождение времени, да и много уже, если предложение пищи, составляли бы все то, что бы мы для него сделать могли. Тогда самая тесная связь наша была бы только однодневною дружбою, сведенною в почтовой коляске. Но мы вечные сообщники, друзья, братья: итак, холодные учтивости не много значат.

Оскорбленный преследует оскорбителя своего и в самом аде; подкрепленная добродетель благодарить нас за это и в вечности. Все здешние суждения о делах наших краткозрящи, противоречат одно другому и через двадцать четыре часа забываются. И при всем том тамошняя связь наша с ближним столь мало нами уважается! Мы трепещем перед сильным злодеем и не думаем о том, что он скоро будет навсегда отлучен от нас и приведен в трепет блаженством нашим. Но оный честный человек, которого благодарим мы так гордо, ибо все платье его не стоит камзола нашего – этот человек будет нашим товарищем во всех мирах Творцовых. Что же такое будут тогда моды и чиноположения сынов земли? Александр малый и Ир, или Лазарь великий! Королевские короны будут тогда столь же дороги, сколь дороги бывают деньги на пустом острове.

Я знаю более тысячи человеков: ценил ли я их когда-нибудь надлежащим образом? Кого и сколько из них найду и там любви достойными? Худа здешняя дружба, основывающаяся только на обедах, соседстве и гражданских связях! Тот единственно друг сердца моего, кто и по прошествии миллионов лет таковым еще быть может. Кто в вечности не со мною, тот против меня. Может быть брат или сын мой будут там недостойны взора моего, а благочестивый нищий заплатит мне, может быть, бедную милостыню мою вечною в восхищении плавающею дружбою. Что же такое, когда мы говорим о человеке: физиономия его для меня несносна, о человеке, который может быть вечным и любезным моим сотоварищем!

По сему правилу буду отныне рассуждать о людях. Обхождение мое со злочестивыми должно быть с осторожностью ограничено, сколь бы ни тонка была кожа их, сколь бы ни богат был стол их, сколь бы ни сильна была защита их. Но вы, вы, которых некогда найду пред престолом Божиим! вам отдаю всю любовь мою, все мое почтение. А понеже капитал наш отдаем мы в самые вернейшие руки и с самою большею лихвою, когда заблуждающегося приводим к Богу: то светом добродетелей своих буду освещать друзей моих. Если одну только душу спасу от осуждения – какую же несказанную благодарность будет питать ко мне этот блаженный дух во всю вечность вечностей!

– Вечный Друг человеков! Боже и Спаситель мой! каких друзей, от Адама до последнего рода человеческого, приобрела мне кровь Твоя! Постараюсь уподобляться Тебе и собирать для вечности. Там наживу и нынешний день, ибо дела мои пойдут за мною. Скоро закроет мне здесь нежный друг глаза, а еще нежнейший примет меня там.

28-е («Я странник на земле, и гость здесь обитаю; спешу в отечество: его искать желаю»)

Я странник на земле, и гость здесь обитаю;
Спешу в отечество: его искать желаю.
—
Счастье, сила и преимущества человека основываются по большей части на разуме его. Почему сложность здешнего благополучия была бы более, если бы рассудок не слишком тесно ограничен был. С другой стороны, сказать можно: где много знаний, там много и горести. Звери и глупые люди всех менее печалятся; но более ли всех (спрашиваю) и радуются?

Не будем спорить, но почтим мудрую благость Бога нашего, отвешивающего тварям Своим все весами Божественными. Если бы верная дворовая собака имела более душевных сил, то стала бы завидовать постельной собачке, лежащей на мягком тюфяке; при первом случае сорвалась бы она с цепи, бегала бы вокруг, не зная никакого господина, и во всех домах и кухнях была бы за то бита. А если бы, напротив того, не было у зайца столько хитрости, чтобы укрываться от людей, собак, лисиц, хищных птиц и других врагов, посредством логовища, обманывающих и утомляющих врага прыжков, перемешивания следов своих в снегу: то этот род зверей скоро бы у нас перевелся. Не так же ли мудро назначены и пределы разума человеческого? – Конечно.

Если бы они обширнее были; если бы мы могли идти в опытах наших в десять раз далее, нежели теперь: то это послужило бы к несчастью нашему. Мы бы еще более влюбились в самих себя, стали бы и для себя, и для других делать менее, и подвергались бы тем большему наказанию, если бы забыли Бога. Астроном исчисляет обращение созвездия: если бы мог он вычислить и кружащиеся заключения своих милостивцев, или клиентов, то получил бы отвращение от земли. Страшен бы был тот врач, которой бы всех больных спасал от смерти; ибо иногда против одного голоса требуют смерти сто. Если бы задолго прежде узнавали, каков будет год, следственно могли бы вычислять дороговизну и дешевизну: то не хорошо бы нам было. Предузнавши град, разрыв облаков и совершенного неурожая, не принялся бы поселянин в орало и не знал бы, что делать. Напротив того, лихоимец откупил бы все пашни на предстоящую дороговизну; и если бы разумел совершенно истреблять мышей и хлебных червей, то бедный совсем бы изможден был всегдашним недостатком или скотскою работою.

Если бы пределы разума были теснее, то мы бы и от этого несчастливы были. Посмотрим только на дикие народы, которые не умеют ни читать, ни писать: увидим, что подлая злоба, всякие скверности и безбожие там царствуют. О, вы, силящиеся унизить нас до скота и хотящие лучше приписать разум кровяным шарикам нашим, нежели нашему духу! величайшие мужи наши, которые по большей части гипохондрики и имеют кровь дурную, опровергают вас и спасают честь человечества. Я покланяюсь невидимому Господу, имею совесть, простираю взор свой за могилу: до этого не доходит ни борзая собака, ни лошадь, ни слон. Душа наша величественна, и нам бы надлежало иметь весьма мало опытов, весьма бы мало надлежало размышлять нам, если бы мы по уверению захотели низвергнуть ее в один класс с душами зверей. Исчисленное солнечное затмение; писанное в Европе письмо, разумеемое в Азии и Америке, а для всякого другого непонятное; картина, поэма, музыка, правящая склонностями человека – я человек, и благодарю Тебя, Боже мой, что я сотворен столь чудесно! Ослабляя или чрезмерно напрягая разум свой, поступаем противно намерению Твоему: глупость, сумасшествие, суеверие, вольнодумство, суть плоды того. Конечно, не без мудрого также намерения дал Ты каждому человеку более или менее познания. Каждый должен тебя искать и найти с отвесом или кормилом; а когда и как нашел Тебя, доказать делами. Перестав бояться Бога, получаешь не человеческой разум, т.е. слишком великий или слишком малый. Разумен ли я?

29-е («Могу ли силою своею что творить? О, Боже! даруй мне благое возлюбить»)

Могу ли силою своею что творить?
О, Боже! даруй мне благое возлюбить.
—
И пределы силы человеческой достойны нашего внимания. Человек столь силен и столь бессилен, что трудно решить, которое из этих свойств существеннее принадлежит ему. Он есть половина пути от ничего к Божеству.

Натура не повинуется нашим замыслам; она делает нам (если так сказать можно) комплементы, но служить не хочет. Мы не можем теперь принудить ее произвести тюльпана; а хотя в теплицах и можем eё заставить, посредством огня и воды, произвести плоды свои несколькими месяцами ранее, однако ж плоды эти бывают ею только до половины выработаны. Соловей совсем теперь не поет для нас; скорее могли бы мы подкупить врагов наших польстить нам.

Когда собственную свою силу испытываю, то нахожу себя загадкой. Даже половиною членов своих повелевать не могу. Легче мне образовать рубин из самой глубокой рудокопни Бразилийской, нежели нарыв из легкого моего. Скорее простыми глазами могу пересчитать звезды, нежели окружающих меня врагов моих. За сто лет вперед могу предузнать солнечные и лунные затмения, но не могу узнать, каков будет для меня завтрашний день, счастливы или несчастливы будут дети мои – так далеко не простирается разуме человеческий.

Господь есть Бог, и нет иного! Он уступил нам, сотворенным по образу Его, некоторую частицу правления на земле; но главное удержал для Себя, подобно правителю, сажающему из любви малолетнего сына своего подле себя на престоле. Вечная премудрость и благость сообщают нам силы наши. Последняя дала, а первая нас ограничила. Самая безопасность наша и наше благополучие требовали этого. Если бы могли мы реки переводить через горы и давать им другое течение, то слабейший, но при всем том поставленный предметом зависти сосед наш, лишился бы судоходства и пришел в нищету. Если бы рабы могли служить без сна и пищи, то многие господа до смерти бы замучили их. Язычники баснословили о исполинах, хотевших взять приступом небо: эта басня целит на нас. Мы бы с радостью стали одной ногой на солнце, а другой в океан: но стали ли бы мы тогда усердно молиться?

– Благодарю Тебя за то, Всемогущий, что бессилие нудит меня приближаться к Тебе, когда и разум с волею не хотят того. Теперь должно мне Тебя смиренно призывать еще; ибо желаю спать, а этой малости никто мне даровать не может, кроме Тебя. Смертный сон всегда в моей власти; но дабы в надлежащее время заснуть и до утра лежать спокойно, для этого повергаюсь пред престолом Твоим. О, Ты только един могущий даровать жизнь и сонь! (смерть и сновидения, конечно, сам могу даровать себе) прими меня, слабого, в отеческую Твою защиту, и укрепи в различных моих слабостях! Сильнейший человек есть тот, который Бога детски обо всем просит.

30-е («Зрю мерзким сердце я и полным зла мое; и безобразие не вижу все свое»)

При испытании себя, когда бываю,
Зрю мерзким сердце я и полным зла мое;
Но не глубоко я в него свой взор вперяю,
И безобразие не вижу все свое.
—
Ночь наступает. Здесь, в тихом уединении, слышимый только Богом и собою, поставляю себя между Богом и вами, дражайшие мои и купно мерзостнейшие. Правда, что вы мои собственные: но не должен ли я стыдиться вас пред миром? Сколько денег, пота, чести, здравия и совести потрачено мною для воспитания вашего, чтобы после водить вас, всегда разрумяненных и разряженных, во все собрания! Не старался ли я иногда при всей гнусности вашей защищать вас, как бы бытие и все счастье мое от вас зависело? Но скажите мне, неблагодарные, что я воспитал в вас себе? Вы уже лишили меня многих приятелей, многих веселых дней и спокойных ночей. Без вас был бы я здоровее, богаче, лучше, любезнее Богу и человекам; но коварство ваше и ласкательство довели бы меня, если бы я не всегда остерегался, до темницы и эшафота. Все еще не могу разрушить многолетнего заговора вашего: чаятельно не известен мне еще начальник, но теперь должны вы мне объявить его.

Итак, кто глава ваша, вы, любимые грехи мои? Верно, есть между ними такой, которой всех чаще меня обманывает и под видом честного человека и испытанного друга ставить мне сети за сетями. Со всею моею славимой прозорливостью, кажется, что еще не знаю врага этого в лицо, ибо иначе стал бы я остерегаться. Благоразумие научает, что надобно только схватить предводителя, а после того вся эта лишенная бодрости толпа разбежится. Но – самый мудрый, осторожный и праведный Христианин, во всю жизнь должен трудиться, чтобы сделать важное это открытие. Слишком легко ласкаются взять в плен полководца, но берут одного рядового из толпы. Иной думал, что расточительность есть главный враг его, и оставил потому вместе и ее, и мир, пойдя в монастырь: но он охватился, и гордость нашла себе в одежде орденской хорошую, хотя и переменившуюся, пищу. Коварно радуется тогда любимейший грех, что по ложному его доносу другой грех лишен наследства, а он тем богаче воспитывается. Я слишком снисходителен, говорит иной злой господин; всякий почти плут уверяет нас, что у него только один порок, а именно добросердечие; да и самые на торжище молившиеся фарисеи только от Иисус узнали, кто они были.

– Научи же и меня, Искупитель мой, кто есть я в Божественных очах Твоих. Корыстолюбие или расточительность правят мною? Честолюбие или подлость одушевляют меня? Не хочу ли я небо приобрести собственными заслугами своими или получить его без всякого достоинства? От жестокости ли моей страдает ближний или от безрассудного мягкосердия? В приеме или в выдаче денег более погрешаю? Слишком ли много или слишком мало пекусь о теле моем? Строгий ли судия дел ближнего моего есть я или беспечный Левит, оставляющий лежать всякого, им находимого? Слишком ли упрям я в рассуждении моды и благопристойности или слишком обезьянствую? А наконец, суевер ли я или неверующий (ибо как верую, так и поступаю)? Всеведущий Сердцевидец! увещай меня вместо самого меня. Все эти пороки составляют еще только передовое войско; некоторые из них, конечно, домочадцы мои: но которые именно, и кто из них первый? Прежде сна посвящу этому столь для меня необходимому испытанию несколько еще минут. Боже мой! даруй мне для этого дух строгого рассмотрения и бодрость.

31-е («О, Пастырь душ и Царь, возлюбленный Спаситель, прощающий грехи и злобу нашу нам!»)

О, Пастырь душ и Царь, возлюбленный Спаситель,
Прощающий грехи и злобу нашу нам!
Ты, клятвы смертныя и ада Победитель!
Услышь моление мое, Иисусе Сам.
—
Месяцем грешил я дольше, и в долговом списке моем много печальных отделений. Горестный счет при конце месяца! Многие грехи развернулись в этом жарком месяце, которые не могли бы произведены быть мною в декабре. О, если бы первое число этого месяца возвратилось ко мне! Тогда еще многие слова не сказаны были, и тысячи мыслей не приходило в голову, которые теперь отягощают отчет мой пред Богом и ближним. Сколько ядовитой травы посеяли действия мои, которая теперь растет явно и скрытно, подо мною и надо мною, на небе и на земле, и если я беспечен буду, то разродится ее множество. Я давал рукам других людей дело; но и в духовной части их производил добрые или злые впечатления.

Я потерял день, сказал добродетельный Император Тит: Боже! умилосердися надо мною, если потерял я день этот. Дни столь долги и ясны, воздух и земля столь исполнены жизни, что один вестник за другим спешит призывать меня к небесному Царствию. Бальзамические стоги сена; ложу подобные хлебы, кровь услаждающая вишня и сердце укрепляющая земляника; поле, покрытое горохом, которого стручки смиренно наклоняются к ногам моим; вода, приславшая к нам на стол разные роды чад своих, которых она во время зимы тщательно скрывала под камнями и корнями: ах! или перестать считать, или один этот месяц до слез постыдит неблагодарность мою! Не превратились ли эти благодеяния Божьи отчасти в плоть и кровь мою? Голубенок, цыпленок и другие твари хвалили по-своему Творца: сделавшись же теперь частью меня, должны они молчать? Тело мое состоит из тварей, прежде Бога прославлявших, а я обращаю его на служение греху? Итак, для злочестивого самое мясоядение есть грех, и все для него грех.

– Я мерзостен, а Ты праведен: но Ты, Спаситель мой, призываешь меня, а я сердечно покланяюсь Тебе. Хотящий исправиться хорош пред Тобою: почему и я еще не есть отверженный, ибо обещаюсь (буди окончившийся и наступающий месяц свидетелем!), обещаюсь в августе и во всей прочей жизни моей думать и действовать благочестивее, нежели доселе. Этим обновляю союз крещения моего, заключаю с благодарением месяц, а некогда надеюсь блаженно заключить и здешнюю жизнь мою.

The post Беседы с Богом, или размышления в вечерние часы на каждый день года. ч. 3 — ИЮЛЬ appeared first on НИ-КА.

1-е июня («Старец, мудростью обильной в сердцах младых пожар тушит»)
2-е («Сердечные мольбы от чад Своих внимаешь: избави гордости, дай кротость мне, покой»)
3-е («Когда свой блеск, дает мне пышная здесь слава,  не часто ль тьма моя приемлется за свет?»)
4-е («Вещей уведаю союз, к чему, и что, и Бога восхвалю со Ангелы согласно»)
5-е («Что пользы в жизни сей, коль не было б друзей! Коль не было б врагов, что пользы в жизни сей!»)
6-е («Божественный престол не зримый свет скрывает величество Его невместно в небесах»)
7-е («Юдоль плачевная жилище здесь земное; не долго странствуя, везде в нем видим злое»)
8-е («Ни что смерть горькую, ни что не услаждает»)
9-е («Всемогущий Бог! Тобою все сотворено. Когда ж отъемлешь свет, лежит в смерть поглощено»)
10-е («Шаг первый ко греху опаснее всего; не властен более, коль сделаешь его»)
11-е («Колико ты блажен, друг тяжкого Креста!»)
12-е («Законы Божества, грех тяжкий, преступать; но тягостней еще, сей грех нам защищать»)
13-е («Где умирает все, не мни там вечно жить»)
14-е («Безумец! не цени творенье безрассудно!»)
15-е («О, обновленья сил смиренное моленье, проникнув небеса, ко Господу течет и сносит к нам всегда Его благословенье»)
16-е («Для человека путь ко благу не закрыт. Но мира суетой себя он помрачает»)
17-е («Кто может обозреть Господни чудеса?») 2718-е («Когда грехи мои, о Боже! мне простишь, Спаситель в смертный час явится предо мною, и подкрепит меня десницею святою»)
18-е («Когда грехи мои, о Боже! мне простишь, Спаситель в смертный час явится предо мною, и подкрепит меня десницею святою»)
19-е («Во всякий час меня о Боже! Ты хранишь и имя грешника в отверзтых язвах зришь»)
20-е («Щедротою Своей ты нивы исполняешь и словом уст Своих во хлебе нас питаешь»)
21-е («Взирая мудрое времен всех разделенье, теряюсь мыслями в бездонной широте»)
22-е («Я прах есмь, якоже и все отцы мои; несчастный предстою, судимый, обвиненный: могу ль мнить, что воздам довольно пред Тобой»)
23-е («Сколь суетно все дни сей жизни провождаю, не внемля Твоего закона гром и страх!»)
24-е («Бесчисленны грехи, творимые здесь мной, всечасно вопиют, о, Боже, пред Тобой»)
25-е («Почто на жизнь свою ты ропщешь, вопиешь, Бог, дав тебе её, с ней радость дал святую»)
26-е («Дерзнешь ли мнить, что ты Любовию забвен; воспомни, сколь поднес приял Ея щедроты»)
27-е («Я странник на земле, пришелец: живет мой в небесах Отец»)
28-е («Ах! Даждь мне и тогда в отчаянье не впасть, когда смерть будет мне грозить ужасным тленьем»)
29-е («Коль Божия любовь тебя не возбуждает, то доброе творя, не похвалися сим»)
30-е («Когда наступить день, громами ополченный, Спаситель! не оставь меня в погибель пасть»)

1-е («Старец, мудростью обильной в сердцах младых пожар тушит»)

Как дуб столетний сенью мирной
В полдневный час цветы хранит:
Так старец, мудростью обильной
В сердцах младых пожар тушит.
—
Глубокая старость имеет также вожделенные преимущества свои. Это весьма льстит сердцу моему; ибо оно желает и обещает себе самую глубочайшую старость во всей окрестности. Но, разумеется, что речь идет о стариках разумных; безумным же только ад может дать преимущество.

Благой старец находит в четвертой заповеди тонкую себе похвалу, и глубокая старость есть довольно неопровергаемый свидетель умеренной жизни.

При седых волосах страсти бывают укрощаемы, и сердце от добродетели уже не удерживают. Подобно корабельщику, спасшемуся от кораблекрушения и платье свое на камне высушить старающемуся, откуда видит он спутников своих борющихся с волнами и на отломках корабельных плавающих, ощущает старец счастье свое, что он уже не просит милостыни у порогов жадных великанов земли, или не борется уже с волнами счастья. Где дрожат внучата его, там он засыпает. Он столько видел и вытерпел, что не возможно уже ему ежеминутно сжиматься. Пророчества его вернее самых хитрейших планов молодых министров. Где он видит опасность, там опасность. Страсти производят туман, который по большей части только с летами уложить он может. Старики, сидя на креслах своих, видят всех далее. Пульс их слишком медленно бьется для поединков, воздушных замков, маскарадов и церемониальных визитов.

Честь, эта пища ушей, это упоение для разума, отдается наиболее пожилым людям. Кто отказывает им в почтении, того честь у всех народов находится в опасном и беззащитном состоянии. Белая дрожащая глава привлекает к себе благоволение более, нежели самая широкая Кавалерская звезда. И если что-нибудь может насытить человеческое самолюбие, то сие есть уважение, оказываемое везде тому, кто яко очевидный свидетель может изобразить нам прошедший век. Старики и в том подобны детям, что только варвар оскорбляет их.

Особливо, же бывает смерть, сия главная наука, которая столь трудна к изучению для румяных юношей, для развалин прошедшего века, мало-помалу падающих. Умереть миру, есть приблизиться к небу. Не может смерть нечаянностью своею изумить того, к кому взывает Натура: ныне ты умереть должен!

Если бы позволено было с горячностью молить о земных благах, то воззвал бы я: Господи, не отзывай меня отсюда, доколе Натура не придет в помощь к разуму моему, доколе я в старости и полном насыщении жизнью не войду в собрание отцов моих. Но Ты, Всевышний, по непостижимым правилам разделяешь дары Свои. Довольно и того, что открывается мне, если Ты, по милости Своей, продлишь жизнь мою (если и я буду жить добродетельно): приятные проспекты, тем более приятные, чем более и благовременнее откажусь я от младенческого самолюбия и греховных безумий. Как буду я мыслить на восьмидесятом году, есть вопрос важный. Что я буду тогда думать? Чем стану заниматься? Кто будет попечительным другом моим?― Но что будет со мной в вечности? есть еще важнейший вопрос. Чем буду там заниматься? Кто будешь Богом и Заступником моим?

2-е («Сердечные мольбы от чад Своих внимаешь: избави гордости, дай кротость мне, покой»)

Благословенье и великий дар благой,
О, Отче светов! Ты обильно низсылаешь,
Сердечные мольбы от чад Своих внимаешь:
Избави гордости, дай кротость мне, покой.
—
Чтобы разумная тварь могла питать гордость против Творца, это было бы, невероятно, если бы Писание и опыт не утверждали того; Ангелы и человеки возгордились против Бога, и пали. Невзирая на этот увещательный пример, тысячи людей спрашивают: кто есть Господь, да служим Ему? или чем будем мы лучше, если призовем имя Его? Здравые напыщаются гордостью, больные трепещут, бедные собирают хлеб, а знатные стыдятся молитвы. Не много думающих о Боге.

Гордясь и против даров Божиих, человек принимает их хладнокровно. Недовольный здравием, пищей, одеждою, требует он от Провидения и благ для расточения, подобно детям, которые со слезами и воздетыми руками выпрашивают у родителей своих блестящую малость, которую они скоро после того с досады бросают в угол. Боже, что есть одушевленный прах, милостью Твоею дышащий человек? Миры, солнцы, Ангелы и блаженные Духи воспевают Тебе хвалебную песнь вокруг престола Твоего, а человек мыслит сделать Тебя рабом своим! Он повелевает, а Ты исполнять долженствуешь; мановению его должен Ты повиноваться, а он с глупою дерзостью хулит дары Твои. О безумцы мечтательные, ползите в ад с бессмысленностью своею, и не оскорбляйте очи и уши сотварей разумных. Мироздание долженствовало бы научить вас величеству Бога и вашему ничтожеству, но посох нищеты, лихорадка и другие лозы наказания, производят в вас более впечатления; потому это истинный дар, который бы Вам испрашивать должно было.

Гордость против дел и путей Божиих есть верный признак грешников. ― Никакая погода не может возбудить их к благодарению. Когда премудрость и благость Его вещает: да будет сияние солнечное! тогда требуют они дождя, хулят и отчаиваются. Злочестивый хочет другого мира. Он хочет быть богачом и великаном, а другие должны быть рабами. Ему хочется, чтобы некоторые люди и звери совсем не существовали; не редко мешают ему солнце и луна, а иногда бывает и сам себе в тягость, когда уныние его продолжается.

Гордость против Слова Божия и средств ко блаженству, есть верх человеческой дерзости. Если бы всеблагий Бог и иначе учредил порядок спасения нашего, Слово Свое сочинил иначе, Иисуса с мирским могуществом и мудрованием посылал к нам ежегодно: тщетно! гордому грешнику нравится только то, что он сам составил, сколь ни часто превращалось это для него в поругание и бич: Премудрости надобно позволить управлять собою младенцам своим, чье неразумие столь однако же явно, что и двое из них во всех частях согласно не мыслят. Они хотят, сами не зная чего.

Долготерпеливый величественный Боже, с трепетом признаюсь, что и я принадлежал иногда к числу бунтовщиков, и слабо воздавал Тебе должное почтение. Отче, я теряюсь во благости Твоей, доселе меня неблагодарного еще не истребившей. Смерть и пагубу должно бы Тебе было низвергнуть на меня, но с соболезнованием и теперь простираешь Ты ко мне руку Свою. Даже и тогда, когда я со злословием отвращался от престола Твоего, милосердно присматривал Ты за Мною на грешных путях моих. Я слишком мал для всякого милосердия; я столько мал, что не достоин называться чадом Твоим. Но при всем том есть я во Христе чадо Твое.

3-е («Когда свой блеск, дает мне пышная здесь слава,  не часто ль тьма моя приемлется за свет?»)

Когда свой блеск, дает мне пышная здесь слава,
Когда ласкательство мне сладкий гимн поет,
Какие на сие могу иметь я права,
Не часто ль тьма моя приемлется за свет?
—
Если могут звери приносить жалобы свои (а для чего же Творцу не разуметь стенание тварей своих?), то гордость человека против тварей, гордость, с которой человек обращается с ними, хотя он и живет от их плоти, от их одежды и работы, должна заставить их воздыхать. Они бы, ко славе Творца своего гораздо более уважения заслуживали. Но если мы захотим принять и то усыпительное положение, что все звери на воде и на земле нам преданы, и что мы, сколько бы поступки наши в рассуждении их ни были свирепы и злобны, всегда бываем равно невинны; ибо Творец их не имеет к ним уважения: то все еще явятся тогда сочеловеки наши, и будут приносить жалобу на нашу гордость.

С какой простотой обыкновенно ценим мы ближнего! родословные и праздничные одежды, красивое лицо и острая выдумка, бочка золота и цветущее здравие, весьма еще недостаточны к определению истинной цены человека. Это было бы подобно тому, чтобы почитать солнце только за то, что оно оживляет клик лягушачий, или от стекол лучи отбрасывает. Каждая душа человеческая хотя бы была то душа Каинова или Иудина, достойна усерднейшего нашего уважения. Хотя пороки и преступления их и обезобразили ее, они легче могут быть омыты, нежели пятна солнечные. В оный великий день суда в изумление приведут нас спутники наши, там, где душа Монархов имеет предков не более души нищего. Может ли когда-нибудь показаться нам достойным презрения тот человек, которой может наследовать небо? Внешнее почтение должны мы воздавать высокому роду, седым волосам, шелковым платьям и другим земным преимуществам: но внутреннего высокопочитания достойна душа ближнего; тем более достойна она того, чем менее привязана к скотскому и земному.

Каждый народ чтит мертвых, и самый безобразный труп извлекает некоторый род почтения. Чудно! мы имеем почтение к умершим, которого не имели к ним в жизни их, и столь высоко ценим тлеющий прах, что никакого бесчинства над ним сделать себе не позволяем. Скройтесь же, бедные, в хижины свои! в смерти отличат вас от псов, и будут чтить памятник ваш. Тогда почтут вас так же, как и владык земных, т. е. вас будут бояться.

Гордость против ближнего есть один из мерзостных пороков. Она предполагает младенческое самолюбие, основывается на предрассудке и невежестве, и никогда не достигает до своей цели. Кто внутренне почтен быть хочет, тому не надобно доходить до того гордостью; но почтение это должно приобретать добродетелью и достоинствами.

Любви исполненный Боже, не заставила ли уже гордость моя ближних моих воздыхать к Тебе? ― О дабы мог я быть подобным Тебе, Искупитель мой! Ты сам Себя унизил, отказался от славы Твоей, и был за меня рабом. Сколь милостиво Небо! Оно отверзто каждому, отверзто и тому, для кого затворены все преддверия чертогов. Бедных именуешь Ты, Иисусе, братьями Твоими: и так нет для меня посторонних. Ближнего своего буду я почитать ради Тебя; ибо на небесах поставишь Ты его может быть подле меня.

4-е («Вещей уведаю союз, к чему, и что, и Бога восхвалю со Ангелы согласно»)

Во свете некогда познаю я все то,
Что в здешнем мире зрел сквозь слабый блеск не ясно;
Вещей уведаю союз, к чему, и что,
И Бога восхвалю со Ангелы согласно.
—
Когда я умру, и друзья мои будут отирать холодный смертный пот мой, который снова растворят они влагою жарких слез; когда они в молчании будут стоять вокруг трупа моего; когда будут искать мне смертную одежду и гроб; когда могила и тление будут единственной их мыслью: тогда торжествующий дух мой воспарит к происхождению своему, к источнику жизни, к Тебе, Хранитель мой. Тогда блаженство будет мне даровано Милостью; тогда, мрачный шар земной станет вертеться подо мною, а меня облиет  (покроет) небо.

Но когда друзья мои, дабы оправдать стенание свое, будут только помышлять о добродетелях моих, которые тогда покажутся им изящнейшими, нежели каковыми казались прежде: тогда всеведущий Судия будет весить и гору преступлений моих, и я паду.

Ах, Иисусе! ради крови Твоей, ради моей, сколь еще ни слабой, веры, не дай мне пасть в минуту эту. Нет! посредством правды Твоей буду я жить и созерцать Бога.

Добродетель моя, которая здесь как чуждое нежное растение от грубого земного воздуха столь легко увядала, или при великом жаре солнечном сжималась, будет там, в отечестве своем, цвести вечно. Здесь все видел я в некотором отдалении и через стекло крашеное: там буду стоять у источника истины, увижу все, кроме Неизмеримого. Каждое ощущение будет ясным и глубоким познанием. Радость моя в Боге, которая здесь смешивалась со стольким числом слез и воздыханий, будет там естественным побуждением: я не возмогу тогда не хвалить Бога. Благодеяния, которых не зрело око мое; призывающая благодать, которой не слышало смертное ухо мое, Спасителево братолюбие (о, сколь беден язык мой, что я не знаю никакого лучшего имени!); смерть Его вместо меня; отверзшая, для блаженства моего кровью обливающаяся рана; окружающие меня хвалители Божии, из которых каждый есть друг мой (простите, блаженные духи, это двузнаменательное имя; потому что земля не имеете никакого понятия о дружбе вашей!); вечное поклонение, небесная хвала, пламеннейшее благодарение, размышляющее о каждом благодеянии, которое оказано было мне и на дальнейших предках моих, в каждой речи и каждом действии Иисусовом и друзей Его, оказано было и во сне, хотя я и не видел и не знал того; каждое действие Божественного милосердия, каждое мановение Добродетели и Религии — все сие будет там песнею.

О, сколь слабо против того всякое земное поклонение, сколь неверна совесть моя! Могу ли я теперь счесть сто благодеяний Бога моего? Но оных ― более песка на берегах океана. Летняя ночь, исполненная благовония цветов и сладких мелодий, побуждает меня к молитве и благодарению: но сон угнетает глаза, а неудовольствие и малодушие дух. Я стыжусь немотствовать пред престолом совершеннейшего Существа. Ощущаю, что к хвале Божией я еще слаб. Итак, я приступаю издали, низведу взор в землю, и тихое желание вселиться в небо, должно теперь быть моею молитвою. Но взор на небо есть наилучшее вечернее поклонение. И вот, Страж мой, не проходит ли уже ночь?

5-е («Что пользы в жизни сей, коль не было б друзей! Коль не было б врагов, что пользы в жизни сей!»)

Что пользы в жизни сей, коль не было б друзей!
Коль не было б врагов, что пользы в жизни сей!
—
Без искушения и сражения не бывает на земле добродетель (по крайней мере была бы она в меньшей степени); подобно как и никто Героем быть не может, если никогда враг глазам не представлялся. Рассматриваемые с этой точки зрения, многие вещи теряют противность свою, или по крайней мере становятся сноснее.

Часто желаю я, чтобы совсем не иметь врагов, не думая, что с ними потерял бы я многие случаи, многие побуждения к добродетели. Враги полезны! Совершенная тишина опасна для кораблеплавателя, и со всех сторон окружающие друзья усыпили бы меня сладким языком своим. Они суть по большей части эхо мыслей моих, и я научаюсь только знать себя с одной стороны. Но пороки мои, которых они стараются не видеть и от меня скрывать, открывает мне без просьбы враг мой. И друг и враг не беспристрастны: один думает обо мне слишком хорошо, а другой слишком худо; но от последнего узнаю я то, что скрывало от меня самолюбие мое. Протокол их противоречащих слов объясняет темное дело достоинства моего.

Кроме этого враги еще более пользы приносят нам. Они научают нас осторожности; они возбуждают наши страсти, чтобы испытать наше терпение, человеколюбие и великодушие; они огорчают для нас землю (сильное побуждение к исканию неба); без них не достигли бы мы до верха Христианских добродетелей, до любви ко врагам. Итак, рассматривая в целом, выйдет каждый человек, который имеет врагов и гонителей, добродетельнее, нежели каковым быть может сильный и богатый, который знает только одних друзей и льстецов. Иной в недрах семейства своего, праздным спокойствием наслаждающийся и почитающий себя за истинного Христианина, в ужас бы пришел от невозделанного сердца своего, если бы жить должно было ему между завистниками и всегда ему противоречащими людьми.

Но я буду остерегаться, чтобы произвольно не делать себе врагов; ибо буря могла бы сделаться слишком сильна и сокрушить меня. Паче буду молиться: Господи, не введи меня во искушение; ибо я могу в оном погибнуть. Но если без вины моей определено мне иметь врагов, то приму их, как горькое врачество. Их поношения, коварства и обманы приблизят меня к небу. В мире и аде должны быть у меня, как последователя Иисусова, враги: только не на небесах.

Отче, если Ты будешь другом моим, то равнодушно могу жить я, хотя бы некоторые и наморщивали против меня лбы свои и зубами скрежетали. Но сколь высока та добродетель, чтобы не возбуждать себе врагов, a сущих уже благословлять! Даруй мне, дружелюбный Иисусе, терпение Твое и Твою кротость; без этого кровь моя будет кипеть слишком быстро. Истреби во мне подлый пороке мщения. Мщение Тебе принадлежит, и я присваиваю себе права Божественные, когда сам за себя мстить хочу. Благослови меня, друзей моих, равно как и моих врагов. Ты знаешь их лучше меня. О, какая будет слава, если возмогу я представить Тебе кротостью побежденного врага, яко победный знак Религии Твоей! Посредством силы Твоей хотел бы я теперь обнять самого старого врага моего с молением. Но его нет уже в мире! Итак, да обниму новейшего врага моего! Как бьется сердце мое! Примиритель человеков, помоги утишить шум в возмутительном духе моем! Обрати врагов моих, и да будут они, равно как и друзья мои, в сию ночь под покровом Твоим. 

6-е («Божественный престол не зримый свет скрывает величество Его невместно в небесах»)

Божественный престол не зримый свет скрывает
Величество Его невместно в небесах;
Невидимо ни кем в себе Сам пребывает,
Но открывается в безмерных чудесах.
—
Что означают кометы? Ответ: То, что мы должны рассматривать небо. Сколь прежде мучило это людей! Но, слава Богу, прошли те времена, в которые почитали кометы только за воздушные знаки, или за провозвестников несчастья. Ныне знают уже, и знание это утверждено на великой вероятности, что они есть темные тела, частью больше земли нашей, которые имеют правильное движение. Хотя мы простыми глазами и редко видим кометы на небе, однако они почти ежегодно чрез зрительные трубы бывают открываемы. Короткий или длинный хвост их бывает на противоположной солнцу стороне. Но бывают и такие, которые окружены вокруг яко бы шерстью.

Сколь ни быстр полет их на небе, и сколь потому ни скоро исчезают они из глаз наших: однако по большей части требуют они весьма долгого времени, прежде нежели снова приближаются к нашей солнечной системе. Астрономы исчислили и нашли уже путь шестидесяти пяти комет, а именно что некоторые являются нам снова по прошествии семидесяти и более лет, а самая большая из известных доселе только через 575. Пусть размыслят теперь, в какое небольшое число месяцев перелетают они известное нам звездное небо! A как движение их бывает в продолговатой округлости, и как некоторые близко вокруг солнца нашего движутся, и снова вступают тогда на другой стороне в путь ужасно длинный: то, вероятно, что они при конце течения своего вторично около солнца вертятся. Но в какой страшной отдаленности должно быть это последнее солнце от нашего! И вероятно ли, чтобы этот промежуток был пуст и без тел? Но может быть и это есть только еще малая черта неба, которое Бог мирами усеял. По сему заключить должно, что кометы являлись для гораздо важнейшего дела, нежели для предвещания намерения к объявлению войны бешенного Министра, язвы, или даже и придворного траура. Какое гордое бессмыслие было сие!

Что если бы я в блаженной вечности на крылах этих быстрых звезд перелетал неизмеримое пространство неба, и вместе при каждом махе этих крыл узревал тысячу еще неизвестных миров, подобно как я теперь перехожу через тысячу стеблей травных! Если бы возвышенный и острозрящий дух мой, на этом полете Ангельском, в каждом, граде Божием узрел новые чудеса! Если бы все небо, узреваемое здесь оком вооруженным, было только одним из малейших моих путешествий и уроков! Сопутствуемый наставляющими Ангелами, переношусь я подобно лучу солнечному от одного престола, от одной славы Божией к другой! Вечно испытываю, и вечно открываю новую любовь и премудрость Творца моего, Который творит беспрестанно новые миры и новые небеса для любопытного духа моего! Вокруг меня звучат гармонии песнохваления и поклонения! Вокруг меня? Ах, теперь еще храпят и грешат вокруг меня дъявольствующие человеки! О земля, какая ты темница! Теперь должен я раскаиваться в грехах, просить о заступлении, заснуть бессмысленно! Но благо мне! Скоро смерть разрешит оковы, и тогда, Всевышний, буду я жить совершенно для Тебя только!

7-е («Юдоль плачевная жилище здесь земное; не долго странствуя, везде в нем видим злое»)

Юдоль плачевная жилище здесь земное;
Не долго странствуя, везде в нем видим злое.
—
Завтра поутру будет мире новый; ибо я не всех тех найду, которых оставил в сей вечер. Тридцать тысяч оставляют в сию ночь место действия, между которыми некоторые по возрасту и разуму своему были способны и достойны должайшей жизни. Новорожденные же, вступившие напротив того в мир, по крайней мере в числе тридцати тысяч, могут только проливать слезы. Прежде еще заключения вечернего благоговейного размышления моего, несколько сот умирающих престанет всхлипывать, и несколько сот маленьких крикунов поздравит мир.

Будьте мне благословенны, новые сочеловеки мои! Но вы вопите, и те, которые дают вам место, также при смерти стенают! Это есть худое предстательство (заступничество, ходатайство) для земли! Только в том различие, что при оном стенании окружающие проливают слезы, а при вашем вопле все смеется; смеется тем более, чем громогласнее вопиете вы. Бедные маленькие пришельцы! сколь бы охотно хотел и я свободною усмешкою поздравить вас! Но позвольте только, чтобы я слезу свою пролил в слезы ваши. Родители и приставники ваши рады по собственнолюбию; ибо знайте, что почти все люди смеются, плачут, льстят, крадут, подают милостыню, и подвергаются смертной опасности по собственной корысти.

Внимайте краткому изображению того места, на которое вступили вы! Не уважайте сию начатую жизнь. Четвертая часть из вас в два года снова умереть долженствует, половина же не достигнет и до двадцати лет. По самой большей мере шестьдесят раз будете вы праздновать нынешний день рождения вашего, и по том пожелаете гроба. Не обманывайте себя. В первые лета услуживают вам так, как бы миру были вы весьма дороги; но скоро спустят вас с рук на землю, и совсем не будут о вас заботиться. Родители и лучшие друзья ваши мало-помалу отлучатся от вас, или будут стары, бедны и строптивы. Множество уже трудов ожидает вас; возрастите только, и вы должны будете служить телом и душою. Живут и родятся еще гонители, которые будут стоить вам более слез, нежели теперешнее ваше вступление в Орден человеческий. Сперва научитесь вы знать голод, жажду и телесные скорби. Ах, возлюбленные маленькие друзья мои! благо бы вам было, если бы вы никогда не научились знать, что такое суть кипящие страсти, обманы и угрызения совести! Сон и вопль составляют теперешнее звание ваше: подумайте же, что вас почитают теперь за счастливейших человеков! Если бы изобразил я вам все вероятные болезни, опасности, несчастные случаи и огорчения: то вы бы на руках родительниц ваших еще сильнее вопить стали. Но о самом злейшем не говорю я вам; ибо от вас зависит избегнуть того и блаженными сделаться. Это-то есть единственное достоинство жизни вашей. Без добродетели лучше бы было не родиться. Некоторым из вас, которые скоро через святое Крещение получат великое преимущество, будет облегчен путь к небу, но и тем более от них требовано будет. Сын Божий всем вам приложил высокое достоинство.

Но вы засыпаете при морали моей подобно как мы, взрослые уже, засыпаем при увещаниях Божиих. Я бываю вам подобен, а когда сплю, тогда совершенно с вами одинаков. Небесный Отче, сколь бы благо было, если бы я столь же невинно заснуть мог! Ах, прими меня снова в чадо Твое!

8-е («Ни что смерть горькую, ни что не услаждает»)

Ни что смерть горькую, ни что не услаждает,
Лишь сердце, истину любящее всегда,
Которое в себе глас совести внимает,
Не бременя ее презреньем никогда.
—
Сколь ни страшна смерть, однако находятся такие смельчаки, которые ее почитают за ничто и продают жизнь свою за дешевую цену. Не так легкомысленно умирали Иисус и другие друзья Божии. Если рассмотришь, как может быть у людей такое ложное мужество в смерти, то найдешь следующие причины.

Некоторая нечувствительность тела, которое не примечает провозвестников смерти; тяжело текущая кровь, которая радостью не может быть приведена в волнение, ниже скорбию в большее загустение. Пьянство и глупость души заступает у совершенно диких народов место геройства. Звери, дети, сумасшедшие и варвары не знают страха смертного; ибо они не знают и самой смерти. Также и обыкновение может много споспешествовать ожесточению. Находятся страны, в которых почти ежедневно являются самоубийства и кровопролитные зрелища, и в которых мальчики уже твердят речи, которые хотят они говорить некогда на месте казни. Воспитание и образ жизни переменяют некоторым образом человеческую натуру. С материнским молоком влиянные правила и ежедневная смертная опасность не позволяет рассматривать смерть с истинной точки зрения. Особливо же честолюбие есть такой порок, который у некоторых из рабов своих удерживает свои силы и в часы последние. Даже ищет для себя пищу и в самой смерти. Но если бы знал честолюбец такой, что смерть его объявят бесчестною, или и не приметят: то бы и он, подобно другим, со стенанием приближался ко гробу. За статую, в честь воздвигаемую, повергается он в открытые челюсти. Вообще все разгоряченные страсти приводят душу с некоторой стороны в помешательство. Самое нежнейшее сладострастие ввергает иногда невольников своих в опасности и смерть. Да и кто может исчислить все ослепления безумцев, которые часто только мужественными кажутся, а в самом деле суть точные трусы!

Помыслим еще об одном, и при том самом опаснейшем пьянстве. Ключом к мужественной смерти иного богоотступника бывают неверие или ложные понятия о Боге и душе человеческой, холодность к небу, сомнение о будущем, презрение Божественного Слова, невежество в рассуждении Веры, грубые нравы, обхождение с злочестивыми и глуподерзостное упование на милость Божию. Не может он весьма страшиться смерти; ибо не признает ее платою грехов. Если бы он точно знал, что предстоит ему Судия беспристрастный, вечность и ад: то он затрепетал бы, яко гонимая серна и не почел бы за малость сердечной молитвы при смерти.

Нет, не в пьянственном шуме пойду я во сретение смерти, после сей жизни опыта решит она все истинное бытие мое. Сам Искупитель мой проливал пот от тоски смертной, и желал, да идет мимо страшный час сей.

Он взирал не только на смерть, но и на следствия оной. Он говорил о Рае, молился, жаждал, ощущал утешение, что все свершилось, и детски предал дух Свой в руки Отца. Да будет и мой конец таков, а не смелейший, Иисусе Христе! Если же умру я и в эту ночь, то прими душу мою в милость. Аминь.

9-е («Всемогущий Бог! Тобою все сотворено. Когда ж отъемлешь свет, лежит в смерть поглощено»)

Всемогущий Бог! Тобою все сотворено
Что в море, на земле и в небесах живет:
Все пищею себе имеет сладкий свет;
Когда ж отъемлешь свет, лежит в смерть поглощено.
—
Коль благо и премудро уготована Им чудесная трапеза для всех тварей! Множество питомцев, и каждый требует собственную свою пищу; каждый хочет насытиться с удовольствием. И так надобно, чтоб ни в чем не было недостатка; но надобно также и не допустить до излишества, дабы остающаяся пища не произвела гадости и гнилости. Самые трупы должны для некоторых быть пищею.

Пища весьма различна, а вода есть всеобщее питье зверей. Лошади не могут варить никакого мяса, львы и собаки никакой травы. Сколь различно образованы языки, которые находят вкус в мясе, рыбе и травах, и те, которые обретают его в злаке, соломе, дереве, перьях, волосах, полыни, яде, раковинах и камнях! Какое обоняние, зрение, зубы, хобот, нос, когти, желудок и внутренность потребны для того, чтоб такую различную пищу найти, изжевать и сварить! Не довольно того, что большей части зверей определены в пищу травы, которые везде растут сами собою, так что едва можно их выполоть и истребить: но этот великий запас звери и разделяют по себе с точностью. Нашли, что быки едят 276 трав, а 218 проходят мимо; овцы питаются 387, козы 449 травами; некоторые не употребляют 141, а эти 126 трав. Лошадь ест 262 травы, а 212 ей противны. Свинья выбирает себе 72 рaстения, а 171 для нее отвратительны.

Образ употребления пищи столь же чудесен. Искание корма приводит зверей в здоровое движение, и есть забава для чувственной души их. Некоторые должны употреблять при том много искусства. Птицы, которые не могут плавать, должны питаться рыбами, на прим. морские вороны, морские ласточки, морские орлы, ледяные птички и рыболовы. Последние эти должны еще и для врага своего, белоголового орла, вытаскивать из воды рыбу. Ибо когда те самые с пригорков на берегу увидят множество ходящих рыб, носятся над ними по поверхности воды, и проворно достают добычу: тогда этот пускается на них и летает над ними дотоле, доколе от усталости не выбросят они рыбу, которую он схватывает, прежде нежели допустит ee до воды. Еще другой пример: зверь без крыльев, ног и рук, ловит птиц, и хотя шея его и в три раза уже величины добычи, однако он ее глотает и варит. Философы! почитаете ли вы это за возможное? Однако зверь такой существует. Есть некоторый род змей, которые как бы мертвые лежат на земле, или висят на деревьях, пока одним прыжком поймают птицу, или рыбу, и до того ее сосут, как уже можно будет ей пройти через их горло.

Что следует из всего оного? Либо Творец хотел только забавляться, или разумным тварям должно размышлять и научаться величеству и всесовершенству Бога своего. Но грешник взирает только на собственную свою трапезу, дабы возможно было ему роптать и Всевышнего находить малым! Иисус отсылал маловеров к чудесному прокормлению птиц, хотя они и не сбирают ничего в запасные магазины. И я, я не буду внимателен, не буду совершенно уповать на Бога? Если я страшусь умереть с голода, то вся Натура вопиет против меня. О трапезе и душе моей будет такое же благое попечение, как и о моем ложе, которого я также недостоин.

10-е («Шаг первый ко греху опаснее всего; не властен более, коль сделаешь его»)

Шаг первый ко греху опаснее всего;
Не властен более, коль сделаешь его.
—
Когда же познает человек, что рабство одного греха разрушает всю свободу! Бедный глупец! наилучшим образом извиненная страсть улыбается пред глазами твоими, и кажется будто стоит перед тобою одна, но за нею прячутся сестры ее, и вместе с нею входят в сердце. Посмотри же, что сделает из тебя этот совокупленный род!

Избери порок, какой хочешь; он есть цепь грехов. Он стоит денег или оскорбления ближнего: довольное уже основание к несчастию твоему! Обижая десять человек, находишь себе сто верных врагов. Но деньги (к счастью весьма немногие имеют их во изобилии) сцепляют один грех с другим. Скоро любимый грех твой потребует от тебя денег, и тогда мы легко погибнуть можем; ибо требования его до того простираться будут, что ты наконец честным образом и удовлетворить оным не возможешь. И так будешь дерзостным льстецом, обманщиком, подлым нищим, и после двадцати побежденных искушений при благосклоннейшем случае, и вором. Не думай, чтобы ты при этом уже остановился; вдруг вижу я тебя с крутой горы поспешно стремящегося. Обман твой открывают: ты думаешь сохранять честь свою, и во лжи клянешься. Тебя ловят на воровстве; ты хочешь спасти себя, и становишься убийцею. Не казнили ни одного такого преступника, которой бы неприметно не упал глубже, нежели он упасть хотел.

Знает благочестивый, куда ведет его добродетель, а именно: при конце в небо. Порочный есть мертвое тело, которым играют волны, почему знать, куда они занесут его! О, если бы какой-нибудь надгробный камень, вместо хвастовства своего предложил нам родословную роспись пороков: «Здесь покоится несчастная супруга, которая ярость и отчаяние собрала на главу жестокого и расточительного супруга своего». Но выше сего долженствовало быть написано: «По самолюбию внимала она ласкательствам лжецов с глазами сладострастными и соделалась преступницею; супруг ее узнал это, и мстил». Не далеко от того места видна маленькая гробница двух младенцев, великую надежду о себе подававших. Ах, если бы гласила тут эпитафия: «Прежде, нежели я узрел свет, умертвила меня охота к пышным нарядам гордой матери моей; меня же несколькими годами позже умертвил внутренний огонь, который доставила мне в наследство распутная жизнь отца моего!»

Так гласят гробницы, или так бы они гласить долженствовали; почти каждое немощное лицо, каждый нестройный голос имеет отношение к беспрерывной истории пороков, которые, подобно катаемому снежному шару, все более становятся. Внимай, и рассматривай, обманчивое сердце, если размышлять не хочешь! Из темниц, смирительных домов, галерей и больниц произносит порок навстречу тебе ужасные клятвы, воет, скрежещет и задыхается; за десять же лет порок этот был, может быть, еще только приятным маленьким преступлением.

―Ах, прилежно буду я бдеть над сердцем моим; с жаром будут его осаждать страсти, но я не хочу слышать ни о какой сдаче. Боже, если бы я был не винен пред Тобою! Но за несколько уже лет позволял я себе заповеданную радость, и этот корень произвел уже обширную родословную роспись, постыждающую меня роспись. Загладь ее кровью Своею, истреби, уничтожь ее Иисусе! Теперешнее ощущение Мое должно быть завтра добродетельным действием, шагом к новому, и таким образом в непрерывной черте основанием к миллиону добродетелей.

11-е («Колико ты блажен, друг тяжкого Креста!»)

Колико ты блажен, друг тяжкого Креста!
За гробом не слепцы хвалить и хулить будут;
Не входит мрак и тьма в небесные места,
Сквозь стекла там страстей глядеть уже забудут.
—
Нет ничего невернее, как чиноположение, которое люди делают между собою. За деньги, ласкательства и рабствование, можно у них взойти весьма высоко: но за то непочтительная мина, отказанная услуга, и снова весьма глубоко низвергают. Чиновное расписание чувственного человека гласит так:

 «Вверху стою я сам. Все люди, которых знаю я, имеют столь много пороков, что не могут спорить со мною о месте этом. Второе место показываю тем, которые имеют счастье быть моими друзьями и родственниками. В отделение это должно вместить и постельную собачку; ибо в третьих пойдут уже те, которые для меня работают. Четвертое место принадлежит сильным, которые могут мне что-нибудь дать, или у меня отнять. Пятого чина должны

быть те, которые могут меня увеселять и обольщать. К ним прикладываются опытные старики, начальство и учителя, если они не будут говорить мне неприятное; ибо иначе вытолкну я их назад. В шестое пространство бросаю я ― они все никуда не годятся! Однако надобно быть порядку. И так шелковые платья получают честь сию; если они обложены золотом, то тем лучше, и достоинство их уже решено. Прекрасное лицо, знатное рождение, и каждый, подобно дьяволу вредить могущий, должны быть предпочтены черни; чернью же называю все то, что ходит в худом платье. Дабы быть совершенно справедливым, предлагаю я каждому за наличный платеж, деньгами ли то, ласкательствами, завещанием, или ручною работаю, высокий чин. Только выключаются два первые места которые мною и ближними моими так заняты, что никакому человеку. ―

Умолкни глупый человек, и внимай Божественному чиноположению. Знатность лица перед Ним ничего. Только боящийся Его и делающий правду угоден Ему. Мерило, по которому все учреждаешь ты, безрассудно и обличает корыстную твою чувственность. Различие состояний, есть мудрое учреждение Божие, не для неба, но для земли. Даже и здесь бывает оно в своей силе, только до спальни немощного одра или до гроба. Это есть украшение, продолжающееся только через одно действие в прелюдии. Но в вечности чин определяет только душа. Добродетели, а не металлические сокровища, страх Божий, а не пергаментные преимущества; человеколюбие, не то, которое в скорости исчисляет, в какую высокую цену оно себя привести может; хвала Божия, праведная жизнь и блаженный конец: о! это есть богатства (Государь ли, или беднейшая вдова принесет их), против которых все здешние преимущества, на весах Судии, на воздух взлетают. Лучше единожды поклониться Богу, нежели тысячекратно от корыстных людей быть поклоняемым!

Здешний мой чин не значит ничего; для себя определяю я его весьма высоко, а другие весьма глубоко меня унижают. Истинный чин мой только Ты даровать мне можешь, святый и беспристрастный Боже! Если Ты хвалишь меня, то пусть мир ругает одежду мою, мои морщины и другие мнимые пороки. Скоро положу я жезл свой к скипетру Миропобедителя, сложу израненную и сморщившуюся кожу, и буду жить верою моею. Так теперь складываю с себя все мои преимущества, и желаю себе сна младенца, или поденщика. День и ночь, время и вечность делают весьма различное чиноположение.

12-е («Законы Божества, грех тяжкий, преступать; но тягостней еще, сей грех нам защищать»)

Законы Божества, грех тяжкий, преступать;
Но тягостней еще, сей грех нам защищать.
—
Это есть уже наследственный и естественный порок, который я хотя давно, но тщетно свергнуть c себя старался. Я должен уже следовать несчастному влечению моему. Обольщение велико, и злобный мир почти всякого принуждает к тому. Нужда и несчастные обстоятельства, в которых я нахожусь, должны меня извинить пред Богом и человеками. Другие впадали в грех мой, если это есть грех, еще чаще, не будучи и в половину столь к тому принуждаемы, как я. Но кто же страдает между тем от маленькой слабости моей? Иногда такой человек, который это заслуживает, но некоторые бедные и правдивые получают, от того себе и услаждение. Они друзья Божии. И так Провидение, употребляет меня орудием к наказанию и награждению некоторых людей. Но дабы сделать все, чего только Небо потребовать может, со всевозможною скоростью намерен я загладить теперешнее преступление мое. Если бы я был злочестив, то никогда бы мне и мысль такая не пришла в голову. Но у меня есть еще совесть, и если судьба перестанет только искушать меня, то я столь же буду свят, как и другие».

Не часто ли, сердце мое, питало ты в себе подобные мысли, когда было ты правитель грехов? Не правда ли, что это защищение находишь ты весьма сильным, когда оно возглашено бывает в пользу любимого греха твоего? Но знай, что оное употребляет и ― вор, который в сию ночь к нам вломиться хочет.

Если один грех извинен быть может, то они и все извинены быть могут. Разве не называешь ты оное мерзостною защитительною речью, когда пособница распутства почитает себя в государстве необходимою, и думает ближнему своему служить с опасностью и бескорыстнее многих других людей? Обманчивое сердце, твои защищения столь же мерзостны! Убийца, который в жару страсти (ибо хладнокровно убивает только дьявол) колет обидчика своего, и на место которого можешь ты поставить себя только с трепетом; безрассудный, который клятвенно отвергает Христианскую Религию, потому что он ее не знает и получает за то плату: будь уверен, что их столь же легко, если еще и не легче, извинить можно, как и тебя, когда ты без молитвы и благоговейного размышления ложишься на одре. Со времен Адама и Евы от частого употребления столь уже измождено все то, что можно сказать к украшению греха, и высокие Божия свойства и Его Слово все увертки так опровергают и уничтожают, что разумному грешнику ничего более не остается, как на себя жаловаться, и приять Иисуса в Правителя своего. Если и возможно только, чтобы грехи пред всесвятейшим Богом, нетерпящим однако же кощунства, могли быть извинены: то конечно Иисус Христос извинит их. Но где Он молчит, там говорит ад.

Долготерпеливый Боже, я не намерен укрываться в лес, но слышу теперь при прохлаждении дня носящийся глас Твой: Адам, где ты? Какая польза, если сказать могу, что я обольщен! Разве я других не обольщал также? И не идолопоклонство ли было то, когда я следовал не Твоему Закону, а иному? Кто защищает пороки, тот имеет охоту к частому впадению в них. Кто искренно жалуется на себя, тот вероятно и исправится. Да исчезнут все хитрости и листья смоковичного дерева! Ты, Всесвятейший, праведен; я же грешник, и чем более грешник, тем менее выдаю себя за такового. Какое бессмыслие! пред человеками стыжусь я преступлений своих, а с Тобою, горящим любовью ко прощению признанных грехов, хочу вступать в тяжбу и дело свое вести против заповедей Твоих. Боже, буди милостив ко мне, грешнику бедному; Я раскаиваюсь во грехах моих и искренно намерен исправиться.

13-е («Где умирает все, не мни там вечно жить»)

Где умирает все, не мни там вечно жить,
Никто не даст тебе того что не имеет;
Без пищи и земля никак не может быть:
Берет она сама, в ее что недре тлеет.
—
Место, где я теперь нахожусь, есть чаятельно могила. Ибо где бы мог я поставить ногу, не постав ее на труп, или прах его? Может быть языческие предки на этом месте принесли в жертву идолу своему человека. Может быть, за две тысячи лет перед этим, во время ночного пирования убил здесь Немец друга своего. В этом углу мог умереть дерзостный, которого осужденная душа с трепетом вспоминает о этом месте смерти. А там, в оном углу, может быть испустил дух свой истинный почитатель Бога, который теперь питает за меня пламенное в себе желание; о, дабы не было посрамлено грехом то жилище, из которого Ангелы Божии понесли душу мою на небо!

И так земля есть кладбище, и смерть совсем не должна мне быть мыслью новою; ибо каждый цвет во благовонии своем посылает ко мне на встречу мысль эту. Не только место погребения и скелет изображают мне смерть: кажется, что вся земля должна состоять из гниения и тления. Этот пригорок именуете вы виноградным садом, но с такою же справедливостью можете наименовать его и могилою. Кажется, что не совсем еще распустившийся розовый бутончик показывает мне плоть предков, из которой, с примесью других вещей, тот составлен. Сколь безрассудно отвращение наше и наш ужас! Ныне с трепетом уклоняемся мы от трупа, а после нескольких лет увеселяет он нас в цветах, хлебе, вине. Мы живем от тления и наконец за трапезу свою платим нашим телом.

Когда дети в играх своих выбирают Короля, то это не смешнее того, когда собираются старики и только жизнью забавляются. Они дети, а мы смертные. Королевствование их кончится печально, когда родители начнут их бранить за изодранные при этом случае платья. Когда же расходятся пятидесятилетние дети без того, чтобы биение сердца, кружение головы и дурнота того, или другого, за глупую и дерзостную его надежду на жизнь, жестоко не укоряли? Но предлинный ряд людей в разноцветных своих одеждах сидит за столом, и частью умирающие уже лица освежает вином и шутками. На блюдах пред ними лежит смерть, и все находящееся пред ними близко к погибели своей; сами они таять должны, что после нескольких сот дней одного из них уже не будет: но все ощущение их есть ничто иное, как жизнь. Смерть была бы для них страшною мыслью. Для чего же? Разве страшно в каждый вечер снимать с себя платье, или ежедневно питаться трупом? А при хорошем знакомстве со смертью, или Религией, умирание наше есть только перемена платья. Мы снимаем с себя измаранный плащ, и надеваем на себя великолепное платье. Последний вздох есть знак вступления в вечность.

Боже мой, у Тебя только жизнь: на земле суть только терние и смерть. Прости мне, что я столь несильно желаю оного ближайшего с Тобою соединения. Если бы мой страх смертный был и такою недоверчивостью к обетам Твоим, то просвети разум мой, чтобы я узрел там благодать, где плоть и кровь вопиет на насилие. Довольно уже времени странствую я по кладбищу этому. В иных местах нахожу златую эпитафию, искусно изваянную статую, раскрашенный покров, полынь, плющ, шумящую липу… это довольно изящно для грешника; но Ты, Иисусе, обещал мне Рай, которым здесь я не наслаждаюсь. Но и буду сообразоваться Тебе, дабы быть удобным к тамошней истинной жизни. Даруй мне для этого благословение Твое.

14-е («Безумец! не цени творенье безрассудно!»)

Безумец! не цени творенье безрассудно!
Сколь часто мысль твоя продерзостно смела;
Считая ни за что Божественны дела,
Высоким Ангелам сцепленье коих чудно.
—
Если бы паук делал нитки чистого золота, жаба производила жемчуг, а вереск гладил морщины: то человек не спросил бы, для чего существуют твари сии. Но не весьма ли бесстыдно поступаем мы, будучи такие корыстные рассматриватели дел Божиих? Прекрасно источенная гусеница разве гнуснее шелкового червя? Почему виноват комар, что у него есть жало и оса, что не врождено в нее искусства к собиранию меда? Способность их в архитектуре столь же велика, как и пчелиная. Пусть только возьмут терпение, аптека и мануфактуры ищут теперь много такого, что за несколько столетий попирали еще ногами.

Конечно, полезные твари должны нам быть приятнее вредных. Но в рассуждении последних должны мы поступать только защитительным образом, а не так, как фурии, и нападать на них без нужды. Все еще есть на них печать Творца их, и Испытатель Натуры нередко открывает в них удивления достойные свойства, которых не находит он в любимых наших зверях. Но в некоторых случаях мы и отступаем от упрямства своего. Тюльпан не имеет ни запаха, ни пользы; но мы уважаем его, и тем более уважаем, чем он становится слабее, или пестрее. Ибо то, что называем мы красотою его, есть несовершенство. Что у человека седые волосы, то у него желтые, белые, или черные полосы. Итак, тюльпан имеет цену свою в глазах наших, но в разуме и размышлении нашем и каждая бы тварь оное иметь долженствовала.

С такою же корыстью разбираем мы и человеков, и не редко через то бываем смешны. Доселе был человек в глазах наших негодяем: но он делает нам подарок по вкусу нашему, деньгами ли то, услугою, ласкательством, или обещанием, и этот человек превращается вдруг в Ангела, иного старика никто из проходящих не удостаивает внимания, но его толкают и марают грязью; но если бы поддельные завитые волосы покрывали седую голову его, а атласное платье (через обман ли бы достал он его, или заем) тело его: тогда бы каждый кланяющийся в молчании вручал себя в милость его. Наш кошелек, или глаза и уши должны быть наполнены, дабы нам что-нибудь уважить. Редко в таких случаях требуют совета у разума.

Но Ты наполняешь руки мои и мое сердце, всеблагий Хранитель! И так Тебя бы должен был я, корыстный, обретать паче всего любви достойным. Но недовольство, упрямство и невнимательность, к сожалению, весьма часто скрывают Тебя от меня. Нимало способствует к тому и безответное неуважение некоторых дел Твоих. Что я с презрением ногами попираю, или на что взираю только с отвращением и насмешкою: то некоторым образом меня от Тебя отвращает; так иные Христиане злоупотребляют Песни Песней Соломоновых и другие книги Св. Писания которые собственно писаны для всех народов и времен, к насмешкам. Всегда смотрим мы только на себя и свой век, и при сей краткозримости теряют уставы Божии, следственно и наше благодарения жаждущее благоговение, многие прелести свои. Поклонения достойный! от семи созвездий до тернового куста не существует для Тебя ничего непристойного. Рассмотрение мое натуры должно одушевляться не тем, что мне полезно: но тем что для Тебя славно.

15-е («О, обновленья сил смиренное моленье, проникнув небеса, ко Господу течет и сносит к нам всегда Его благословенье»)

О, обновленья сил смиренное моленье,
Проникнув небеса, ко Господу течет
И сносит к нам всегда Его благословенье,
Являющее в нас духов сокрытый свет.
—
Итак, да дойдет до слуха Твоего искренняя моя молитва о новых силах к добродетели. Боже мой, охотно внемлющий! Тело мое от жара, или трудов чувствует теперь тягость, но душа моя чувствует оную еще более. Я утомлен бываю, подобно выздоравливающему больному, когда надобно исполнять некоторые должности. Если Ты не подкрепляешь, то руки мои опускаются. Какая ныне была та добродетель, при которой я победил самого себя?

Некоторые добродетельные действия стоят денег, иные труда. Но люди хотят всегда жертвовать только одним из этого, и добродетели их бывают потому не совершенны. Либо охотно подают милостыню, с тем только, чтобы другие и раздавали ее, или много занимаются бедными, а не дают им никогда ни полушки. Один делает покров на жертвенник, а церковь посещает только в яснейшую погоду; другой не пропускает ни одной службы Божией, а лучше дает множество денег расточительному сыну своему, нежели пожертвует талером на починку валящейся церкви, или на прокормление страждущих от голода школьных учителей. Но добродетель имеет еще более подводных камней, о которые разбивается не осторожный. Худо разумеемая честь многих Христиан во дни наши делает хладными. Богу хотят служить, но только не публично; хотят принимать Святое Причащение, но только не вместе с чернью; Иисуса хотят признавать источником спасения, но только чтобы какому-нибудь знатному сие известно не учинилось. Иной подвизающийся Христианин боится и любит здравие свое паче всего. Все ненастные, или пасмурные воскресные дни не в ущербе. Барометру не надобно стоять над некоторым, или под некоторым градусом, если идти к Божией службе. Не можно быть гостеприимным; ибо ни к кому сам в гости не ходишь, и часы сна уже единожды навсегда определены. Ничего не берут, ничего и не дают. Столь же трудно и Бога хвалить за восходящее солнце; ибо для сего должно вставать рано. А другой хромающий Христианин ограничивает Религию свою только понятными предметами. Итак, нет для него ничего тягостнее причащения святых Таин.

Боже мой, в сих и подобных сему мыслях нахожу я всегда и себя. Это есть доказательство, что я еще весьма великую нужду имею в помощи Твоей, следственно и в молитве. От теперешней моей добродетели до возможной для меня находится еще множество степеней. Но далеко ли поступлю я, если не буду испрашивать помощи благого Духа Твоего!

Итак, преблагий Боже мой, да будет Тебе угодна молитва сердца моего! Подкрепи меня, когда в трудных добродетелях буду я претыкаться. Напомни мне, что чем большее будет награждение, тем труднее была для меня победа. Наказывай меня, когда вздумаю делать выбор в заповедях Твоих; и научи меня мыслить, что тот не может быть другом Твоим который хочет быть им только отчасти.

Помоги мне, Боже мой!
Ты знаешь Господи всю слабость сил моих.
Надежду на Тебя, о Боже! возлагаю
Дар Духа Твоего благого ожидаю,
Да процветет моя душа в дворах святых.

16-е («Для человека путь ко благу не закрыт. Но мира суетой себя он помрачает»)

Для человека путь ко благу не закрыт.
Но мира суетой себя он помрачает;
Когда ж на Бога кто душевным оком зрит,
Тот горесть каждую весельем услаждает.
—
Различие человеческих судеб не столь мало как, то по первому взгляду кажется. Мы либо стоим столь далеко, или столь поспешно проходим мимо, что о картине не можем сделать справедливого заключения. Может быть все человеки равно счастливы и не счастливы, если мы следующее рассмотрим.

Ни о ком не должно заключать по себе. Что для меня жестоко, то не должно быть жестоко и для каждого; так и наоборот. Голодный поселянин видит Княжеский стол, и воображает, что каждый из сидящих за ним обедает с аппетитом и сладостью. Но он заблуждается, подобно неженнику, который думает, что каждый человек при поцарапанной коже и нескольких каплях крови столько же ощущает боли и тоски, как он. Воспитание и привычка отнимают у некоторых нервов всю чувствительность. К Орденской ленте также привыкают, как и к костылю. Кто от детства ходит босой, тот бывает подвержен простуде менее того, который всегда ходил в шубе. Оному палочные удары не более чувствительны, как сему косой взгляд.

На счастье и несчастье надобно смотреть не с одной только стороны; ибо другая сторона изъясняет первую. Например: высокое звание должно давать более отчета, иметь более льстецов и завистников; но редко верного друга. Юноши имеют недостаток в деньгах и основательном размышлении, а старики в радости и удовольствии. Благополучие рождает дерзостное ожесточение, а злополучие подлую нечувствительность. Одно другому выходит подобно. Гордый Министр читает пасквиль на себя, а безугомонного нищего травят собаками; тот получает ленту, а этот калач: оба они ощущают равно много и равно мало, и почитают то следствием своего рода жизни.

Возьмем в рассуждение целое. Пусть от колыбели до гроба сложим все радостные и печальные часы и мы увидим, что между ученым и невеждою, господином и слугою, здоровым и больным невеликая выйдет разница. Но приложивши еще к тому судьбу детей и внучат, тяжело будет определить перевес; эту судьбу родители охотно бы почли за собственную свою. Богатый, здравый, приятный и почитаемый ростовщик имеет негодных детей и милостыню собирающих, или по дорогам грабящих внучат; бедный же, больной и презираемый сосед его цветет после пятидесяти лет в детях своих: которое семейство счастливее?

Если же приложу я к сему угрызение совести, удовольствие в Бога, силу Религии, а особливо свойство неба и ада: то склонен увериться, что все находится в равновесии. Подушки из лебяжьего пуха и гнилая солома, индейские птичьи гнезда и отрубистый хлеб равно приятно угостить могут старых знакомцев. Только совесть, только милость или немилость Божия определяет судьбу нашу. Подобно как Святое Причащение равно принимает всех приходящих, так и вообще Религия Иисусова восставляет первоначальное Равенство человеков. Она унижает высокого и возвышает низкого. Имея в виду небо, забывают различный моды в платье земли, и вкушают и видят только, сколь благ Господь. Милостивейший Боже, сколь бы благо было есть ли бы я никогда не роптал судьбу свою! Если я теперь спокойно заснуть могу, то чего не достает мне, да если бы я и того не мог, то все бы еще счастливее был, имея возможность заниматься Тобою на ложе моем. Мир слаб для подания помощи, или причинения вреда Христианину.

17-е («Кто может обозреть Господни чудеса?»)

Кто может обозреть Господни чудеса?
Пылинка каждая хвалу Его вещает,
Зерцало мудрости стебль зелия являет,
Твердь отдаленных звезд, планетны небеса,
И жизненосный огнь и области воздушны,
И море и луга, долины и холмы,
Хвалебные Его суть песни и псалмы;
Повсюду персть Его мы видим присносущный.
—
Это оставленный друзьями своими цветущий сад, потрясаемый ветром и сущий теперь жилищем для насекомых! Но я посещу его еще теперь благими мыслями своими, с размышлением приближусь к тому месту, где цветник находится, и буду хвалить Бога на этом алтаре Его.

Тысячекратно отливающие краски, различные в родах своих, но равно изящные; тихое переливание каждой краски в другую, неподражаемые полосочки, точечки и оттенки; сладчайшее благоухание, которое и малейший цветок распускал вокруг себя: все сие ощущаю я. Но ощущаю ли и ту великую мысль, что Творец стольких красот создал все сие не для Себя, и что Ему не было нужды во мне, ради которого Он создал их? Углублялся ли я в эту бездну благости, или на скромные цветы взирал с меньшей чувствительностью, с меньшим благоволением, нежели на гордо блестящее вещество шелкового червя, покрывавшее знатного раба пороков?

Какое чиноположение и в царстве цветов! От высокой лилии до смиренной фиалки все прекрасно! Человек! Исполни предел свой, ограничь себя без зависти и презрения на назначенном тебе месте подвигов, и ты почтишь пути Провидения, и ты обретешь почитатилей в роде своем! Цветник находится теперь в мрачности и уединении, подобно укрывающемуся добродетельному мужу, которого Совершенство будет познано, только в великий день суда. Но скоро уже роса зари утренней разрешит или розовых пучечков, и покажет красоту их, так родители и учителя развивали младое сердце мое. Заблаговременно укрепляли они оное против жара страстей и против неприятностей полудня жизни моей. Но какие насекомые окружают цветы и умы младые, на счет которых стараются они питаться и веселить себя! Сколь ни неприметен теперь цветник, однако атмосфере сообщает он бальзамические пары. Так смертная ночь покрывает праведного, но добродетель его еще благоухание распространяет. Когда холм могилы моей будет некогда осеняем липами, или тихое блистание луны будет освещать его; тогда зрелище это да будет столь же почтенно и научительно для благочестивого, сколько теперь достоин для меня почтения, сколь научителен для меня цветник осиротевший!

Бесконечно благий Боже, благодарю Тебя, что Ты даровал мне чувства к ощущению красоты творения Твоего, и такое сердце, которое удобно ощущает ее со благодарением! Сотвори, да всегда с такою невинностью и чистотой, с какой цветы ожидают зари утренней, возвышаю к Тебе главу мою, доколе не приблизиться разрешение мое. Да вкушу я к славе Твоей радости, к которым Ты создал меня. Но без сомнения все цветники слишком скоро увядают для духа моего и весьма для него недостаточны: ибо я стремлюсь к небу, а это небо, Спаситель мой, приобрел Ты мне. Страдание Твое началось в вертограде, а святая мысль моя при цветнике. Я не смел бы радоваться, и оранжерея была бы для меня тернием, если бы рукописание, против меня бывшее, Ты не разодрал Словом своим и не освободил бы меня. Ты был погребен в вертограде, а могилы благочестивых есть наилучшие цветники. Я буду так жить, чтобы никогда тихая, но хвалящая слеза могла оросить могилу мою.

18-е («Когда грехи мои, о Боже! мне простишь, Спаситель в смертный час явится предо мною, и подкрепит меня десницею святою»)

Когда грехи мои, о Боже! мне простишь,
И избранных в собор меня своих включишь,
Спаситель в смертный час явится предо мною,
И подкрепит меня десницею святою.
—
Может ли и самая высокая Философия, хотя она является чистейшею всех тех религий, которые только людьми выдуманы, доставить нам успокоение, победу в страдании и смерти, к чему учение Иисусово сообщает нам средство и силу? Бешен тот, кто скажет: я хочу умереть, если не прибавить к тому: и быть у Христа.

Христианин в смерти герой, а не Христианин трус: это опытное положение редко подвергается исключению. Ты хочешь умереть как Философ? Бедный человек! тогда смерть твоя будет страшлива, или сомнительна. Следующие мысли постигнут тебя, как вихрь. «Каков собственно тот мрачный путь, в который я теперь вступить должен? Жизнь моя хотя не приводит меня в раскаяние, но лучшею бы, гораздо бы лучшею она быть могла! Страшная неизвестность в рассуждении будущего и жестокая болезнь не позволяют мне умереть так бодро, как я думал. Многое, по истине многое, потребно для этого! но теперь не можно делать заключений; а острые мысли убегают. Что же Христианам, что же добрым людям этим доставляет такую дерзость? Разве для них в смерти нет тех сомнений, которые мне встречаются? Они говорят, что подражают Христу: но кому умереть столь покойно, как Он умер! Поступки Его в смерти превышали человечество. Умереть подобно Ему желал бы я теперь; ибо Он был без сомнения муж благоразумный и добродетельный. О дабы не должно было почитать Его только Сыном Божиим! ― Но Он долженствовал быть более человека, и как человек не мог бы он мне ничем помочь как здесь, так и в наступающей вечности. Мне не надлежало бы быть столь упрямым; Христианином был бы я спокойнее. Ибо всё еще возможно, да как мне теперь кажется, то и не совсем невероятно, всеблагому Существу даровать бедным, страждущим грешникам, а особливо в смерти помощника и заступника. Этим же мог быть только один Иисус Христос. Но что будет тогда? Сколь я бесчеловечен! для чего не старался я приобретать Его милости? Что будет, если я неблагодарный увижу язвы, из которых Он кровь за меня проливал? О горы! падите на меня, покройте меня, холмы!»

Сравни сей заикающийся язык с уверительною молитвою умирающих Христиан, и одно из сильнейших доказательств за истину Религии откроется тебе. «Господи! ныне отпускаеши служителя Твоего в мире, ибо очи мои зрели Спасителя Твоего. Я ничего не терплю такого, что бы недостойно было дел моих, и Невинный гораздо более претерпел за меня. Скорби мои велики, но Спаситель мой помогает мне сносить оные. Если я только молюсь и твердо Его придерживаюсь, то нет мне нужды ни до чего. Если бы изнемогали у меня купно и тело и душа, то Иисус все еще есть утешение сердца моего и часть моя. Не проливайте слез, друзья мои! Я скоро приду к Богу. Не печальтесь обо мне; ибо я хочу умереть и быть у Христа. Мрачный час… Но где, смерть жало твое? где, ад, победа твоя? О Боже, да будет Тебе благодарение в вечности, подобно как уже и теперь на смертном одре моем, что Ты даровал мне победу через Иисуса Христа, Господа моего! ― Так, Примиритель мой, хочу я некогда умереть в честь Твою! Кто же так умирает, тот умирает благо».

19-е («Во всякий час меня о Боже! Ты хранишь и имя грешника в отверзтых язвах зришь»)

Во всякий час меня о Боже! Ты хранишь
И имя грешника в отверзтых язвах зришь.
—
Боже! сколь же приметно человек мал становится, если нет у него помощи! Не надобно страшиться привидений, ниже иметь беспокойную совесть, чтобы ощущать некоторый ужас в ночное время. Большая часть людей в мрачном уединении лишается бодрости своей и страшится, не зная чего. Они видят и слышат в ночное время все более, и по собственному жилищу своему ходят, яко чужеземцы.

Внимающая тишина и бледное мерцание полуночи вгоняют в нас некоторой ужас. На что мы днем не смотрим, то нас тогда занимает. Менее рассеянная сила воображения возвышает и обезображивает все, и часто должно нам призывать рассудок, чтобы он сделал ей выговор. Прерывается струна, коробится и трещит доска, какой-нибудь зверь зашумит над нами, или подле нас, мы сжимаемся, и вдруг потом стыдимся своей боязливости. Малейший шум возбуждает в нас подозрение чего-нибудь худого и воров. Крик совы, детскому голосу подобное мяуканье кошки, храпение близко спящего человека, и сто иных малостей бывают в полночь важны и причиняют некоторый ужас. А как слух тогда все увеличивает, то и зрение также нас обманывает; деревья превращает оно в людей, из карликов делает исполинов, а лунное сияние рисует возрастающие привидения в саванах. У многих людей причины бывают различны, но действие одинаково; самым благочестивым Философам и героям было бы не приятно, если бы должно было им одним провести ночь в церкви, или на кладбище.

Самое чудное в этом ночном ужасе есть бодрость, которую сообщает самое малочисленное человеческое общество. Даже и присутствие младенца умеряет боязливость и самый трусливый, приводимый все в страх мнимым всемогуществом привидений, дерзает идти в самый отдаленный угол дома, если будет провождать его такой же боязливый и бессильный человек. Ах! в ночь смертную и самый мужественнейший должен иметь проводника: но все ужасаются и убегают, если Ты, Иисусе, не подашь обильную помощь и утешительную свою руку!

Вообще ночной ужас научает меня тому, что человек рожден к обществу и есть такой младенец, который не долго может пробыть без помощи. Так мрачная ночь проповедует учение, которое бодрый и шумный день совсем опровергнуть хочет. Богоотрицатель ночью верит частью Богу, а вольнодумец, если он не скоро заснуть может, бывает так мал, или так велик, что почти мог бы молиться. Но если общество бессильного товарища, или слуги, может укрепить бодрость боязливого: то сколь же безопасным должно быть в Твоем общении, Вездеприсущий и Всемогущий! Хотя сильный рассудок и побеждает у некоторых впечатления робость вселяющего воспитания и умоисступительной мечты, однако детская молитва гораздо более произвести может.

Уверь же меня всеблагий Боже, о Твоем всеуправляющем надзирании. Без Тебя страшны ночь, могилы и уединение. Итак, сохрани меня от ужасов и неверствующей греховной боязливости. Воспоминай мне, что Христианин должен жить без отчаяния и трепета; если же и придет на него некоторый страх, то надобно ему сердечно молиться. Весьма противны натуре моей ночь, могилы и уединение: следственно сотворил Ты меня не для них, но для жизни и неба. Почто же мне впадать хотя в минутный страх? Теперь иду на ложе, а скоро пойду и на небо.

20-е («Щедротою Своей ты нивы исполняешь и словом уст Своих во хлебе нас питаешь»)

Щедротою Своей ты нивы исполняешь
И словом уст Своих во хлебе нас питаешь.
—
Благий Боже, совершенный Благодетель для каждой твари! какая провозвестница славы Твоей есть ныне земля? Она исполнена благословения Твоего, подобно как ночное небо исполнено Твоей чести. Зеленый хлеб и каждый ствол провозвестником является, и каждый оного колос призывает человека к возданию хвалы Богу. За сто еще дней было поле столь же бедно, как добродетель моя: но теперь является оно делом Твоим.

Сколь научительна теперь прогулка в полях! Лес спеющего хлеба, коего вершинами, подобно как волнами или облаками, ветры играют, побуждает нас удивляться Провидению. У подошвы леса этого живут бесчисленные твари. Младые жаворонки и быстрые перепелки находят внизу пищу свою, вверху поспевает нам пища. В колеблющихся колосах зрю я будущую жизнь свою. Облака поливают, солнце варит, а ветры прохлаждают: посредством этого приготовляет мне Бог пищу и радость. Строение стволов и колосов доказывает, что оные приготовляет Он собственно для меня. Если бы они были выше, то питательный сок не мог бы так хорошо проникнуть в них, и земля бы слишком высосалась; а если бы ниже, то птицы и другие звери доставали бы их, и жатва бы наша была гораздо беднее. Если бы стволы были слабее, то каждый бы ветерок нагибал их; а если бы тверже, то полевые мыши и насекомые всползали бы на них, или во множестве садились бы на них птицы и выклевывали спеющие зерна. Итак, хотя стволы гибки, но обшиты несколькими узлами, подобно как твердыми обручами; колосы же защищены жалами. Будущая эта трапеза человека превосходнее всякой трапезы зверей. – Не надлежало ли бы поэтому и благодарению его быть громогласнее всех певцов воздушных?

Подумать также надобно и о том, что человеком занимался Творец более, нежели всеми прочими Тварями шара земного. Почему эти и имеют только определенные места для жилищ своих, в которых также особливо ограничивает их и род их пищи. Хотя главная пища человека хлеб, и не растет сам собою, ибо человек должен в поте лица своего снедать хлеб свой: однако с некоторой прилежностью растет он во всех странах. Он может против натуры других растений сносить холод и жар в высокой степени, и приносит потому богатейшие плоды, нежели какая-либо иная плодовитейшая трава.

– Да будет Тебе хвала, да будет Тебе поклонение, прещедрый Даятель и Хранитель! Даруй нам ранний и поздний дождь, сияние солнечное, громы и бурю. Ты знаешь, сколь все это нужно для благословенной жатвы. Премудро размеряешь Ты росу и лучи солнечные, и каждое зерно, скрывающееся теперь еще в недрах колоса, определил уже Ты кому-нибудь из питомцев Своих. Как- будто бы не довольно того, что нас насыщаешь, увеселяешь Ты еще нас и хлебным цветом, и под хлебом нашим для восстановления нашего здравия производишь лебеду и колокольчики, васильки и дикий мак. Всеблагий Боже! щедрость Твоя превосходит всякое ожидание и понятие. Bсe это сотворил Ты для сохранения тела нашего: могу ли я еще сомневаться в истине того, что из любви предал Ты на смерть единородного Сына Твоего за душу мою?

О Боже! Ты во всех делах твоих велик.
Поет твою хвалу несметный тварей лик.

21-е («Взирая мудрое времен всех разделенье, теряюсь мыслями в бездонной широте»)

Взирая мудрое времен всех разделенье,
Теряюсь мыслями в бездонной широте;
Слаб разум обтекать их план и назначение:
Он падает, взойдя лишь к звездной высоте.
—
Ныне должайший день в году; и чем далее к северу, тем он дольше. Земли в жарких чертах земли не требовали для плодородия столь продолжительного сияния солнечного; им более принесло пользы прохлаждение ночей. Творец даровал всему наилучшее. И так оным даровал Он беспрестанное равноденствие и равноночие. Если бы человеки могли переменить строение мира (что конечно сделали бы они, если бы Бог даровал им могущество для этого): то большая бы машина скоро остановилась, и тварь бы погибла. Премудрый воззрел на все творение Свое, и признал благость оного. Бывали такие безумцы, которые говаривали, что все есть слепой случай, и что мир не достоин пребывания.

Ныне радуемся мы должайшему дню, а противоположники наши жалуются на долготу ночи. Но в рассуждении сияния солнечного не надобно нам друг другу завидовать: ибо, если все народы земли изочтут год, то выйдет, что в солнечном сиянии принимали все равное участие. Каждая страна освещается 4383 часа или половину года. Это есть увещающее учение для тебя, сердце мое, чтобы ты в мрачные дни с завистью не косилось на других и не вопияло бы на насилие и несправедливость.

Натура уже большей частью совершила для нас работу свою на этот год. Она начинает успокаиваться подобно сороколетнему человеку. Приметно становится она важнее. Вместо юношественного светло-земного цвета избирает она (научитесь от нее старики суетные!) с кротостью цвет темный в одежду свою. Соловей молчит, прогулки становятся от жара тягостны, работающий поселянин косою своею лишает некоторые луга цветов и берет уже серп для жатвы зимнего ячменя. Это есть образ человеческой жизни, в лете которой также неестественно терять время на пустое и не хотеть работать.

– Боже мой! солнце Твое освещает теперь почти все действия мои. О, дабы я не производил никаких дел мрачности! Отселе будут дни, хотя и неприметно, уменьшаться. О, дабы я размыслил, что дни жизни моей беспрестанно неприметно уменьшаются, и что путь мой к судилищу Твоему с каждым вечером сокращается! Ты, благословением обильный Боже, обливаешь нас теперь благодеяниями: но все это есть только малость в сравнений с той полнотой благодати Твоей, которую Ты нам во Христе предлагаешь. Он есть солнце правды, и никогда не заходит. Каждое мрачное и хладное сердце может быть им освещено и оживлено к добродетели. Ах, Спаситель мой! без Тебя я мертв, и со всех сторон окружает меня мрачность и зима. Да не уменьшится милость Твоя ко мне, грешнику, и да не устанешь милосердовать и грехи прощать. Снова раскаиваюсь в хладности моей к Тебе и лености моей во благе. О, дабы благодарность моя была пламеннее, поскольку дни мои уменьшаются, и в смерти о Тебе не помышляют! Поздно в долгой ночи гроба начинать благодарить Тебя.

22-е («Я прах есмь, якоже и все отцы мои; несчастный предстою, судимый, обвиненный: могу ль мнить, что воздам довольно пред Тобой»)

Я прах есмь, якоже и все отцы мои;
Несчастный предстою, судимый, обвиненный:
Могу ль мнить, что воздам довольно пред Тобой,
Когда с терпеньем суд снесу определенный!
—
По какому праву могу я ожидать в трудном и греховном мире только дней радостных? Без сомнения получу я из них несколько в часть свою, и получу тем более, чем с меньшею жадностью буду стремиться к ним. Да и что доставит мне несправедливые жалобы и жадные желания? Не богопорицательно ли будет думать, что Бог увеселяется мучением моим? Если бы возможно было это по благости Его (рассматривая её в целом), то Он конечно бы истребил всякую скорбь мою, определивши меня к радостям вечным.

Дети проливают слезы и проливают оные почти всегда о пустом и по упрямству. Что бы было, если бы они никогда не плакали? Отвечается, что им трудно бы тогда было удержать здравие. Если вопль их только не чрезмерен, то служит он им к движению и сильному потрясению внутренних частей тела. Мы, взрослые, также своим образом слезы проливаем, по крайней мере наморщиваем лоб, если сердце и глаза слишком жестоки и сухи для излития слез. Но чего хочется нам? Ярью (зеленой краской) выкрашенной сахарной куклы, ослепляющей пустоты. Есть и страдание мое и есть страдание величайшее, то оно есть либо следствие грехов моих, или постигло меня и без вины моей: в первом случае мне не на кого жаловаться, а во втором – тем лучше для меня. Один Иисус страдал безвинно, и не роптал. «Ныне будеши со мною в раю». Это есть средство успокоения и утешения, если бы и ад лежал на мне. Поносно для Христианина стенать беспрестанно.

Ангелы, с могущественным щитом подле страждущего человека стоящие и защищающие его от всякого несчастья, доколе он вас от себя не отторгает! Друзья человеков, познающие намерение Всеблагого при каждом ударе судьбы! сколь великою должна казаться вам любовь Божия, когда зрите вы ежедневно долготерпение Его в рассуждении возмутительных чад земли! Вы знаете, что каждый крест есть для человека врачевство, за усмирение наше вы Бога прославляете: но мы изрыгаем хуления и ропщем. Вы знаете, что мы скоро должны быть на небесах сообщниками вашими, и купно видите, сколь не небесно поступаем мы в рассуждении Всевышнего. О! если бы вы не столь в благе утверждены были, то вы бы долженствовали быть врагами человеков! Часто стремимся мы к яду и вопием на насилие, если вы с любовью отнимаете у нас яд этот. Часто шатаемся мы на краю бездны, а вы с милосердым усилием отвлекаете нас от оной; горько жалуемся мы тогда на повреждение и согбение членов наших. Хранящие Ангелы! какое служение отправляете вы у нас, человеков младенчествующих?

Любви исполненный Боже, и может быть наиболее любви исполненный тогда, когда я жалуюсь на строгость Твою! Какое благо и милосердие сопровождали всю жизнь мою! На престоле небесном зрю я такое сердце, которое исполнено ко мне ощущений Отеческих. Божественный Брат мой с отверстыми для меня ранами сидит одесную Отца. Все небо дружелюбно взирает на меня, когда я молюсь или добродетелен бываю. Я имею позволение, повеление имею вечное блаженство именовать наследием моим. Скоро уже протекут теперешние мои слезами окропляемые лета детства. Если с проливающими слезы очами уверительно воззрю я только к Всемогущему, то Он осушит слезы мои. Хотя бы и мать позабыла чадо свое, однако Ты, Отче небесный, меня не позабудешь. Горы движутся, упадают холмы, а благодать Твоя не может от меня уклониться; ибо Ты еси Господь, мой Избавитель.

23-е («Сколь суетно все дни сей жизни провождаю, не внемля Твоего закона гром и страх!»)

Сколь суетно все дни сей жизни провождаю,
Не внемля Твоего закона гром и страх!
Сколь часто в ложном я спокойствии бываю
И отрицаюся Тебя в моих устах!
В тягчайшие грехи вседневно погруженный,
Не сердце внутрь меня, но камень я ношу;
Глас совести в себе не слышу умерщвленный;
Являю буйный смех, неистовством дышу.
—
Сколь бы порочный человек ни был способен в мирских игрушках своих: но если будем мы рассматривать его точнее, то неспособность грешников в важнейших делах весьма явна. Они подобны такому малолетнему, которой в брани и игре весьма быстр, a в школе самой тупой.

Какие ораторы бывают обыкновенно сластолюбцы, льстецы, обманщики! Но сколь они немы, сколь неспособны, когда им должно говорить с Богом! Для них нет ничего высокого и тяжелого; они всё делать могут, только не молиться. Сколько глупцов в блестящих беседах говорят несколько часов о ведомостях, лошадях и новых модах с текущим красноречием! но о блаженной вере, о заслуге Христовой, о Божественном возделывании душ наших знают и говорят они менее своих служителей. Романы глотают они глазами, а при Слове Божественном засыпают. Co благоговением не могут они прочитать ни одного покаянного Псалма. Они такие безрассудные рабы страстей своих, что лучше подлым образом услуживают постельной собачке, нежели подкрепляют и подают руку помощи бедному или болящему своему собрату. Они стараются говорить по-французски, а не по-Христиански. Они твердят иностранные стихи, а едва еще знают Отче наш.

Одна только для нас, человеков, находится истинная способность, а эта способность есть искусство умирать. Все прочее от управления государствами до работ поселянина суть вещи посторонние. Какая польза человеку, что он будет владеть целым миром, если душе своей вред причинит? Что такое есть тонкий образ жизни? Он весьма груб, если противиться подать руку смерти. Собрать и расточить денежные кучи легче, нежели уверовать во Иисуса. Для оного потребны только здравые члены, несколько остроты и много счастья (что вcё есть более милостыня Провидения, нежели блага приобретенные): но к живой вере во Искупителя, и вообще к истинному благочестию потребен истинный разум, размышление, а особливо возделанное и, следовательно, превосходнейшее сердце. Кто обладал большим разумом, Иосиф ли, или жена Пентефриева? Дабы быть искупленным, но погибнуть, потребно более неразумия и глупости, нежели заключенному, который бы не мог найти отворенных для него дверей темничных. Сколь безрассудно незнание того, где будем мы после пятидесяти или ста лет! Я знаю, в Кого я верую, знаю и уверен; я знаю, что живет Спаситель мой: — так говорят благочестивые. Я не знаю, надобно ли мне быть стражем вожделений моих: — так немотствуют отвратительные грешники, следуя Каину.

– Господи! Ты исследуешь меня и меня знаешь; Ты разумеешь мысли мои и мою, к сожалению, виновную неспособность издалече. Мог ли бы я теперь еще час приятно заниматься Тобою? Сколь же бываю я неспособен, когда не могу предлагать Тебе ни нужды своей, ниже приносить Тебе благодарения! Итак, покажи мне пути Твои и научи меня стезям Твоим. Поведи меня в истине Твоей и научай меня; ибо Ты еси Бог помогающий. Ежедневно Тебя ожидаю я. Сохрани меня милостиво и в ночь эту не по заслуге моей, но по Твоему бесконечному милосердию. Аминь.

24-е («Бесчисленны грехи, творимые здесь мной, всечасно вопиют, о, Боже, пред Тобой»)

Бесчисленны грехи, творимые здесь мной,
Всечасно вопиют, о, Боже, пред Тобой;
Они и от меня стоят не сокровенны:
От них я день и ночь стеню, обремененный.
—
Совесть в бессонную ночь бывает столь же чувствительна, как обнаруженная нерва. Часто призывает она старый порок и представляет мне его в глаза. Подобно огненному червячку, который только в темноте светит, грехи наши бывают являемы мрачностью в яснейшем свете. Какие же, Боже мой, суть то явления?

Глупости юношества предшествуют, а пороки совершенного возраста последуют уже. И умерщвленная в игре птица в числе их. Молоденькие птички, терпевшие долго в гнезде голод, требуют от рук моих своих питателей. – Но сцены беспрестанно важнее становятся. Старец, который просил у меня милостыню, но которому я оказал неистовым образом, и которого умертвил недостаток; честный человек, которого я умел ввергнуть в бедность; добродетель, для обольщения которой имел я довольно несчастной способности: — о, какое страшное воинство! я трепещу, взирая на них. Большею частью скорбь уже пожрала их, но из гробов своих они еще и теперь простирают к Судье безнервные руки свои и молят либо о моем наказании, или – исправлении.

Разве такая бессонная ночь не есть предвкушение ада? Приблизьтесь же ко мне вы, друзья и совиновники мои! Рассейте ужасные тени, душу мою трепета исполняющие! – Но вы все оставили меня! Сон держит вас крепко в объятиях своих, а меня мучит между тем пробудившаяся совесть. Пробудившаяся совесть! ибо чему быть иному? – Что было бы, если бы она пробудилась бы уже после смерти? Если бы она в оной долгой ночи, в которой лишусь я столь теперь утешительной для меня надежды на возвращение солнца, будет также говорить, как теперь? Там, где нет уже раскаяния, нет уже исправления, нет уже и Спасителя?

Нет уже Спасителя? О! итак, я здесь воспользуюсь заслугою Твоею, благословенный Искупитель, и не буду медлить дотоле, когда узы смерти свяжут меня! Дух благодати! Возвратись в сердце моё и излей раскаяние в душу мою! Повели совести говорить здесь, дабы она там молчала, и дабы опять не уснул я в бесстрашии! Подкрепи вознамерение мое и произведи исполнение, и могила не будет мне темницей! Тако уже и здесь буду я достоин того, чтоб пред Тобою стоять в молитве; пред Тобою, весьма часто оскорбляемый Боже, но всегда Отцом нашим во Христе пребывающий!

Вот, Отче мой, лежу я пред Тобою в крови моей! Такую участь грех определил мне. Да не пройдешь мимо! Не пройди также и в ночь эту (в которую суеверие производит некоторые смешные действия) мимо одра моего, о Страж Израилев! воззри на меня, но воззри только чрез заслугу Единородного Сына Твоего! Если окроплен я кровью Его, то убийственный Ангел не ступить на порог мой.

О, страшный Судия,
Господь мой, Искупитель!
Во смертной скорби я:
Ах! помоги, Спаситель!

25-е («Почто на жизнь свою ты ропщешь, вопиешь, Бог, дав тебе её, с ней радость дал святую»)

Почто на жизнь свою ты ропщешь, вопиешь,
Бог, дав тебе её, с ней радость дал святую;
На каждом шаге ты веселье обретешь,
Коль волю укротишь развратную и злую.
—
Преимущества каждого возраста, подобно, как и каждого месяца, имеют собственную свою цену. Уже из уст младенцев, еще млеком питающихся, уготовал Себе Бог хвалу, и каждый возраст должен признать: Господи! великое сотворил Ты на мне!

Первые лета свои провел я во сне и под великим надзиранием. Хотя нежное тело мое и грозило всегда болезнью и смертью, но был ли бы я несчастлив, если бы в пеленах умер? Я жил тогда в счастливой невинности, душа моя не посрамила еще себя никаким преступлением. Так протекли некоторые годы; я стал более человеком: ибо начал молиться, и молился без жадности и без рабского страха. Впрочем, беззаботные игры составляли весь мой труд. Это есть такой возраст, в которой грызущая совесть и скорби исполненное сердце часто снова возвратиться желает! Лета юношества столь же прелестны, как и персиковое дерево в цвете своем. Красота, здравие, память и сила воображения, достигают тогда до совершенства своего. Мягкое сердце, деятельность и человеколюбие, делают этот возраст любезным. Ах! он бы и завиден был, если бы разгоряченные страсти не приготовляли позднего раскаяния. Мужеский возраст разделяется на преимущества юношеские и старческие. Он соединяет приятное с полезным, и большей частью наслаждается тем удовольствием, чтобы родителей и детей иметь в живых, яко два равно сильные побуждения к добродетели и радости. На сороковом, на пятидесятом году скорость наша уменьшается, внешнее благосостояние наше достигает до высшей степени; игры и танцы оставляем мы юношеству, и утешаемся честью. Но всего преимущественнее то, что мы всегда более и более находим приятности в тихом удивлении Богу, и полезную книгу предпочитаем прелестнейшему роману. Наконец, глубокая старость хотя и имеет многие беспокойства, однако беспокойства сии касаются большею частью только до тела, и бывают, как то в первый вечер месяца сего рассматривал я, весьма богато заплачены.

Если бывают исключения из правил этих, то по большой части производимы бывают оные собственною виною нашею. Грех развращает всякий порядок Божий, обливает желчию невинные радости и жаждет заповеданных ядовитых плодов. Довольно того, что мы под руководством добродетели во всяком бы возрасте могли быть счастливы. Неудовольствие и корыстолюбие заставляют нас желать быть моложе или старее, благоразумие же всегда извлекает что-нибудь из преимуществ каждого возраста в характер свой. Юноша да не мыслит слишком юно, старец слишком старо!

– Боже! благодеяния Твои преследуют меня в каждом возрасте, яко тень преследует тело мое. Итак, надобно ли мне досадовать на то, что Ты по благости Своей к каждому возрасту приобщил некоторые скорби, подобные увещающим надзирателям? Без них слишком бы мы напыщались и были бы для мира, а паче еще для неба непригодны. Да будет Тебе, всеблагий Боже, благодарение за всякое благо, познанное мною от младенчества моего. Усерднейшее благодарение да будет и за то, чего не познал я, но что только в вечности узрю. Но наслаждаюсь ли я в самом деле преимуществом настоящего возраста моего? Так ли я счастлив и доволен, как бы я теперь мог быть по Твоему любви исполненному определению? Ах! если я имею причину упрекать себя, то вещай громко, совесть моя! Ты же, Иисусе! соделай меня чадом Твоим, и исцели все преступления мои.

26-е («Дерзнешь ли мнить, что ты Любовию забвен; воспомни, сколь поднес приял Ея щедроты»)

Дерзнешь ли мнить, что ты Любовию забвен;
Воспомни, сколь поднес приял Ея щедроты;
Всяк более своих трудов обогащен;
Не измождай себя в бездействий он заботы.
—
Самоубийство (зверям не известно оно) есть мерзостнейший и безумнейший грех. Оно требует неестественного действия, и не платит за оное ничем, ниже (даже ни) плотскою забавою или похвальными кликами безумцев. Самоубийца есть трус, бегущий от страданий. Он есть явный бунтовщик в царствии Божьем, Коего правления не хочет он признавать уже, но хочет от оного себя отторгнуть, чего бы ему то ни стоило. Наилучшее защищение для такого дерзостного будет то, если скажут, что он болен или бешен. Отнимать у себя жизнь есть хулить порядок Божий и узел страданий хотеть развязать лучше Его. Но разрезать есть еще совсем не то, что развязать. Человек же может разрезать и расторгнуть, всё, кроме своей зависимости от Бога.

Может ли самоубийца молиться с разумом и сказать с Симеоном: Господи! ныне отпущаеши раба Твоего с миром? Он столько недоволен небесным промыслом, что лучше хочет в ад преселиться. Но знай, что страшный Бог, Коего ты избегнуть хочешь и там находится: какое же воззрение, какой тогда суд будет! Веревка, вода, ядро и яд суть столь ужасны, суть такое же смертоносное лечение, как для замерзнувших членов жар огненный.

Жизни жаждущий! не презри увещания, увещания, чтобы не быть самоубийцею. Без сомнения вложил Бог, любящий жизнь нашу, почти непобедимое отвращение в грудь нашу от сего деяния, и порок сей имеет корень свой только, собственно, в жестоком, исполненном язв от грызущей совести и не весьма уже юном сердце. Но какие еще несчастья, болезни и искушения могут предстоять тебе! не упоминая уже ни одним словом о пороках, из которых каждый имеет надежду на самоубийство. Бешеный, устремлявший ныне против себя вооруженную руку свою, за несколько лет еще столько любил себя, что лечился при малейшей простуде. Что же теперь? О, Боже! яви глазам каждого, в отчаяние впасть хотящего, милость Твою и Твой гнев, небо и ад; стыд друзей его или лукавые насмешки его врагов да исторгнуть из ослабевшей руки его проклятый кинжал, страшный пистолет, злосчастную петлю!

Но, ах! и сей порок имеет личину свою. Петлею и пистолетом может он только угодить героям романов и диаволу. Но в наружно добродетельной личине находит он, к сожалению, весьма много любимцев. Пьяница хочет восстановить здравие свое, печальный питать в себе справедливую скорбь, а чувствительный называет яд досады должностью и добродетельною ревностью. – Самоубийство имеет рабов у себя, подобно всякому пороку. Сокращать жизнь свою есть поднимать руки на самого себя. Умирает ли хотя половина человеков естественною смертью?

– Господи судьбы моей и дней моих! научи меня довольствоваться всеблагими путями Твоими. Я есмь странник и гражданин Твой, яко и все отцы мои. Жизнь моя в руке Твоей, в руке Твоей и счастье, и несчастье мое. При наказаниях Твоих буду я плакать, ибо Ты позволяешь это. Но всегда буду Тебя придерживаться, ибо Ты держишь меня десницею Своею, ведешь меня по совету Твоему, и, наконец, в честь облечешь меня.

27-е («Я странник на земле, пришелец: живет мой в небесах Отец»)

Я странник на земле, пришелец:
Живет мой в небесах Отец.
—
День от дня усматриваю более и более, что я здесь чужестранец, и в этом мире не имею дома. Все, что находится вокруг и подле меня, и что я называю собственностью моей, скоро будет собственностью другого.

Столько уже потерял я ближних друзей своих, и на всех сторонах теряю столько, что кажется, будто бы все дано мне на то, чтобы потерять. Что у меня осталось еще от всего того, что составляло в юности радость мою? даже и теперешнее тело мое не есть совсем мое; но оно беспрестанно испаряется. Я есмь странник, могущий брать с собою доброе каждой гостиницы, но не долженствующий ни на что полагаться. Если найду доброго товарища, хорошо; — только не надобно к нему весьма прилепляться; ибо каждый из нас идет особливым своим путем. В самом деле не должно бы было вступать на земле в телесную дружбу; она либо сама собою разрушается, или при разлуке раздираешь сердце. Сколь же важен вопрос: разлучит ли нас небо и ад? Здесь хотя мы и начнем нежно любить друг друга, но

Там буду дружбою неложной услаждаться.
Проникну таинства священные ея;
Там буду здешним я союзом утешаться;
Познает цену там Его душа моя.

Я скоро паду и умру: — Так может сказать и цветущее дитя; ибо в этом мире все может только исчислено быть по часам и ночным становищам. Через восемь дней погребение мое может быть уже нечто старое. Теперь есть еще у меня ложе, а завтра может быть гроб. Как же меня тогда чуждаться будут! сколь неприятен будет труп мой даже и самым родственникам и друзьям моим! Спешат избавиться от тягостного гостя, хотя точно и не знают, действительно ли он умер. Со всею дешевизною или и с хвастовством отправляют его к гниению; наследники разделяются и полученное называют справедливо приобретенным благом, не думая, что и их наследники, может быть, по пятам идут за ними. И земля недолго удерживает тело мое, но должна отдать от него по нескольку всем стихиям и испарять так, что через краткое время такая же будет у меня могила в воздухе, как и на земле. – Се есть история странствующего тела моего! Но разве и душа моя ничего собственного не имеет? разве и она не достигает ни до какого дома?

Нет! не будет и у нее ни отечества, ни собственности, если она не будет обладать кровью и правдою Твоею, о, Иисусе! Добродетели мои или паче заслуга Твоя есть единственное богатство, честь и жизнь. Все прочее есть бесполезная ноша или увядающие цветы полевые, кои скоро лишатся запаха и краски. Хотя их и можно взять с собою, но надобно, чтобы срывались они без горького труда; иначе будут они удерживать и утомлять нас. Время, которое мне осталось еще прожить в плоти моей, проживу я в вере Сына Божия, который Сам Себя предал за меня. – Молящийся и кровь Свою проливающий за меня, Друг мой! имея Тебя, нет мне нужды ни до неба, ни до земли; нет нужды до каменистых тропинок, беспокойных спутников и бедных гостиниц!

28-е («Ах! Даждь мне и тогда в отчаянье не впасть, когда смерть будет мне грозить ужасным тленьем»)

Ах! Даждь мне и тогда в отчаянье не впасть,
Когда смерть будет мне грозить ужасным тленьем;
В сем важном действии в Твою вручаюсь власть
С надеждою, что оно мне будет обновленьем.
—
Когда приблизится страшный час смерти, в который Ты, Господи, отделишь меня от живых и разлучишь столь старых друзей, каковы суть тело и душа; когда Ты будешь испытывать веру мою и мои добродетели, и я буду бороться со страхом и надеждою: тогда, ах! даруй мне тогда мир Твой, Иисусе! утиши волнение в жилах моих и умаляющие Тебя сомнения о милосердии Божием! Сотвори, да не буду я на весах слишком легок, но приложи заслугу Свою к легким и летучим добродетелям моим! Услыши моление мое о блаженном конце; спаси меня, или я погибну.

Конечно, услышишь Ты и прерывающиеся вздохи мои и утешишь меня Ходатайскою любовью Своею. Ибо хотя тело и душа моя изнемогать будут, однако Ты, Боже мой, будешь всегда утешением сердца моего и частью моею. В вере узрю я небо отверстое, и Тебя одесную Отца. Грехи мои будут угнетать меня, но Ты воспримешь меня. Настанут страшные минуты, в которые мучительная скорбь тела возбудить против меня совесть, и милость Божию и мою веру захочет сделать подозрительною. Но я всегда Тебя придерживаться буду, и не отступлю от Тебя, доколе Ты не благословишь меня. Пусть плоть и кровь умерщвлены будут, но сам я не умру, а буду жить верою моею.

Ах, сотвори, да благовременно созидаю дом свой, часто умираю в мыслях, дабы я и во дни здравия тесно мог соединиться с Тобою, Спаситель мой. Коль худо, если я только в последнем борении обращу к Тебе взор мой! коль неблагодарно, если я только в нужде назову Тебя Господом Богом моим, Тебя, Коему бы вся жизнь моя долженствовала быть произвольною благодарственною жертвою! Коль мучительна будешь смерть, если совесть только тогда пробудится, когда небо и ад сражаться будут! Ах, сохрани меня, дражайший Искупитель мой, от такой буйной холодности к Тебе и заповедям Твоим! да беспрестанно провождает меня мысль, что благочестиво жить должно, дабы умереть блаженно!

Внемли же мне, триединственный Боже, и даруй мне некогда конец блаженный! Благость и любовь Твоя, Отче мой, да победит в сердце моем страх последней минуты! Воззови ко мне, Иисусе, со креста Твоего: грехи твои прощены тебе; ныне будеши со Мною в раю! Уверь меня, Дух Божий, когда сомнение и смертная тоска обнимут меня, что я есмь наследник неба, и молися во мне: Авва Отче! подкрепи и утеши меня в страшные и долгие минуты воззрением и предвкушением блаженства. Утеши и тех, кои тогда будут стенать вокруг одра моего, и награди им то благодатью Твоею, чего они во мне лишились. Если я могу дерзнуть помолиться за плоть и кровь мою, то даруй мне конец тихий. Всегда, когда ко сну отходить буду, стану вспоминать о смерти и молиться:

Да будет кровь Христа Иисуса мне венец,
И съединит во мне начало и конец.

29-е («Коль Божия любовь тебя не возбуждает, то доброе творя, не похвалися сим»)

Коль Божия любовь тебя не возбуждает,
То доброе творя, не похвалися сим;
Когда не сам тебя Господь одушевляет,
Все дело рук твоих огнем пожрет Своим.
И сластолюбие, и гордость напрягает
К творенью похвалы мирской достойных дел;
Но сребролюбие их корень заражает:
Не мни, что им служа, во благе ты успел.
—
Земля есть юдоль плачевная, а добродетель мучение. Эти частые укоризны, верно, бывают передаваемы из рода в род. На учреждение и волю Божию любят жаловаться, дабы скрытным образом говорить самим себе похвальную речь, показывая, что достойны гораздо лучшей судьбы, и дабы украсить леность свою в добродетели.

Человек поступает либо для принесения себе удовольствия, деньгами ли то, честью благополучием, или чем бы то ни было, или он старается принести удовольствие Богу. В первом случае не известны ему высокие побудительные причины Христиан, и жалобам его конца нет; ибо он не перестает желать и никогда не насыщается. Во втором случае получает он утешение; ибо добрую волю принимает Бог за дело, подкрепляет и награждает, и воззрение небесное превышает всякую скорбь земную. Кто живет только для самого себя, тот находит людей несносными, и каждую должность почитает за поденщическую работу. Но кто побудительные свои причины от Бога производит, для того не тяжело никакое дело. Один из Греческих Императоров (Мауриций) был свержен с престола подданным своим. Прежде нежели ему самому (в 602 году) была отрублена голова, долженствовал он видеть умерщвление пяти детей своих. Приставница хотела спасти пятое дитя и вместо оного представила мучителям свое: но Императоре показал обмен сам. Все зрители проливали слезы и стенали; только несчастный отец взирал на убийц равнодушно. При каждом ударе взывал он: Прав еси, Господи, и правы суды Твои! Это было ключом к геройству его. Яко Император и отец, долженствовал он отчаиваться; но яко Христианин, хвалил он Бога.

Как же томится подлой грешник, которой повинуется только человекам и в них себе! Благочестивому не так горько бывает служение его; ибо в Мирском Господине своем служить он Богу, и знаешь, что Он правосуден и награждает каждый искренний вздох. Сколь мал человеке, работающий только для себя и детей своих, коих он, может быть, завтра и из глаз потеряет! Сколь велик тот, который в действиях и страданиях своих имеет побудительною причиною вечное блаженство! Безумцы и убийцы отчаиваются: праведный, ведающий цену души своей и благодать Божию во Христе, принимает землю за то, что есть она. Он почитает ее единственно местом опытов. Он молится, улыбается, проливает слезы, дает милостыню, живет и умирает ради Бога, или из повиновения и любви к заповедям Его.

Научи меня, Боже мой, при всем том, что я делаю или не делаю, взирать более на Тебя, нежели на себя! тогда мир покажется мне лучшим; самое страдание умножит сходство мое со Иисусом и возвысит небесную надежду мою. Для чего я теперь молюсь? Действительно ли побуждает меня к тому желание угодить Богу и детски оказать Ему любовь, благодарение и надежду? Иначе не достоин я прекрасной летней ночи.

30-е («Когда наступить день, громами ополченный, Спаситель! не оставь меня в погибель пасть»)

Когда наступить день, громами ополченный,
Спаситель! не оставь меня в погибель пасть;
Чтоб кровию Твоей святою искупленный,
Возмог я получить Тобой десную часть!
—
Конец месяца и конец времени суть две тесно сопряженные мысли. Оный заключаю я ныне, а сие заключу, может быть, завтра. Хотя бы конец мира и весьма еще далек был, однако все имеет он более на меня влияния, нежели завтрашний день. Я могу умереть ныне, но при конце дней все еще я жить буду.

Когда солнце и луна, звезды и диаманты лишатся сияния своего; когда землю обнимет пламя; когда ничто блистать не будет, кроме милости и гнева Божия; когда все благородство составлять будет кровь Иисусова; когда все погибнет, кроме прежней добродетели: – тогда, Боже живых, созовешь Ты рассеянный прах мой, или преобразишь меня по всемогуществу Твоему. Ты взываешь, и каждый из мертвых повинуется, даже и тот, которой Тебе никогда в жизни не повиновался. Вместо того, что я теперь хочу возлечь на одр, и через сон, некоторым образом, умереть, с бодростью восстану я тогда к жизни, и буду поставлен пред судилище. Какой обширный круг знакомых и незнакомых, которые все суть братья мои! Где же те, о которых бы я, подобно Иисусу, сказать мог: Отче! се те, которых Ты дал мне! се бедные, которых дал Ты мне для пропитания; юные, которых поручил Ты мне для образования; простые, которых отдал Ты мне для научения; слабые, которых вручил Ты мне для подкрепления? — Горе мне, горе мне, если тогда хотя один глас возвестит против меня, а Иисус молчать будет! Вещай, совесть моя! вещай, что мы ответствовать будем?

Опять совершена уже половина года; в ужас бы пришел я, если бы узнал, что другую половину совершу уже не так здраво и благополучно. Но на что еще я уповать могу, получивши уже весьма многое? Боже! кто Ты, и кто я? Если бы я и одним взором мог увидеть Твое величие и любовь Твою, и пылающие или бледные лица воскреснувших в день страшного суда.

…Меня сон объемлет. Сколь ленив, сколь малодушен я! от величественнейших представлений с зеванием упадаю на ложе свое, хотя и определен к вечному бдению и хвалению. Помоги мне, Спаситель мой! ободри меня ко хвале Твоей! соделай, да будет всегда суд Твой пред глазами у меня и да стремлюсь я беспрестанно более ко благодати! Мой еси Ты, о Иисусе! повиновение Твое есть мое повиновение, живу ли я или умираю; движется ли земля по пути своему или в огнь низвергается; ко сну ли отхожу я или воскресаю: мой еси Ты Иисусе, во веки веков. Аминь.

The post Беседы с Богом, или размышления в вечерние часы на каждый день года. ч. 2 — ИЮНЬ appeared first on НИ-КА.