Кондак 1
Избранный угодниче Христов, святителю отче наш Филарете, славо и церковное украшение земли Черниговския, богомудрый светильниче и наставниче к тебе притекающих, душу за овцы своя положивый и по преставлении твоем нас в бедах не оставляющий, да со умилением зовем ти:

Радуйся, святителю Христов, Филарете, наставниче богомудрый.

Икос 1
Ангел рождение твое устами Христа ради юродиваго провозгласи тя, великаго светильника и молитвенника всея Руси, быти предрече, иже поученьми своими веру истинную укрепиши и утвердиши. Мы же, дивящеся сему чудеси, радостно зовем ти:

Радуйся, яко рождение твое трезвоном церковным огласися;

Радуйся, яко окрест живущий сему удивишася;

Радуйся, при святом крещении в честь великомученика Димитрия нареченный;

Радуйся, измлада богомыслию и доброде тели наученный;

Радуйся, церковную молитву от детства твоего возлюбивый;

Радуйся, непременною потребностию души своея ея сотворивый;

Радуйся, святым старцем Серафимом благословенный;

Радуйся, троекратно на великое служение Церкви Христовой им же прореченный;

Радуйся, святителю Христов, Филарете, наставниче богомудрый.

Кондак 2
Видевши Господь благое намерение души твоея всецело посвятити себя служению Церкви Христовой, благослови тя чрез митрополита Московскаго, иже даде ти имя святаго праведнаго Филарета Милостиваго, его же и сам носивше. Ты же с радостию велиею восприял пострижение сие, воспевая Богу: Аллилуиа.

Икос 2
Разум Небесный Тебе даровася, угодниче Христов, от млада помышляя о небесном и упражнялся в молитве и пении церковнем, непрестанно трудился еси на ниве Христовой, познавая премудрость Божию. Сего ради и мы, недостойнии, воспеваем ти таковая:

Радуйся, богопознанием ум свой укрепивьй;

Радуйся, дух свой премудростию Божией окрыливый;

Радуйся, велеречием своим к истине на правляющий;

Радуйся, в скорбех и печалех утешающий;

Радуйся, нерадивых во учении вразумителю;

Радуйся, добрый и мудрый учителю;

Радуйся, последователю истин непреложных;

Радуйся, обличителю учений ложных;

Радуйся, святителю Христов, Филарете, наставниче богомудрый.

Кондак 3
Сила Божия укрепи и умудри тя, предивный отче Филарете, яко тщанием велиим и усердием обогащал еси творениями отцев церковных вверенных тебе питомцев просвещая, дабы они напаялись и укреплялись во благочестии и чистоте, воспевая Творцу и Богу нашему: Аллилуиа.

Икос З
Имущи непоколебимую ревность о Бозе Спасе в прославлении Его премудрости и милосердия о нас грешных, и всецело предал себя благовоспитанию будущих служителей Церкви. Мы же, славяще Пастыреначальника Христа Бога нашего, давшаго нам премудраго наставника и светильника таковаго, взываем ти сице:

Радуйся, яко дела просвещения и воспитания во благо устрояеши;

Радуйся, яко благоразумием и кротостию душевною ко учению понуждавши;

Радуйся, учителю праведный и чадолюбивый;

Радуйся, многия еретическия мудрования премудре посрамивый;

Радуйся, от сетей диавольских пасомых избавлявши;

Радуйся, милосердие и заботу о немощных проявлявши.

Радуйся, в делех на молитвенное заступление к преподобному Сергию прибегающий;

Радуйся, бедствующим и неимущим без мездно помагающий;

Радуйся, святителю Христов, Филарете, наставниче богомудрый.

Кондак 4
Буря скорбных помышлений обдержаше тя, блаженне Филарете, егда поставлен был архиереем града Риги и претерпевая множество наветов и козней на Церковь Христову движимых. Ты же мудростию и кротостию своею отвратил их хитросплетения научая пети непрестанно Богу: Аллилуиа.

Икос 4
Видяще святое житие твое, пречудне Филарете, како радееши еси о словесных овцах стада своего, многия инославныя прилепляхуся к тебе и моляше тя прилучити их святому Православию, дабы едиными усты и единым сердцем славити с тобою Всесвятое Имя Пресвятыя Троицы. Мы же, радующеся сему, купно с ними воспеваем ти сицевая:

Радуйся, Православныя веры усердный ревнителю;

Радуйся, младых и юных премудрый учи телю;

Радуйся, свете во тьме седящим;

Радуйся, помошниче всем просящим;

Радуйся, души жаждущие истиною напаяеши;

Радуйся, к познанию Бога личным примером наставляеши;

Радуйся, делу благому верно послуживый;

Радуйся, образ премудрости и милосердия пастве своей явивый;

Радуйся, святителю Христов, Филарете, наставниче богомудрый.

Кондак 5
Боготечною звездою явился еси, премудре отче Филарете, сущим в земли Лифляндской, мудро и неустанно сея семена веры апостольския, ограждая паству свою от наветов вражиих, да и многих ревностию своею ко Христу привел еси, дабы воспевали с тобою дивному во святых своих Богу: Аллилуиа.

Икос 5
Видеша враг рода человеческаго ревность твою, святителю Филарете, воздвиже гонение велие на тя и на многия чада твоя. Ты же непрестанно увещавал еси сильных мира, закореневших во злобе на веру православную, уповая на милосердие и помощь Божию. Сего ради и мы, дивящеся твоему долготерпению и ревности о Церкви, вопием ти тако:

Радуйся, следованию истине и правде мно гия наставляеши;

Радуйся, яко светом истины просвещаеши;

Радуйся, прошедый душевную голгофу;

Радуйся, яко за все благодарил еси Всемилостиваго Бога;

Радуйся, храмов Божиих строителю;

Радуйся, мудрый наставниче и путеводителю;

Радуйся, Филарете, в житии своем святителю Николаю поревновавый;

Радуйся, мног плод о Христе сотворивый;

Радуйся, святителю Христов, Филарете, наставниче богомудрый.

Кондак 6
Проповедницы твоея святости и молитвеннаго предстательства у Престола Христа Бога нашего явишася нетленныя мощи твоя, ихже при житии своем почиташа преподобный Лаврентий, непрестанно воспевая Богу: Аллилуиа.

Икос 6
Возсиял еси светильником богомудрым земле Слобожанстей, егда поставлен был архиереем града Харькова, иже непрестанны ми трудами и начинаниями твоими преобразилися и просветилися храмы и обители иноческия. Мы же, радующеся сему, воспеваем таковая:

Радуйся, ревность о духовном просвеще нии пастырей являющий;

Радуйся, нерадивых и ленивых обличающий;

Радуйся, престарелых и немощных непрестанный попечителю;

Радуйся, церковнаго благолепия преизрядный ревнителю;

Радуйся, славою земною в житии своем пренебрегающий;

Радуйся, житием своим многих от грехов ных устремлений отвращающий;

Радуйся, строгий ревнителю благочестия;

Радуйся, непримиримый борителю с неправдой и нечестием;

Радуйся, святителю Христов, Филарете, наставниче богомудрый.

Кондак 7
Хотя быти пастырем добрым словесному стаду своему, не оставлял еси пасомых, но облекаяся в броню правды отгонял волка грядуща, жаждуща расхитити овцы твоя, воспевая Богу: Аллилуиа.

Икос 7
Небеснаго жития поборниче и проповедниче, святителю отче Филарете был еси, егда наста время велией брани для земли нашея, ты, подобно преподобному Сергию, избрал иеромонахов Святогорския обители Вениамина и Никандра, дабы сопутствовали воинам и служили им утешением. Мы же, радующеся сему, вопием ти:

Радуйся, на ратный подвиг за веру и отечество благословляющий;

Радуйся, ко вспомоществованию им многих призывающий;

Радуйся, милосердие велие к воинам имевый;

Радуйся, сострадание многое к раненым явивый;

Радуйся, суетныя прихоти плоти поученьми своими обличающий;

Радуйся, яко примером множества щедрот своих пасомых на дело благое побуждаеши;

Радуйся, милость Божию на люди земли нашея призывающий;

Радуйся, на промысел Божий надежду полагающий;

Радуйся, святителю Христов, Филарете, наставниче богомудрый.

Кондак 8
Странник был еси в житии твоем блаженне Филарете, никогдаже помышляя о земном, но о горнем, аки крепкий воин Христов, утверждал еси веру Православную, ревнуя о правде Божией, непрестанно воспевая хвалебную песнь Ему: Аллилуиа.

Икос 8
Ревностию преисполнился еси, егда узрел запустение и оскудение духа молитвы, духа благочестия во обителех и храмах, и подобно пророку Илии искоренял нечестие, своеволне и непослушание. Мы же, радующееся твоей непоколебимости и терпению зовем ти сице:

Радуйся, заблуждающихся мудрый обличителю;

Радуйся, иноческаго целомудрия верный хранителю;

Радуйся, алчущий и жаждущий Божия правды;

Радуйся, обличителю всякаго нечестия и неправды;

Радуйся, церковнаго благостояния рачителю;

Радуйся, пастырей мудрый исправителю;

Радуйся, источниче учительства неоскудевающий;

Радуйся, ревнителю благочестия неустршимый;

Радуйся, святителю Христов, Филарете, наставниче богомудрый.

Кондак 9
Всякое естество Ангельское удивися великому свыше тебе дарованию, великия труды подъял еси, святителю Божий, всякия лишения, обиды и болезни претерпевая, спасения ради чад твоих, но в труде мнозем неустанно взывал еси Богу: Аллилуиа.

Икос 9
Вития многовещанныя недоумевают, како восхвалити тя достойно, угодника Божия: ибо духовною силою слова твоего проповедал еси не токмо небесная, но и земная, яже сотвори Господь людем своим. Мы же, дивяшеся не поколебимому стоянию в истине и правде Божией вопием ти:

Радуйся, Евангелия неутомимый проповедниче;

Радуйся, истины и правды нелицемерный поборниче;

Радуйся, дел просвещения мудрый устроителю;

Радуйся, паствы своея ревностный просветителю;

Радуйся, пастырю добрый и чадолюбивый;

Радуйся, непрестанными и слезными молитвами дух свой окрыливый;

Радуйся, страсти сребролюбия и лихоимства избежавый;

Радуйся, житием своим нестяжание показавый;

Радуйся, святителю Христов, Филарете, наставниче богомудрый.

Кондак 10
Спасти хотя чада духовная, Священное Евангелие во вся дни проповедал еси, дабы данною ти властию от Бога, во утверждение Христова закона, оградити их от лютеранския и иныя ереси, люди православныя познавши многая своя прегрешения, прибегают ко Христу, Спасителю мира, воспевая ему: Аллилуиа.

Икос 10
Стена ограждения был еси Церкви Христовой, еюже страна наша оградися, и Святая вера прославися. Мы же, дивяшеся твоему долготерпению и ревности об истине и правде Божией, поем ти таковая:

Радуйся, суемудрых мира сего посрамивый;

Радуйся, слово Божие на ины языки преложивый;

Радуйся, яко многия народы во едино стадо Христово собираеши;

Радуйся, жаждущих и алчущих правды Божией долготерпению научаеши;

Радуйся, от уныния и разделения нас из бавляющий;

Радуйся, ко Свету невечернему нас направляющий;

Радуйся, Церковный столпе крепкий и непоколебимый;

Радуйся, твореньми своими Веру Православную укрепивый;

Радуйся, святителю Христов, Филарете, наставниче богомудрый.

Кондак 11
Пение исходное и рыдание у гроба твоего творяше чада твоя, иже от веси до веси крестным ходом провождаше честныя мощи архипастыря своего, положившаго душу за други своя, и поминая твое милосердие и любовь, непрестанно воспевали песнь Богу: Аллилуиа.

Икос 11
Пресветлый светильник земли Черниговстей, просвещая сердца и души светом Евангелия, истины и правды Божией, и памятуя последняя своя, поучал не забывати и об оставляемых. Мы же, радующеся твоему милосердию, воспеваем ти тако:

Радуйся, на пажити духовней добре потрудивыйся;

Радуйся, по преставлении твоем на лоно Авраамово вселивыйся;

Радуйся, утешение бедствующим и скорбящим;

Радуйся, потребное подающий просящим;

Радуйся, добротолюбием и смирением всех удивляющий;

Радуйся, терпением и молитвою вражия наветы отгоняющий;

Радуйся, иереев премудрый наставниче;

Радуйся, обителей иноческих благоукрасиелю;

Радуйся, святителю Христов, Филарете, наставниче богомудрый.

Кондак 12
Благодать велию яви Господь, егда по преставлении твоем тление не коснуся телесе твоего, святителю Филарете, а моровое поветрие в людех прекратися, иже воспеша Спасителю Богу: Аллилуиа.

Икос 12
Поюще твоя велия труды и подвиги на ниве Церкви Христовой, пречудный Филарете, недоумеем, како претерпел еси в житии твоем гонения и клевету, и никомуже зла за зло, воздавая, но со смирением и любовию молился еси за обидящих и гонящих. Мы же, воспевая твое долготерпение и милосердие глаголем ти сице:

Радуйся, истинный безсребрениче и нестяжателю;

Радуйся, плодов благочестия и воздержания собирателю;

Радуйся, подвижниче на небосводе церковнем возсиявший;

Радуйся, никомуже зла за зло воздающий;

Радуйся, доброе и вечное семя сеющий;

Радуйся, и о земном отечествии радеющий;

Радуйся, градов и весей бытописателю;

Радуйся, в подвизе сем преподобному Нестору подражателю;

Радуйся, святителю Христов, Филарете, наставниче богомудрый.

Кондак 13
О, предивный светильниче Церкве Христовой, святителю отче наш Филарете, приими сие малое молитвенное пение в похвалу тебе приносимое, и твоим предстательством у престола Царя Славы избави нас от всех бед и скорбей, от тлетворных учений и расколов, от смертоносныя язвы и междоусобныя брани, да с тобою и со всеми святыми поем Богу: Аллилуиа.

[Се́й конда́к глаго́лется три́жды.]
[Далее повторяем 1‑е икос и кондак:]

Икос 1
Ангел рождение твое устами Христа ради юродиваго провозгласи тя, великаго светильника и молитвенника всея Руси, быти предрече, иже поученьми своими веру истинную укрепиши и утвердиши. Мы же, дивящеся сему чудеси, радостно зовем ти:

Радуйся, яко рождение твое трезвоном церковным огласися;

Радуйся, яко окрест живущий сему удивишася;

Радуйся, при святом крещении в честь великомученика Димитрия нареченный;

Радуйся, измлада богомыслию и доброде тели наученный;

Радуйся, церковную молитву от детства твоего возлюбивый;

Радуйся, непременною потребностию души своея ея сотворивый;

Радуйся, святым старцем Серафимом благословенный;

Радуйся, троекратно на великое служение Церкви Христовой им же прореченный;

Радуйся, святителю Христов, Филарете, наставниче богомудрый.

Кондак 1
Избранный угодниче Христов, святителю отче наш Филарете, славо и церковное украшение земли Черниговския, богомудрый светильниче и наставниче к тебе притекающих, душу за овцы своя положивый и по преставлении твоем нас в бедах не оставляющий, да со умилением зовем ти:

Радуйся, святителю Христов, Филарете, наставниче богомудрый.

Молитва святителю Филарету Черниговскому
О, Богомудрый Святителю отче наш Филарете, от юности Христа возлюбил еси, ревностию ко храму Божьему исполненный, расколов и ересей искоренителю и истинного учения насадителю. Призри на нас, чад твоих, слезно просящих твоего заступления пред Господом, помози нам угодниче Божий избавитися от всякого зла. Сохрани нас от губительной язвы, глада и смертоносныя раны и от всяких бед и скорбей, находящих на нас по грехам нашим. О, добрый и верный пастырю Христов! Святую Церковь Православную, от наветов вражиих непоколебиму соблюди. Стране нашей вся благая и ко спасению потребная испроси, да по милости Своей велицей Господь всю жизнь нашу незыблемым миром оградит, дабы непрестанно славити с тобою Единосущную и Нераздельную Троицу, Отца и Сына и Святоаго Духа. Аминь.

Молитва вторая
О, великий светильниче, славо и украшение Церкви Православныя, правды Божией ревнителю, премудрый наставниче и учителю, святителю отче наш Филарете! Прими сие малое моление наше от нас грешных тебе приносимое. Призри с высот небесных и умоли Всемилостиваго Владыку нашего оградити Церковь святую от нестроений и расколов, архиереи благолепием святительства украсити, монашествующих к подвигом добраго течения направити, заповеди Господни непорочно сохраняти и веру святую непорочно содержати, покаяние во гресех наших усердно Богу приносити; оградити страну нашу от глада, губительства, труса, потопа, огня, меча, смертоносныя язвы и междоусобныя брани. На тя бо упование наше возлагаем, отче наш чадолюбивый, буди нам ко спасению путеводитель, да твоим благоприятным предстательством у Престола Пресвятыя Троицы сподобимся наследовати обители райския и воспевати со всеми святыми достопокланяемое Имя Отца и Сына и Святаго Духа во веки веков. Аминь

The post Акафист святителю Филарету, архиепископу Черниговскому appeared first on НИ-КА.

Беседа I. На псал. 50, во вторую неделю поста
Беседа II, на псал. 50, в неделю третью поста.
Беседа III на псал. 50, в четвертую неделю поста
Беседа IV. на псал. 50, в пятую неделю поста.

Беседа I. На псал. 50, во вторую неделю поста: Помилуй мя Боже, по велицей милости Твоей.

Помилуй мя Боже, по велицей милости Твоей.

Кто это так трогательно молит Бога о помиловании? Кто стеснен такою нуждою в помощи небесной? Чья душа изливает такую скорбь о себе пред Господом? Это молится царь и пророк Давид! Пророк и — исповедует свой тяжкий грех пред Богом? Царь славный не только в своем царстве, но и у соседей и — составляет песнь о своем падении, чтоб все слышали ее. Начальнику певцов песнь Давида, внегда внити к нему Нафану пророку, егда вниде к Вирсавии жене Уриевой: так говорит надпись псалма. И тоже показывает содержание псалма.

Не правда ли, что этого уже довольно, чтобы обратить все внимание на эту песнь покаянную? Не правда ли, что грешникам (а кто же все мы, как не грешники?) надобно изучить псалом Давида, чтобы уметь молиться его молитвою? И когда приличнее всего изучать эту молитву, как не во дни, назначенные для покаяния, каковы нынешние дни?

Обратимся же с полным вниманием к молитве Давида.

В покаянном псалме Давида две молитвы: одна молитва прошений о себе (ст. 3-14), другая — молитва благодарение за исполнение прошений (ст. 15-21).

В молитве прошений о себе кающийся Давид кратко выражает просьбу о помиловании (ст. 3 и 4), выставляет причины прошения (ст. 5-8), затем изливает моления, — сперва о прощении грехов (ст. 9-11), потом о возвращении даров благодати (ст. 12-14).

Поми́луй мя́, Бо́же, по вели́цей ми́лости Твое́й, и по мно́жеству щедро́т Твои́х очи́сти беззако́ние мое́. Наипа́че омы́й мя́ от беззако́ния моего́ и от греха́ моего́ очи́сти мя́:

В каком состоянии, в какое время изливает сию молитву Давид?

Страшное дело — грех. Кающийся Давид с высоты царе-пророческого достоинства падает в нечистоту плотскую, и не останавливается на том, проливает кровь Урии и невинных его товарищей, защитников отечества. — Проходят дни, месяцы, проходит год; Давид не чувствует грехов своих. Он не оставляет других прежних правил своих. Он молится, выполняет обряды богослужения, занимается судьбой подданных и все не сознает своего положения, все не видит того, куда завлекло его несчастное сердце, в какие грехи пал он. Уже родился плод греха. Давид покоен. Является пророк, говорит царю о богаче, похитившем у бедного единственную его овцу и просит приговора богачу. Давид смело говорит: смерть ему и не чувствует, что себе самому произносит приговор. Тогда пророк Божий открывает ему одну сторону положения его: ты еси муж, сотворивый сие, говорит он. Тогда-то Давид видит все. И благодарение Господу, что видит! Другие, что ни говори, когда ни говори им, остаются глухи и бесчувственны. Давид сознает свое положение и столько поражается им, что едва может выговорить слова: согреших ко Господу. Пророк видит, что Давид всею душою почувствовал свое состояние, всею душою затрепетал пред грехами своими и потому объявляет ему, что бедствия, какие имели обрушиться на главу его, на весь дом его, на все потомство его, более не коснутся его кающегося, умрет только плод преступления.

Давид оставляет тогда все. — У него тогда не кончена была война с аммонитянами (2 Цар. 12, 29): но он отлагает все дела царские, все величие царя и обращается к покаянию. Слагает венец, забывает трапезу и ложе, отделяется от всего мира, как прокаженный грехом. Молится день, молится два, молится целые семь дней. И взыска Давид Господа о детище (2 Цар. 12, 16). В живом чувстве упования на милость Божию, он с глубоким раскаянием в грехах своих соединяет молитву о пощаде невинного плода греха. Молитва высокая в том отношении, что выражает живое упование на Бога, но не чуждая привязанности к земному, всегда недальновидной в делах духовных. Дитя умерло. Давид, свободный в душе от всего земного, вошел в дом Божий для поклонения Господу (2 Цар. 12, 20). И вот теперь-то, являясь лицу Бога, столько благодеявшего ему и так оскорблённого им, Давид не мог снова не повергнуться пред Богом, не мог снова не восчувствовать глубины падения своего и слезы полились рекою из глаз его, и он вопиет из глубины сердца: помилуй мя Боже, по велицей милости Твоей.

Помилуй! сжалься над бедным грешником, которого грех лишил даров Твоих, так что он не узнает сам себя. Давид не смеет уже назвать Бога Богом своим, как называл он Его невинный и чистый душою. Он едва позволяет себе коснуться Его имени и выставляет только свое положение. Давид с счастливыми способностями природы, Давид богатый и в почестях царских, Давид счастливый во всех войнах с соседями и с Саулом: но к чему все это, когда он грешник? Истинно блаженны только те, которые боятся Господа (Псал. 3, 1). Давид глубоко оскорбил Бога. Помилуй мя, вопиет он, по велицей милости Твоей. Я такой грешник пред Тобою, что мало просить милости у тебя. — Слишком тяжек грех мой, слишком велико беззаконие мое. — Потому нужна великая милость Твоя, нужны великие щедроты Твои, чтобы простить меня. Так кается искренно кающийся! Живое чувствование грехов своих отверзает взор его на величие милости Божией. И чем живее, чем искреннее чувствует грешник величие грехов своих, тем яснее, тем живее представляет он себе, что благость Божия велика, как Сам Бог. И потому не чисто, не искренно, каялся Каин, когда говорил: грехи мои более велики, чем Ты можешь простить их. У Бога не может быть недостатка в милости для помилования грешника; если же грешник не получает милости Божией: то это от того, что не достает в нем желания, не достает приемлемости для принятия милости.

По премногу омый мя от беззакония моего и от греха моего очисти мя. Люди считают грехи малостью, называют их то невинным увлечением, то извинительною слабостью, то другими мягкими именами. Но не так смотрит на грехи слово Божие. Грех есть скверна, говорит оно; и жалок. неразумен, несчастен тот, кто не спешит избавиться от этой скверны; он — предмет отвращения для Бога святого и праведного. «В нечистоте твоей такая мерзость, что, сколько Я ни чищу тебя, ты все нечист; от нечистоты твоей ты и впредь не очистишься, доколе ярости Моей Я не утолю над тобою» (Езек. 24, 13).

Омый мя от беззакония моего, очисти мя от греха моего. Чем? Благодатью, проливающею воды слез на грешника. Слезы — дело милости Божией; они не льются из души черствой, ожестевшей от грехов; они не очищают души сами по себе, но очищают благодатью, источающею их, очищают, когда не составляют только плода мягкосердечия природного, а растворяются глубоким сокрушением о бедности души, соединяются с испытанием скорбей. Чувствуя тяжесть грехов своих, Давид просит обильного омовения, многократного очищения, готов терпеть много скорбей, принесть много жертв, лишь бы возвратилась к нему вполне милость Божия.

я́ко беззако́ние мое́ а́з зна́ю, и гре́х мо́й предо мно́ю е́сть вы́ну. Тебе́ еди́ному согреши́х и лука́вое пред Тобо́ю сотвори́х: я́ко да оправди́шися во словесе́х Твои́х и победи́ши, внегда́ суди́ти Ти́. После мольбы Давид выставляет основания своей мольбе. Указывает сперва на то, что он глубоко чувствует виновность свою и потому в состоянии принять милость Божию.

Помилуй мя, — яко беззаконие мое аз знаю. Не опасайся приближаться ко мне своею милостью: она уже не будет сопровождаться во мне самозабвением и не чувствием, ни возвратом к прежнему; нет, я уже не тот, что прежде. Было несчастное время, что я многое видел, кроме себя самого; ослепленный страстью не понимал, не чувствовал, что делаю беззакония. — Но пророк Нафан открыл мне меня, а совесть моя еще сильнее Нафана обличает меня; Нафан простил меня, но совесть неумолимее ко мне Нафана, — она не прощает: грех мой предо мною всегда, стоит как грозный призрак и не дает мне покоя. О! сжалься надо мною, Господи, милостивый к страждущим. — Слово Божие говорит нам: «Скрывающий свои преступления не будет иметь успеха; а кто сознается и оставляет их, тот будет помилован» (Прит. 28, 13). Тот, кто скрывает свои беззакония, не получит от того выгоды, а кто открывает и обличает их, получит помилование. Грех не престает быт грехом и тогда, как сознаешься в нем: но сознание грехов — непременное условие для того, чтобы Бог простил нам грех; почему? Потому, что грешник, сознавая свой грех и чувствуя всю низость его, становится лицом к пути благому, отверзает сердце свое для правды и добра и заключает для греха, открывает душу для приятия даров Божиих. Не сознавая же себя грешником, как пожелает он быть праведником? Как пожелает оставить путь погибели, по которому шел дотоле? Бог знает нас без нас. Но нам разве не надобно знать самих себя? Для того ли дан нам смысл, чтобы мы знали все, кроме самих себя? Или не для того ли всего прежде, чтобы мы знали, кто мы таковы? Куда нам идти надобно и по каким путям ходим мы?

Как глубоко, как основательно было Давидово разумение греха своего, показывают слова Давида. Тебе единому согреших, — говорит он, — и лукавое пред Тобою сотворих. Грех мой тем мучителен для меня, что оскорбляя ближних моих, в лице их оскорбил я Тебя, Владыку миров и единого законодателя для всех, Тебя, Отца и благодетеля моего, от которого со дней юности видел столько любви и покровительства ко мне. Не говорит ли закон Моисея, не говорит ли закон сердец наших: чти и люби Бога в Нем Самом и во всех тех, которые носят на себе образ Его? «Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека: ибо человек создан по образу Божию», — говорит Сам Бог (Быт. 9, 6). Да, все святое потому только и свято, что оно есть воля Божия, и то только свято, что есть воля Божия. Един есть законоположник и Судия. — Права человеческие святы, но потому, что они освящены Богом. Потому-то страшен каждый грех, как оскорбление Богу. Он страшен, хотя бы законы человеческие и не преследовали его, или преследуя, не в состоянии были уловить его. От всевидящего ока Судии грозного не укроется он и счастье грешника, если он наказывается на земле за грех. Иначе и без того что значат казни человеческие в сравнении с местью мстителя небесного врагу своему?

я́ко да оправди́шися во словесе́х Твои́х и победи́ши, внегда́ суди́ти Ти́. Давид представляет себе суд Божий, который произнес над ним Нафан и глубоко сознает, что как ни грозен был тот приговор, но согрешивший Давид вполне заслужил его, так что должен был сказать: согреших ко Господу (2 Цар. 12, 9-13). Яко да оправди́шися — показывается последствие того, что Тебе согреших. Связь мыслей та, что человек может грешить много и долго, не понимая себя; ослепленный страстию может считать себя правым в делах своих наперекор суда закона Божия, может грешить и не видеть греха своего, как и было с Давидом: но все это окончится только славою суда Божия, который рано или поздно откроется над человеком, как открылся над Давидом. Иначе, Божия слава никогда не теряет прав своих над нами; если живем мы праведно, она является в нас любовью и благодатью; если живем мы нечестиво, она является в нас грозным правосудием. Бог не заставляет грешника грешить: но когда грешник грешит по своей воле, правда Божия вступает в права свои и является в величии нелицеприятного и точного суда над грешником.

Тебе, Господи, слава, нам же стыдение. Аминь.

1849 г.

Беседа II, на псал. 50, в неделю третью поста.

В прошедшей беседе покаяние Давида остановилось на исповедании глубокой скорби о грехе, которою он преклоняет Бога на сострадание к себе. Затем Давид выставляет другую вину моления своего.

Се́ бо, в беззако́ниих зача́т е́смь, и во гресе́х роди́ мя ма́ти моя́. (ст. 7).

Как понять Давида? Обвиняет ли он мать, что она родила, будучи грешницею? Или говорит о себе, что еще тогда, когда выходил он на свет, он уже был грешником?

Если бы и допустили мы первое объяснение: мы не должны бы были забыть того, что Давид рожден от законного брака, и потому он не мог обвинять мать в незаконном рождении сына. Таким образом и при этом объяснении мысль была бы та, что Давид говорит о наследственной порче природы нашей. При этом объяснении он говорил бы тоже, что говорил Иов: «Кто родится чистым от нечистого? Ни один» (Иов. XIV, 4). Тем не менее страшно было бы соединять с словами: «в беззакониих зачат есмь», ту мысль, что рожден я материю оскверненною грехом, когда Давид не говорит здесь о матери; странно было бы обвинять одну мать в нечистоте и не обвинять отца. Итак, остается так понять Давида: уже при зачатии моем, уже при рождении моем я был осквернен грехом;—с беззакониями я зачат и с грехами родила меня мать моя. Давид говорит здесь тоже, что говорил Моисей: «помышление сердца человеческого-зло от юности его» (Быт. УШ, 21). Прежде, чем человек начинает различать добро от зла, прежде чем при свете сознания начинает действовать воля его, грех уже живёт в нем, наклонность к злу обнаруживается недовольством собой и другими, расстройство открывается в душе и в теле его.—Что выражает вопль его при появлении его в свет? Страдание природы, страдание от внутреннего прирождённого расстройства, от нечистоты и виновности. Итак, Давид, умоляя Бога о помиловании, выставляет, после бедности дел воли его, бедность самой природы человеческой. Если бы и остался я таким, говорит он, каким рожден я: и тогда что осталось бы мне, как не просить о милости и благодати Твоей? Что мы все пред Тобою, Господи? я, как и каждый, зачат со грехом и рожден в нечистоте.

Се́ бо, и́стину возлюби́л еси́, безве́стная и та́йная прему́дрости Твоея́ яви́л ми́ еси́. (ст. 8).

Истина, которую любит в себе и в разумных созданиях своих Бог, не есть одна холодная теоретическая истина; это истина, оживляющая дух, проникающая в сердце и обнаруживающаяся благими плодами; это истина противоположная, и лжи, и мечте, и суетности. «Бойтеся Господа, работайте Ему во истины и всем сердцем вашим» (I Цар. XII, 24), заповедуется людям.— Не может сказать человек, что, так как от природы он испорчен, ответственность во лжи жизни его не лежит на нем. Нет, злое начало не сильнее благого в мире. Бог не престает изливать свет свой на мир и людей. Он любит истину и открывает познания об истине людям. И язычник не откажется от того, что он знает истину и добро. Смеет ли Давид сказать, что он оставлен во мраке безысходном? Нет! Бог открыл ему тайны премудрости Своей, какие неизвестны были другим. Он открыл ему самые спасительные для человека тайны о грядущем Спасителе мира, о Его страданиях искупительных за мир, о Его благодати, простирающейся на народы, и открыл в таком свете, что напр. Псал. 21 есть как бы евангельская история страданий Христовых. Так Давид, сознавая немощь природы своей, сознает и величие милости Божией к нему, чтобы славить Ее и, прославляя дивную благость Божию, помнит о своей бедности, чтобы молить о милости. Слава любви Твоей, Отец небесный, что озаряешь меня бедного своим светом! Но тогда, как Тебе хвала, мне один стыд. Ум мой богат познаниями, а душа бедна добром; знаю я много, а что делаю? Воля моя ленива на добрые дела; она то лукава и уклончива от труда доброго, то готова на труды, но по побуждениям нечистым, для денег, для чести, для говора толпы. О! Боже мой! если не помилуешь, если не подашь помощи: погиб я. Убожество мое—мольба за меня пред Тобою, благость Твоя— единственное у меня право на Твои милости.

Окропи́ши мя́ иссо́помъ, и очи́щуся: омы́еши мя́, и па́че сне́га убелю́ся. Слу́ху моему́ да́си ра́дость и весе́лие: возра́дуются ко́сти смире́нныя. Отврати́ лице́ Твое́ от гре́х мои́х и вся́ беззако́ния моя́ очи́сти (ст. 9—11).

Что Давид выражает словами «окропиши мя, даси радость»,— сердечные желания свои, это показывают слова его: «отврати лице Твое от грех моих».

После того, как показал он основами мольбы своей, он еще сильнее начинает молиться о прощении грехов и показывает разные нужды свои, как последствия греха.

Окропи́ши мя́ иссо́помъ, и очи́щуся: омы́еши мя́, и па́че сне́га убелю́ся.

По закону Моисееву коснувшийся мертвеца считался нечистым и должен был, для очищения, окроплен быть кедром и иссопом, омоченными в воде, смешенной с пеплом (Числ. XIX, 18). Подобно сему прокажённый очищался кроплением иссопа и кедра, омоченных в крови (Лев. XIV, 51). Иссоп был символом снисходительной любви Божией, кедр—символ величия Божия. Давид сознает себя нечистым и прокаженным и глубоко чувствует нужду в духовном окроплении. Он живо представляет себе грозный суд Божий над нечистотой греховною: «Если же кто будет нечист и не очистит себя, то истребится человек тот из среды народа» (Числ. XIX, 20). Так молитва Давида об окроплении и омовении заключает духовную мысль об осенении души всемощною любовью Божиею, пред которою отступают человеческие нечистоты.

Далее Давид молится: «Слу́ху моему́ да́си ра́дость и весе́лие: возра́дуются ко́сти смире́нныя», которые так сокрушены Тобою.

Позволяем себе спросить: отчего Давид доселе не имеет радости? Пророк Божий Нафан сказал ему, что он прощен. Как бы не радоваться тому? Или он не верит пророку? Этого быть не может.—Скажете: совесть не давала покоя? Но отчего же совесть не имела мира, когда уже ей сказано, что грех прощен? Видите, благодать Божия не вдруг дает все. Сперва она извещает душу о прощении, но еще не дает прочного мира; потом дает мир, но еще не дает веселия сердцу; а наконец дает и радость душе. И все это она соразмеряет с степенями подвигов души, или точнее с тем, как время от времени искренним подвижничеством покаяния расширяется приемлемость души. Пока в огне скорбей душевных не перегорят привязанности нечистые, бесполезно, а иногда и вредно, было бы для души кающейся награждать ее миром небесным. Потому-то св. апостол, возбудив в коринфянах, и страх, и смятение, и скорбь о грехе, явившемся между ними, радовался такому состоянию их. «Теперь я радуюсь не потому, что вы опечалились, но что вы опечалились к покаянию. Ибо печаль ради Бога производит неизменное покаяние ко спасению, а печаль мирская производит смерть» (2 Кор. VII, 9. 10). Итак, Давид просит себе пока только прекращения страданий духа и возвращения покоя.

А как велики были страдания кающегося Давида! Возрадуются кости смиренные, кости, которые так сокрушены Тобою, говорит Давид. Страдания кающейся души его были так велики, что самый состав телесный был весь расслаблен, самые кости его были как раздробленные; так мысли о гневе Божием, так чувства виновности своей пред Богом поражали и томили душу и тело Давида! Это тоже самое состояние, что выражает Давид, когда говорит: Нет целого места в плоти моей от гнева Твоего; нет мира в костях моих от грехов моих (Псал. 37,4). Таково было положение кающегося Давида! Так совершалось покаяние его!

Спрашивать ли: таково ли покаяние нынешних грешников? Или ныне мало грешников? О! грешников ныне довольно! Нельзя сказать, чтобы каждый не говорил: я грешен. Но не говорит ли того одним языком? или если говорит и мыслью, но говорит ли сердцем? если же говорит и сердцем, говорит ли составом своим, как говорит Давид? О, как многого не достает в нас, чтобы каяться, как каялся Давид! 

Отврати́ лице́ Твое́ от гре́х мои́х и вся́ беззако́ния моя́ очи́сти Давид молит, чтобы Бог не только предал забвению, оставил без наказания грехи его, но чтобы изгладил их, как бы написанные на пергаменте или на доске, так чтобы никто не мог их более видеть. Исполнилась ли эта молитва Давида? Исполнилась со всею точностью. Тот же пророк Нафан, который объявлял грозное обличение Давиду еще не кающемуся, послан был к Давиду раскаявшемуся возвестить о рождении сына законной любви. И какой милости удостоен был этот сын Давида! Пройдите за тем мыслью все, что говорит св. писание о Давиде после его покаяния, найдете ли хотя намек на падение его? Нет. Напротив о Давиде говорится там только, как о муже праведном, о муже любезном Богу, избраннике достойном высокой чести Его. В книгах царских, в книгах паралипоменон, в книгах пророков — Давид—ангел Божий, муж по сердцу Божию, отец народа, образец царей. Разительный пример тому, как не поминаются у Бога неправды наши, после искреннего раскаяния в них.

Слава Тебе всеблагому и милостивому! Аминь.

1819 г.

Беседа Ш. на псал. 50, в четвертую неделю поста.

Мы видели, что кающийся Давид просил, у Господа очищения нечистот своих, возвращения спокойствия сердцу, полного забвения вины его. Но чем долее молится кающийся Давид, тем более возвышается душа его, тем более высшего касается она в молитве. Теперь он молится:

Се́рдце чи́сто сози́жди во мне́, Бо́же, и ду́х пра́в обнови́ во утро́бе мое́й. Не отве́ржи мене́ от лица́ Твоего́ и Ду́ха Твоего́ Свята́го не отыми́ от мене́. Возда́ждь ми́ ра́дость спасе́ния Твоего́ и Ду́хом Влады́чним утверди́ мя. (ст. 12— 14).

Давид не молит, чтобы слабое сердце его подкреплено было кое-какою помощью. Нет, он знает, он чувствует, он исповедал, что грех глубоко проник в природу нашу. Потому видит и чувствует, что для исцеления больной души нужна великая помощь Божия, необходимо такое действие Божие, которым бы перерождена была душа наша, воссоздана в ней чистота небесная. Доколе сердце ветхо, дотоле все усилия исправить жизнь останутся напрасными, дотоле они могут производить в душе нашей только некоторые исправления, да и те далеко неполные. Давид молит о том же, о чем говорит сам Господь у пророка: и дам им сердце ново и дух нов дам им. (Езек. XI, 18.). И однако Давид не молит о создании сердца, а о создании чистоты сердечной. Это означает, что не простирает он душевной порчи нашей до уничтожения сил душевных, или что тоже до уничтожения всего доброго в душе нашей, всякой способности к добру. Нет, молящийся Давид ни в себе, ни в других не питает ни гордой самонадеянности, ни лукавой лености.

Духа прав обнови—дух верный, постоянный, твердый среди всех искушений, противоположный тому духу, о котором говорит сам Давид: «сердце их не бе право с Ним», и они не были верны в завете Его (Псал. 72, 37).

Словами: не отвержи мене от лица Твоего, Давид напоминает себе о печальной участи Саула и сознает, что и он сам достоин был той же участи; он сознает и исповедует, что грехами своими заслужил он, чтобы, Бог по правде своей, отверг его от себя, как отверг он Саула. Содрогаясь пред этою участью он молит Господа: не лишай меня близости к Тебе, которою пользовался я так долго, не отвергай меня от лица Твоего, во свете коего зрел я свет истины и наслаждался таким счастьем; я не достоин того, но по милости Твоей не лишай меня милости.

«И духа Твоею святаго не отыми от мене». Нет сомнения, что говоря это, Давид имеет в виду также участь (Саула, о котором сказано: и отступил Дух Божий от Саула (I Цар. XVI, 14). Как снишел Дух Божий на Давида, об этом говорит книга царская. «И взял Самуил рог с елеем и помазал его среди братьев его, и почивал Дух Господень на Давиде с того дня и после» (I Цар. XVI, 13). Как потеря благодати Духа св. Саулом не ограничивалась одною потерею царской власти, а сказано: «и отступи Дух Божий от Саула и нападе на него дух лукав», так и Давид, когда молится, чтобы не лишен он был Духа св., имеет в виду не одну потерю царского достоинства.— Царским достоинством кающийся Давид не мог дорожить,—напротив, в глубокой скорби своей о грехах, он готов был отказаться от всего земного величия, и отказывается. Нет, он опасается более важной, более близкой к душе его потери; он опасается потери благодатных даров разумения воли Божией и творения закона Божия, боится быть оставленным Божьею силою и остаться с одним злом. Давид падением своим оскорбил Духа св. (Еф. IV, 30) и вследствие того лишился некоторой части даров Духа Божия, почему молился о возобновлении в нем духа верности и твердости (ст. 12, 14). Состояние его могло наконец дойти и до совершенной потери духа благодати, если бы, т. е., он остался нераскаянным. Но в таком случае не возвратился бы к нему и дух благодати, по слову апостола: Ибо невозможно-однажды просвещенных, и вкусивших дара небесного, и соделавшихся причастниками Духа Святаго, и отпадших, опять обновлять покаянием (Евр. VI, 4—6). Да избавит Бог каждого сего страшного состояния! Молитва Давида о нелишении Духа св. находится в соответствии с молитвою о неотвержении его от лица Божия. Как там он молится о том, чтобы возвращена ему была прежняя близость его к Богу, прежняя любовь Божия к нему; так здесь молит о том, чтобы не только новою изменою не потерять ему Духа св., но и возвратить ему все прежнее изобилие любви к нему Духа благодати.

«Воздаждь ми радость спасения Твоего». Вот и здесь молитва о радости. Но это не та радость, о которой молился он прежде, когда говорит: возрадуются кости смиренныя (ст. 10). Там было веселее о прощения грехов, там было возвращение мира совести, покоя душе, взволнованной и истерзанной сознанием виновности пред Отцом небесным. Здесь же молитва о радости более высокой, более важной. Здесь молитва о радости спасения Божия, т. е. о радости полного исцеления души, возможного только для Бога, того исцеления, которое совершает Дух св. Казалось, за тем, как просил и конечно испросил себе Давид возвращения Духа благодати, сама собою, без молитвы Давидовой, должна последовать радость о восстановлении душевного благоустройства.—Но видите, о всем надобно молиться, всего надобно испрашивать у Господа, чтобы молитвою очищать душу в сосуд чистый для благодати, чтобы без молитвы возникшая на место молитвы нечистота сердечная не воспрепятствовала благодати продолжать дело ее.

«И духом владычным утверди мя». Благодатный плод исцеления души есть радость духа и могущество духовное, когда только появление плода сего вызывается духом молитвенным. Утверди меня, — молится Давид, — духом царственным, могущественным, который бы управлял всеми мыслями, всеми чувствами, всеми желаниями моими, направляя их к св. Твоей воле. Давид просит себе того духа любви, который, по слову апостола, могуществен и силен наперекор всем бурям жизни земной, который не ищет своего, не раздражается, радуется истине, все прикрывает, всему верит, всего надеется, все переносит (1 Кор. ХШ, 4, 6, 7), который и в радости и в горе верен себе, и в радости не увлекается рассеянием и мечтами о себе, и в горе не дает места в душе безнадежной скорби,—а поет хвалы Богу, все строящему для спасения нашего.

Так Давид в пламенной молитве своей прошел все степени, на которых предложены людям дары милосердия Божия, и взошел на самый высший, коснулся самого престола благодати, где полная любовь Божия дается избранникам Господним. О, как благ Господь к ищущим Его сердцем искренним!

Грешники! молитесь молитвою кающегося Давида. Молитва его все доставит вам. Аминь.

1849 г.

Беседа IV. на псал. 50, в пятую неделю поста.

Молящийся Давид вслед за тем, как излил мольбы о прощении грехов его, приносит и жертвы благодарения Господу! Такова молитва живого упования на Бога! Она уверена, что Бог слышит желания ее и благодарит Его. Таково покаяние кающегося праведника! Оно—не покаяние бесплодное: оно спешит доказать делами, что намерения его изменить жизнь — тверды.

В последней части покаянного псалма своего Давид изливает благодарность свою к милующему Господу сперва от своего лица (ст. 15-19), потом изображает благодарность целой церкви.

Говоря о своей благодарности, показывает, какую благодарность признает он достойною благодетеля своего (ст. 15-17) и какую не считает угодною ему и потому не приносит (ст. 18.19).

Научу́ беззако́нныя путе́м Твои́м, и нечести́вии к Тебе́ обратя́тся (ст. 15).

Пути Божьи, которым кающийся Давид обещается научить беззаконных, по его расположениям, суть те пути, которые известны ему по собственному его опыту,—те пути, на которых является Бог грешникам, показывая им благость свою и вызывая благостью к раскаянию в своем нечестии пред нею. Это пути милости и истины, о чем и пел Давид: «вси пути Господни милость и истина» (Псал. XXIV, 10). Это пути верной защиты Божьей для уповающих на Бога, о чем и проповедовал Давид: «верен путь Божий, слово Господне чисто; Он щит всем уповающим на Него» (Псал. 17, 31).

Давид даёт обет учить беззаконных путям Божьим, воле Божьей. Это было делом признательности помилованного грешника, который не может не прославлять милующую руку и, по признательности к Благодетелю небесному, не может оставаться холодным к дерзости тех, которые нераскаянностью оскорбляют небесного Отца. Для Давида забота о грешниках естественна была и потому, что, по словам прор. Нафана, Давид своим преступлением «поощряя поощрил врагов Божиих», дал им повод клеветать на правду Божью, как будто по лицеприятью оставляющую без наказания преступления Давида, или как будто бессильную воздать каждому по его делам (2 Цар. 12, 9-12.). Давид обещает устранить опасный соблазн подвигами в обращении грешников к раскаянию, обещает показать грешникам, что Бог остается праведным, воздавая кающемуся грешнику прощением за его покаяние—и силен отмстить упорным нечестивцам за их упорство.

Как блистательно исполнил свое обещание Давид! Не говорим об устных наставлениях его. Покаянный псалом его не есть ли самая превосходная проповедь к грешникам о покаянии? Он отдал его, как сказали мы, Начальнику певцов для пения в собраниях Израиля. Церковь христианская, церковь православная, по примеру ветхозаветной, каждый день повторяет нам покаянную песнь Давида, научая ею беззаконных путям Божиим, путям милости и истинны. И сколько тысяч грешников проливали слезы раскаяния при повторении покаянной песни Давидовой! Сколько забывчивых рабов греха обращено ею на путь спасительный! Надобно, чтобы слушающее покаянный псалом Давида были слишком рассеяны, слишком черствы душою, чтобы не умиляться трогательными звуками его. Так Давид не напрасно ручался за благотворное действие своих наставлений, не напрасно говорил: «и нечестивии к Тебе обратятся».

Изба́ви мя́ от крове́й, Бо́же, Бо́же спасе́ния моего́: возра́дуется язы́к мо́й пра́вде Твое́й. Го́споди, устне́ мои́ отве́рзеши, и уста́ моя́ возвестя́т хвалу́ Твою́. (ст. 16, 17).

Давид, продолжая изливать обеты благодарности своей говорит: если Ты избавишь меня от наказания за кровь пролитую мною, то возрадуется язык мой о Твоей правде; если Ты откроешь уста грешнику прощением грехов его: то эти уста будут только петь Тебе хвалы.

«Избави мя от кровей». В живом чувстве правосудия Божия Давид представляет кровь, пролитую им, в виде врага, который преследует его. Он вспомнил слова Господа к Каину: голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли (Быт. IV, 10.); живо представил себе грозный приговор правды Божией каждому убийце, «того кровь прольется рукою человека» (Быт. IX, 6.); при мысли о прошлом своем снова отозвались в ушах его слова Нафана: «Урию Хеттеянина ты поразил мечом— не отступит меч от дома твоего во веки» (2 Цар. ХП, 9. 10). И в сознании неотъемлемых прав правосудия Божия, он невольно возбуждается к молитве о прощении греха; в чувстве неизменяемой ничем виновности своей снова ожидает себе спасения только от Того, кто есть «Бог спасения его», кто один может даровать ему спасение (Псал. XXIV, 5). При всем том, что живо сознает Давид тяжесть греха своего, он твердо надеется на благость Божию и как бы уже услышанный дает обет Богу: «возрадуется язык мой правде Твоей. Когда простишь меня: весело язык мой возвестит правду Твою». Какую же правду обещает возвещать Давид? Ту правду Божию, которая отдает каждому свое,—нераскаянному грешнику заслуженную им казнь, а тому, кто с чистым искренним раскаянием обращается к Богу, прощение грехов. О сей правде говорит и возлюбленный ученик Христов: «Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды» (1 Иоан. I, 9.) О сей правде, по прозрению Давида, должны проповедовать вследствие страданий Того, Кому пронзят руки и ноги (Псал. XXI, 17. 32).

«Господи отверзеши уста моя». Давид твердо помнит грозную волю Божию о грешнике: «Грешнику же говорит Бог: `что ты проповедуешь уставы Мои и берешь завет Мой в уста твои» (Псал. ХХХХ1Х, 16)? И, сознавая себя грешником, чувствует, что и его уста запечатлены для прославления Божия, не должны касаться великого имени Божия. Было время, думает он, когда свободно пел я хвалы Господу! А теперь? Теперь моим ли рукам, обагрённым кровью, бряцать псалмы хвалебные? Моим ли устам, оскверненным нечистыми лобзаниями, возвещать оправдания Божии? Но благий и милостивый! Ты внимаешь молитве кающегося грешника, снимаешь печать молчания с уст его. И благодарный грешник даёт обет отверзать уста свои только для прославления благости Твоей.

Я́ко а́ще бы восхоте́л еси́ же́ртвы, да́л бы́х у́бо: всесожже́ния не благоволи́ши. Же́ртва Бо́гу ду́х сокруше́нъ: се́рдце сокруше́нно и смире́нно Бо́г не уничижи́т. (ст. 18,19).

Давид оправдывает обет свой—славит благость Божию и тем, что по его сознанию, нечем больше и благодарить Господа.

«Яко аще бы восхотел еси жертвы»—собственно жертвы заклания, которая приносилась Господу в благодарность за Его благодеяния, также как жертва всесозжения приносима была в ознаменование посвящения себя Богу благодетелю. Как же Бог не хочет от Давида жертв заклания и всесожжение, когда Он Сам установил их в законе? Уже ли неугодны Ему собственные Его учреждения? Богу не угодно все то, что совершается не сообразно намерениям Его; Ему неугодны жертвы, когда приносились они без мыслей веры, без сердечной любви, так как Он учреждал их не в этом бездушном виде. Ему неугодны жертвы без веры и любви, так как такие жертвы уже не Его учреждения, а дело произволов человеческих. Еще чрез Моисея сказал Бог нечестивым: «не обоняю вони жертв ваших» (Лев. XXVI, 31).—Поелику же жертвы имели важность только в связи с верою и любовью: то значит, вера и любовь собственно и угодны Господу. Сие то и выражает Давид, когда говорит: «жертва Богу дух сокрушен, сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит».

Дух сокрушенный, сердце сокрушенное и стесненное означает глубокую, но тихую печаль. Дух сокрушенный соединяется у Давида с скорбью сердца и в других случаях (Псал. 146, 3. 33, 19). В настоящем случай предметом печали, благоугодной Богу, служит у Давида грехи. С чего же Давид считает печаль о грехах уместною после того, как прощены грехи его, после того, как сам он радовался о спасении? Видите, радость о благодатном спасении не исключает печали о нашем собственном деле—о грехе. Напротив самая хвала Богу, милостивому и щедрому к грешнику, необходимо заключает в себе мысль о грехе и виновности грешника. Ибо прославляя Бога за то, что Он, по благости своей, простил грехи мои, как отрекусь я от памятования о том, что прощено? Нет, сердце сокрушенное есть точно благодарная жертва Богу. Сознавая себя грешниками, мы не станем приписывать что либо себе, а будем относить все к Богу, будем за все благодарить только милость Божию. Потому мера памятования нашего о грехах, мера печали нашей о заблуждениях сердца будет мерою благодарности нашей пред Господом за прощение грехов.

Итак, исключая жертвы и всесожжение из дел примирения нашего с Богом и поставляя на их места сердце сокрушенное и смиренное, кающийся Давид возвышается до апостольского учения об условиях примирения нашего с Богом. Так кающееся самосознание, по-видимому, унижает человека до крайней степени, лишая его всех надежд на личность свою: но на деле оно, унижая, возвышает человека, так как поставляет его под всесильную защиту могущества Божия. «Близок Господь в сокрушенным в сердце и смиренных духом Он спасает» (Псал. ХХХШ, 19). Возвышенный смирением Давид не только сам поет благодарность Богу, но и поет хвалу от лица целой церкви.

Ублажи́, Го́споди, благоволе́нием Твои́м Сио́на, и да сози́ждутся сте́ны Иерусали́мския: тогда́ благоволи́ши же́ртву пра́вды, возноше́ние и всесожега́емая: тогда́ возложа́т на олта́рь Тво́й тельцы́. (ст. 20, 21).

Если бы не прощен был грех Давида, если бы исполнилась угроза Нафанова о предании мечу всего дома Давидова за грех Давида (2 Цар. XII, 10): тогда что последовало бы за тем? Потрясение всего царства Израилева, смятение и волнение, война и разорение для всего народа израильского, тем более для столицы царской Иерусалима. Одно было бы последствием другого. Грех плодовит: он производит гибель и разрушение во всем, окружающем, нас. Люди считают грехи малостью: но от грехов наших стенает вся тварь; от грехов наших—беды для ближних наших, для общества, в котором живем, для государства, к которому принадлежим, для церкви, с которой соединены мы духовными узами. Вот почему Давид с покаянною заботою о своей судьбе соединяет заботу о Сионе и Иерусалиме и обеты благодарности за свое помилование не ограничивает своею личностью.

«Ублажи, Господи, благоволением Твоим Сиона». Если на мне, Господи, оставляешь без отмщения грех мой: то тем более не отвращай лица Твоего за грехи мои от царства Израилева,—продолжай благоволения свои к нему. Дай совершиться намерениям моим о Иерусалиме; пусть не только твердыми остаются стены его, едва неразрушенные грехом моим, но да растут они в непобедимую твердыню.

«Тогда», как услышишь Ты молитву мою, молитву о полном забвении грехов моих и по отношению ко мне и по отношению к царству моему, тогда благоволиши жертву правды. Тогда благоугодны Тебе будут жертвы правды, возношение и всесожжение; тогда народ благодарный за милости Твои с радостью принесет Тебе все, что может. Жертвы правды—такие жертвы, которые приносятся с расположениями и мыслями праведными, согласно с намерениями Божьими. Такие жертвы приятны Богу; они различны от жертвы духа сокрушённого только по виду, а не по значению своему. Так, сердца пламенеющие любовью к Тебе, душа приносящая себя всецело служению Твоему—вот что принесет Тебе церковь Твоя, Господь милостей и щедрот.

Таким образом плодами покаяния Давидова были: а) твердый обет его учить беззаконных путям Божьим; б) обет возвещать правду Божью, воздающую каждому свое; в) обет прославлять величье благости Божьей; г) постоянная память о грехах— как хвала величью благодати, наконец д) хвала и благодарность целой церкви.

Братия! по заповеди церкви и мы приносим покаяние. Не скажу, чтобы церковь не благодарила и за то Господа. Но осмотритесь, что скажет совесть ваша о вашей исповеди? Такова ли исповедь ваша, как была исповедь Давида? Таково ли раскаяние ваше, каково было раскаяние Давида? Давид не остановился на том, что принес искреннее, пламенное, горькое раскаяние в грехах? Он сопровождал раскаяние свое новыми подвигами, как естественными последствиями искреннего раскаяния его. Где же ваши плоды раскаяния? Или для вас довольно посмотреть в зеркало закона Божия на безобразие души своей и отойти прочь спокойно?’ Стыдитесь. Что ж делать, скажете вы? Поступайте так, как поступал Давид. Пусть каждый заглаждает грехи свои, чем могут заглаждаться грехи его. Ленивый на молитву ходи в храм Божий; скупой — твори милостыню; любящий поесть и попить сладко — держи пост; жалкий слуга страсти плотской — трепещи пред судом за гробом; ты, который любишь судить и осуждать другого — займись собой, бросай насмешки и упреки в себя самого.

О! как благодарен был Давид за прощение грехов его! Он не только решился раз навсегда вести жизнь чистую, святую: но сколько обетов высоких принесено благодарным сердцем его! Почему бы каждому из вас не положить на себя того или другого обета, хотя бы лёгкого? Сколько жертв приносят миру и греху! И за что? За то, что тот и другой губят святое в душе. А для Отца небесного, столько благодетельного, нет жертв? Для вечного спасения нечего дать? Для Бога мы бедны, стеснены и неурожаем и торговлею плохою. Какая простодушная искренность! Какой расчёт умный! От Бога ожидают всего, и милости для души, и денег и хлеба и честей. А Ему что дают? К Нему с чем являются? О, братия, если мы не хотим по воле жить здесь для Господа: то там против воли будем исполнять волю Его, но какую? Он скажет: отойдите от Меня проклятые в огонь вечный. И пойдем, нехотя.

О! Боже,—Боже спасения нашего! даждь нам сердце сокрушенное и смиренное, не для нас, которые ничего не стоим, а для милости Твоей.—Аминь.

1849 г.

The post 🎧Филарет Черниговский (Гумилевский). Беседы на псалом 50 (слушать (озвучено Никой) и читать) appeared first on НИ-КА.

Отд. IX.
БЕСЕДА 1. О молитве Господней («Сице молитеся: Отче наш, иже еси на небесех» (Мф. 6, 9—13))
БЕСЕДА 2. («Сице молитеся: Да святится имя Твое»)
БЕСЕДА 3. («Да приидет царствие Твое!»)
БЕСЕДА 4. («Да будет воля Твоя, яко на небеси, и на земли»)
БЕСЕДА 5. («Сице молитеся: Хлеб наш насущный даждь нам днесь!»)
БЕСЕДА 6. («Сице молитеся: и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим)
БЕСЕДА 7. («Сице молитеся: И не введи нас во искушение»)
БЕСЕДА 8. («Сице молитеся: Но избави нас от лукавого»)
БЕСЕДА 9. («Яко Твое есть царство и сила и слава, во веки веков; аминь»)

БЕСЕДА 1. О молитве Господней («Сице молитеся: Отче наш, иже еси на небесех» (Мф. 6, 9—13))

«Мы не знаем, о чем и как нам должно молиться» (Рим. 8, 26). Так говорил даже апостол. Что сказать нам о себе, о слепых грешниках? Как же драгоценна должна быть для нас та молитва, которую преподает нам Сам Господь! Он, — Сын вечного Отца, знает волю Отца Своего, и потому, если предлагает нам известную молитву, то предлагает такую молитву, которая услышана будет Отцом небесным, с которою не будем в стыде пред Богом за недостойный предмет молитвы. И какая это чудная молитва! Она дышит простотой детской. И она же — неисчерпаемое море мыслей возвышенных, чувств святых, желаний небесных. Не напрасно св. Киприан называл молитву Господню сокращением Евангелия. Не напрасно св. церковь предписывает нам так часто повторять молитву Господню.

К сожалению, не редко произносят ее уста, без участия мысли и сердца. По недостатку ли внимания, по действию ли привычки, по холодности ли души, дети и возрастные, молодые и старые повторяют молитву Господню, не только не согласовывая движений сердца с движениями уст, но часто и не понимая слов. Согласитесь, что это не умно, что это опасно для нас. В таком расположении ума и сердца мы не только лишаемся благословений, который могла бы низводить на нас молитва Господня, но мы как бы пренебрегаем ею и подвергаемся опасности быть предметом гнева Божия. Что если скажет нам Господь в негодовании: «Приближаются ко Мне люди сии устами своими, и чтут Меня языком, сердце же их далеко отстоит от Меня» (Мф. 15, 8).

Размыслим внимательно о молитве Господней.

«Отче наш!» Чудное призывание! Бога называем Отцом нашим. Философы, законодатели, великие и лучшие мира языческого, если и возвышались иногда до мысли о Боге высочайшем, называли Его отцом богов и царем людей. Не говорим уже о том, с кем разделял власть свою Отец богов; не говорим, что то были существа не высокого ума и сердца, — существа порочные. Высочайший Бог был только грозный властитель мира, совсем недоступный для людей. Сами евреи — народ, избранный Богом, взирали на Бога только как на создателя и Владыку своего. Во всем ветхом завете не видим ни повеления, ни позволения израильскому народу именовать Бога Отцом своим. Там Бог является Господом, коего воля — непреложный закон, и страшно было оказаться преслушником сего закона. Правда, Бог явил благость Свою людям в создании человека. Он призвал человека из небытия в бытие и даровал ему душу разумную, устроенную по образу Божью. Он Отец благой для человека и по созданию. Но с той минуты, как пал человек, имел ли он право называть Бога Отцом? Ах! с той минуты он должен трепетать Его, как Бога правды и мстителя за нечестие. Вот почему пророки только там, где изображают отдаленную будущность Мессии, только тогда, как имеют в виду будущего Избавителя людей, дозволяют себе говорить о сыновних отношениях людей к Богу. Но вот явился, наконец, давно ожидаемый Мессия. Кто Он? Сын вечного Отца! Мог ли ум человеческий мечтать, что Сам Бог низойдет на землю для преступного человека? О! это — благость необозримая, неизмеримая! Это — то, что на бедном человеческом языке называется благостью Отца. «Бог предопределил усыновить нас Себе чрез Иисуса Христа, по благоволению воли Своей» (Еф. 1, 5). Сын Божий самим явлением Своим на земле показывает, что Бог точно Отец людей — благость безграничная. Сын Божий принял на Себя естество наше, следовательно, соделал нас братьями своими и детьми Богу (Евр. 2; 14, 17). «Ибо все вы сыны Божии по вере во Христа Иисуса; все вы, во Христа крестившиеся, во Христа облеклись» (Гал. 3; 26, 27), — говорит апостол верующим. Так мы — преступники, безответные пред Тобою, Боже наш! Но любовь беспредельная, любовь Отца и Сына к человечеству, доставила нам смелость называть Тебя Отцом своим.

«Отче наш!» Каких обещаний верных не заключает в себе это имя? Чего не можем мы надеяться, чего не можем получить от Бога, Отца нашего? «Если вы, будучи злы, умеете даяния благие давать детям вашим, тем более Отец ваш Небесный даст блага просящим у Него» (Мф. 7, 11). Так говорит нам, нашему маловерию, Господь наш. Не дивно, если земные отцы, хотя и любят детей своих, не всегда дают детям доброе: они — то сами не хорошо понимают доброе, то удерживаются от помощи нравственною слабостью, то не могут подать помощи по невозможности. Не таков — Отец небесный. От Него всегда можем получить «милость и благодать для благовременной помощи» (Евр. 4, 16).

«Отче наш!» О, как много покоя и твердости льет в сердце это имя среди скорбей жизни. Ты трудишься день и ночь и все не знаешь, чем прокормить детей; а ты лишился надежной опоры — нежных родителей; тот оклеветан невинно злостью, другой ограблен в суде: все вы идите к Отцу небесному; скажите от глубины сердца: «Отче наш!» и Он все нужное подаст вам. Если Он и оставляет нас иногда в скорбях, то для нашей же пользы, для нашего исправления (Евр. 12; 5, 6). Худо для нас тогда, как остаемся вовсе без наказания: это означает, что мы стали такими худыми детьми, что и вразумления не могут принести нам пользы.

«Отче наш!» Как безгранично должно быть повиновение наше Богу, если Он — Отец, а мы — дети. Добрые дети любят отца своего, дорожат каждым словом его, спешат предупреждать желанья его исполнением и всего более боятся сделать что-нибудь неугодное ему. Таково должно быть и наше отношение к Богу: святые заповеди Божьи должны мы ставить выше всего и выполнять их со всею любовью, со всею верностью, чего бы это ни стоило нам. «Кто имеет заповеди Мои и соблюдает их, тот любит Меня» (Иоан. 14, 21). Так говорит Сам Бог.

«Отче наш!» Горько должно быть раскаянье наше пред Богом в преступлениях, если Он — Отец, а мы — дети Его. Упорное непризнание виновности своей, холодное равнодушие к преступному поведению своему, означало бы в нас детей негодных, неспособных ни к чему доброму. О! да не будет сего с нами! Со слезами раскаянья будем произносить слова: «Отче наш», когда совесть осуждает нас в недобрых делах, с сокрушением искренним будем говорить: «Отче наш, прости нас!».

«Отче наш!» Почему наш, а не мой? Потому, что Сын Божий особенно ожидает от нас, чтобы везде имели мы в виду не себя одних, а и ближних; Он желает, чтобы любили мы ближнего как себя, чтобы были мы братьями между собою в желаниях и делах. Мы должны молиться Богу не за себя только каждый, — нет: это неприятно было бы Богу, который любит всех нас и желает, чтобы мы любили всех. Слово «наш», осуждает в нас всякое движение своекорыстия, всякое желанье самолюбивой ревности и завидливой вражды; оно требует, чтобы желали мы счастья, покоя, мира для всех, как и для себя; оно потушает в нас всякую неприязнь к нанесшему скорбь и одушевляет желанием добра для каждого. «Молитесь друг за друга, чтобы исцелиться», — учит апостол Иаков (5, 16). Потому-то в молитвах церкви молимся мы «о спасении душ наших», а не своей только, молимся и за власти, и за путешествующих, недугующих, плененных. Такова была всегда молитва христиан. «Когда молимся, — говорит св. Киприан, — молимся не за одного, а за весь народ, поскольку весь народ —одно». Так пусть и тогда, когда молится кто-либо наедине, молитва его будет не за себя только, а и за других. Такова воля Господа нашего! И как приятно для души, любящей молиться за всех! Многим ли можем мы помогать деньгами, или хлебом, или одеждой? Иные не могут и одному. Но каждый может молиться за всех, каждый может выпрашивать у Отца небесного нужное не только для земной жизни, но и для вечной. Какое великое дело — молитва христианская!

«Иже на небесех», — прибавляет Спаситель. Это не то значит, что будто Бог истинный только на небе: Он — везде. Но небо — указание на недосягаемую высоту и славу Божества (Псал. 10, 4; 102, 11); небо — образ того неприступного света, в котором обитает Бог (1 Тим. 6, 16); небо — жилище духов чистых и святых; небо — и наша отчизна, куда должны мы возвратиться, если только земная жизнь наша будет чиста (1 Петр. 1, 4). Так слова: «иже на небесех», обращают ум и сердце молящегося от земных дел и сует к жизни вечной и славе Божьей. Выше всего видимого возносится тем душа молящаяся. Она ищет света, которого нет на земле; покоя, которого не находит ни в чем созданном; силы и крепости, которых не видит ни в себе, ни в других; потому парит в небесную отчизну, в селения святых и славы Божьей. «Иже на небесех, — говорит она, — у Тебя — все: и истина, и мир, и сила, и вечное блаженство; от Тебя ожидаю всего!»

Видите, братья, как многому научает нас самое начало молитвы Господней. Здесь выражается весь дух христианской веры; здесь дышит любовь всею полнотою своею; здесь дышит любовь Божья к людям, любовь людей к Богу, любовь людей друг к другу, — любовь, забывшая о всем земном и вознесшаяся к престолу славы Божьей.

Будь благословен Ты, небесный учитель наш! Только Ты можешь, и никто другой, учить нас так молиться. Слава Тебе со Отцом и св. Духом! Аминь. 

БЕСЕДА 2. («Сице молитеся: Да святится имя Твое»)

Вот первое прошение наше, по наставлению Господа! Слова простые знакомые по буквам: но легки ли для разумения? Не совсем. Да благословит Господь Бог размышление наше о значении их!

«Да святится имя Твое».

Святить — означает на языке писания: или освящать, делать чистым и святым, когда, например, говорится: «святой да святится ещё», или признавать святым и чистым. Первое значение, конечно, неуместно в отношении к всесовершенному и остается принять последнее. Имя Божье нередко употребляется в писании для означения Самого Бога. Итак, да святится имя Твое — означает да признают Тебя Святым, о, Боже! да покланяются и славят Тебя, великий!

Таково первое прошение, первое чувство, ожидаемое от нас Господом! Это и естественно; это необходимо для души нашей. Если мы дети Отца небесного, то для нас ничего не должно быть дороже, ничего выше имени Отца нашего небесного. — Как не благоговеть нам перед Тем, Кем созданы небо и земля? Посмотрите на дары небесные: как они громадны и в каком стройном порядке! Кто только имеет смысл и чувство, не может без изумления, без благоговения, без трепета думать о том чьею мощью все это создано и существует. И Творец человека не достоин ли хвалы благоговейной? «Господи, что́ есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его? Не много Ты умалил его пред Ангелами: славою и честью увенчал его; всё положил под ноги его» (Пс. 8, 5-7). Забывчивые сыны земли! Станьте на краю могилы своей; в ней — тление и прах, а за нею — вечность, за нею — суд правды неумолимой. Не правда ли, что легкомыслие жизни вашей — безумие? О! Боже мой! Вот пред очами нашими распятый Сын Твой. Он — пример тому, как строга правда Твоя: она не пощадила Сына Твоего; Он распят за наши грехи. Он распялся за нас с тем, чтобы мы святили великое имя Твое.

Чадам ветхого завета было сказано: «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно». Чада нового завета молятся: «Да святится имя Твое». Там запрещалось всякое неуважение к имени Бога, как-то: употребление имени Бога в пустом, нескромном разговоре, в ложной клятва, в хуле. Здесь ожидается прославление имени Божья. Такова разность служения Моисеева и христианского! Христиане! высоко звание наше; многого ожидают от нас!

Имя Божье святится и прославляется в словах наших, когда мы не только удерживаем язык наш от празднословия, злоречия и лжи, но и употребляем в орудие славословия Господу и в назидание ближних.

Оно святится в наших мыслях, когда, поставляя себя в присутствии Божьем, не только остерегаемся осквернять ум преступными, дерзкими мыслями, но упражняемся в благоговейных размышлениях о делах Божьих и явлениях святой истины Божьей. Помните: «Мерзость пред Господом – помышления злых» (Притч. 15, 26).

Оно святится в нашем сердце, когда, не допуская его до ощущений плотских и нечистых, оживляем его радостью о чудных делах благодати Божьей и печальными чувствами о своих немощах и грехах. «Господа Бога святите в сердцах ваших», — учит апостол (1 Петр. 3, 15). Оно святится в делах наших, когда мы, удаляя от себя преступные желания, «по примеру призвавшего вас Святого, и сами будем святы во всех поступках» (1 Петр. 1, 15).

Тот, для кого дорога слава Божья, кто благоговеет пред Господом своим, каждый раз, как только звон колокола зовет его в храм Божий, не говорит себе: «Я пойду в церковь в другой раз: теперь у меня другие дела, — теперь и душа не к тому расположена». Нет, он оставляет все дела, чтобы совершить самое великое дело — славить Господа; он идет в храм Божий, чтобы оживить черствую душу свою животворными словами Божьими; он идет и понуждает себя славить Бога, исповедует немощь и грехи свои, и молитвою низводит на себя благодатный дух сокрушения.

Так, братья, когда произносим мы прошение наше: «Да святится имя Твое», пусть весь состав ваш говорит: «Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу» (Пс. 113, 9). Не допусти нас, чтобы лукавое самолюбие склоняло нас кланяться себе самим, а не Тебе — Богу нашему, искать славы своей, а не славы Твоего имени, которое одно должно славиться во всем.

«Да святится имя Твое»,

Дети, крепко любящее отца своего, не только сами высоко чтут имя отца своего, но желают, чтобы чтили его и другие. Так и мы, дети Отца небесного, должны поступать в отношении к Отцу нашему. По любви к Отцу небесному, мы должны желать и просить, чтобы имя Его прославляемо было всеми. Ах! если не в нас только грехи не дают распространяться свету славы Божьей, но тоже видно и в других: как не скорбеть о том, как не молиться: «Да святится имя Божье везде?» Этому должно быть и по любви нашей к братьям, которых счастье и блаженство невозможны без славы имени Божья; по любви к другим, должны мы напоминать им, чтобы они благоговели пред Богом. «Оставим, — говорят, — в покое другого, зачем тревожить других!» Но покоя ли желают в таком случае другому? Счастье ли готовят ему? Нет, желают гибели его, как и своей. На чем основывается покой наш, временный и вечный? На чем держится благоденствие обществ человеческих? На благоговении пред именем Божьим. Без того, страсти людские все разрушают. Кто не уважает Владыки вселенной; для того все ни по чем: и законы, и власти, и покой, и жизнь других он приносит в жертву страстям своим. Оставим, говорят, другого в покое. Но безопасны ли сами от того? Не отделять заражённого чумою от общества людей значит покушаться на безопасность и жизнь целого общества. Оставим, говорят, каждого с своей совестью. Нет, не так рассуждают лучшие люди, которые хорошо знают, как ошибается совесть людская, к несчастью своему и других. Пророк говорит: «Ревность по доме Твоем снедает меня, и злословия злословящих Тебя падают на меня» (Пс. 68, 10). Так принимал он близко к сердцу своему неправды, возносимые на Бога своего! Он считает дело дома Божья за свое дело и жарко отстаивает неприкосновенность дома Божья. Апостол со скорбью писал об известном обществе людей: «Все ищут своего, а не того, что угодно Иисусу Христу» (Флп. 2, 21). Кто так полон любви, как Спаситель наш? И однако Он бичом выгнал из иерусалимского храма торговавших в нем. Почему? Только по свободной ревности к дому Отца небесного. Кто, из боязни людей, из ложного стыда пред людьми, равнодушен будет к оскорблениям имени Божья: холоден будет к нему и Отец небесный в вечности. Если же мы здесь будем славить Отца небесного вслух людей; если здесь будем бестрепетно обличать хулящих имя Бога нашего: Он прославит нас там, на небе, пред сонмом ангелов своих (Мф. 10, 32). Отцы и матери семейств, начальники и наставники! На вас особенно лежит долг не допускать, чтобы кто-либо из ваших говорил непочтительно о вере, о святом писании, о богослужении, о Боге. Поберегите себя, поберегите других, от гнева правды Божьей. Мы все должны желать, да «святится имя» Божье в людях. Молитва и здесь — первое дело наше. Незримая сила Божья, низводимая с неба молитвою, даже без слов наших, в состоянии обратить дерзкие сердца к благоговению пред именем Божьим; особенно, надобно, обращаться с просьбой только к Богу, когда просьба к людям остается бесполезной. Бог всемогущ, а мы что? Слабы мы, слепы мы, не зрячи и другие, в отношении к духовным предметам. Потому и в отношении к другим, как в отношении к себе, должны мы испрашивать помощи небесной для прославления имени Божья.

«Да святится имя Твое», Отец небесный, и в нас, и в братьях наших! Аминь.

БЕСЕДА 3. («Да приидет царствие Твое!»)

Второе прошение в молитве, переданной Господом: «Да приидет царствие Твое». Предлагают молиться о чем-то великом и высоком, о царстве Божьем. Надобно быть внимательными к предмету молитвы.

Что это за царство Божье?

Бог царствует в мире с самого создания мира. Он сохраняет мир и направляет его к целям, назначенным для него. Без Его ведения, без Его воли здесь ни что не движется, ни что не происходит. «Господь на небесах поставил престол Свой, и царство Его всем обладает», — поет священный певец (Пс. 102, 19). Но это царство давно началось и непрерывно продолжается. Следовательно, это не то царство, о котором просим: «Да приидет».

Есть еще царство Божье — царство благодатной свободы, из которого должно раскрыться царство славы. Оно в отношении к каждому из нас, как и в отношении к известному народу, — точно ожидаемое царство. О нем-то Господь заповедует молиться: «Да приидет».

Благости небесной угодно было создать нас разумными и свободными. По силе свободы, мы можем быть и любезными детьми Божьими, к счастью нашему, и быть непокорными Богу нашему, к нашему несчастью. Бог желает нам счастья, одного счастья. Зачем же дело стало?

О! как необходимо для людей вселение благодати небесной в сердцах их? Что человек без благодати? Жилище греха, расслабленный, расстроенный организм, где все части действуют неправильно и повреждены неисправимо; организм по начальному устройству прекрасный, но тем более жалкий после расстройства своего. Напрасно самые лучшие люди, самые умные люди, употребляли разные меры поправить этот организм: никакие труды не достигли своей цели. Только благодать небесная в состоянии исправить все. Её мощью возвращается духу человеческому и здравие, и целость, и лучший порядок бытия. Ея мощью является в душе царство Божье, или, как описывает это апостол, «праведность и мир, и радость во Святом Духе» (Рим. 14, 17).

«Да приидет Царствие Твое!» К кому? К нам? Не сказано того. Да и молитва обращена к Отцу не одних нас. Так как Бог — Отец всех людей: то не за себя только, но за всех молимся: «Да приидет Царствие Божье». И как много между детьми Отца небесного таких, к которым еще не пришло царство благодати! Язычники не знают истинного Бога и кланяются разным мнимым богам. Какое в них царство Божье? Иудеи отказались от Христа Господа и остаются с нечестием против Бога отцов своих. Какое в них царство Божье! Магометане чтут лжепророка и грубую плотскую жизнь. Разве тут можно подозревать царство Божье? Сын Божий приблизил к нам царство небесное (Мф. 4, 7), основал церковь святую и освящающую. Но во всех ли христианских сердцах царствует Христос? Царствует ли Он в еретиках и раскольниках? Нет. Что общего у истины Божьей с ложью человеческою? Царствует ли Христос во всех православных христианах? Увы! Нет. Если многие и очень многие служат страстям, то в них «царствует грех» (Рим. 6, 12), а не Христос. Если многие хлопочут о том только, чтобы устроить как можно более удобною, как можно более веселою жизнь земную, то нам сказано, что путь неумеренных желаний земного — не путь к царству небесному, а путь к аду (Мф. 7, 15). Было время, когда христианство, со всеми его небесными сокровищами, считали ненужным, его гнали, его топили в крови человеческой и на место его вводили религию разума. Но потом увидели, что, изгоняя христианство, изгоняли нравственность, правление, правду, домашнее счастье, счастье общественное, и водворяли господство зверских страстей; увидели и с ужасом отступили от пропасти всепоглощающей. Прошли десятки лет, урок забыт. И вот снова принимаются за прежнее, правда, не с прежнею дерзостью, но не с прежнею ли настойчивостью? По-прежнему только и хвалят разум, по-прежнему холодны, равнодушны, под час и презрительны к небесной вере. О! Боже мой! Сколько великих дел Твоих напечатано на вере Христовой! Сколько веков говорят о бессилии человеческом! Бедное человечество!

О! Будем молить Бога, да придет царствие Его и к неверующим, и к верующим. Молиться за неверных и заблудших подает нам пример святая церковь, которая молится «о соединении всех».

Царство благодати приходит, когда ум, дотоле омраченный страстями, озаряется светом небесными, познанием учения евангельского, и воля со всею твердостью стремится жить по закону Христову. Это царство Божье приходит неприметным образом и, основываясь в душе, раскрывается духовно, незримо. «Не придет Царствие Божие приметным образом. Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк. 17; 20, 21), — сказал Господь. Оно не вдруг и не скоро водворяется в человеке: грех, царствующий в испорченной природе нашей, долго не уступает своего места для благодати. Потому надобны усилия, необходимы подвиги для того, чтобы водворялось в нас царство Божье (Лк. 16, 16). Тесен путь и узки врата, которыми надобно входить в царство Божие (Мф. 7, 14). Даже и без поблажек наклонностям худым, даже и без намеренного приготовления пищи для слабостей природы нашей не легко ввести в душу порядок Божий, царство уставов Божьих. Что же думать о той бедной душе, у которой двери сердца отворены для всех нечистот?.. Сам апостол Павел не надеялся, чтобы прежде гроба греховная природа перестала тревожить его (Рим. 7, 24). Потому до гроба прежде всего надобно искать царствия Божья и правды Божьей (Мф. 6, 33). До гроба надобно повторять молитву: «Да приидет царствие» Отца небесного. Каждый день и до гроба надобно молиться молитвою церкви: «Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняяй, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша».

Так как грех не перестает до гроба наносить скорби душе облагодатствованной: то естественно, что она молит, да придет царствие то, которое должно открыться за пределами гроба. Она желает того тем более, что на земле не видит ничего приятного для себя, а напротив, встречает беды и скорби, гонение и ненависть, со стороны своих и чужих. «Имею желание разрешиться и быть со Христом, потому что это несравненно лучше», — так говорил апостол (Флп. 1, 23). «Истомилась душа моя, желая во дворы Господни» (Пс. 83, 3). «Увы мне, длятся скитания мои?» «Зачем долго длится странствование мое?» — так вопиет Давид. Люди Божьи, хотя живя на земле, не знают вполне, каково будет блаженство святых за гробом: но они столько знают его, чтобы стремиться к нему всей душей. «Возлюбленные! – пишет св. Иоанн, — Мы теперь дети Божии; но еще не открылось, что́ будем. Знаем только, что, когда откроется, будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть» (1 Иоан. 3, 2). Рабы Божьи не видят с земли полной славы небесной: но знают, что там все слезы их осушатся, все страдания кончатся, всякий мрак скорби заменится светом радости и веселья, подвиги заменятся торжеством, смирение славою, вера видением, надежда обладанием. Бедная душа моя! ты должна воздыхать о царствии небесном; о царствии славы святых, по крайней мере для того, чтобы не привязывалось сердце твое к суетным благам земным, чтобы не скорбело оно тогда, как против воли отнимают у него прелести времени. Ты должна воздыхать о небесном царстве и вместе с рассудительным разбойником взывать: «Помяни мя, Господи, егда приидеши во царствии Твоем».

Так, братья, со словами «да приидет царствие» Отца небесного, должны мы соединять желания и мольбы, да озарит свет благодати умы неверующие и заблуждающиеся, да раскроется в душах верующих жизнь благодатная, да сподобимся участия в наследии вечной славы! Аминь.

БЕСЕДА 4. («Да будет воля Твоя, яко на небеси, и на земли»)

Никто не знает так сердца нашего, как Господь Иисус. Он открывает и то в душе нашей, чего она сама не видит. Как легко обольщаемся мы собою! Не бывает ли с нами, что в восторге мы бываем, думая, что там и здесь святится делами нашими имя Божье? Но Господь повелевает вам осмотреться, точно ли настало меж нами царство благодати Божьей? Мы думаем иногда, что вот явилось царство Божье меж людьми. Но Господь еще велит молиться Отцу небесному: «Да будет воля Твоя, яко на небеси, и на земли».

Пока улыбается нам счастье земное, пока дела и обстоятельства жизни нашей располагаются по нашим желаниям, мы бываем и веселы, и даже добры, — делаем и то, и другое по заповедям Вышнего. Но когда является переворот в жизни нашей не по надеждам нашим, не по желаниям нашим: куда девается благородство души нашей, которого, казалось, у нас так много? Куда девается верность званию высокому? Ах! брат, Господь не ожидает от нас того, чтобы были мы бесчувственны в скорбях жизни, не ожидает и того, чтобы мы не брали мер охранению себя от бед. Но Он желает, чтобы мы не ставили упорно своей воли на место воли Божьей, чтобы мы, как можно менее полагаясь на себя, предавали себя воле Божьей.

Зачем мы забываем, что Бог есть верховный Владыка всех? Зачем забываем, что за ним неотъемлемое право, дабы всё покорялось воле Его! Сам Сын Божий, действуя на земле в образе Силы человеческого и в лице посланника небесного, говорит: «Я ничего не могу творить Сам от Себя. Как слышу, так и сужу. Не ищу Моей воли, но воли пославшего Меня Отца» (Ин. 5, 30). Как же нам не умолять Отца небесного, чтобы он не попускал нам располагать своею жизнью по нашей, а не по Его воле, в оскорбление прав Его?

Чего может желать нам Отец небесный? Он «хочет, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины» (1 Тим. 2, 4). Он желает всем и каждому только совершенства самого прочного, спасенья вечного. Зачем же нам отклонять от себя столько благодетельную волю? Зачем, напротив, не молить от всего сердца, да совершается она над нами к счастью нашему?

Или мы думаем, что сами мы лучше умеем устроить счастье наше, чем благой Промыслитель наш? Согласитесь, что это была бы мысль дикая. Он, премудрый Отец наш, видит не только настоящее и прошлое наше, но и самые отдаленные последствия возможного и действительного настоящего. Он — ум безграничный. Нам не приятно, нам тяжело настоящее наше? Но мы не видим, а Он видит, как нам полезно это тяжелое настоящее. Нам кажется, что, если бы исполнились наши желания, все было бы прекрасно. Но мы так думаем оттого, что не видим отдаленного будущего, которое Он видит. «По всем расчетам ума нашего так было бы хорошо», — повторяют люди. Ах! напрасно слишком полагаются на свой, и вовсе неумно хотят поступить, ставя свой ум выше ума Божьего. Пусть, не отрекаясь от своего ума, предоставят как можно более места в своей жизни уму Промыслителя. Это — другое дело. Тогда, освободясь от тревог докучливого самолюбия, лучше увидят и цену дельных мыслей ума своего.

Нас пугает, после настоящего тяжёлого, еще более тяжелое будущее? Но если это будущее и не мечта малодушия: зачем нам быть опять с недоверием к богатому и Премудрому? «Верен Бог, Который не попустит вам быть искушаемыми сверх сил, но при искушении даст и облегчение, так чтобы вы могли перенести» (1 Кор. 10, 13). Так говорит нам апостол Божий, у которого ум Христов.

О! будем молить Отца небесного, «да будет воля» Его с нами. Под защитою этой воли, ей, будем безопасны.

Люди дорожат своею волею. Никто, говорят, не в праве отнимать у нас воли.

Но что такое воля моя, а не воля Отца небесного? Собственная воля каждого, рождённого в грехах (Пс. 50, 7), стремится вовсе не к тому, к чему должна стремиться: желает худого, ищет порицаемого совестью, делает несообразное с законом. Прирожденное омрачение ума увеличивает беспорядки воли, и человек от юности и до гроба — пленник страстей (Быт. 6, 5): то живет только для чувственности, то услуживает гордости и тщеславию. К чему же такая воля, какова ныне у человека? Для погибели его… Уже ли надобно нам дорожить своею погибелью? Отец небесный, просвети нас!

Богосозданная свобода воли человеческой состоит в том, чтобы любить святую волю Божью, как источник света, добра и блаженства вечного. Всякая другая свобода — не свобода, а рабство греху и пагуба. Воля Божья — образец совершенства для всех разумных существ. Воля Божья желает освящения для всех и каждого (1 Сол. 4; 3, 7). Исполняя волю Божью усовершаются во всяком добром деле (Евр. 13, 21). «Исполняющий волю Божию пребывает вовек» (1 Ин. 2, 17). Один спрашивал Господа Иисуса: «Что я должен делать, чтобы наслаждаться блаженною вечностью?». Господь отвечал: «Если же хочешь войти в жизнь вечную, соблюди заповеди» (Мф. 19, 17). Так лучшее, высшее, совершенство воли нашей состоит в том, чтобы воля наша охотно, с любовью выполняла волю Божью и покорялась заповедям её.

Хотите ли проверить это опытом? Можете проверить и опытом своим, и опытом других. Прочтите летописи сердец человеческих. Вы увидите там, как многие, вырываясь из среды безумного пира страстей, повергаются в слезах пред служителем Божьим, признавая, более, чем пустою, пагубною прежнюю жизнь свою, жизнь не по воле Божьей. Прислушайтесь к шуму современному, — вы легко заметите, как в болтовне умников света, в их сочинениях вырываются там и здесь крики скорби и разочарования, высказывается исповедь: «Счастье не вне путей Божьих». Присмотритесь к себе самим, когда чувствуете вы в душе тихий покой, довольство собою? Не тогда ли, как удастся вам поплакать о грехах своих, оказать услугу другому, укротить в себе тот или другой порыв страсти? Видите, и опыт учит, что совершенство наше – в воле Божьей.

Странное противоречие людей себе самим. Знают очень много, а делают слишком мало; по познаниям — ангелы света, а по делам — духи тьмы. Отчего это? Оттого, что не творят воли Отца небесного, оттого, что творят только свою волю, тешась только собою, кланяясь только себе. Ах! мало говорить: «Господи, Господи!», чтобы войти в царствие Божье, надобно исполнять волю Божью (Мф. 7, 21). Что пользы в обширных познаниях, не говорю о мирских делах, даже о деле душевного спасения, если не творим воли Божьей? Не только нет пользы, но большее горе, потому что строже накажут знающего, чем незнающего. «Раб же тот, который знал волю господина своего, и не был готов, и не делал по воле его, бит будет много» (Лук. 12, 47).

«Да будет воля Твоя, яко на небеси, и на земли».

Небо — мир духов чистых, ангелов святых; земля — хор людей слабых. Ангелы в писании называются ангелами небесными, обитателями неба (Мф. 24, 36; Мар. 12, 25). На земле самые лучшие из людей те, которые, дорожа всего более волею Божьей, стараясь со всем самоотвержением исполнять заповеди Божьи, говорят о себе: «Если говорим, что не имеем греха, – обманываем самих себя, и истины нет в нас» (1 Ин. 1, 8). Только на небе, в мире духов святых, постоянно и неуклонно выполняется воля Божья (Пс. 102, 21). Там царствует любовь святая, любовь смиренная, покорная, любовь заботливая более о других, чем о себе (Евр. 1, 14; Лук. 15, 10). «Там нет того, — говорит св. Златоуст, — чтобы в ином оказывали Господу послушание, а в другом не оказывали; ангелы во всем повинуются и покоряются божественной воле, ибо сказано о них: «крепкие силою исполняют слово Его, повинуются гласу» (Бес. 19 на Еван. от Матфея). Так Господь желает для нас высшего совершенства. Он желает, чтобы жили мы на земле, как живут на небе. О! Благость вечная! мы столько худы пред Тобою, а Ты все заботишься о нас, Ты все хочешь извлечь нас из темной земной жизни в назначенную нам область. Да, не для грязной жизни определен человек, он назначен для жизни светлый духов. Пр. Касьян пишет: «Не может быть молитвы выше той, которою просим, чтобы земное удостоилось сравниться с небесным. Ибо слова: «да будет воля Твоя, яко на небеси, и на земли», что другое значит, как не то, что да будут люди подобны ангелам, и как те исполняют волю Божью на небе, так и все живущие на земле да творят не свою, а Его волю» (Собес. о молитве). Подлинно высок предложенный образец нам для подражания — жизнь ангелов. Но для нас готова сильная благодать Божья, с которою на земле достигали жизни равноангельской. Наше дело желать, просить, молить, искать, толкать. Тому, кто просить, все дадут. Будем же молить Отца небесного, дабы могли мы творить святую волю Его с тем же чистым усердием, с тою же неколеблющеюся твердостью, с какими выполняют ее жители неба; да водворится и между людьми то же единодушие, та же любовь взаимная, тот же мир, какими наслаждаются святые ангелы.

Да будет воля Твоя, Отец небесный с нами! Аминь.

БЕСЕДА 5. («Сице молитеся: Хлеб наш насущный даждь нам днесь!»)

В первых трех прошениях молитва Господня относилась к предметам высшим, духовным; молилась о славе имени Божия, о царстве благодати, о воле Божьей. В последнем прошении — низвела она взор наш с неба на землю: «Да будет — яко на небеси, и на земли». Затем обращает заботу нашу на нужды земной жизни, и, во-первых, говорит о хлебе.

«Хлеб насущный даждь!»

Евангелие не учит мечтам. Оно возводит взоры и заботы наши до самых высоких духовных предметов, так необходимых для нас. Оно же заставляет человека помнить о его телесной жизни. По его мыслям, пока живем мы на земле и носим земное тело: нам нужна пища земная, чтобы могла продолжаться жизнь телесная до предела, назначенного Господом. Оно не только не дозволяет по произволу прекращать жизнь, хотя и умерщвлять страсти: напротив, велит заботиться о продолжении бытия, предписывает молиться о ниспослании нужного для телесной жизни. 

Хлеб насущный, по значению народного выражения, не означает одного хлеба, но и другие средства жизни, — питие и одежду (Прит. 30, 8; Мф. 6, 31). И, однако, Господь не распространяет таких наших желаний земного, как мы распространяем их. Что такое «хлеб насущный»? По словам Златоуста: «Хлеб, нужный для состава телесного и способный поддерживать его» (Бес. об установлении жизни по Богу). «Повелевается нам, — говорит св. Григорий Нисский, — искать достаточного для сохранения телесного существа» (Слово 4 о молитве Господней). Так Господь велит молиться о ниспослании необходимого и достаточного для жизни временной. А у людей сколько забот и о золоте, и о землях, и о камнях, и о почестях, и о власти, и о славе! Как странно ненасытны желания людей! Сперва хотят достатка, потом богатства, потом роскоши, затем жаждут почестей, власти, шума! Бедные мучат себя и не знают для чего. «Имея пропитание и одежду, будем довольны тем» (1 Тим. 6, 8). «Имейте нрав не сребролюбивый, довольствуясь тем, что есть» (Евр. 13, 5), — так учит апостол. «Нищеты и богатства не давай мне, питай меня насущным хлебом», иначе: «питай меня хлебом, потребным для меня» (Притч. 30, 8), — так молился премудрый. Вот умные правила жизни! Как они легки для сил наших. А служение суете вдвойне тяжело. Оно источает жизнь телесную трудами, незнающими отдыха. И оно же расстраивает бессмертную душу заботами самыми неумными, тревогами, вредными для духа.

«Хлеб насущный даждь днесь!»

Вот и еще урок для неумной заботливости! «Ныне» подай, говорит; учит заботиться только о нынешнем дне, а не о завтрашнем. Ах! знаем ли, что доживем мы до завтрашнего дня? Кто уверил нас, что бренное тело наше не загниет в эту же ночь? Если же так, к чему докучать Отцу небесному о нуждах, которых быть может не будет для нас? Будущее не в нашей власти; будущее во власти Божией. Предадим же с детскою простотою нужды завтрашнего дня в руки благого Отца нашего. Так велит нам жить Господь наш. «Не заботьтесь, — говорит Он, — о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы, и Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом» (Мф. 6; 32, 34). Ах! есть у нас нужды, более важные, более настойчивые, чем нужды телесные, есть нужды бессмертной души. О! как много нам надобно готовить, приобретать, работать для вечности нашей! Когда же заниматься не важными нуждами завтрашнего дня? Да и Отец небесный столько благ к нам, что принимает на себя заботу о неважном, оставляя нас с заботами о важном. «Ищите, — говорит Он, — прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам» (Мф. 6, 33).

«Хлеб наш — даждь!» Спаситель, не одобряя излишних забот о жизни, желает, чтобы был у нас свой хлеб, а не чужой. Он не желает, чтобы был у нас хлеб какой-либо неправды, обмана, лжи, лени, праздности; не желает, чтобы питались мы за счет других. Апостол строго осуждал даже тех, которые, под видом благочестия, не хотели сами трудиться; а переходя из дома в дом с вестями, по-видимому, назидательными, кормились на счет других. «Если кто не хочет трудиться, тот и не ешь» (2 Сол. 3, 10), — писал он. «Умоляем же вас, братия, делать свое дело и работать своими собственными руками, как мы заповедовали вам» (1 Сол. 4, 11). Премудрый говорит: «Сладок для человека хлеб, приобретенный неправдою; но после рот его наполнится дресвою» (Притч. 20, 17). Это значит, что хлеб, приобретенный неправдою, приятен, как доставшийся без труда, но он бывает тяжел для души по последствиям, когда восстают совесть и закон.

«Хлеб насущный даждь!» Спаситель поставляет нас в положение просителей милостыни. Так, Он велит нам помнить зависимость нашу от Отца небесного даже в земных вещах. Человеческая агрономия обещает людям огромные доходы хлеба всех родов. «Нужен только труд ума, и соберешь кучи золота», — говорит она, гордая своими изобретениями. Но вот беда в чем: для растений необходимы теплота и свет солнца, необходим дождь своевременный; а всего этого не доставляет агрономия. И оказывается, что необходимо стать на колени пред Отцом небесным и просить милости. Мастеровой ли кто или поденщик, каждое утро чувствуют они нужду желать, чтобы послана им была работа: без того ни мастерство, ни силы не доставят им хлеба. Болезнь отнимает у учёного здоровье, нужное для труда, а иногда и силы ума: как же не молиться ему о помощи высшей? Ты богат и думаешь, что не имеешь нужды просить? Напрасно. Гордость твоя в один час может лишить тебя всего. Берегись! «Гнев Божий пришел на них, убил тучных их и юношей Израилевых низложил» (Пс. 77, 31). Когда представим мы перевороты, случавшиеся в мире столько неожиданно, когда представим разрушение состояний, вполне обеспеченных, падение домов, самых богатых, низвержение людей, так высоко стоявших: как не верить, что вполне зависимы мы от высшего Правителя!

Законы природы, говорят, непреложны; к чему же молитва наша о хлебе? Если бы она необходима была только как дело покорности и смирения пред виновником законов природы, и тогда она уже дело святое и спасительное для души. Но ни мир не есть машина, а сочетание свободы с необходимостью, ни Промыслитель мира не есть только художник, наблюдающий за правильным ходом машины, а Отец благий и мудрый, образующий свободные существа переменами случайного. Потому мольбы добрых детей о нужном для жизни Отец небесный выполнит, не стесняясь порядком природы; потому капризные дети, которые не хотят сказать, что им нужно, остаются холодными и голодными, иногда, и вопреки надеждам на порядок дел. О! будем умными детьми Отца небесного.

«Даждь нам», а не мне. Мы должны просить у Отца небесного нужного не для себя только, но и для всех братьев наших, для всех детей Отца небесного. Того желает общий наш Отец. Брат мой! тогда как я и ты имеем все нужное для жизни в изобилии, сколько есть таких, у которых нет ни куска хлеба, ни самой бедной одежды, а у них еще куча детей, холодных и голодных. Не было ли бы жестокостью преступною, если бы мы даже не вздохнули за них пред Богом? По наставлению Господа, хлеб выпрашивается не мне, а нам. Следовательно, если тебе и мне дан хлеб в избытке, то дан он не для меня одного, как и не для тебя только. Зачем же удерживать у себя ту часть, которая дана не для меня? Не вернее ли, не лучше ли для меня будет, если возвращу данное не для меня тем, для кого дано? Пророк говорит: «Раздели с голодным хлеб твой, и скитающихся бедных введи в дом; когда увидишь нагого, одень его». Что из того выйдет, если выполню совет пророка? «Тогда, — говорит пророк, — откроется, как заря, свет твой, и слава Господня будет сопровождать тебя. Тогда ты воззовешь, и Господь услышит; возопиешь, и Он скажет: «вот Я!»» (Исаия 58, 7—9). О! какая милость Божья за желание жить не для себя одного! Так, братья, у нас, как в одной семье, не должно быть разделения: что дано одному в избытке, не должен он удерживать у себя. У нас не должно быть зависти: если одному дано больше, чем мне, я должен радоваться за него, должен благодарить за него Отца небесного, как за себя. У нас не должно быть узкого своекорыстия: мы должны просить покоя и счастья для других, как и для себя.

Отец небесный! Хлеб насущный даждь нам днесь! Аминь. 

БЕСЕДА 6. («Сице молитеся: и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим)

Свята забота наша о жизни земной: ее освятил для нас Господь наш. Но что мы встречаем в жизни своей?.. Тревоги совести. И Тот, Кто знает и жизнь, и сердца наши, вслед за прошением о хлебе указывает молиться: «И остави нами долги наша».

О! как много у нас долгов пред Богом! Мы грешники неоплатные должники пред Богом. — Чего не получили мы от Бога? Он дал нам разум, дал совесть, дал чувства и свободную волю. Он дал нам закон свой, дал благодать для выполнения закона. Дары его должны мы употреблять в славу Его; мы должны «не тщетно принимать благодать Божию» (2 Кор. 6, 1), но с ее помощью жить «целомудренно, праведно и благочестиво» (Тит. 2, 12). Многое, очень многое должны мы делать. Но выполняем ли свой долг? Так ли живем мы, как должны жить? не поступаем ли против внушений разума и совести? Не нарушаем ли закона Божия каждый день, каждый час? Пробужденная земными нуждами деятельность наша не переступает ли пределов должного, не является ли источником прихоти, развлечений сует и страстей? Как внимательны мы к духу благодати? Не погашаем ли его в себе мыслями, желаниями, делами нечистыми? О! как много долгов на нас! Спаситель, сравнивая долги наши пред Богом с долгами ближнего пред нами, оценивает последние в 100 динариев, иначе в 10 руб., а долги наши пред Богом в 10 тысяч талантов, иначе в 20 миллионов серебра. Какой страшный долг! Что будет с нами, когда Бог потребует от нас уплаты долга, потребует отчета в употреблении даров Его? Чем уплатим Ему? У нас ничего нет кроме растленного сердца, кроме крайней нищеты. Что же остается нам делать, как не пасть пред Отцом небесным и молить: «Остави нам долги наша!».

«Остави нам». Но имеем ли мы право говорить это? Ах, долги наши так велики, что они лишают нас смелости просить о прощении долгов. Но кто велит нам говорить: «Остави нам»? Сын Отца небесного! Он знает волю Отца своего: Он един ходатай между Богом и человеками, предавший Себя в искупление за всех (1 Тим. 2, 5). Так с мыслю о Нем, с верою в Него, смело повторяем: «Остави нам долги наша». Совесть наша бывает слишком отягчена тяжестью виновности нашей; она готова бывает говорить: «Наказание мое больше, нежели снести можно». Но вот принявший на себя грехи человечества Сын Божий! Он наша защита пред правосудием Вечного, по Его воле свободно, с упованием молимся: «Остави нам долги наша».

Странное дело! Как ни естественно, как ни законно для человека грешника чувствовать нужду в прощении грехов, и однако каждый ли из нас искренно чувствует эту нужду? Каждый ли искренно признает себя грешником? К сожалению, нет и нет! К сожалению, многие повторяют, если не устами, то сердцем слова фарисея: «Благодарение Богу, мы не воры, не прелюбодеи, не убийцы, мы не то, что тот или другой из знакомых наших». Иной даже оскорбляется, если напомнят ему о долге покаяния. «В чем, — говорит, — мне каяться?» … Отчего это так? Отчего такое печальное состояние сердец? Оттого, что не понимают ни себя, ни воли Божьей, по милости гордости. Гордость скрывает от нас наши пороки и выставляет добродетели, в которых слишком мало доброго; для гордости тяжело видеть нас в худом виде, и она то извиняет нечистоты наши, то вовсе пропускает их мимо глаз. Она потемняет взор наш на наши отношения к Богу и на Его святость. Соединяясь с суетностью и тщеславьем, в шуме мирских забот, она не слышит укоров совести или считает те и другие проступки малостью. Друзья мои! Если бы и чистая совесть наша, не омраченная страстями, не осуждала нас в тех или других грехах: вспомним что есть Тот, кто больше сердца нашего, есть ум всевидящий и правда беспредельная. О! когда поставлены мы будем пред судом правды вечной, свет правды Божьей откроет глубины сердец наших и все нечистоты их. Тогда увидим мы в себе, к нашему ужасу, и гнусные пожеланья похоти, и жадность корысти, и тайные беснования тщеславия; тогда сознаем мы всю силу того, что ненавидящий брата есть человекоубийца. Тогда те, которые считают себя людьми честными, признают себя и хищниками, и убийцами, и любодеями. Братья! за гробом признание грехов своих будет неистощимым источником мук для нас. Здесь то же сознание, по милости Спасителя нашего, — исцеление для души нашей. Будем же здесь каяться. Будем здесь гнать от себя обаяние гордости страхом суда Божья. Будем здесь искренней душей говорить: «Остави нам долги наша».

«Остави нам – якоже и мы оставляем должником нашим».

По наставленью Господа, вместе с тем, как просим мы прощения грехов наших, мы признаем себя обязанными не помнить о долгах ближнего.

Что такое долги ближнего? Долги наши пред Богом суть грехи наши пред Ним. Точно также долги ближнего пред нами — грехи его против нас, — обиды, клеветы, обманы, вражда и проч. При другом случае Спаситель прямо заменил слово «долги», словом «согрешения». «Если вы будете прощать людям согрешения их, — говорит Он, — отпустят и вам». Не разумеются ли здесь и денежные долги? Дела гражданские Спаситель предоставил разбирать властям гражданским. «Кто поставил Меня судить или делить вас?» — сказал Он (Лук. 12, 14). «Царство Мое не от мира сего» (Ин. 18, 36). Так Он, заповедуя нам не помнить долгов ближнего, имеет в виду собственно долги совести ближнего; ожидает от нас того, чтобы прощали мы обиды и неправды ближнего.

«Остави нам, якоже и мы оставляем». Не требуется ли от нас, чтобы мы столько же грехов прощали ближним, сколько Бог прощает нам? Нет, невозможного не требуют от нас. От нас требуют только того, чтобы подражали мы благости Божией, прощающей грехи наши. «Не надлежало ли и тебе помиловать товарища твоего, как и я помиловал тебя?» — говорит Господь жестокосердому, беспощадно потребовавшему взноса с должника — брата (Мф. 18, 33). Ему прощено десять тысяч талантов, а долг брата его состоял только в 100 динариях. В цене огромная разность между тем и другим долгом. Но ожидалась только готовность прощать. «Надлежало тебе помиловать брата, как и ты помилован». Пусть долг брата очень мал в сравнении с твоим долгом; о том — ни слова; но ты виноват в том, что тогда, как снисхождение, оказанное тебе, обязывало тебя быть снисходительным к другому, ты был беспощаден к нему. Так объясняет нам слова свои Спаситель!

При другом случае Господь, показывая вам обязанность нашу прощать других, говорит: «Ибо если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный, а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших» (Мф. 6; 14, 15). Вот как нужно, по словам Господа, прощать другого! Если мы не простим брата: то и нас не простит Отец небесный. Отчего это так? С одной стороны, от того, что Бог любви требует от нас любви, и как любовь, не может благоволить к духу злости. С другой, от того, что душа, злобящаяся на другого, как душа нераскаянная, не может принять прощения от Бога. Если бы живо чувствовала она тяжесть грехов своих пред Богом, могли ли бы удержаться в её памяти неважные грехи брата? Ах! ей было бы не до чужих грехов. И что значат грехи брата пред нею в сравнении с её грехами пред Богом? Они так малы, и даже они — не оскорбление, а уроки в добре. Нет, если бы осталась в ней какая-либо мысль об обиде: это значило бы, что еще не погасла в ней строптивая гордость, столько неугодная Господу. Так находит душа искренно кающаяся. Но не так думает душа злобящаяся. Самолюбие не дает ей видеть всю виновность её пред Богом; оно наполнило ее мечтами о своих преимуществах, о своих заслугах, и бедная она в гневе на брата, коснувшегося её личности. Судите же, как простит ей Бог грехи её, когда о прощении их она не просит, когда считает себя чуть не праведною? О! будем прощать грехи ближнему, чтобы прощены были наши грехи. Апостол учит нас: «Не сетуйте, братия, друг на друга, чтобы не быть осужденными» (Иак. 5, 9). Молитесь без гнева (1 Тим. 2, 8).

И однако, скажут, трудное дело — прощать обиды. Да, точно, трудно. Это видно и по опытам. Что видите вы в летописях дел человеческих? Длинный ряд черных дел злобы и мщения. Печальная действительность! Но Евангелие Христово тем и отличается от грешного язычества, что любовь — закон его. «По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою», — сказал Господь. Евангелие с тем и низведено с неба на землю, чтобы возвышать людей на небо, а не усыплять их в их слабостях. Трудно прощать обиды, но не то, что не естественно. Когда вы видите, что ближний ваш подает руку врагу своему и, вместо мщения, обнимает его нежно: «Как это прекрасно, как это благородно», — говорите вы! Значит, вы одобряете, высоко чтите дело любви; значит, вы не только не видите ничего оскорбляющего природу, но сознаетесь, что этот поступок возвышает душу. Если же и за тем нелегкое дело забыть обиду кровавую: для христианина готова благодатная помощь, которая ставит его выше слабостей природы. Помолитесь, и вам дана будет эта помощь.

Что делать, если ближний не хочет мириться с нами? От нас требуют, чтобы мы не воздавали злом за зло, чтобы в нашей душе не было вражды к другому, не было ничего похожего ни на досаду, ни на холодность, и если нарушен нами долг любви, наказали бы себя за то раскаянием чистосердечным! Совесть же брата — не в нашей власти, — предоставим ее Господу любви. Апостол учит: «Если возможно с вашей стороны, будьте в мире со всеми людьми» (Рим. 12, 18). Со всеми, говорит, живите в мире, сколько это зависит от вас. Следовательно, если мы хотим, но другой не хочет быть в мире, за этот не мир не взыщут с нас.

Так, прося у Бога прощения грехов, мы должны погашать в душе всякое неприятное чувство против ближнего. Как бы ни была тяжка обида, нанесенная нам, мы должны забывать ее с детским простодушием. Того желает от нас Отец небесный; Он хочет возвысить нас тем до Своей доброты, озаряющей лучами милости и добрых, и недобрых. Будем же детьми Его, чтобы со свободной душей говорить пред Ним: «Остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим!». Аминь.

БЕСЕДА 7. («Сице молитеся: И не введи нас во искушение»)

Не окончились ли наши нужды испрошенным примирением нашим с Отцом небесным? Да, если бы грех составлял одну виновность в нас. Но кроме опасности обойденной, в грехе есть опасность, угрожающая впереди, есть «искушение». Потому надобно еще молиться, как указал Господь: «И не введи нас во искушение».

Что значит искушение в словах молитвы?

Если Господь повелевает молиться об избавлении от искушения, то, конечно, это не есть искушение доброе, испытание в добре, а искушение злое или прельщение на грех. Это такое же искушение, какое наводил диавол на Спасителя в пустыне: «И, окончив всё искушение, диавол отошел от Него», — говорит Евангелие (Лук. 4, 13). Это то же искушение, о котором говорил Спаситель ученикам: «Молитесь, чтобы не впасть в искушение» (Лук. 22; 40, 46).

Апостол учит нас: «В искушении никто не говори: Бог меня искушает». Бог как сам не искушается злом, которое недоступно естеству Его, так и не искушает никого на зло, как благий для всех. «Каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственною похотью» (Иак. 11; 13, 14).

Если же в словах молитвы под искушением разумеется прельщение на грех, — а такое искушение не может происходит от Бога: то ясно, что со словами «и не введи нас во искушение» совсем не должно быть соединяемо той мысли, будто Бог может когда-либо вводить в обольщение злое. «Не введи нас во искушение» означают: не попусти нам увязнуть в обольщениях греха. Спаситель при другом случае говорит: «Молитесь, чтобы не впасть в искушение» (Мф. 26, 41), предостерегает от того, чтобы свободным произволением не вошли в греховное состояние, чтобы по воле своей не дали победы над собою греху. Отселе слова «не введи нас во искушение» означают: не попусти, чтобы произволом увлекались мы в обольщение греха; иначе: не допусти нас до той глубины искушения, чтобы мы лежали побежденными.

Искушения, увлекающие к греху, находят на нас от плоти, от мира, от диавола.

Плоть, под которою разумеется весь состав поврежденной природы человеческой, волнуется греховными движениями и влечет человека к греху. «Плоть похотствует на духа», «плоть желает противного духу», — говорит апостол (Гал. 5, 17). В членах моих вижу другой закон, который воюет против закона ума моего (Рим. 7, 23).

Мир, иначе общество людей, живущих не по духу Христовой веры, склонят ко греху, то обольстительными советами и примером жизни своей, то злостью против подвижника благочестия; не понимая себя, ни своих дел, он ласково приглашает, делит его веселости, облекая их в обольстительные образы; но если жизнь ваша, даже без слов, обличает собою ничтожество и вред людей века, они отвечают на то негодованием, платят ненавистью, клеветой, оскорблениями. «Докажем, — говорят, — что мы правы, а не он».

Самый же опасный искуситель на злое, по словам откровения, есть «великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную» (Откр. 12, 9).

В том, что есть прельщающие нас на грех или злые искусители, нет нашей вины; нет вины и в том, если чувствуем, что тот или другой искуситель, так или иначе, искушает нас. Напротив, воину вменяют в заслугу, если твердо стоит он пред лицом врагов, принимает и отражает их удары; точно то же относится и к христианину, которого апостол называет воином и подвижником Христовым (2 Тим. 2, 3). «Блажен человек, который переносит искушение» (Иак. 1, 12), — говорит апостол Иаков. Беда наша в том, если не побеждаешь прельщения греховного, а побеждаемся им, творим грех по внушению ли плоти, или по советам мира, или по настоянию диавола. Беда наша в том, когда обольстительный образ не только принимаем мыслью, но утешаемся им, — мало того, усвояем его желанием и того мало — переводим его в круг дел наших. Об избавлении от сей то напасти повелевает Господь молиться: «Не введи нас во искушение».

При нашей немощи, при порче духовной природы нашей, как необходима нам благодать Божья, чтобы побеждать обольщения греха! Ах! и великое праведники, оставленные самим себе, подвергались тяжким грехам. Давид допустил один за другим два греха. Соломон, увлеченный страстью к женам, впал в идолопоклонство. Ап. Петр, по излишней надежде на себя, отказался от Христа Господа. Потому-то так необходимо взывать к Отцу небесному о благодатной помощи против искушений злых. «Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна» (Мф. 26, 41). Так говорил Спаситель ученикам своим пред наступлением опасного времени страданий своих. Нам немощным еще тверже надобно помнить эти слова Спасителя. Нам еще более надобно опасаться надежды на твердость свою и крепче молить об укреплении благодатном.

О! Отец небесный! Тебе видны сети, раскинутые на путях наших; Тебе известны наши немощи. Озаряй нас светом Твоим, чтобы призрачное добро не обманывало нас собою, и обманчивые случаи не увлекали нас от путей Твоих; подкрепляй волю нашу в борьбе с грехами жизни.

Братья! если Господь повелевает нам молить Отца небесного об избавлении от искушений злых, то это тоже значит, что помощь Отца небесного против них готова для нас, лишь бы мы молились искренно и усердно. «Призови Меня в день скорби; Я избавлю тебя» (Пс. 49, 15), — говорит Господь. Как бы сильно ни было злое искушение, не предадимся унынию, будем твердо помнить, что благодать Божья сильнее всякого зла. Чем сильнее искушение, тем крепче, тем настойчивее будем молить Отца небесного: «Не введи нас во искушение, не попусти нам быть побежденными грехом; Ты един всесильный и святой даруй нам победу над грехом».

Братья! если мы слабы и искушения легко могут побеждать нас, то необходимо нам самим стараться отклонять от себя случаи, которые могут завлекать слабую душу в грех. Если мы искренно молимся о сохранении нас от искушений, то не должны сами приближаться к ним, прежде чем постигают они нас. Мы молимся, да не поработит нас плоть: зачем же заботливо питаем и греем сего врага и услуживаем ему как другу? Молим, да не очарует нас мир: а не открываем ли сами сердца нашего для обаяний его? Что значит в таком положении нашем молитва об избавлении от искушений? Низкое лицемерие и суд над самими собою! Остережемся. Искушения, горькие оскорбления, несчастья — сами отталкивают нас от себя. Не таковы искушения обольстительные. Они приятными кажутся нам, но тем более опасны. Иная неопытность сама идет на встречу таким искушениям. Бедная неопытность! Чешуя змеи играет разными переливами света на солнце: но беги от змеи, — отвага не спасет тебя от действия яда её.

Не введи нас во искушение, Отец небесный. Аминь.

БЕСЕДА 8. («Сице молитеся: Но избави нас от лукавого»)

Последнее прошение молитвы Господней: «Но избави нас от лукавого».

Доселе предметами прошения были: хлеб, долги, искушения. В соответствие тому в последнем прошении ожидается не личное что либо, а «лукавое», зло, — и тем более, что об избавлении от искушений лукавого уже молились мы. В древнем славянском переводе читали: «избави ны от неприязни». Так это то же самое прошение по своему предмету, какое возносил Спаситель за учеников своих: «Не молю, чтобы Ты взял их из мира, но чтобы сохранил их от зла» (Ин. 17, 15). «Мы просим, — скажем словами православного исповедания, — об избавлении нас от всех зол, которые человек с трудом переносить может, каковы голод, язва, война, пожары и другие подобные. Просим человеколюбие Божье отвратить все сие от нас». Разность сего прошения от предшествующего в том, что там молились мы об избавлении от опасностей греха, здесь просим избавления от видимых бед жизни.

Нет сомнения, что покой и счастье без всяких неприятностей невозможны на земле проклятой. Нет сомнения и в том, что неприятности жизни оказываются полезными для души как мера отеческого вразумления Божьего (Евр. 12, 10). Тем не менее тяжелы беды жизни для странника земного; немощная природа наша невольно содрогается при их приближении; и тем более, что для слабых душ они могут сопровождаться вредом нравственным. Потому то не можем мы не воздыхать о избавлении от тяжких бед жизни. С другой стороны, как ни неизбежны беды земные для земного странника: но они — случайное явление в мире Божьем, они — печальное последствие греха. Должно же наступить время, когда упразднится и последний враг — смерть, когда весь мир обновится и откроется полное царство Божье. Этого желает Отец небесный, пославший в мир Спасителя мира. Как же не желать того же, как не молить о том же детям Отца небесного? Так святы молитвы наши, когда мы молимся, по наставлению церкви, об избавлении «от глада, губительства, труса, потопа, огня, меча, от нашествия иноплемениик и междоусобныя брани». По тяжести скорбей жизни должны мы молиться об облегчении сей тяжести, а по опасности их для нравственности нашей должны мы испрашивать крепости сердцам нашим против сей опасности. «Избави мя от клеветы человеческия, и сохраню заповеди Твоя», — молился Давид, молившийся в других случаях и об избавлении от других бед. Христе Иисусе! во всем Ты и Сын Божий, и Сын человеческий. И тогда, как учишь нас молиться, обращаешь взор на скорби земной жизни нашей, сострадаешь нам, как Сын человеческий, но учишь с мудростью небесною. Земная мудрость горда на словах, она говорит: «Стоит ли обращать внимание на случайности земные?». И она же, когда приходится ей терпеть горечи жизни, спешит избавиться от них мерами преступными. Не таково Твое учение. Ты даешь нам видеть жизнь земную, какова она есть и указываешь защиту против нее там, где защита сильна и живительна для духа.

Не надобно забывать, братья, что бедность, болезни, бесславная жизнь не редко бывают последствием наших же грехов. Если таковы беды, испытываемые нами, то справедливость требует, чтобы молитва наша об избавлении от бед не возносима была лукавым сердцем, чтобы не скрывали мы ни пред своею совестью, ни пред Богом того, что эти беды наши – дела грехов наших. Иначе, тот истощил телесное здоровье нечистою страстью, а горько жалуется на свою болезнь, как на незаслуженную. Другой кричит об оскорбляющих его, как о гонителях невинности, а о том ни слова, что сам вызвал против себя оскорбления, то раздражительностью нескромною, то тайными делами самолюбия пронырливого. Третий жалуется на нищету, тогда как приглашена она в дом его расточительною жизнью, или леностью. Не значит ли все это умножать грехи свои? Не значит ли призывать на себя новый гнев Божий? Молчаливое терпение во всяком случае — долг наш. Когда же сами мы виновны в страданиях своих, тем более надобно терпеть. Тогда надобно каяться и каяться. Тогда надобно, если страдания доходят до глубины души, смиренно говорить пред Богом: «Господи! страдания мои — дело грехов моих, но Ты знаешь немощь мою, научи меня терпению, подай помощь израненному, облегчи заслуженное наказание».

Еще одно слово о зле, братья! Один Господь знает то время, когда нам полезно и нужно освободиться от того или другого зла. Он один видит сердце наше, как не видим мы сами. Он видит, как не видем мы, исцелевает ли душа наша, врачуемая скорбями, или еще нужно продолжать лечение? Он один знает, какое бремя можем мы поднять и какого не в состоянии сдержать, а падем под тяжестью его, если не будем подкреплены десницею Его. Потому молясь об избавлении от зла, должны мы предавать себя в волю Божью; молясь, должны говорить: «Да идет мимо нас чаша страданий, но не наша, а Твоя святая воля да будет, Отец небесный».

И так будем смиренны при встрече со скорбями жизни: с сознанием слабости своей, с раскаянием в грехах своих, но покорные Отцу небесному будем говорить: «Избави нас от неприязни».

БЕСЕДА 9. («Яко Твое есть царство и сила и слава, во веки веков; аминь»)

Таково заключение молитвы Господней. Если не более света и силы, чем начало, то и не менее может заключать оно, как слово Господа. Внимание благоговейное, по-прежнему!

Точно ли это слова Господа? Да! с славословием читается молитва Господня в евангелиях сирском и готфском, в постановлениях апостольских, и у св. Златоуста. Мало того — уже ап. Павлу известно было это славословие, только оно приводится им в сокращенном виде (2 Тим. 4, 18). Так и не иначе может оканчивать молитву душа благоговейная. Без славословия молитва не имеет достойной полноты, оставаясь голосом чего-то похожего на себялюбие гордое. Потому и апостол предписывает: «Но всегда в молитве и прошении с благодарением открывайте свои желания пред Богом» (Фил. 4. 6); т. е. поставляет в обязанность соединять с прошениями славословие.

Так молитва Господня возносила нас на высоты духовные и нисходила с нами во глубины земной жизни и вот повергает, нас в упование и благоговение пред Всевышним. Вот Отец твой, говорит она, ты можешь просить Его как сын, можешь просить Его о всем нужном для неба и земли, для времени и вечности; но прежде, чем окончишь молитву, подумай, кто Он и преклонись пред Ним.

Чудная связь заключения с молитвою. В нем и основание надежд молитвы, и благодарная хвала Отцу небесному.

В нем основание надежд. Все, о чем просили мы Отца небесного для себя — собственность единого великого, сильного и славного. Как не исполниться молитве? И мы сами и все наше существование — в Его власти и силе, и назначено для славы имени Его. Если просили мы о прославлении имени Его, о явлении царства, о исполнении воли Его в нас: то потому, что Ему принадлежит царство. Если просили о хлебе: то не потому ли, что Его сила? Если молили о сохранении от греха и бед: то слава Ему единому. Надежды наши — в Нем; они тверды. «Что унываешь ты, душа моя, и что смущаешься? Уповай на Бога, Спасителя моего и Бога» (Пс. 41, 6). Прочь недоверие! Прочь малодушие!

На Тебя уповаем и Тебя славим, Отец небесный! Уму нашему не обнять величия Твоего, беспредельный! Кто Ты Сам в себе, не в состоянии и понять мы. Называем Тебя так, как сам Ты открыл себя. «Я Иегова — Сущий», — сказал Ты (Исх. 3, 14). «От века и до века Ты – Бог» (Пс. 89,2). «Куда пойду от Духа Твоего, и от лица Твоего куда убегу? Взойду ли на небо – Ты там; сойду ли в преисподнюю – и там Ты» (Пс. 138, 7). Пред кем же благоговеть, если не пред тем, кто один существует по себе? Пред кем трепетать, как не пред Вечным и везде сущим? Кого и славить, как не Того, для Кого все существует, находя совершенство и блаженство в Его славе? Тебя, о Боже, славят миры небесные. Как их много на тверди небесной! И все они исполняют слово Твое. Они подобны необозримым стадам, повинующимся голосу пастыря своего. А миры духов незримых — херувимы, серафимы, начала, власти, престолы, господства, совершают разные служения пред Тобою и тем блаженствуют. Тебя славят лики пророков, апостолов, мучеников, святителей, преподобных, блаженных. Тебя славит земля с её стихиями. Тебя славит церковь во всех концах вселенной. «Достоин Ты, Господи, приять славу и честь и силу: ибо Ты сотворил все, и все по Твоей воле существует и сотворено» (Откр. 4, 11).

Братья! что значат пред Богом все великие мира — ученые, богатые, сильные, цари и вожди народов? И скудельные создания осмеливаются восставать против воли Создавшего? Несчастные! Что значите вы, которые так дерзко пересуживаете дела Беспредельного и ропщете против промысла Его? Черви земные! слушайте голос Иеговы: «Где был ты, когда Я полагал основания земли? Скажи, если знаешь. Кто положил меру ей, если знаешь? или кто протягивал по ней вервь? Кто затворил море воротами, когда оно исторглось, вышло как бы из чрева» (Иов. 38; 4, 5, 11). Что вы такое пред Богом? Жизнь ваша — сон, богатство — мечта, знание — мрак, слава и власть — пустота. Но когда люди отдают Богу сердца свои, когда подчиняют волю свою святой воле Его, когда становятся «едино с Ним» (Ин. 17, 23): о! как тогда они велики! Они больше значат, чем солнце вселенной. Путники земли! «видите, какую любовь оказал нам Отец, чтобы нам называться и быть детьми Божьими» (1 Ин. 3, 1).

И надежды, и благоговейную хвалу запечатлеваем словом: «аминь», что значит: «истинно так», или «да будет».

Всей глубины молитвы Господней не исчерпать нам: это не по силам нашим. Но как много пищи уму и сердцу, и пищи самой лучшей, и тогда, как коснулись поверхности её. О! когда бы молились мы так, как научает молиться Господь! Сколько света, сколько утешения, сколько благочестия было бы в душе нашей! Родители! учите детей ваших молитве Господней; объясняйте им значение слов чудной молитвы. Это — лучшее, что может дать им любовь ваша к детям.

Отец щедрот и Бог всякого утешения да будет с нами, ныне и всегда. Аминь.

The post 🎧Филарет Черниговский (Гумилевский). Беседы о молитве Господней «Отче наш»(слушать (озвучено Никой) и читать) appeared first on НИ-КА.

Слова, беседы и речи. Отд.7


1. Грешник должен покаяться, или он погибнет.

2. Чем начинается и чем сопровождается равнодушие к вечности.

3. Пагубные действия греха на душу в земной жизни.

4. Бог не желает смерти грешника.

5. Божии призывы грешника к спасению.

6. Грешник должен заботиться более всего о спасении своем.

7. Грешник сам хочет своей погибели.

8. Неосновательные причины, которыми грешник оправдывает свое замедление в грехах.

9. Еще извинение: трудно идти вопреки свету.

10. Еще два извинения: служение Богу и житейские дела.

11. Принадлежность покаяния: самоиспытание.

12. Сокрушение о грехах, одушевляемое верой, и решимость оставить грехи.

1. Грешник должен покаяться, или он погибнет

«И тебя, сын человеческий, Я поставил стражем дому Израилеву. Когда Я скажу беззаконнику: «беззаконник! ты смертью умрешь», а ты не будешь ничего говорить, чтобы предостеречь беззаконника от пути его, – то беззаконник тот умрет за грех свой, но кровь его взыщу от руки твоей.» (Иез. 33, 7-8)

Так говорит Господь пророку Своему!

Не то же ли говорит Он и всем пастырям Своим? Не каждый ли пастырь должен вовремя и невовремя обличать, убеждать, уговаривать грешников, заставлять оставить погибельные пути нечестия и вступить на путь спасительный? Не каждый ли пастырь будет отвечать на Суде Божием за каждую неверность долгу своему? О! Какая тяжкая обязанность пастыря!

Братья! Приятно ли или неприятно вам слышать, но служитель Слова Божия обязан повторить для слуха вашего Слово Божие. Это долг его. Тяжко и жестко Слово Божие о грешнике. Но оно — Слово Божие, и вы должны слушать его; оно — Слово Божие и, без сомнения, нужное для вас, более нужное, чем всякое слово человеческое.

Грешник должен обратиться, или он погибнет. Кто бы он ни был, он погибнет, если не оставит грешных путей своих. Так говорит Бог пророку о грешнике! Такова воля Божия о грешнике! Таково положение грешника!

Что сказал Бог устами пророка Иезекииля, то говорил и через других проповедников Своих, то провозвестил и Сам Единородный Сын Божий. Устами Иеремии говорил Господь грешнику: «Накажет тебя нечестие твое, и отступничество твое обличит тебя; итак, познай и размысли, как худо и горько то, что ты оставил Господа Бога твоего» (Иер. 2, 19). У Исаии Он говорит преступным детям Израиля: «Ко Мне обратитесь, и будете спасены» (Ис. 45,22). «Да обратятся нечестивые в ад, – все народы, забывающие Бога», — говорит святой царь Давид именем Божиим (Пс. 9, 18). Но мягче ли говорится о грешнике в Новом Завете, где так много благости Божией? Святой апостол учит: «Но, по упорству твоему и нераскаянному сердцу, ты сам себе собираешь гнев на день гнева и откровения праведного суда от Бога, Который воздаст каждому по делам его» (Рим. 2, 5-6). «Если живете по плоти, то умрете» (Рим. 8, 13). Без святости «никто не увидит Господа» (Евр. 12, 14). Спаситель поучает: «Кто не будет веровать, осужден будет» (Мк. 16, 16). «И если соблазняет тебя рука твоя, отсеки ее: лучше тебе увечному войти в жизнь, нежели с двумя руками идти в геенну, в огонь неугасимый, где червь их не умирает и огонь не угасает» (Мк. 9, 43-44). Не довольно ли сего? Не ясно ли, что не воля человеческая, не толкование людей, а воля Божия говорит грешнику: «Выбирай одно из двух: или возвратись с путей греха на путь спасительный, или жди себе погибели вечной»?

Если так говорит о грешнике Сын Божий, Который сошел с Неба и знает всю истину, если так говорит Бог, может ли быть иным положение грешника? После того, если бы и Ангел с неба говорил вам что-либо другое о грешнике, он не был бы Ангелом света, а духом лжи. И точно, только отец лжи может говорить грешникам: «Вы спасетесь, оставаясь грешниками». Бог возвестил праотцам в раю: «Умрете, если вкусите от древа познания добра и зла». А дьявол уверял: «Не умрете — напротив, у вас откроются глаза, вы будете как боги». Так и ныне уверяет он бедных грешников: «Не тревожьтесь, страх ада — вымысел людей суеверных, будьте выше толпы». И бедные люди поверили ему в раю, верят ему и теперь, верят, хотя опыт праотцов должен бы предостеречь их. Жалкие люди! Какое унижение, какая слепота — верить дьяволу и не верить Богу!

После того как ясно определено Богом положение грешника, что означало бы усилие человека выставить положение его в ином виде? Нечестивую борьбу с Богом! Хотят, чтобы Суд Беспредельного соответствовал их земным, узким понятиям. Думают быть правдивее Вечной Премудрости и Правды. Какая дерзость! Какое нечестие! Не правда ли, что до очевидности бесполезен труд их, что незваные судьи слишком поздно явились в мир, чтобы переменять законы, так давно данные миру?

«Бог милосерд, — говорят, — и не осудит нас». Да, Он милосерд. По милости Своей Он и объявляет грешнику: «Покайся или ты погибнешь». Не милость ли Его — это спасительное предостережение грешнику? Не благость ли Его — эта проповедь нечестивому? Если же грешник не слушает благости Божией, кто виноват в том? Не сам ли грешник? Плоды неповиновения его горьки, последствия гибельны, но они — плоды его воли. Если кто жесток к грешнику, то только он сам к себе; он не принял благости Божией по своему произволу.

«Бог благ и не осудит нас». Но понимают ли, чего ожидают от благого Бога? Ожидают, чтобы благость Божия благоволила ко греху, любила грех! Какое безумное ожидание! Благой Бог щадит грешника, но не может любить грех. Грех — предмет отвращения и негодования Его. Если люди считают за ничто грехи свои, если они так равнодушны к делам нечестия своего, не хула ли на Бога — думать, что и Он, Всесвятой, может благоволить ко греху? О! Пока грешник останется грешником, грехи его будут предметом гнева Божия. Иному быть нельзя.

Хотят, чтобы нечестивые были в раю. Что им там делать? Им и рай будет адом. Дадут ли им покой их преступления там, где гнусность и безобразие их были бы озарены светом праведных? И как быть нечестивым в раю? В раю любят Бога, любят все святое, а нечестивые не любят ни Бога, ни всего святого. Как быть им там, когда их желания, их навыки, их мысли влекут их в ад, а не в рай?

«Неужели, — говорят, — не противно правде Божией наказывать за временные грехи вечной мукой?» Если вечные награды за временные добрые дела согласны с правдой, отчего же хотят считать вечную муку несогласной с правдой Божией? Пусть лучше поймут то, о чем не думали. Пусть поймут, что как в добром деле цена его зависит не от продолжительности его, а, собственно, от его сообразности с волей Божией, так точно низость и греховность преступления человеческого состоит в его противоречии с волей Божией, в его отношении к богосозданной душе.

Грешники! Вместо того, чтобы препираться с Божиим словом о грешнике, смиритесь пред ним, покоритесь ему, поспешите выполнить то, чего ожидает оно от грешника для его счастья. Покайтесь, чтобы не погибнуть; обратитесь, чтобы быть целыми. Поймите, почувствуйте всю грозную опасность своего положения! Вы погибнете навечно, если не покаетесь. Такова участь ваша! Вы можете удалять от взора вашего эту участь, но ненадолго. Она исполнится над вами во всей грозной полноте своей и против вашей воли. Грешникам не хочется верить, чтобы это было так. Им хочется жить весело, не задумываясь, тогда как голос Божий возбуждает душу от греховного усыпления. Что же? Голос Божий не изменит ли своего значения, не изменит ли самому себе от того, что хотят того грешники? О, грешники! Не будьте так легкомысленны в отношении к самим себе! Придите в себя. Зачем ожидать того, чтобы пришлось бесполезно каяться из-за безумной забывчивости здешней! Зачем не каяться здесь, где так спасительно покаяние!

Любящий негу и покой! Ты боишься самой малой неприятности, ты недоволен, что указывают тебе на грозную будущность беспечного грешника, а между тем готовишь себе страдания вечные, муки неизмеримые. Посмотри: ты стоишь над бездной огня. Невидимая рука, доселе удерживающая тебя, выпустит тебя, и ты низринешься в эту бездну. О! Содрогнись. Еще ты цел и благодари Бога. Никакие подвиги, никакие труды не должны быть для тебя тяжелы, лишь бы не попасть тебе в геенну с твоей беспечностью. Как бы ни были тяжки подвиги, которым остается тебе подвергнуть себя по предписаниям духовного врачевания, они — подвиги временные, которые ничего не значат в сравнении с вечностью мук, готовых для неисцеленного грешника.

Грешники! Не удаляйте от взора вашего мысли об аде. Чем менее вы способны служить Всесвятому по чистому побуждению любви, тем крепче держитесь страха, благодетельного для вас. Страх грозной вечности — верный страж против грехов. Что все прелести греха, что все приманки чарующих страстей перед вечностью мук, готовых грешнику? Вы, которые делаете из греха шутку, содрогнитесь: тяжела, страшна там ответственность за грех. Вы, любимцы счастья, не теряйте из виду конца, к которому приведет вас злоупотребление благами земными,— и вы станете употреблять их на то, на что даны они вам.

Отец Небесный! Да святится имя Твое нами!

2. Чем начинается и чем сопровождается равнодушие к вечности

«Грешник, ты смертью умрешь» (Иез. 33, 8)

Грешник! О твоей участи идет дело; тебе грозят смертью вечной. Не правда ли, что дело стоит всего твоего внимания? И однако грешник холоден, грешник равнодушен к своей вечной участи. Все мы заботимся, как сберечь, как поддержать в себе жизнь телесную. Думаем, хлопочем, принимаем меры, чтобы оградить покой ее, чтобы сохранить ее от неудобств, лишений, болезней, скорбей. Не тем ли более надобно заботиться, как спастись нам от вечных мук? Что время перед вечностью? Мгновение! И, однако, если уж Господь признал нужным возвестить грешнику: «Грешник, ты смертью умрешь», — верно, сам грешник худо помнит о том, мало заботится о своей вечной участи. Отчего же такое невнимание грешников к своей участи? Чем начинается и чем сопровождается оно в грешниках?

Жизнь будущая сама по себе — предмет незримый, предмет далекий от нас. Чтобы приблизить его к душе нужна вера. «Вера – уверенность в невидимом» она – осуществление ожидаемого (Евр. 11, 1). В ком есть живая вера, тому близка, тому присуща, тому ясна и будущая жизнь с ее тайнами. Нет живой веры в душе — тогда душа видит и знает только то, что поражает ее чувства; живет в кругу вещей, попеременно являющихся ей; жизнь земная с ее волнениями и переменами доставляет ей радости и горе, скорби и веселье. Это присутствующее, это осязаемое заслоняет для нее все, что выше земного и видимого. Прирожденная мысль о вечности слишком темна, слишком слаба в душе, поврежденной грехом. Если же вера начинается от слышания, а слышание от слова Божия (Рим. 10, 17), то, как быть вере, как быть живой мысли о будущности, когда не читают и не слушают слова Божия? Чем занимаются грехолюбивые? Читают и слушают только легкие, то есть пустые, книги, смотрят только на забавы страстей человеческих. «То и другое, — говорят, — очень приятно, очень весело». И с таким весельем гуляют весь век свой. Друзья мои! Умели жить весело и язычники. Но страшно за ваше легкомыслие языческое! Хотят явиться на Суд Божий с языческим невежеством, с языческим незнанием духовной жизни, неба, ада, с языческими страстями. Иные, пожалуй, знают многое, знают, что на море и за морем, что на небе и в глубоких недрах земли; но так как ни в глубинах моря, ни в глубинах земли нельзя узнать, что придется им видеть за гробом, то и являются на тот свет чужими. Так равнодушие грешника к своей загробной участи прежде всего есть следствие недостатка в нем живой веры, той веры, которая начинается от слышания Слова Божия.

Представьте же грешника, занятого суетой мира. Скоро ли мысль о вечности дойдет до души его сквозь густую и шумную толпу забот его? И ум, и сердце бедных тружеников суеты полны житейскими хлопотами. Как усовершенствовать хозяйство? Как поставить промысел в лучшее состояние? Как и где дать движение торговле? Как увеличить доход с имения? Как ускорить работы? Вопросы за вопросами роятся в душе и ждут ответов. Решением этих вопросов заняты днем и ночью, во сне и наяву. На эти предметы обращена вся изобретательность ума, вся сила воли. Точно то же — у искателей чести и славы. Чтобы приподняться от земли повыше на две или на три ступеньки перед другими, чтобы выиграть выгодное о себе мнение людей, достать видное место у высших — сколько хлопот о том, сколько трудов для того! Где же тут думать о вечности? Нет времени. И что выходит из того? Заботы житейские, не давая времени заниматься вечностью, превращают бедного труженика в жалкого поденщика суеты. По мере того как эти заботы изглаживают в душе заботу и мысль о вечности, они сами становятся более и более бессмысленными, и наконец человек оказывается чем-то вроде рабочего животного. Ибо как иначе назвать человека, который день и ночь в работе, но без всякой мысли о небе и Боге? Жизнь его слилась с тем, что исчезает, как дым; рассыпается, как песок; пробегает, как волна. В каком состоянии будет эта бедная душа по переходе ее в вечность? Мир вещественный, с которым и которым жила она дотоле, исчез. Что же она такое? Привычки ее с ней, желания ее с ней, жажда труда с ней; а ничего такого, чем жила она, чем питалась, над чем трудилась, нет более с ней. Несчастной остается жить только с мыслями и желаниями, пустота которых очевидна, но которые по тому самому, что пусты и неисполнимы, будут томить и мучить ее, не давая отдыха. Страшная жизнь!

Представьте еще душу больную, душу, зараженную страстью или страстями. Дика страсть к корысти, но как она сильна бывает в душе! Страсть к чувственным наслаждениям грязна, но и ее предметами тешится душа ненасытно. Гордость слепа, и тем хуже от нее душе. Мысль о вечности, как яркий луч солнца, открывает больной душе состояние ее. При ее свете видна бездна, в которую готова упасть несчастная душа, виден гнев Божий, страшно карающий нечестивые страсти ее. Дозволит ли страсть, возобладавшая душой, свободно подходить к такой мысли? Приятно ли ей знакомиться с такой мыслью? Ах, нет и нет. Она поспешит занять душу приятными видами кое-каких добрых дел ее и скажет душе: «Те неприятности не нас касаются, займемся другим». Если же как-нибудь встревоженная совесть станет говорить: «Неправда, о нас идет дело», тогда откроется самая печальная картина. Мысль о вечности будет гнать нечистых духов вон из души, а они, не желая расстаться с приятным жилищем, восстанут и будут внушать душе против мысли о вечности: «Все — мечта!»

Грешник! Как жалок ты! Ты трепещешь вечности, ты хочешь скрыться от нее! И как тебе не бояться вечности? Там встречаешься ты и с той душой, которую ты преследовал клеветами злости твоей. Встречаешь и бедного брата, которого в гордости попирал ты, как червя. Встречаешь и ту душу, у которой отнял ты невинность. Встречаешь всех, которые проливали от тебя горькие слезы, призывая на тебя суд Божий. Страшно грешнику смотреть на вечность! Но зачем же он еще тогда, как зарождалась в нем та или другая страсть, как можно чаще не обращался к спасительной мысли о вечности? Тогда для души его, не совсем еще расстроенной, мысль о вечности не была так болезненна и ему нетрудно было ее влиянием ослабить, обессилить в себе пагубную страсть. Теперь не то и в лучшие минуты его, в минуты отрезвления духовного. Мысль об аде заставляет исправить многое в жизни, заставляет восстать особенно против господствующей страсти. Но эта страсть стала так близка к душе, так срослась с ней; трудно, очень трудно бороться с собой. И вот обессиленный грешник говорит этой мысли о вечности: «Теперь пойди, а когда найду время, позову тебя» (Деян. 24, 25). Грешник! Чем реже ты будешь встречаться с мыслью об аде, тем положение твое будет хуже и хуже. За отсутствием спасительного страха нечистые страсти будут располагать тобой по уставам безумия; ты дойдешь до того, что сострадательная душа со скорбью будет говорить о тебе: «Человек в чести не пребудет; он уподобится животным, которые погибают» (Пс. 48, 13). Как слепой, идя по краю пропасти, не видит своей грозной опасности и глухой не слышит, когда предостерегают его от ожидающей его беды, так объятые страстью идут к аду беззаботно, не видя ада, не думая о нем. Закрыты глаза у гордого, и он не видит, как часто по судам Божиим повторяется еще здесь казнь над нечестиво высящимся: «Но он прошел, и вот нет его; ищу его и не нахожу» (Пс. 36, 36). Таково свойство страстей!

Так скрывается от грешной души вечность ее! С такими последствиями удаляется она от взора ее!

Братья! Чтобы не коснеть мне и вам во грехах, надобно помнить об аде, надобно читать и слушать Слово Божие, его верное учение о вечности праведных и грешных. Среди сует мира надобно часто обращаться к тому, что мир оставит нас, если мы его не оставим; надобно мыслью о вечности рассеивать мглу сует земных. Если, к несчастью, зародилась в душе какая-либо страсть, тем настойчивее надобно обращаться к мысли об аде, готовом для грешников, тем чаще надобно освещать ею будущность нашу. Вечность, вечность! Как много надобно думать о тебе, как твердо держать тебя в мысли! «Блажен бодрствующий и хранящий одежду свою, чтобы не ходить ему нагим, и чтобы не увидели срамоты его» (Откр. 16, 15).

3. Пагубные действия греха на душу в земной жизни

«Грешник, смертью умрешь»

Ясна воля Божия о грешнике: он должен покаяться, иначе ждет его страшная вечность. Но грешник в иное время тревожится вечностью, чаще же спит с мыслью: «Не близка эта вечность». Проснись, грешник, вечность твоя не так далека от тебя, как кажется тебе. Осмотрись, и ты увидишь, что грех еще здесь, на земле, начинает в тебе пагубу, которая в страшном своем виде откроется за гробом.

Как любовь соединяет нас с Богом, так всякий тяжкий грех удаляет нас от Бога и Его благодати. Грешник, совершая беззакония, оставляет Бога своего, и Бог предоставляет его себе самому. Чем более беззаботен он о себе в дремоте греховной, тем более отдаляет он от себя благодатную любовь Божию. «Вы не Мой народ, и Я не буду вашим Богом, — говорил Господь преступным детям Израиля (Ос. 1, 9). Тому быть нельзя, чтобы Бог благоволил ко греху. «Ты Бог, не любящий беззакония; у Тебя не водворится злой; нечестивые не пребудут пред очами Твоими: Ты ненавидишь всех, делающих беззаконие», — поет Давид (Пс. 5, 5-6). Пророк Божий, отвечая на жалобы Израиля, привлекшего на себя тяжкие беды грехами, говорит: «Рука Господа не сократилась на то, чтобы спасать, и ухо Его не отяжелело для того, чтобы слышать. Но беззакония ваши произвели разделение между вами и Богом вашим, и грехи ваши отвращают лице Его от вас, чтобы не слышать» (Ис. 59, 1-2). Грешник! И в счастье, и в несчастье ты считаешь малостью грехи твои, ты готов шутить и иногда шутишь ими. Нет, грехи не малость, они — стена твердая между Богом и грешником, преграда, которая препятствует благодатной силе Божией нисходить на тебя. Что же такое грешник, отдаливший себя от Бога? В Боге — жизнь наша, а без Бога — смерть. Грешник нераскаянный, грешник, который пьет грехи, как воду, на земле, представляет из себя осужденного за гробом; он — живой мертвец.

После сего не удивляйтесь, если скажут вам, что грех производит страшное опустошение в душе грешника.

Что такое грех для ума нашего? На что смотрит ум грешника? Он обращен к земле, а не к небу; к предметам страстей, а не к Богу. Дивно ли, что, тогда как ум грешника совсем отклоняет взор свой от неба, свет небесный, свет беспредельный перестает освещать душу грешника? Так грех наводит на ум грешника мрак, мрак духовный, перед которым ничего не значит мрак, замечаемый телесным взором. На место света чистого, небесного, в уме грешника являются только блуждающие огни гниющей жизни. На место небесной мудрости является плотская мудрость, та мудрость, которая умеет придумывать приятное для испорченной природы, но не думает о духовном и не понимает ничего из жизни благодатной. «Живущие по плоти о плотском помышляют» (Рим. 8, 5). «Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает это безумием; и не может разуметь, потому что о сем надобно судить духовно» (1 Кор. 2, 14). Если он и знает закон Божий, то знает как событие историческое, но не как закон души своей. Он не знает, в каком состоянии находится душа его в отношении к воле Божией.  Вот почему образованный науками грешник, коль скоро приходит в себя, со вздохом говорит, что у него в душе темно-темно, а между тем так много знает он. Это значит, что и тогда, как много знает он, в душе его нет света Божия. Грех навел мрак на душу, удалив от нее свет благодатный, который один показывает верные пути к небу. Вот почему люди без всякого образования, но подвизающиеся на пути благочестия, знают и видят то, чего не могут знать другие. В их душе, очищаемой от греха, почиет свет благодатный, открывающий им и тайны Царства Божия. Что представляет собой ум человека, порабощенного страстям? И опыт людей обыкновенных говорит, что, по действию страсти, предметы являются уму не в своем виде, получают цвет то зеленый, то красный или вовсе темный, смотря по свойству чувства и страсти. Грешник, по внушению страстей, готов чернить все чистое, подвергать сомнению всякую истину, осуждать даже святыню; и нет той лжи, которой бы не стал он защищать, коль скоро это нужно той или другой страсти. По временам видите в нем не только равнодушие, но и явное нерасположение к истине. Не думаете ли, что он действует так странно с полным самосознанием? Ах! Нет. Как быть там полному самосознанию, где мрак осязаемый? Грешник, объятый страстью, — то же, что больной горячкой. Душа под влиянием страстей не видит себя, не понимает, что не ее голос велит ей считать истину ложью, а голос страсти; не слышится совесть в шуме суеты и страстей. Представьте же, что целые годы грешника проходят в служении страстям, что целая жизнь его только жизнь страстей. Чем явится перед вами ум его? Вследствие долгой борьбы ума с истиной, вследствие долгого упражнения в превращении истины в ложь, вследствие долгих занятий только мечтами и пустотой должно открыться наконец полное ослабление самосознания, полное расстройство познавательных сил, полная тупость ума для всего святого и духовного. Мудрость, не заботившаяся иметь Бога в разуме, предается превратному уму — делать непотребства (Рим. 1, 28). Вот состояние, близкое к загробному состоянию грешника по уму!

Если же грех наводит слепоту на ум, то естественно, что вместе с тем портит он и волю.

Грех отторгает волю нашу от воли Божией — в том сущность греха, и здесь же порча воли. Отторгая от воли Божией, он уклоняет свободу человека от источника ее силы и могущества и оставляет слабую, испорченную жизнь раскрываться из самой себя, по ее влечениям неправильным. Он дает воле совершенно превратное направление. Вместо того, чтобы всеми желаниями стремиться к Богу своему, она стремится к тому, как бы делать приятное самолюбию. Является ли это самолюбие как похоть плоти, или как похоть очей, или же в виде гордости житейской — в душе место Бога занимает идол. Что должен был делать человек для Бога, то делает он для идола души. Какое унижение души, созданной для того, чтобы любить и чтить Бога своего! Грех по видимости дарит грешнику полную вольность и независимость. В чем состоит грех? В том, чтобы не слушать воли Божией и быть для самого себя началом и целью поступков. «Будете как боги», — говорил обольститель первым людям, и первые люди поверили. Та же мечта независимости, та же надежда стать выше препятствий для воли увлекают каждого грешника. Переходя от одного недозволенного удовольствия к другому, от одного своеволия к третьему и десятому, грешник готов наконец сказать о Боге вместе с фараоном: «Кто Он такой, чтобы я послушался голоса Его?» (Исх. 5, 2). Какой это страшный обман греха — мечта независимости! «Всякий, делающий грех, есть раб греха» (Ин. 8, 34). Это — необходимость. Истинная свобода человека состоит в том, чтобы любовью приближаться к первообразу свободы нашей — к Богу — и тем раскрывать в себе жизнь лучшую, подобную жизни Божией. Коль скоро же грех есть уклонение от воли Божией, то он уже есть и оскорбление свободы, тем более что вводимое им служение идолу души скоро становится невольничеством. Грешник вначале видит и чувствует незаконность службы своей кумиру и по временам готов бывает разбить свой кумир. Но потом, чем долее остается на службе кумиру, тем рабство становится тяжелее, так что и силы и время заняты бывают только тем, чтобы угождать кумиру. Омраченный страстью ум, со своей стороны, является к услугам греху, чтобы укрепить власть его над волей. Он выставляет идола души в заманчивом виде, скрывая ничтожество его. Для похоти плоти чувственные удовольствия кажутся невинными; для гордости житейской надменность означает благородную важность, а смирение — оскорбление достоинства; для похоти очей то скупость — умная расчетливость, то роскошь — благотворительная щедрость. Так воля развращается более и более. При невольнической службе любимому греху невозможным, наконец, становится ни одно чисто доброе дело, ни один подвиг для одного Господа; так или иначе в него вмешивается служение кумиру. Воля до того развращается наконец, что ни в каком случае не останавливает стремления своего ко греху. В таком греховном состоянии остается грешник за гробом.

Говорить ли о том, что грех еще на земле готовит в душе адские мучения? Он закрывает в ней восприимчивость к духовным удовольствиям и необузданностью в наслаждениях преступных расстраивает чувства до безотрадного томления (2Пет. 2, 3). «Нет радости нечестивым», — говорит Господь (Ис. 48, 22).

Друзья мои! Грех — самый жестокий наш враг. Необъятно зло, которое наносит он нам. Как много слез надобно лить нам за легкомыслие, с каким смотрим мы на грех. «Сокрушайтесь, плачьте и рыдайте; смех ваш да обратится в плач, и радость — в печаль» (Иак. 4, 9). Небесная Мудрость верна в Своем слове. Она говорит нам: «Блажен человек, который слушает Меня, потому что, кто находит Меня, тот находит жизнь. А согрешающие против Меня наносят вред своим душам», делают несправедливость душам своим, и «ненавидящие Меня любят смерть» (Притч. 8, 34-36). Господи! Просвети души наши Твоею благодатью, да видим и чувствуем мы, как сладко служить Тебе и как горько удаляться от Тебя.

4. Бог не желает смерти грешника

«Скажи им: живу Я, говорит Господь Бог: не хочу смерти грешника, но чтобы грешник обратился от пути своего и жив был. Обратитесь, обратитесь от злых путей ваших; для чего умирать вам, дом Израилев?» (Иез. 33, 11)

Как упорен грех в человеке! Когда говорят грешнику: «Обратись или ты погибнешь», грешник начинает чувствовать пагубу греха. Но грех, отстаивая себе место в душе, говорит грешнику: «Велика вина твоя, чтобы могла быть оставлена (Быт. 4, 13); ты слишком много грешил, чтобы быть прощенным; остается тебе жить, как живется». В другой раз грешник, отягченный горькими последствиями грехов своих, жалуется на свою участь, тайно обвиняя в ней Бога, а сам идет по-прежнему путем греха: «Все кончено для меня, — говорит он, — Бог оставил меня. Несчастья, плата за грехи мои, выше сил моих». Осмотрись, грешник! Кто желает твоей погибели? Осмотрись и ты увидишь, что Бог одного желает для тебя — чтобы ты был жив; желает одного спасения тебе.

Что значит, что ты еще живешь на земле? Грехи твои не осудили ли тебя давно на погибель? Совесть твоя не говорит ли тебе, что, по множеству нечестий сердца твоего, по множеству тайных и явных грехов твоих, ты — бремя земле. И однако ты наслаждаешься дарами жизни земной. Когда увлекался ты гордостью до безумия, тщеславием до потери смысла, гневом и яростью до неистовства, осквернялся нечистотами плоти до потери сознания, сколько раз Господь Бог мог поразить тебя среди нечестий твоих? И ты еще жив. Когда ты, ослепленный страстями, не только сам не видел безобразия своего, но недоволен был и укорами дружбы, с гневом защищал в себе дела тьмы и касался хулой святых истин, что стоило Правосудному в мгновение представить тебя на Суд Свой с хулой на устах, с борьбой против правды в сердце твоем? Но ты еще жив. Эту плоть грешную, которую ты так нежишь, оскорбляя Бога твоего, этот состав гнилости, перед которым ты так унижаешь бессмертную душу твою, праведный гнев Его не мог ли давно отдать в пищу червям или зверям хищным? Не менее ли значит для Всемогущего — низвергнуть тебя с земли в ад, нежели тебе — сдвинуть пылинку? Как легко Он может связать язык нечестивого хулителя, усмирить самого дерзкого из врагов Своих! Один посланный Им истреблял тысячи грешников. Так, если ты еще жив, грешник, если на тебя, как и на праведников, льются лучи жизни и наравне с ними ты пользуешься столькими дарами земными и небесными, духовными и вещественными, как дерзаешь ты думать, что Бог оставил тебя? Как дерзаешь ты не признавать над собой благости Его? Как дозволяешь себе быть неблагодарным перед твоим Отцом Небесным?

«Скажи им: живу Я, говорит Господь Бог: не хочу смерти грешника, но чтобы грешник обратился от пути своего и жив был». Народ Израильский, долго оскорблявший Бога своего то служением идолам, то разными другими преступлениями, наконец предан за нечестие свое жестоким казням. Под гнетом бедствий он чувствует наконец виновность свою, сознает, что он под гневом Божиим за грехи свои, но, не расставаясь с грехами, досадует на тяжелую участь свою, ропщет на то, что нельзя ему оставаться по-прежнему с грехами без того, чтобы не терпеть бед. «Преступления наши, — говорят отступники, — и беззакония наши на нас, лежат на нас, как бремя, и мы истаеваем в них; и как нам быть живыми?» (Иез. 33, 10). На эти-то слова отвечает Господь. О! Благость непостижимая! Она попускает грешникам досадовать на участь свою, в которой они сами виновны; высказывать ропот на Господа своего, как будто немилостивого к ним. Мало и того. Она препирается с упорными грешниками, старается победить упорство их клятвой. Клятвой уверяет грешников, что не хочет погибели их и желает им только добра. Прочь мрачное уныние, мятежное против Бога, покорное одному греху! Между людьми всякому спору полагает конец клятва. Клятва Божия должна положить конец и всем сомнениям грешника о себе, если только не хочет он быть с сомнениями сатаны. Бог верен в Своем слове. Если Он сказал, что желает одного спасения грешнику, что готов не только простить грешника, но и подать ему все нужное для лучшей жизни, Слово Его свято. Он строго запретил людям клясться в делах неважных. И потому, если Сам клянется, что не желает смерти грешника, очевидно, дело спасения грешников — дело важное в очах Его. И как часто открывал Он такую волю Свою о грешнике! «Бог наш — Бог спасения нашего, Бог во спасение» (Пс. 67, 20-21). «Пусть нечестивый оставит пути свои и человек беззаконный помыслы свои, и обратится к Господу, и помилован будет, ибо Он премного оставит грехи ваши» (Ис. 55, 7). «Если беззаконник отвратится от всех беззаконий своих, какие он совершал, и будет соблюдать все заповеди Мои, то непременно будет жить и не умрет; все согрешения его, какие он допустил, не будут вспомянуты ему, и правдою своею, которую он совершил, он будет жив» (Иез. 18, 21-22). Вот воля Его, объявленная через пророков! И не оправдана ли она опытами? Перед нами примеры помилованных грешников: Давид, Ахав, Манассия. Ахав, столько творивший зла пред Богом, как никто из современников; Манассия, наполнявший весь Иерусалим беззаконием.

Для чего Сын Божий нисходил на землю? Для чего вечную славу Сына Божия скрывал Он в уничиженном образе раба? Для чего смиренное естество человеческое принял в состав Ипостаси Божественной? «Сын Человеческий пришел взыскать и спасти погибшее» (Лк. 19, 10). «Я пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию», — так говорил Сам Он, вечная и всегда верная Себе Истина. И какой любовью к грешникам дышали все поступки и слова Его! В каких ясных, в каких поразительных образах представляет Он нам благость Божию, готовую принять кающегося грешника. Вот преступный сын расточает имение родительское в стране далекой; но едва решается возвратиться к отцу, отец сам встречает его, обнимает его и говорит: «Скорее — новые одежды, скорее заколите тельца упитанного. Сын мой, считавшийся потерянным, нашелся — будем веселиться». Вот пастырь оставляет стадо и идет искать одну заблудившуюся овцу; найдя, возлагает ее себе на плечи и несет в стадо. О любви Отца Небесного к грешникам проповедовал Учитель Небесный и Сам жил и умер любовью к ним. Он, Который, будучи Сыном Божиим, носит все словом силы Своей, не имел, где голову приклонить, переносил голод и зной, жажду и утомление. Судья живых и мертвых стоял, как агнец, перед судьями самыми несправедливыми, выслушивал их насмешки и оскорбления, терпел заушения и раны, оплевания и биения. Начальник жизни, истерзанный страданиями, умер позорной смертью на Кресте. Для чего все это? Не для того ли, чтобы примирить правосудие Отца Небесного с виновным человечеством? Кто же может после того заграждать людям вход в Царство Божие? «Так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную» (Ин. 3, 16). «Сын Божий, — говорит святой апостол, — в звании Первосвященника со Своей Собственной Кровью вошел однажды в святилище небесное и приобрел вечное искупление Он — Первосвященник, Искупитель для всех времен» (Евр. 9, 11-12). — Пусть смущенная совесть грешника не говорит того, что оправдание Сына Божия не относится к такому грешнику, каков он; что оно принадлежит избранным, достойным того по жизни. Правда, Сын Божий пострадал за нас не для того, чтобы мы беспечно жили во грехах, но посланники Божии учат нас, что, кто бы ни грешил и какими грехами ни отягчил бы свою совесть, цена заслуг Сына Божия — беспредельна, не ограничивается ни лицом, ни временем. «Дети мои, — пишет святой апостол Иоанн, — сие пишу вам, да не согрешаете; а если бы кто согрешил, то мы имеем Ходатая пред Отцом, Иисуса Христа, Праведника. Он есть умилостивление за грехи наши, и не только за наши, но и всего мира» (1 Ин. 2, 1-2). «Кровь Иисуса Христа очищает нас от всякого греха» (1 Ин. 1, 7). Апостол Павел поучает: «Благовествование Христово есть сила Божия ко спасению всякому верующему» (Рим. 1, 16). И не Сам ли Сын Божий установил навсегда в Церкви Своей власть прощать и не прощать грехи? Не по Его ли воле каждому кающемуся у алтаря Господня отпускаются грехи? Не по Его ли воле учителя веры всенародно и наедине показывают грешникам, что нужно для того, чтобы получить разрешение духовное? «Обитающие на земле, — учит святой Златоуст,— допущены управлять тем, что на небе, получили такую власть, какой не дано ни Ангелам, ни Архангелам. Ибо тем не сказано: «Что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе». Что священники делают на земле, то Бог определяет на небесах, и Господь утверждает мнение рабов Своих» («О священстве». Слово 3-е).

Итак, кто бы и каков бы ни был грешник, двери милосердия небесного открыты для него. Как бы глубоко ни пал человек, как бы ни были тяжки грехи его, как бы ни было велико число их, Бог желает спасения его, потому что Благ и может спасти, потому что Всемогущ. Это несомненно, особенно для тебя, христианин, перед взорами которого преднаписан распятый за грехи людей Сын Божий.

Подумайте же, грешники, кому приятно видеть вас грешниками? Кто желает погибели вашей? Бог не желает того. Это верно, как святая правда. Все, кто только любит Бога, по Его примеру также желают вам всего лучшего. Кто же желает погибели вашей? Отец лжи и нечестия, без сомнения, рад вашей погибели; он исконный враг наш и Божий. Любя одно зло, он употребляет все меры, чтобы завлечь людей в грех и, обманутых, вести от преступления к преступлению до погибельной нераскаянности. К чему же нам тешить собой дьявола? Есть и еще, бедная душа моя, опасный враг твой, который строит тебе погибель, — это испорченная грехом природа твоя, именуемая в Писании плотью. Плоть непрестанно воюет с духом, и воюет весьма хитро. Она любит нежиться, жить просторно и весело, любит похвалы и почести; и очень не любит ни трудов, ни подвигов, не любит ни поста, ни покаяния, ни молитвы, ни смирения. Дивно ли, что, не желая ни трудиться, ни каяться, она внушает тебе клеветы на Бога твоего, будто слишком строгого к тебе, будто неготового ни прощать тебя, ни подавать помощь?

Зачем же слушать врагов наших, ищущих погибели нашей?

О! Скорее припадем к Богу, Благому и Милостивому. Прольем пред Ним скорбь нашу о ранах души нашей. Он подаст благодать, оживляющую все омертвелое в нас. Он — Жизнь для всего.

5. Божии призывы грешника к спасению

«Обратитесь, обратитесь от злых путей ваших; для чего умирать вам, дом Израилев?» (Иез. 33, 11)

Изумительное упорство в человеке грешнике. О его счастье, о его участи вечной заботятся, ему говорят: «Остановись: ты идешь к погибели» — и он, не слушая, идет путем прежним. Кого же не слушает? Кого оставляет он без внимания своего? Господа неба и земли. Солнцу повелел Господь совершать путь свой, и оно в точности выполняет волю Его. Тысячи светил небесных, не уклоняясь, совершают течение, назначенное волей Владыки их; и бурные моря не смеют выступить из пределов, положенных изволением творческим. Духи бесплотные, сильные умом и волей, покорно служат Господу своему, и в исполнение воли Его служат даже нам, грешным (Евр. 1, 14). Грешникам говорит Господь: «Обратитесь от пути вашего злого», — и грешники не слушают. О грешники! Придите в себя, подумайте, Кому вы противитесь?! Положение ваше еще более окажется страшным, непослушание ваше еще более представится преступным, когда размыслите, с какой любовью зовет вас Отец Небесный к спасению вашему. В каких видах не является зовущий голос Его к вам!

Если бы грешник не развлекался так часто и так много суетой мира, если бы волнение страстей не занимало так часто и так много деятельности души его, как часто он слышал бы в душе своей голос Божий, зовущий его к лучшей жизни. Но и при всем шуме суеты и страстей не слышится ли по временам внутри него голос, обличающий нечестия путей его? Что значит эта пустота, которую ощущает он в себе, пресыщенный благами мира? Что значит это томление души, это недовольство ее ни собой, ни всем, что за час перед тем так утешало ее? Ах! Душу, назначенную для жизни вечной, нельзя напитать прахом и гнилью земли. После часов преступной забывчивости она сама вопиет грешнику: «Не здесь мой покой, не здесь жизнь моя. Чем более расширяют для меня область произволений, кажущихся и легкими, и веселыми, тем более удаляется от меня дорогая Отчизна моя. Страшно мне в чарующем шуме грехов!» Грешник! Если ты спешишь заглушать в себе этот беспокойный голос души шумом страстей и волнениями суеты, ты согрешаешь тяжко. Берегись! Голос души твоей, как запечатленной подобием Бога твоего, выражает тебе голос неба, который ты тем более должен уважать, что, заглушив его, ты останешься с именем человека, без истинного достоинства человеческого. Что — разум твой, если не видит он самого великого? Что разумного в жизни твоей, если вся она — служение страстям и суете? Не то же ли душа твоя, что душа бессловесная, если питается она только землей? Так, пока есть еще жизнь в душе твоей, не может она не вопиять тебе: «Обратись к Господу твоему!» И не свое говорит она тебе, она говорит от имени Бога своего, создавшего ее «Себя ради».

Небеса проповедают славу Божию, и о делах рук Его возвещает твердь; миры далекие прославляют могущество Его; мириады звезд возвещают Его славу и мудрость дивную. Шествие светил по определенным путям говорит о могуществе и мудрости Творца их, и этот голос повторяется в отдаленнейших краях. Песни миров с шумом стремятся, как волны. День дню переливает слово, и ночь ночи передает знание. Нет языка и наречия, на котором бы не слышан был голос их, на котором бы нельзя было понять их проповеди. (Пс. 18) Как не соединиться тебе, человек, с хвалами миров, чтобы славить дела Великого Творца? «Господи Боже! Когда взираю я на небеса Твои, дело Твоих перстов, на луну и звезды, которые Ты поставил, то что значит человек, что Ты помнишь Его?» (Пс. 8, 4-5). О, Боже мой! Сколь преступна гордость моя! От чего страдает прекрасная природа — дивное создание рук Твоих? От чего вздохи ее, слышные в землетрясениях, громах и бурях опустошительных? Ах! Это грозное обличение заблуждениям человека. Его неверность Творцу своему произвела беспорядки в природе; человек — владыка ее, покорившись суете, покорил тому же и подчиненную ему тварь. В скорбных страданиях тварь ожидает свободы своей и жалуется Творцу на человека, жалуется тем более, что человек продолжает неутомимо работать суете, умножая ее страдания (см. Рим. 8, 21-22). О, век многопопечительный! Ты хвалишься своими изобретениями. Но, заставляя так много, как не бывало прежде, служить тварь изменчивым прихотям страстей человеческих, не должен ли ты горько плакать над изобретениями твоими?

«Сруби ее; на что она и землю занимает?» (Лк. 13, 7). Так говорит хозяин садовнику о бесплодной смоковнице. Братья! Жизнь наша так полна благодеяниями Божиими. Все, чем живем мы, все, чем наслаждаемся: пища, питие, одежда, дом, свет дня, покой ночи, богатство, известность — все Его. Мы Им живем, движемся и существуем (Деян. 17, 28). Не вызывают ли нас дары благости небесной быть признательными к ней? Как нам не помнить сего звания, когда и вол знает хозяина своего, и осел ясли господина своего? Кто пользуется удобствами жизни без всякой мысли о Благодетеле своем, кто употребляет дары Его вовсе не по Его намерениям, не подобен ли тот смоковнице, о которой было сказано: «Сруби ее; на что она и землю занимает?» Каждое благодеяние Божие — Божия проповедь нам о близости к нам Бога, Бога, благого к добрым детям Своим, но гневного к детям дерзким и непослушным. И не слышим ли мы гневный голос Божий в неприятных переменах жизни нашей? Болезни, потери, смерть близких нам, огорчения по службе и дому — улики грехам нашим, призыв к покаянию и смирению. Богач неожиданно лишается богатства своего, которое было кумиром сердца его; другой подвергается бесчестию, тогда как, для возвышения своего перед другими, забывал многое священное; неумолимая смерть лишает третьего супруги и детей, для которых он не помнил о Небесной Родине своей. Что все это, как не призывание забывчивых грешников к самоиспытанию? Когда утехи людей покрывают мглой своей целые области земные, когда нечестия и беззакония становятся господствующими правилами для целых стран — целые города и царства неожиданно испытывают страшные потрясения войны губительной, голода и мора. Что это, как не суды гневного Бога над народами, забывшими Его? Что это, как не гром Божий, которым будят неразумных, заснувших под обаянием грехов? И, если он слышен даже и в отдалении, как оставаться нам беззаботными, как не сокрушаться о грехах наших?

«Бог, многократно и многообразно говоривший издревле отцам в пророках, в последние дни сии говорил нам в Сыне» (Евр. 1, 1). Итак, каждый из пророков есть живое слово Божие, каждый из праведников древнего времени есть орган Господень. Представьте же, сколько слышите вы голосов Божиих, начиная с Адама и до Христа! О неистощимая благость Божия! Когда грешники переставали оскорблять ее своим невниманием? Когда не оказывали пренебрежения к Небесному Владыке своему? А благость небесная, никогда не умолкая, говорит им: «Грешники! Обратитесь с путей погибели на путь спасения». Применяясь к свойствам и духу времен, она переменяет голос свой, говорит многообразно; но мысли и требования ее одни и те же, одного ожидает она от грешников — обращения их. Сам Сын Божий, сошедший с неба, возвестил им: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное!» (Мф. 4, 17). Если слова Божии, раздающиеся в душе человека и в природе видимой, не всегда внятны бывают для грешника, хотя и по вине самого грешника, то в Священном Писании со всей ясностью и полнотой открыта воля Божия о грешнике. После такого внятного призыва Божия, каков призыв Откровения Божия, грешник непокорный безответен. Особенно же призыв новозаветного Откровения, где столько любви и света небесного для грешника, с какой совестью может быть оставляем без внимания? «Так поступайте, зная время, — поучает святой апостол, — что наступил уже час пробудиться нам от сна; ибо ныне ближе к нам спасение, нежели, когда мы уверовали. Ночь прошла, а день приблизился. Итак, отвергнем дела тьмы и облечемся в оружия света. Как днем, будем вести себя благочинно, не предаваясь ни пированиям и пьянству, ни сладострастию и распутству, ни ссорам и зависти; но облекитесь в Господа нашего Иисуса Христа, и попечения о плоти не превращайте в похоти» (Рим. 13, 11-14).

Братья! Слышите ли? Нас ищут, нас зовут, к нам льется с разных сторон голос милосердия Отца Небесного: «Обратитесь ко Мне, и Я обращусь к вам» (Мал. 3, 7). Долго ли нам не слушать? Долго ли испытывать терпение Божие! Не всегда же нас звать будут. Нельзя быть тому, чтобы непокорность наша осталась ненаказанной. Премудрость Вечная говорит: «Я звала, и вы не послушались, и обращала к вам речи, и не внимали, но отвергли Мои советы и Моих обличений не слушали; за то и Я посмеюсь вашей погибели, порадуюсь, когда придет на вас пагуба» (Притч. 1, 24-26). Да не будет того с нами, братья!

6. Грешник должен заботиться более всего о спасении своем

«Для чего умирать вам, дом Израилев?» (Иез. 33, 11)

Бог не желает смерти твоей, грешник! Он желает твоего спасения. Имеешь ли ты причины не желать своего спасения? Ах! Чего же и желать тебе более, как не своего спасения? О чем всего более тебе надобно заботиться, как не о вечном спасении своем?

Что всего нужнее нам, как не спасение души? Для чего живем мы на земле? «Избрал нас» Бог «прежде создания мира, чтобы мы были святы и непорочны пред Ним» (Еф. 1, 4). Бог — цель существования нашего! Эта цель назначена свыше, потому должны мы выполнять ее. Другой цели не имеем мы права назначать себе, потому что не зависим от себя. Мы созданы для того, чтобы представить душу Владыке ее в виде, достойном Его святой любви. О том прежде всего и более всего и должны мы заботиться. Каждое существо в мире прежде всего обязано быть тем, чем быть создано. И каждый человек прежде всего обязан быть человеком, разумным и верным слугой Бога своего. Грех испортил в нем душу; богоподобный дух его должен, при помощи высшей, исправлять испорченную жизнь и вести ее к совершенству. «Ищите прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам» (Мф. 6, 33). Вот как важно устроение Царства Божия в душе! Все другое, что нужно нам только на время для земного пути нашего, подается нам Господом прежде прошений наших, если только заботимся о спасении души. И тело, и окружающие нас предметы назначены служить спасению бессмертной души. Итак, первая забота наша не о них, а о душе; на них остается смотреть только как на средства для спасения души. Спасение души — существенная потребность каждого; не удовлетворять этой потребности — значит не жить, и даже хуже, чем не жить. «Лучше было бы этому человеку не родиться», — сказал Спаситель об Иуде-предателе, погубившем себя (Мф. 26, 24). Вот в какой связи находится существование души с ее спасением. Если теряется спасение ее, то ее существование — бытие без цели, вопиющее оскорбление Премудрому и Благому, осуждение себе самому. Поймите же после того, что мы созданы не для случайных условий жизни, — не для того, чтобы быть богатыми и знатными. Мы созданы не для торговли, не для промышленности, не для возделывания земли, не для искусств, не для наук. Пусть все это нужно для земной жизни; но прежде всего и более всего нужно спасение души. Из тех занятий одно нужно для одного, другое для другого, третье для третьего; спасение души нужно для всех. Господин ли кто или слуга, воин или земледелец, богатый или бедный, художник или ученый: все вы пользуетесь жизнью с тем, чтобы в первую половину бытия, оканчивающуюся гробом, старались вы быть благочестивыми и святыми и тем приготовить себе счастье в жизни загробной. Так жили все лучшие люди! Они все стремились к почести вышнего звания (Флп. 3, 14).

Душа наша так высока по своим свойствам, что все земное в сравнении с ней очень бедно. Христос Иисус, Вечная Истина, противопоставив человеческую душу видимому нами миру с его красотами и разнообразием, изрек, что весь мир не может вознаградить собой человеку потерю души его: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» (Мф. 16, 26). В самом деле, как не быть высокой душе нашей, когда она носит на себе образ Божий, образ ума всесовершенного и воли с высшей свободой и мощью? Она крепка и сильна в сравнении со всем видимым уже и потому, что бессмертна. А ее разум как много может обнимать собой! Ее свободная воля чего достигнуть не может? Душа может умом своим обнимать не только мир созданный, но и познавать Бога своего, Бога миров и вечности. Она сердцем своим может беседовать в молитве с Господом и нести в мир чудодейственную силу молитвы. Любовью своей она может приближаться к Господу своему и низводить благословение Божие на тварь видимую. Силой Искупителя своего она может быть могущественной, как и Он. «Верующий в Меня, — сказал Господь,- дела, которые творю Я, и он сотворит, и больше сих сотворит» (Ин. 14, 12). Грех испортил в душе многое, но зато как возвысила ее благодать Духа Святого! «Разве не знаете, что вы храм Божий и Дух Божий живет в вас?» (1 Кор. 3, 16). Как же нам не заботиться более всего о нашей душе, когда она так высока по дарам небесным? Как не беречь, как не охранять в себе храма Божия? Как ставить заботу о теле и о земных вещах наравне с заботой о спасении души? Обладание целым миром не может вознаградить потери нашей. А люди меняют душу на блестки золота, на улыбку сильных земли, на удовольствие гнилой плоти! Какое ослепление! Какое преступление неразумное!

Сердце сжимается грустью, когда смотришь на несчастную чету, которая в источнике счастья своего, в союзе супружеском, нашла для себя родник неисчислимых горестей. Томительное горе лежит на сердцах этих людей, призванных к любви и радостям; они связаны для взаимного вспоможения и утешения, а вместо того отравляют жизнь свою своим союзом. Не твой ли это образ, бедная душа моя? Ты дала обет любви Господу при самом творении твоем, повторила его с клятвами при Крещении. Какой это высокий союз! Со стороны Господа все тебе дано и дается. Что же в тебе происходит? Какие это мучительные дни бывают, когда внутренняя пустота и недовольство собой, спутники преступных забав, томят душу тоской хуже всякого горя, когда освободившаяся от насилия страсти совесть начинает подрывать одну за другой основы влечений ко греху и терзать душу раскаянием жгучим. Развлечения, рассеянность, веселости, чувственные наслаждения не удовлетворяют, не питают, не успокаивают бессмертного духа. Не от земли ли ты, на которой живешь ты, наследница неба? Нет, совсем нет. Это ли бывает с душой, когда она все употребляет, чтобы хранить верность Господу своему, или, что то же, заботится о своем спасении? При мире совести она свободно возводит взор к небу, к Отцу щедрот и милостей, хвалит и славит благость Его к ней. Какая стройность, какая живая деятельность во всей внутренней жизни ее, при заботе о спасении! Мысли ее ясны, чувства мирны, желания умеренны, страсти, враги покоя и здоровья ее, молчат. Каждый труд дня, каждое занятие, даже и неважное, облегчено значением важным. Дела звания, которые в другом случае кажутся тяжестью, выполняются легко и свободно. Препятствия, искушения, огорчения, несмотря на то что вызывают душу на борьбу и подвиги, побеждаются без утомления. Душа знает, она убеждена, что неприятности временные ничего не значат в сравнении со славой, которая должна открыться в ней по совершении дела спасения ее (см. Рим. 8, 18). «Пусть, — говорит она, — тлеет, пусть под тяжестью трудов и подвигов слабеет и теряет силы испорченная природа моя, которая так противится спасению моему. Лучшее во мне — то, что вышло из рук Творца моего, обновляется со дня на день» (1 Кор. 4, 16). Забота о своем спасении дарит душе независимость от всего временного. Тревоги времени не беспокоят того, кто занят спасением души своей. «Перемены времени, — говорит он, — не касаются меня, до спасения бессмертной души. О чем мне печалиться? Не о богатстве ли? Не о деньгах ли? Не о почестях ли? Не об известности ли? Все временное проходит, все земное тлеет. Стоит ли сокрушаться о том, что пробегает, как волна; исчезает, как дым; теряется, как звук?» О друзья мои! Даже и для времени мы бываем только врагами себе, врагами своему покою, врагами своей жизни, когда теряем из виду спасение души своей.

Вечность, вечность! И забывчивый язычник не всегда забывал о тебе; и его по временам тревожила ты собой. Как же нам, христианам, забывать о тебе, нам, которым описана ты так ясно, так живо, так убедительно? Как же мы вступим в твой круг, беззаботные о спасении души своей? Каково будет жить нам в бесконечном течении твоем? Ничего нельзя сказать против справедливости приговора: «Что посеет человек, то и пожнет» (Гал. 6, 7). Свят Бог, святы и Его слова: «Каждый получит плату по своему труду» (1 Кор. 3, 8). Никакой суд пристрастий не опровергнет того, что, «если кто и подвизается, не будет увенчан, когда незаконно будет подвизаться» (2 Тим. 2, 5). Настанет время жатвы, когда посеянное тобой вырастет и ты увидишь, как и что сеял ты. Если на почве души твоей сеял ты только грехи и беззакония, о, какие горькие плоды придется тебе вкушать там! Настанет время наград. Чего же ждать тебе, если жизнь твоя — сон беспечный? Бог — Правда Вечная. За каждый подвиг ради добра заплатит радостью, но и не оставит без воздаяния ни одной мысли преступной, ни одного слова праздного, тем более — гордости, тщеславия, неги, роскоши. Будь осторожен здесь. И добрые подвиги, совершенные по намерениям нечистым или не в свое время, не дадут тебе венца. Будь на страже при твоем сердце. Не давай ему обольщаться грехом, за который тяжела ответственность за гробом. Чтобы оживить в себе мысли о твоей вечности, представь себе состояние умерших. Почести, богатство, пышность, роскошь нужны ли им теперь? Ах! Они для иных более чем бесполезны. За то, что не умели ими пользоваться здесь, за то, что воспитали ими в себе страсти и испортили душу, грехолюбивые владельцы их мучаются «в пламени» (Лк. 16, 24). И тебя ждет или вечность блаженная, или вечность мук, смотря по тому, к чему готовишь ты здесь душу свою. Нет тех трудов, тех подвигов, которых бы не стоило спасение души от вечных мук. Если бы правая рука или правый глаз подвергали опасности чистоту и здоровье души твоей, лучше лишиться их, нежели погубить душу навеки.

«Душа моя, душа моя, восстань, что ты спишь? Конец приближается, и предстоит тебе смутиться. Воспрянь же, да пощадит тебя Христос Бог, вездесущий и все наполняющий».

7. Грешник сам хочет своей погибели

«И зачем вам умирать, дом Израилев?» (Иез. 33, 11)

«И почему вы хотите умереть?» Так Господь вопрошает грешников. Итак, грешники желают умереть? Возможно ли такое желание? Как желать себе смерти? Все желают жизни, все берегут жизнь. А грешники хотят умереть! Правда ли это? Ах! Суд Господа не может быть неверным.

Грешники хотят умереть! Страшно, но верно. Если грешники идут путями, ведущими к аду, чего желают они себе, как не погибели? Им сказано, куда ведут пути, по которым идут они, но они идут ими. Они полюбили грех и ни за что не расстаются с ним. Они нечестивы и хотят быть нечестивыми. Они пристрастны к миру и хотят быть пристрастными. Напрасно говорят им: «Дружба с миром есть вражда против Бога; кто хочет быть другом миру, тот становится врагом Богу» (Иак. 4, 4). «Приидите, чада, — говорит нам Дух Святой, — послушайте Меня. Кто любит жизнь, хочет видеть добрые дни? Уклонись от зла и сотвори благо» (Пс. 33, 12-13, 15). Как давно начал повторяться этот призыв слуху людей! Что же грешники? Творили и творят злое. Не ясно ли, что не любят они «видеть добрые дни»?

Правда, ни один грешник не скажет о себе, что он хочет погибнуть. Зато дела его показывают другое. Если бы боялся он гореть в аду, то не зажигал бы для себя адского огня грехами своими. Если бы желал не быть в геенне, не творил бы дел, за которые назначена геенна. Грешник говорит, что не хочет он погибнуть, а остается грешником. Это то же, что говорить: «Я пью яд, но не хочу умереть. Хочу броситься с горы в бездну каменистую, но не хочу разбиться. Хочу зажечь дом, но не хочу сжечь его». Грешники! К чему вам обманывать себя? Кто не избегает средств к погибели, тот не выбирает ли саму погибель? Если не отказываетесь вы от того, что любите грех, если вы по временам даже хвалитесь грехами, то не отказывайтесь от того, что вы любите свою погибель, желаете себе смерти. Страшно последнее? Удержитесь от первого. Иначе желания ваши не переменят свойств греха.

Кто не хочет поддерживать жизнь пищей, что бы ни говорил он, он не хочет жить. Кто упал в воду и не хочет выйти оттуда, не позволяет и другому извлечь его из глубины, тот, конечно, хочет утонуть. Что же делают грешники? Не отвергают ли они средств к спасению своему? Не отвергают ли всего, что могло бы поддержать и оживить в них жизнь духовную? Сколько борется с ними благодать, чтобы извлечь их из глубины греха, — они упорны против благодати, отвергают все пособия ее. Друг Божий и друг людей показывает им опасность положения их, со скорбью в душе объясняет им тяжкие ошибки их, с любовью предлагает верные средства против грозной опасности — ему или говорят: «Пусть каждый знает себя», или холодно поблагодарят и отпустят ни с чем. Служитель Евангелия Христова желал бы наедине показать им долг их и то, как много оскорбляют они себя и Господа грехами. Но они считают себя слишком умными, чтобы иметь нужду в его наставлениях, и слишком высокими, чтобы снизойти до состояния смиренных учеников Слова Божия. Мало зная дело спасения душевного, совсем незнакомые с тайнами духовной жизни, люди, развращенные в негодовании, глумятся над самим благочестием, над самой верой святой. И так поступают не тогда только, когда стали бы объяснять им глубокую истину христианства, мало доступную для неопытных в вере, но и когда предлагают им простые правила жизни христианской. Вот, например, заповедь: «Помни день субботний, чтобы святить его». К сожалению, иные не только делают и заставляют других делать в воскресный день то же, что назначено делать в простые дни, но еще оскверняют святой день нечистотами своими. Кто сказал бы им: «Это грешно, это богопротивно», — тому ответят наглой насмешкой или даже имя того пронесут между людьми как имя человека дерзкого. Не очевидно ли, что грешники хотят своей погибели?

Грешники хотят умереть! Страшно, но верно! Человеку предоставлено на выбор: любить доброе или худое. Ему дана свобода, и он может идти, куда хочет: к Богу ли ближе или от Него. Совершенство человека возможно только при общении с Богом: все лучшее ожидает его, когда он любит Бога, свобода его тогда раскрывается более и более, жизнь Божия полнее и полнее открывается в нем. Но если человек, по своему произволу, не любит воли Божией, это то же, что желает он умереть, так как без Бога жизнь невозможна. Он во зло употребляет свою свободу; но это его дело. Это несчастное желание смерти особенно легко стало открываться в нем после того, как испорчена грехом чистая природа его. С того времени омраченный грехом ум содействует тому, что человек желает не спасения, а погибели своей. Этот отуманенный ум видит обманчивую сторону греха, обольстительную и приятную, и не видит той стороны греха, которой он губит нас. Он видит разнообразные движения змеи, красивый перелив цветов ее на солнце и, как дитя, уверяет, что змея — красивое животное, ее стоит держать в руках, у своего сердца. А того, что жало змеи наполнено ядом, он не помнит, не имеет в виду. Таковы мысли его о грехе. Представьте же, какое действие могут иметь на волю, и по себе склонную ко греху, такие мысли ума о грехе? Что должно выйти из соединения обольстительных мыслей о грехе с наклонностью воли ко греху? Выходит то, что грешник любит грех, тогда как тот губит его. Неудивительно, что и яд может казаться сладким на вкус, бывши смешан с сахаром. Но если говорят, что это разрушительный яд, хотя и сладкий, надобно не быть в уме, чтобы принять его. Несчастный грешник действует как бы без ума. Сколько говорят ему, что грех — подслащенный яд, но он принимает его. Сколько говорят, что удовольствия греха обманчивы, что они льстят только испорченной природе нашей, чувственной и гордой, а губят все лучшее в нас, что последствия греха смотрят на дно ада,— омраченный страстью грешник поступает так, как желает страсть, а не как говорит здравый смысл, не как повелевает Слово Божие. Таков произвол грешника!

Грешники! Поймите, что делаете вы с собой! Вы оскорбляете в себе и ум, и совесть, и желание жизни. Прелести греха ослепили очи ваши и притупили чувства ваши, и вы не видите, вы не чувствуете, как страшно — быть виновным в своей погибели. Но за пределами гроба, где зрение ваше осветится светом правды Божией, будет не то. Там мысль о виновности вашей в своей погибели будет палящим огнем в душе вашей. Здесь Любовь Небесная предлагает на ваше решение вопрос: «Зачем вам умирать?». Тот, Кто все знает, конечно, не имеет нужды спрашивать вас о чем-либо: Он знает вас и без вас. Он дает вам знать, что этот вопрос должны вы, как можно чаще, предлагать себе самим. Он выставляет вам на вид страшное положение ваше, чтобы ужаснулись вы им и, потрясенные ужасом, поспешили выйти из него.

Грешник сам губит себя. Какое страшное преступление! Боже Благой и Милостивый! Спаси нас от нашей слепоты. Отец светов! Просвети очи наши, чтобы мы видели опасности греха и творили святую волю Твою.

8. Неосновательные причины, которыми грешник оправдывает свое замедление в грехах

«Обратитесь, обратитесь от пути вашего злого. И зачем вам умирать, дом Израилев?» (Иез. 33, 11)

Если Господь спрашивает грешников, почему они лучше желают умереть, нежели обратиться к Богу своему, то это означает, что основательных причин тому нет и быть не может. А каковы те причины, которыми увлекаются грешники, предоставляется судить здравому смыслу человеческому.

Что же это за причины, которые выставляют грешники в оправдание того, что не обращаются они к Господу?

«Мы люди слабые, — говорят грешники, — обращение наше зависит не от нас, а от силы Божией».

Нет, если грешникам Бог говорит: «Обратитесь, обратитесь», — то это значит, что их обращение зависит и от них самих. Невозможного Он не требует.

Правда, грех испортил природу человеческую, так что сама по себе она не в состоянии любить и творить чистое добро; ей необходима помощь благодати. Но повреждение природы наследственным грехом не до того простирается, чтобы в ней не осталось никакой способности принять добро, чтобы она вовсе не способна была ни к чему доброму. Святой апостол Павел говорит о язычниках, что они, не имея откровенного закона, по естеству творят сообразное с законом и, что «можно знать о Боге, явно для них, потому что Бог явил им» (Рим. 1, 19; 2, 14-15). Пусть же грешники употребляют оставшиеся в них силы для добра, а не ждут в преступной праздности наития силы Божией. Пусть вступают в подвиг покаяния; за помощью благодати дело не станет. Господь Благой и Милостивый, как видели мы, клятвой уверяет, что Он готов подать все нужное для оживления грешника! Братья мои! Страшно подумать, сколько зла внесло с собой в христианский мир лжеучение незваных преобразователей веры о решительной неспособности человека к добру. Люди и без того не любят подвигов христианской жизни, но их леность хотели возвести на степень правды. «Спите и почивайте, — говорят, — под сенью благодати; живите, как живется». Нет, грешники, не клевещите на благодать. Она готова подать вам все нужное для душевного спасения, но она не может спасти вас без вас самих. Приблизьтесь к Богу, и Он приблизится к вам. Делаете ли вы что-нибудь для приближения души к Богу? Сказано: «Просите и примете; ищите и найдете; стучите, и отворят вам. Всякий просящий получает, ищущий находит, и стучащему отворят» (Мф. 7, 7-8). Видите, не дозволяется спать и ждать беспечно наития силы высшей, а повелевается просить, искать, стучать в дверь милосердия. Если бы вы искренне сознавали слабость свою, если бы искренне и глубоко чувствовали нужду в помощи небесной, то вы слезно просили бы о помощи и она была бы подана вам. Но когда в вас нет ни искреннего сознания немощи, ни искренней молитвы, когда сердца ваши, по выражению святого апостола, «безводные облака» (Иуд. 1, 12), кто виновен в том, что вы тлеете во грехах? Нет, ваша неспособность к обращению есть не более, как нежелание оставить пути греха, которое не извиняет, а увеличивает виновность вашу перед Богом.

«Мы люди слабые, а подвиг спасения тяжел», — говорят грешники.

Правда, мы слабы, но всесильна благодать Божия, всегда готовая для нас. При содействии благодати немощь природы не препятствует не только начинать дело спасения, но и достигать самых высоких степеней совершенства. Святые Божии были подобные нам люди. Самые первые из апостолов были со слабостями, как и прочие: Петр отрекался от Христа, Павел гнал Церковь Божию. «Если говорим, что не имеем греха, — говорит Иоанн, — обманываем самих себя и истины нет в нас» (1 Ин. 1, 8). И, однако, каких высоких степеней совершенства духовного достигли они! Чего не перенесли святые Божии ради Христа Иисуса, ради святой воли Божией! Они жертвовали покоем и здоровьем, терпели бесчестие и потерю имуществ, страдания душевные и телесные. Грешники! Посмотрите вокруг себя, и вы найдете людей, которые, как и вы, облечены немощами плоти, но с помощью благодати подвизаются для добра, не лгут, не обманывают, не жадны до денег и равнодушны к известности мирской; будучи обижены, переносят терпеливо обиду и твердо хранят чистоту души. Отчего вы не таковы? Вы слабы? Нет, вы не слабы. Сколько трудов переносите вы для выполнения грешных желаний своих! Для иного тяжело пробыть два-три часа в храме на молитве, а не тяжело провести ночь в шумном веселье. Каким тревогам, каким мукам подвергаются искатели почестей и славы! На то, чтобы удерживать в себе порывы гнева, волнение нечистоты, не достает ни ума, ни воли; а в делах греха хитры, решительны и упорны. Если просят у них пожертвование храму или бедному, то оказываются не довольно достаточными; а для роскоши в одежде, пище, в доме нет недостатка. Каким изнурительным трудам подвергает себя, кто хочет богатеть более и более! Ах! Если бы для благоугождения Господу подвергались таким же трудам, каким подвергают себя в угоду страстям, то какой высоты совершенства духовного достигли бы!

«Требования Евангелия слишком высоки, — повторяют, — и несоразмерны с силами».

Но разве Бог не знает ни меры силам нашим, ни веса требованиям Своим? Разве Он, Ум Бесконечный, имеет нужду проверять дела Свои по замечаниям умов блуждающих? Грешники! Вам мало вашей непокорности Богу — вы еще не доверяете Ему, столь щедрому в дарах Своих. Требования несоразмерны с силами? Где же свет самый чистый для ума нашего, если не в Евангелии? Где все лучшие, все самые высокие потребности бессмертного духа находят себе пищу и покой, если не в законе Христовом? Не оживляет ли, не возвышает ли всей природы нашей Евангелие Христово? В христианстве — закон духовный, обнимающий все случаи жизни, и побуждения к выполнению его разнообразны и сильны. «От Божественной силы даровано нам все потребное для жизни и благочестия», — говорит святой апостол (2 Пет. 1,3). Чтобы узнать, трудно ли служить господину, надобно испытать службу или спросить о ней у тех, которые знают ее по опыту. А из тех, которые отказались от мира и от страстей своих, посвятили себя благочестию и ведут жизнь христианскую, из тех каждый скажет с апостолом: «Заповеди Его нетяжки» (1 Ин. 5, 3). Каждый скажет: «Иго Господа благо, и бремя Его легко» (см. Мф. 11, 30). Все лучшие в христианстве показали это и делами. Они радовались в страданиях (Кол. 1, 24), «находили удовольствие в немощах, в обидах, в нуждах, в гонениях, в притеснениях за Христа» (2 Кор. 12, 10). «Кто отлучит нас от любви Божией? — говорит святой апостол Павел. — Скорбь, или теснота, или гонение, или голод, или нагота, или меч? Все преодолеваем силою Возлюбившего нас» (Рим. 8, 35, 37). «Все могу в укрепляющем меня Иисусе Христе» (Флп. 4, 13).

Пусть же грешники не клевещут на человеческую природу, будто неспособную понимать и выполнять высокие требования христианства. Павлы и Иоанны оправдали примером своим перед целым миром и природу человеческую, и закон Евангельский. Если только грешники не выполняют Евангелия, пусть о себе и говорят они, пусть в себе и ищут причины тому, пусть себя и винят. О, если бы грешники вошли в самих себя; с каким благоговением пали бы они пред Евангелием Христовым!

«Мы живем порядочно, — говорят другие, — не берем чужого, выполняем требования властей, соблюдаем приличие во всем. Чего же еще? За что осуждают нас?»

Но, друзья мои, наружное приличие жизни еще не есть христианство; оно не есть еще и полная нравственная жизнь. Добрая нравственность должна обнимать занятия и действия духовных сил. И добрые язычники сознавали, что иное дело — гражданская честность, другое — верность внутреннему закону. И они не довольствовались тем, чтобы быть добрыми гражданами, а желали быть в мире и со своей совестью. Христианин должен стоять выше язычника. Понятия его выше, чище и обширнее мысли язычника; убеждения его в духовности нравственного закона тверды и ограждены от всех сомнений. Ему сказано, что каждая мысль его, каждое движение сердца, каждое наклонение воли должно быть служением Богу духом и разумом. Как ему увольнять себя от такого служения, когда и Дух Божий благоволит осенять дух его и содействовать духовному служению его? Как ограничивать себя внешним приличием жизни, когда крепкий Дух благодати готов вести дух его от совершенства к совершенству, до полного образа небесной красоты Христовой? О, если ты, грешник, доволен собой, тогда как живешь не лучше порядочного язычника, то это оттого, что так же худо ведешь себя, как и слабый язычник. Иначе ты ужаснулся бы твоей нищеты духовной, затрепетал бы перед виновностью твоей и из глубины души воззвал бы: «Господи! И слеп я, и жалок, и нищ, и наг» (см. Откр. 3, 17), подай мне помощь милосердия Твоего! Друзья мои! С фарисейской праведностью нельзя войти в рай. Злоба, зависть, ненависть, гордость, блуд не перестают быть великими грехами от того, что совершаются не на виду людей. Лучше было бы для вас, грешники, если бы видели их люди и подвергали вас заслуженным неприятностям. Ни гордость, прикрытая смелым видом откровенности, ни осуждение ближнего, закрытое ревностью к славе Божией, ни честолюбие под видом благородства душевного, ни скупость под защитой бережливости, ни расточительность под маской щедрости не укрывают своей гнусности пред Богом, как скрывают от людей. Вы успокаиваетесь тем, что замечаете за собой только грехи малые. Но прежде всего надобно помнить, что и тогда, когда чистая совесть не зазирает нас во грехе, есть Бог, Который более видит, нежели совесть наша. Затем — что такое малые грехи ваши? За каждое праздное слово придется давать ответ на Суде Божием. Малость ли это для вас? Всякий грех против Бога велик как оскорбление великой святости Божией. Всякий грех велик, когда не обращают на него внимания; даже тем грех опаснее, чем он неприметнее. Невелика искра, но, пропущенная мимо глаз небрежностью, превращает целый город в пепел. Миллионы песчинок — гора. А сочтете ли вы число малых грехов ваших? Истинно раскаявшийся сказал о себе: «Умножились беззакония мои более, нежели песок морской». Подумайте же и согласитесь, что легкие грехи ваши, не оплаканные покаянием, легко могут увлечь вас в ад.

Есть и такие, которые говорят: «На свете так много путей, так много вер, что не знаем, чего держаться. Покойнее всего идти путем, на какой кто попал». Это люди равнодушные, которые если не всегда говорят прямо, то думают, что для них все равно, как ни веровать в Бога.

О! Да избавит Господь каждого из нас от этой страшной нравственной болезни! В ней столько же нечестия, сколько помрачения душевного; столько же оскорбления всему святому, сколько и обиды уму.

Путник жизни! Если здравый смысл покажет тебе, что путь, которым шел ты доселе, — путь недобрый, неужели ты будешь и далее идти тем же путем оттого только, что попал на него случайно? Если бы ты, возвращаясь из чужой страны в страну родную, заметил и уверился, что дорога, по которой ты идешь, не доведет тебя до милой родины и ты попал на нее по жалкой ошибке или заведенный другими, как бы поступил ты? Тебе встретилось на дороге несколько перекрестных дорог — что тебе делать надобно? Неужели идти, куда попало? «Как можно, — говоришь ты, — надобно остановиться и подумать, и если по всем соображениям откроется, что только одна дорога ведет к цели, а прочие ведут в чужие края, то надобно избрать ту, которая ведет к цели». Если же ты уважаешь здравый смысл в случаях земной жизни, как же ты не хочешь быть рассудительным в деле крайней важности, от которого зависит участь вечная, — при встрече с разными верами? Ты не знаешь, чего держаться? Отчего такой мрак в мыслях твоих? От недоверия к смыслу человеческому? Это обидно для ума твоего, тем более что ты очень уважаешь ум твой и, следовательно, оскорбляешь его противоречием себе самому. Подумай, в каком ты положении? Что ты делаешь с собой, освящая мысль о безразличии вер? Ты оскорбляешь в себе природу человеческую. Ты требуешь от нее, чтобы для нее было все равно — истина и ложь, произвол страстей и святая воля Божия, путь жизни и путь погибели. Берегись оскорблять душу, созданную Богом; она создана для того, чтобы искать истину и любить добро.

Для Бога, Ума Беспредельного, для Него, Благости Вечной, не все равно, идешь ли ты путем спасения или путем лжи и заблуждения. Не послал ли Он Сына Своего на землю возвестить людям волю Свою и показать путь на небо? Не послал ли Сын Божий избранных учеников проповедовать Евангелие Его всей вселенной? Не учредил ли Он на земле Церковь Свою в столп и утверждение истины? Ты указываешь на множество вер? Но что такое многие веры — после той веры, которую открыл Сам Бог? Мнения человеческие, составленные произволами людей; мнения более или менее ложные, более или менее вредные душе как плоды людских произволов. Вера истинная и спасительная может быть одна, потому что истина всегда верна себе самой. Вера истинная и спасительная не может быть несогласной с той, которую открыл Сам Бог, так как Бог всегда верен Себе Самому. Еще при апостолах были люди, которых самолюбие заставляло вводить в Церковь свои мнения, или, что то же, свои веры. Но что сказал апостол? Он сказал раз и навсегда: «Если бы даже мы или Ангел с неба стал благовествовать вам не то, что мы благовествовали вам, да будет анафема» (Гал. 1, 8). Видите, как грозен суд на отступников от единой, свыше открытой веры!

Господи, Господи! Открой очи наши, да разумеем чудеса закона Твоего.

9. Еще извинение: трудно идти вопреки свету

«И зачем вам умирать, дом Израилев?» (Иез. 33, 11)

Надобно бы исправиться во многом, надобно бы жить иначе, нежели как жили. Но как жить не по правилам света? Пример завлекает, да и нельзя идти наперекор всем». Так говорят грешники и коснеют во грехах.

Что же сказать об этом? Христиане опасаются жить по-христиански из угождения миру! Молодость стыдится не быть похожей на людей, пользующихся известностью. Зрелый возраст остерегается обратить на себя неблагоприятное внимание людей мира. И старость, даже старость, в виду которой гроб, ловит людское мнение, как дитя. Жалуются на соблазн — и сами же, по желанию блистать перед миром, спешат выставить из себя самый нескромный пример соблазна.

Христиане-грешники! Понимаете ли, чувствуете ли вы, как слабость ваша богопротивна?

Боятся начать жизнь лучшую, христианскую, чтобы только не возбудить против себя мнения людей. Чувствуют, сознаются, что надобно жить иначе, но живут по- прежнему оттого, что другие живут, как и они. Чьи же мнения ставят так высоко? Людей ли, которые отличаются зрелостью мыслей, чистотой души, правилами жизни высокими? Поклонники света не знают таких людей! Их взоры обращены на людей иных. Будто на свете нет других людей, кроме тех, которые так же легкомысленны, как они? Какая ложь! Друзья мои! Посмотрите вокруг себя, и вы увидите немало таких, мнением которых должны вы дорожить, примеру которых должны вы следовать и по голосу совести вашей, и по голосу смысла здравого. Есть и начальники, для которых выше всего христианское благочестие. Есть и богатые, которые богаты не благами тленными, а добродетелями высокими. Есть и жены, которые подают собой пример добрых супруг, добрых матерей семейства, добрых христианок. Есть и девы, которые скромны и чисты, добры и строги к себе, умны и рассудительны, как невесты Христовы. Не правда ли, что такие люди стоят всего внимания, всего уважения вашего? И вы на них не смотрите! И от того, что не смотрите, не дорожите их суждениями. А их отзывы, как отзывы ума светлого, ясного, отчетливого, должны бы возбудить в вас страх за себя, страх, столько же справедливый, сколько и спасительный. Между тем, кого вы боитесь? Кого отличаете вниманием и уважением? Людей легкомысленных. Уважаете тех, неодобрение которых должно бы утешать вас. Согласитесь, что отзыв легкомыслия стоит лишь улыбки, а брань развратного — похвала честности. Поймите же свое положение. Тех самых, на которых вы так зорко смотрите, вы признаете людьми порочными — и хотите быть похожими на них; вы ставите их ни во что — и домогаетесь их одобрения; презираете их — и домогаетесь их одобрения; презираете их — и, однако, подчиняете совесть и жизнь свою их влиянию.

Кто решается жить порочно и думает заслужить похвалу от людей, тот смешон. Мир не делает добрых дел, но и не ставит добродетель наравне с пороком; делает дела темные, но не хочет казаться порочным, а презирает порок. И вы, которые так малодушны для добра, вы, которые так легко изменяете совести своей из страха перед людьми, вы составляете неистощимый предмет насмешек его. Он презирает вас за то самое, что вы хотите угождать ему; он смотрит на вас как на людей слабых. Не то было бы с вами, если бы вы были тверды для добра. Мир боится тех, которые смело противятся ему. Он почтителен перед добродетелью, которая отказывает ему в том, чего не вправе он требовать, и презирает пресмыкающихся перед ним.

Кто ищет угодить миру, тот не может угодить Богу. Может ли Он смотреть без негодования на двоедушие таких людей? Они то чувствуют уважение к святости закона Его, то творят дела нечестия; то сознаются, что пороки отвратительны, то оскверняются пороками света; то благоговеют к святой вере, то показывают малодушный стыд за нее перед миром; то любят Бога, то делами отметаются от Него. Нет, не обольщайте себя надеждой на мир с Господом. Он сказал: «Кто отречется от Меня пред людьми, от того отрекусь и Я пред Отцом Моим» (Мф. 10, 33). Вы ищете благоволения мира? Но любовь к миру влечет за собой вражду с Богом, и стать другом настоящего века — значит то же, что стать врагом Божиим (см. Иак. 4, 4). Мир отверг Христа Иисуса, мир преследовал апостолов, мучеников, преподобных, святителей; а вы уважаете мир. Борьба с миром — отличие христианства; оно ведет с ним открытую брань, которая продолжится до конца мира. Где же находятся покорные слуги мира, если не в стане врага святой веры? Раболепствуя перед миром, не отдают ли они преимущество врагу Божию? Может быть, это нечестивое сравнение Высочайшего Существа с нечестивым миром не ясно представляется уму их; может быть, иной уверен, что Бог всегда занимает первое место в его сердце? Но это обман. Бог предписывает Свои законы, мир предлагает другие, и вы, слуги мира, следуете уставам мира. Бог зовет Своей благодатью, мир завлекает своими удовольствиями, и вы идете к миру. Бог угрожает Своими казнями, мир страшит своим осуждением, и вы благоговеете перед миром. Бог обещает вам вечную славу, мир льстит вас своей лаской, и вы бегаете за лаской мира. Нет, не обманывайтесь. Мир — идол вашей души, вы кланяетесь ему, посвящаете ему и чувства, и мысли, и дела.

«Трудно, — говорят, — не уважать суда многих. Трудно не увлекаться примером многих».

Но, если бы в мире было и больше худых людей, нежели сколько их есть, и тогда добродетель выше всего мира, и тогда она стоит всей любви нашей. Пусть золото лежит в грязи, оно не перестает быть золотом. Божий закон неизменен. Если многие не уважают его, теряет ли он от того силу? Нет, в свое время он взыщет свое с них. Как Бог Свят и неизменен, так святы и неизменны законы веры святой.

Путь в Царство Небесное тесен и тернист, но зато он — путь в Царство вечной радости и покоя (см. Мф. 7, 13- 14). От того, что в ад придут многие, никому не будет лучше; напротив, больше будет шума, больше крика, больше укоров, больше брани и ненависти и, следовательно, больше мук для всех.

Пусть же здесь во мнении многих ты будешь странен за твое благочестие, зато как легко, как весело тебе будет с твоим благочестием там, на Суде всемирном. «Блаженны вы, когда будут поносить вас», — сказал нам Господь наш (Мф. 5, 11). В настоящей жизни, где все мы ошибаемся и одни стараются исправлять ошибки, другие же коснеют во грехах, соблазны неизбежны. «Надобно прийти соблазнам», — сказал Спаситель (Мф. 18, 7). Долг совести чистой — остерегаться соблазнов, а не увлекаться ими; стараться, чтобы их было меньше, а не умножать своим примером число их. «Трудно, — говорят, — устоять против соблазна, трудно стоять против пересудов». Но разве вы не знаете помощи Божией? Бог обещал вам, а слово Его свято, обещал, что не допустит вам подвергнуться такому искушению, которое выше сил ваших; Он подаст вам Свою помощь, с которой выдержите искушение (1 Кор. 10,13). «Если Бог за нас, кто против нас?» (Рим. 8,31). Или думаете, что благость Божия не простирается на вас? Бросьте это сомнение, оно нечестиво.

Друзья мои! Не будьте слабы, не будьте малодушны, не бойтесь начать жизнь лучшую, христианскую. Слабость вашу все осуждает; твердость для добра объемлет Бог любовью; боязнь людей — мечта; а спасение, ожидающее твердых, верно. Господь говорит вам: «Не бойтесь укоризн от людей и злословием их не поражайтесь, ибо как одежда истлевает от времени и как сукно поедается молью, так мнения нечестия; а правда Моя вовек пребудет, и спасение Мое — в роды родов» (Ис. 51, 7-8). Богу, Великому и Дивному во святых, слава!

10. Еще два извинения: служение Богу и житейские дела

«Для чего умирать вам, дом Израилев?» (Иез. 33, 11)

Не жалуйтесь, друзья мои, что и еще повторяю вопрос, предложенный Господом грешникам. Не хотел бы, но хотят того грешники. Они еще думают продолжать прение с Господом. Они еще хотят оправдать себя пред Ним. У них еще есть ответы в извинение своей непокорности пред Ним. Что же это за оправдания новые? Лучше ли они прочих?

«Как, — говорят, — совместить заботу о спасении души с делами звания? Когда нам заниматься молитвой или благочестием? Хлопоты по службе, по дому, по торговле занимают собой все время. И сколько грехов влекут за собой эти хлопоты?»

Друзья мои! По воле Господа обязанности христианина не отделены от обязанности гражданина и члена семьи. Их отделяет сам человек, занимаясь не в порядке, не по мере делами, не совсем важными или и пустыми, и забывая самое важное дело — служение Богу. Всякое звание само по себе заставляет нас только трудиться, а не заставляет ни лгать, ни красть, ни обманывать. Всякое звание само по себе почтенно и заключает в себе побуждения быть благочестивым и святым. Без Твоего благословения, Боже мой, напрасно «трудятся строители»; как бы кто ни устраивал свое счастье, а Твое благословение почивает только на боящихся Тебя. Души слабые боятся и бедности, и голода, которых еще и нет; теряют дух и перед незримыми бедами и допускают до себя толпы грехов. Но и против видимых бед сказано нам: «Если прежде всего будете искать Небесное Царство, все прочее устроится для вас само собой» (см. Мф. 6, 33). Грех — друг ли счастья нашего? Деньги, нажитые ложью, обманом, кражей, еще не вносили с собой ни в один дом прочного благосостояния. Жалуются на нужды жизни. Что это за нужды? Будьте искренни, друзья мои. У вас нужды составлены желаниями страстей алчных, жаждой корысти, или чести, или пустых удовольствий. Осмотритесь, из-за чего допускаете вы отягчать душу грехами так называемой нужды? Грешили и грешат, желая поймать ветер. Оправдаетесь ли вы на Суде Божием, если скажете: «Господи! Мы не обратились к Тебе оттого, что гонялись всю жизнь за суетой?».

Да находят же для себя нужды и такие люди, у которых нет никаких дел, ни гражданских, ни семейных. Чем занято время их? Чем полна жизнь их? Встают, пьют, наряжаются, посещают знакомых, гуляют и так далее. Не правда ли, что эти занятия мелочны, пусты? Но им приписывают важность. «Ни одного из них нельзя, — говорят, — ни отменить, ни отсрочить, ни сократить». О, Боже мой! Нам нужно и все пустое, и все лишнее, и даже вредное душе нашей. Нам как будто некогда заниматься делами Твоими, делами хвалы и благодарения за благодеяния Твои, делами молитвы и покаяния; а достает времени для выполнения прихотей сердца. Дела ждут нас, когда хотим мы удовлетворять потребностям тела, часто и прихотливым; а нельзя будто им ждать нас, когда надобно бы идти в храм Божий и напитать душу, истомленную голодом и жаждой, измученную суетой! После трудов жизни общественной проводят ночь за чтением книги пустой, но не за чтением книги назидательной; проводят другую ночь в забавах самых утомительных, но то же сделать для молитвы — никак нельзя! Несчастное ослепление! Или вечность не дорога? Или дух не выше тела? Для денег, для чести, для удовольствия проводят ночи без сна, забывают даже о пище. А когда дело идет о долге, который наложил на меня Сам Бог, о главной цели, для которой дана мне сама жизнь, у меня недостает времени для занятий этим долгом! О прости, Господи, лукавому сердцу моему лукавства его! Друзья мои! Пока сердце наше не увлекается пристрастиями к земному и временному, дела, налагаемые на нас званием и состоянием, не препятствие спасению нашему. Наши страсти и пристрастия — вот творцы грехов наших! Господь сказал: «Никто не может служить двум господам!» (Мф. 4, 24). Это означает, что если житейское попечение одинаково уважается тобой, как и воля Господа твоего, то ты — не раб Божий, не раб Того, Кого сердце твое должно чтить выше всего. «Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше» (Мф. 6, 21). Если твое сокровище — то, чем дорожишь ты, о чем страстно печешься,— находится на земле, то и сердце твое уже на земле, а не на небе, не у Бога. Итак, храни сердце твое среди дел житейских, берегись, чтобы не привязывалось оно к предметам земным. «Да будут пользующиеся миром, как не пользующиеся», — вот заповедь святого апостола (1 Кор. 7, 31).

У грешников еще одна отговорка в душе, если не на устах! «Еще исправимся», — думают они.

Почему же «исправимся», а не «исправляемся»? Или спасение души нашей нужно нам после и не нужно теперь? Или одно время — собственность Божия, а другое — законная жертва страстям? Или какую-либо часть сил наших можем мы безнаказанно тратить по прихотям сердца? Ни то, ни другое, ни третье. И спасение души нашей стоит того, чтобы заботиться о нем каждый час, и все время со всеми силами нашими должны мы посвящать Богу. Каждый шаг своеволия — оскорбление Господу; каждая минута греха — осуждение нам; каждое движение наше, если оно не сообразно с волей Божией, — вред душе. Дом начал гореть, а хозяин говорит: «Усну и потом потушу». Что грех, как не огонь? Бог зовет грешника к Себе, Он готов на помощь к нему со Своей благодатью, а грешник говорит: «Успею пойти». Не дерзость ли это нечестивая? «Или пренебрегаешь богатством благости Его, кротости и долготерпения Его, не разумея, что благость Божия ведет тебя к покаянию?» (Рим. 2, 4). Боже мой! Боже мой! Так ли живут рабы Твои, как я? Они день и ночь в подвигах для Тебя, день и ночь в борьбе с разными движениями греха. Если и случится, что обольщение греха увлечет их душу со стражи духовной, как спешат они стать на прежнее место! Сколько горя, сколько скорби перенесет душа их за допущенный грех! Нафан обличил Давида во грехе, и Давид в тот же час стал лить слезы раскаяния. Иона явился в Ниневию с вестью о гневе Божием, и ниневитяне в тот же день облеклись во вретище и посыпали пеплом головы свои. Закхей, лишь только посетил его Господь, отдает половину имения нищим и платит за обиды вчетверо (Лк. 19, 1-10). Один взгляд укоряющей любви на Петра, и Петр, «выйдя вон, горько заплакал» (Лк. 22, 61-62). Вот что значит искренне желать исправления своего! Бедная душа моя! Дорого ли тебе блаженство вечное? Если дорого, зачем тратишь без пользы себе время, ценой которого могла бы купить большую меру блаженства? Зачем не готовишься к нему как можно лучше? Что ждет тебя?

«Исправимся после!» Разве некто нас уверил, что нам дадут это «после»? Какой пророк открыл, что путь жизни нашей еще долго продлится? Знаем ли, что случится с нами завтра? Знаем ли, что ныне же к вечеру не положат нас в гроб? Молодость лет, цветущее здоровье обещают еще немало дней? А будто не случалось нам видеть или слышать, что и крепкие юноши расставались с жизнью и свежую молодость косила смерть, как траву? Мечты наши не задержат в нас жизни; на том ложе, на котором составлялись планы на несколько лет деятельности, мечтатель заснул сном беспробудным. И желание жизни не даст нам жизни; закрывались глаза навеки и среди такого счастья, где все заставляло желать жить. Можем ли считать собственностью то, что вовсе не принадлежит нам? Времена и годы — во власти Вечного Владыки. Он дал нам прошлое, дает настоящее время — это Его дар. Он дает настоящее с тем, чтобы исправились мы во грехах прошлого времени. Пользуйся же тем, что дано. «Ходите, пока есть свет, чтобы не объяла вас тьма» (Ин. 12, 35).

«Исправимся после!» Когда же? В старости? Не значит ли это, что исправимся мы тогда, когда силы души и тела еще более испорчены будут грехом, и не исправляемся теперь, когда еще много жизни в душе и теле? Преуспевание во грехе совершается в нас и без усилий наших. Злые мысли, преступные желания, вредные похоти плодятся сами собой на худой почве души нашей. Бездействие для добра открывает им свободу и дает усиливаться со дня на день. Не истреби худой мысли — рождается дурное желание. Оставил без внимания грешное желание — является дело черное. А там, смотри, является и наклонность ко греху, а там и привычка к нему, привычка, которая так легко становится второй природой. Всякий грех без противодействия ему возрастает с годами и ослабляет собой силы души. Что же значит: «Исправимся в старости»? Больной говорит врачу: «Оставьте меня, успею принять лекарство, когда мне будет очень тяжело». Исправимся в старости? Ах! Если не исправляемся теперь, застаревшие привычки ко греху так же трудно будет исправлять, как трудно выпрямлять самое кривое дерево. «Благо мужу, когда он в юности своей несет иго» (Плач. 3, 27). Он счастлив уже и потому, что вместо ига греховного возложил на себя иго святое и отклонил от себя ряд грехов, готовящихся для него. Он счастлив тем, что с ранних лет начал борьбу с грехом, не усилив зла потворством ему, не подавив семян добра, посеянных благодатью. Старость постоянна в правилах, зрела в мыслях, не любит рассеянности, не занимается пустым, заботлива о молитве и вечности, но все это тогда, когда годы юности и мужества прошли со страхом Божиим в сердце, с благоговением в душе к святой вере. Иначе она гниет во грехах. «Исправимся в старости!» Это то же, что жизнь тощую, гнилую, больную от грехов посвятим мы Богу. О, Боже Праведный! Ты негодовал на приносивших Тебе в жертву «слепое, хромое, больное» (Мал. 1, 8). А вот люди еще не приносят, а только обещают принести такую же жертву: слепую, хромую, больную старость! «Доколе же, Господи, раздражит Тебя грешник?» (Пс. 9, 25).

«Исправимся — и впереди время!» Но кто говорит это? Кто обещает себе жизнь впереди? Грешник, которого жизнь съедена грехами. Какое жалкое легкомыслие! Нет, если для кого, то для нечестивого нет времени впереди. «Страх Господень прибавляет дней, лета же нечестивых сократятся» (Притч. 10, 27). «От плода праведности вырастает древо жизни, но отъемлются внезапно души беззаконных» (Притч. 11, 30). Да слышит беззаконный, что говорится о нем. Вот рухнет дерево твоей жизни: оно все испорчено тлей грехов, изъедено ядами страстей. Не пророк я, но и не свое говорю; говорю то, что давно сказал Бог. Удар — и все для тебя кончится. Спеши собраться в дальний путь, спеши устроить, сколько можешь, дела души твоей: «Ибо умираешь и не будешь жить» (Ис. 38, 1). Суд Божий против тебя. «Уже и секира при корне дерев лежит. Всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь» (Мф. 3, 10).

Грешники! Вам остается плакать пред Господом, чаще представлять смерть и Страшный Суд Божий. Легкомыслие и без того много губило вас; надобно расстаться с ним. Страсти испортили и ум, и сердце и желания ваши; надобно разорвать связь и с ними. Время перестать быть врагами себе самим. «Смотрите, поступайте осторожно, дорожа временем, потому что дни лукавы» (Еф. 5, 15-16).

11. Принадлежность покаяния: самоиспытание

«Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное.» (Мф. 4, 17)

Так проповедовал на земле Сын Божий! Так начал Он проповеди Свои к грешным детям земли! И как действенна была тогда проповедь Его! Какую перемену, какое сильное движение произвела она в слушателях! Сам Он, Свидетель Верный, Сын Божий, говорит: «От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное силою берется, и настойчивые искатели получают его» (Мф. 11, 12).

Грешники наших времен! Проповедь Сына Божия звучит и для вашего слуха. Сколько раз вы слышите ее в храме! Сколько раз повторяют вам ее ваши духовные пастыри! Неужели и эта сильная проповедь оказывается без действия на вашу душу? Не потерялась ли сила ее от времени? Быть не может — слово Вечного Бога останется вечно сильным словом. Если же не сильно оно для вас, это может зависеть только от вас самих, от вашего невнимания к себе и к Слову Божию. Когда же конец невниманию вашему? Когда конец холодности к вашему опасному положению и к Слову Творца вашего? Грешники! Вам говорит Сын Божий: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное». Страшно не слушать Сына Божия.

Чего же Он ожидает от вас? Если путник идет не по своей дороге и ему говорят о том, то ему надобно прийти в себя, сообразить, какая дорога ведет к цели его и какой он идет. «Покайтесь, — внушается грешникам, — перемените путь ваш». Итак, грешник должен прийти в себя, должен осмотреться, кто он таков, каким путем идет и куда должен идти. Казалось бы, нетрудное дело — видеть и знать, там ли мы идем, где должны идти, в чем жизнь наша несогласна с данными правилами, в каких отношениях душа уклонилась от воли Божией — вечного и непреложного закона для всего. Кто ближе к нам, чем мы сами? Как же не знать нам самих себя? Но оттого-то далеко и уклонились мы от воли Божией, что не понимаем самих себя. То ли было бы, «если бы мы судили сами себя?» (1 Кор. 11, 31). Теперь же нелегко, трудно узнать себя. Столько лет проведено в забытьи о себе, в суете и развлечении, в хлопотах непрерывных обо всем, за исключением души своей! Как знать себя? Как не встретить затруднений при первом опыте самоиспытания? Вот дети мира являются к духовнику на исповедь — и не знают, что сказать им о себе? Они многое знают о том, что около них, но мало из того, что происходило в них самих. Знают дела чужие, даже дела тех, которых никогда не видали, но не довольно знают свои дела, свои грехи. Они умеют считать деньги и взвешивать личные обиды, но не умеют они ни сосчитать, ни взвесить своих беззаконий. Печальное состояние! Грешники! Худо вы видите себя, а видеть надобно. Что же остается вам делать? Прежде всего внимательно смотреть на себя. Отвратите взор ваш от суетного мира, соберите рассеянные суетой мысли, остановите, удержите их на одном — на самих себе, на своих грехах, ошибках, преступлениях. Пока мысли и сердце ваше заняты делами, вещами, впечатлениями земной жизни, нельзя вам рассмотреть самих себя. Теперь вы худо видите себя, но чем долее, чем внимательнее будете смотреть на себя в верное зеркало закона Божия, тем более, тем яснее будете видеть себя.

Входя в самих себя, прежде всего должны мы обозреть тяжкие грехи свои; но не с тем, чтобы оставить без внимания малые грехи. Чем опаснее, чем важнее грех, тем более должны мы бояться его, тем скорее должны освободиться от него. Грехи против Бога и Христа Господа, без сомнения, важнее, чем против ближних наших. Грехи против личного звания и состояния нашего строже взыщутся с нас на Суде Божием, чем те, которыми оскорбляются обязанности, общие для нас с другими. Грехи те, которые мы повторяем часто, без угрызения совести, без тревоги в душе, опаснее для души, чем другие, так как показывают собой ослабление духовной жизненности, духовное омертвение. Преобладающая страсть — самая опасная страсть, самый тяжкий грех; из нее, как из корня, возникают целые ряды грехов. Пересмотрите же внимательно, какие важные обязанности нарушены вами. Отыщите, какой грех господствует в душе вашей, вызывая за собой многие другие грехи. Рассмотрите действия привычных грехов на душу вашу. Суд Божий определяет награду и за малые добрые дела, например за стакан холодной воды, поданный во имя Господа. Но он же потребует ответа и за малые грехи, например за праздное слово. «Говорю вам, — учит Спаситель, — что за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день Суда» (Мф. 12, 36). Потому, испытывая совесть свою, должны мы смотреть и на все те проступки, которые казались малыми, — тем более, что, может быть, на деле иные из них окажутся не так малы, как мы думали; может быть, в общей сложности число их окажется так велико, что страшно нам станет за них.

Верный закону и совести судья входит с полным вниманием в дела преступника. Он не довольствуется общим признанием в преступлении, а силой закона вынуждает преступника изложить все подробности, все обстоятельства преступления: спрашивает о месте, о времени, об участниках, о средствах преступления, обо всех обстоятельствах, которые придают более или менее веса преступлению. Поставим и мы душу свою перед зеркалом совести и закона Божия и с тем же вниманием разберем все обстоятельства преступных дел наших. Потребуем ответа у самих себя: где, когда, в каком виде учинен нами тот или другой грех? Праздное слово в доме и праздное слово в храме — не одно и то же. Насмешка над делом человеческим и насмешка над верой или словом Божиим — вещи разные. Невоздержание в простой день и невоздержание в пост, установленный Церковью, не одинаково важны. Ты сознаешься, что завидуешь ближнему. Разбери, какого вида твоя зависть? Печален ли ты только от того, что не имеешь блестящих его качеств и успехов? Или ты желаешь неприятной перемены в судьбе его? Или, может быть, ты делал опыты к тому, чтобы подорвать происками счастье его? Зависть первого рода не так тяжка, как зависть последняя. Совершен грех, тяжкий сам по себе; но, если он совершен в виду другого, им заразился другой. Рассмотри еще, не хвалился ли ты тем же пороком перед многими? Не рисовал ли соблазнительную картину греха перед другими, тогда как те заняты были благочестивыми мыслями и упражнениями? Если так — ты отравлял их мысли, чувства, воображение, душу. Чем обширнее влияние примера нашего на других, тем хуже для нас от наших грехов.

В сознании грехов наших должны мы быть вполне искренни. «Горе называющим злое добрым и доброе злым» (Ис. 5, 20). Какая надежда на исцеление души, когда она видит худые дела, но хочет дать им вид сносный, если не совсем приятный? Какая надежда на исцеление души, когда она не признает всей красоты добродетелей небесных и ставит в ряд с ними свои дела, очерненные намерениями преступными? Господи! «Не уклони сердце мое к словам лукавым, для измышления извинения во грехах» (Пс. 140, 4). Отчего мы бываем неискренни в признании грехов своих? От самолюбия, от того самолюбия, которое составляет постоянную вражду человека с Богом, и следовательно, есть самое страшное зло в нас. Самолюбию тяжело видеть безобразие наше. Потому оно выдумывает разные извинения грехам нашим. То указывает на слабость нашу, как будто святые не были такими же людьми, как и мы с тобой, брат мой. То увольняет нас от ответа за опущения и проступки, по множеству дел и забот, тогда как назначено всему время, тогда как самая большая часть наших забот принята нами на себя только в угоду страстям. То ссылается в извинение наше на связи житейские, как будто не сами же вступили мы в эти связи, как будто держали нас в этих связях, как в цепях. Кающийся грешник! Ты стоишь пред Богом, Он видит все движения души твоей. К чему же закрывать тебе грехи свои извинениями? Ты не скроешь их ничем от Всевидящего и только прибавишь к ним новый грех — лукавство самолюбия, враждебного Богу. Страшись самолюбия и дел его. Самолюбие любит покой и лень, и оно-то не хочет допустить нас до того, чтобы, выставляя грехи свои без всякого покрова, тревожились мы гнусностью их и ссорились с самими собой. О! Надобно много иметь внимания к себе, чтобы самолюбие не ослабляло в нас решимости на искренний суд о самих себе. Если ты оклеветал другого, не дозволяй самолюбию таить от тебя и того, что к тому побудила тебя оскорбленная гордость или зависть к преимуществам другого. Не дозволяй самолюбию закрывать от тебя грехи, но строго отыскивай в душе причины грехов, выставляй их перед собой, как бы отвратительны они ни были. Надобно иметь мужество, чтобы поражать гордость свою нещадным раскрытием грехов. Не думайте, что вы слишком увеличите мрачность дел своих темными красками. Поверьте, самолюбие успеет скрыть от вас много черного в делах ваших, успеет бросить краски свои в ваше изображение дел и изменить вид их. Тяжело вам видеть себя в позорном виде? Не отстраняйте от души этой тяжести. Поверьте, самолюбие много облегчает тяжесть вашу. Зачем вам действовать заодно с врагом души? Искреннему покаянию нашему будут радоваться на небе, и Отец Небесный со светлым лицом встретит возвращающегося к Нему сына.

Господи! Пошли нам помощь Твою для совершения полного и искреннего самоиспытания, во славу имени Твоего святого.

12. Сокрушение о грехах, одушевляемое верой, и решимость оставить грехи

«Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное.» (Мф. 4, 17)

Для достойной исповеди необходимо, как видели вы, полное и искреннее признание грехов своих. Но все ли дело исповеди состоит в сознании греховности своей? Нет, не все, далеко не все. При сознании грехов необходимы еще сердечное сокрушение о грехах, соединенное с верой в Искупителя, и твердая решимость жить свято.

Необходимо сокрушение о грехах. Кто искренно и вполне сознает греховность свою, быть не может, чтобы не почувствовал тот скорби о грехах. Холодность, равнодушие к своему состоянию в грешнике означает, что он не сознает себя грешником, не видит своего положения. Иначе можно ли быть равнодушным при ясном взоре на опасное свое положение? Что такое грех? Преступление закона Божия, оскорбление величия Божия. Но, оскорбляя Всеблагого Бога, нашего Творца и Промыслителя, нашего Спасителя и Утешителя, столько сделавшего для нашего вечного спасения, разве можем мы оставаться спокойными, нераскаявшись? Что такое грех? Это яд души, это разрушение высокого создания Божия. Нет зла, нет несчастья, нет бедствия, которое было бы гибельнее греха. Что такое грех? Безобразен вид мертвеца — гораздо хуже душа грешная. Грех грабит нас, лишает даров Божиих, покрывает душу гнойными струпьями, истомляет ее страстями, наполняет зловонием нечистот. «Блажен бодрствующий и хранящий одежду свою, чтобы не ходить ему нагим, и чтобы не увидели срамоты его» (Откр. 16, 15). Чего ждем мы от грехов в будущем? Там, за гробом, целая вечность мук ожидает грешника. И грешник не трепещет, и грешник не стонет, и грешник спокоен. О! Это не в порядке природы, этому быть нельзя, пока жива душа. Будите душу свою, если спит она; будите, пока не заснула сном мертвым. Пока тело живо, оно чувствует каждое прикосновение внешнее, тем более — удары, тем более — раны. Точно так же, пока жива душа, она должна чувствовать скорбь при потрясении ее грехами, при нарушении ее грехами, при нарушении ее порядка беззакониями. Если же не чувствует того, страшно положение ее. Вот почему Бог внимает слезам души о грехах ее. Душа, плачущая о грехах, еще не вышла из порядка богосозданной природы. Потому-то положение того, кто радуется о грехе, — вы понимаете, кого разумею я, — совершенно безнадежно.

Что свидетельствует нам Священное Писание о тех, кто приносил истинное покаяние? Кающийся Давид, поражаемый наказаниями за грехи, вопиет: «Услышь, Господи, молитву мою и внемли воплю моему; не будь безмолвен к слезам моим, ибо странник я у Тебя и пришлец, как и все отцы мои. Отступи от меня, чтобы я мог подкрепиться.» (Пс. 38, 13-14). К чему призывал Бог иудеев, возвращая их от путей греха? Он говорил им: «Обратитесь ко Мне всем сердцем, в посте, и в плаче, и в рыдании, расторгните сердца ваши, а не одежды ваши» (Иоил. 2, 12-13). Вспомните грешницу, как обливала она слезами ноги Спасителя и отирала волосами головы своей (Лк. 7, 37-38). Вспомните, как Петр, поколебавшийся в твердости любви своей к Спасителю, «выйдя вон, плакал горько» (Мф. 26, 75). Вспомните, как мытарь приносил покаянную свою молитву. «Мытарь же, стоя вдали, не смел даже поднять глаз на небо, но, ударяя себя в грудь, говорил: «Боже, будь милостив ко мне, грешнику!» (Лк. 18, 13). Так, братья мои, совершается искреннее покаяние. Не довольно говорить словами: «Грешен я», надобно, чтобы говорило это сердце, говорило стонами и вздохами, говорило полным самоунижением своим. Потому все, похожее на возвышение себя перед другим, все, похожее на вражду с братом, не имеет места в кающейся душе. Она полна скорби о своих грехах и не знает, кто мог бы обидеть ее, для которой сама жизнь — милость незаслуженная. Такое покаяние — верное врачевство душе. В этом уверяет нас своим словом апостол Павел. «Ибо печаль ради Бога, — говорит он, — производит неизменное покаяние ко спасению» (2 Кор. 7, 10), то есть печаль ради Бога производит неоплакиваемую перемену во спасение. И Сам Господь говорит: «За грех Я немного опечалил его, и видел, что он опечалился и пошел скорбный, и исцелил пути его» (Ис. 57, 17-18).

Скорбь христианина о грехе его должна быть соединена с верой. «Покайтесь и веруйте в Евангелие», — так говорит Господь наш. Без веры Евангельской, без веры христианской, скорбь о грехе приведет ли к спасению? Нет. Она может даже перейти в отчаяние, в ожесточение души, состояние самое пагубное. Без веры она не оправдание нам. Что значит скорбь самая тяжкая перед тяжестью оскорбления, какое наносим мы грехами своими величию Божию? Все лучшее ее ограничивается тем только, что она есть плод сознания грехов наших. А где же жертва, которую должен принести грешник оскорбленной правде и святости Божией? Так, друзья мои, не подвиги нашего покаяния доставляют нам прощение грехов, но та Жертва, которая принесена на Кресте Спасителем нашим, Господом Иисусом. Бесценная Кровь Агнца Божия очищает нас от всякого греха. Без твердой надежды на заслуги Искупителя не ожидайте ни прощения себе, ни исцеления духовных немощей своих. «Кто не будет веровать, осужден будет» (Мк. 16, 16). Так взирай, неуклонно взирай, кающийся христианин, на распятого Спасителя твоего. Пред Ним проливай слезы раскаяния о твоем невнимании к благодеяниям Отца Небесного, о нечестии сердца твоего, блуждающего по распутьям греха, о том расстройстве души твоей, какое причинили ей грехи твои. При взоре на распятого Спасителя скорбь твоя о грехах глубже проникнет в сердце твое, а вместе она будет скорбью живительной для души. Скорбящая о грехах душа видит, Кем пренебрегала она, исполняя желания страстей нечистых. Она пренебрегала Сыном Божиим, купившим ее Кровью Своей для дел святых, она не исполняла воли распятого Господа, она не внимала внушениям Духа благодати. О! Велика вина твоя, грешник, пред Спасителем твоим. Но Он и после того — Спаситель твой. Цена Крови Его, пролитой на Кресте, простирается на все времена, на все века, на всех людей. «Дети мои, — говорит нам святой апостол Его, — да не согрешаете; а если бы кто согрешил, то мы имеем Ходатая пред Отцом, Иисуса Христа, Праведника. Он — очищение грехов наших, и не только наших, а и всего мира» (1 Ин. 2, 1-2). И другой апостол учит: «Сей, как пребывающий вечно, имеет и священство непреходящее. Посему и может всегда спасать приходящих через Него к Богу, будучи всегда жив, чтобы ходатайствовать за них» (Евр. 7, 24-25). Итак, вот твой Защитник перед правдой Отца Небесного, кающаяся душа. Тяжки грехи твои, но есть Ходатай за тебя перед правдой Божией, есть Ходатай не только за наши с тобой грехи, но и за грехи целого мира. Молись и плачь пред Крестом Его. При таком Ходатае, Какого имеем мы, быть не может, чтобы слезные молитвы наши остались бесплодными. Вера в Искупителя, пробужденная скорбью о виновности души твоей, низведет на тебя благословение неба, отверстого заслугами Искупителя.

Господь Иисус, Небесный Врач души и тела, при встрече с больным иерусалимским, страдавшим тридцать восемь лет, прежде нежели осенил его целебной силой, спросил: «Хочешь ли быть здоровым?» Больной отвечал: «Хочу, Господи», и стал здоровым (Ин. 5, 6-7). Так, братья мои, и при исцелении больной души необходимо с нашей стороны твердое желание быть здоровыми по душе. Нужно беспристрастное рассмотрение дел наших, нужна скорбь о грехах, одушевленная верой. Но нужна также, необходимо нужна и твердая решимость не грешить более. Если бы не было этой решимости в кающемся, это значило бы, что в нем нет ни искреннего убеждения в пагубе греха, ни искренней скорби о виновности своей. Одно с другим в связи необходимой. Грехи наши — страшные язвы наши, от которых хочет исцелиться кающийся грешник. Если не лжет он, то надобно, чтобы готов он был принять самые горькие лекарства, согласен был даже на отсечение члена. Он должен решиться прервать все связи с грехом, чего бы то ни стоило ему. Спаситель сказал: «Никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царства Божия» (Лк. 9, 62). По отношению к кающемуся это не означает того, что будто он, при всей немощи природы, впоследствии не может подвергаться ошибкам, а то, что во время раскаяния необходимо должно быть в нем твердое желание не повторять прежних грехов. Если мы в то же время, как обращаемся к Богу, озираемся душой на идолов сердца нашего, если во время раскаяния в нас чувствуется неохота, неискренняя решимость расстаться с преступными привязанностями души, с обольстительными приманками греха, положение наше худо, мы не на пути к Царству Божию, в нас нет искреннего раскаяния. Если грехи наши — предмет праведного гнева Божия, то, желая примириться с Богом, должны мы отречься от них со всей твердостью, как бы они ни были приятны нам. Что сказали бы вы о виновном сыне, когда бы он, в виде раскаивающегося, говорил отцу: «Я жестоко оскорбил тебя, родитель, но огорчение, нанесенное тебе, так приятно заняло меня, что не отказываюсь и впредь причинять тебе неприятности»? Не правда ли, что это была бы дерзость, а не сознание в вине? Как же ты, грешник, являясь с раскаянием пред Богом, можешь говорить: «Я не могу, я не думаю расстаться с грехами»? Не то же ли это значит, как сказал бы ты: «Виновен я пред Тобой, Отец Небесный, много оскорблял я Тебя делами своими, но не прочь я и впредь оскорблять Тебя, так как это доставит мне приятное развлечение, а мне жаль расстаться с приятным». Бойся, душа моя, Суда Божия! Жена Лотова за то, что оглянулась на города, обреченные на погибель, превращена в столп соляной. Посмотрите, друзья мои, как каялся Закхей, наживший богатство не без греха. «Господи, — говорил он, — половину имения моего я отдам нищим и, если кого чем обидел, воздам вчетверо» (Лк. 19, 18). Вот твердая решимость жить для Бога, а не для греха! Так, необходимо, чтобы в глубине кающейся души раздавался голос: «Хочу я, Господи, здоров быть, хочу сбросить с себя греховное рабство, в каком был до сих пор. Отвращаюсь дел тьмы и разврата, хочу быть хотя бы в числе последних рабов Твоих, но Тебе служить. Готов переносить лишения и скорби, только бы не быть вдали от Тебя, Надежда и Владыка мой! Подай мне, Боже мой, силу побеждать искушения греха и хранить святые заповеди Твои». Такой твердой решимостью заключается дело обращения от греха к Богу и должна начаться новая, благодатная жизнь.

Отец Небесный! Да приидет Царствие Твое! Аминь.

The post 🎧Филарет Черниговский (Гумилевский). Глас Божий к грешнику (слушать (озвучено Никой) и читать) appeared first on НИ-КА.

1. Слово на день Рождества Христова: о значении ангельской песни.
2. Слово в день Рождества Христова: о суете подражания правилам мира.
3. Слово в Рождество Христово: о несогласии жизни с знаниями и примирении их.

4. Слово на новый год и обрезание Господне: полезно ли для нас знать будущее.
5. Слово на Обрезание Господне в новолетие: в Твоей руке дни мои.
6. Слово на новый год: только в христианстве возможно совершенствование
7. Слово в навечерие нового года: о чем говорит предел двух годов.

8. Слово в день Богоявления Господня: о Богоявлениях.

9. Беседа на праздник Сретения Господня, на литургии: (Лук.2, 36-38).
10. Беседа в день Сретения Господня, на всенощном бдении: (Лук. 9, 22-35)

11. Слово на Великий Пяток: о любви пострадавшей за всех.
12. Слово на Великий Пяток: о тайне страждущего Богочеловека.
13. Слово в Великий Пяток: за что пострадал Иисус Христос.

14. Слово в первый день св. Пасхи: Воскресение Спасителя есть одно из твердых оснований веры, надежды и любви.
15. Беседа на Евангелие, читаемое в первый день Пасхи на вечерни: (Иоан.20, 19-25).

16. Беседа во второй день Святой Пасхи: во гробе плотью и пр.

17. Слово в день Вознесения  Господня: зачем некоторые удаляются в пустыни.
18. Слово на Вознесение Господне: значение вознесения Господня.
19. Слово на день Вознесения Господня: о горнем помышляйте, а не о земном
20. Слово в день Вознесения Господня: о долге возноситься на небо.

21. Беседа в День Пятидесятницы (Деян. 2:1—13). (О самом пришествии Святаго Духа)
22. Слово в день сошествия Святаго Духа: духа не угашайте. («Духа не угашайте» (1 Сол. 5:19))

23. Слово в день Святаго Духа: сравнение действия духа, иже от Бога, с действиями духа мира. («Но мы приняли не духа мира сего, а Духа от Бога» (1Кор. 2:12))
24. Слово в день Святаго Духа: как готовились апостолы к принятию св. Духа.

25. Слово в день Преображения Господня: о значении скорбей для счастия.
26. Слово в день Преображения Господня: что должна производить в нас мысль о преображении Господа.
27. Слово на Преображение Господне: важность иноческого общежития.

28. Слово в 16 день августа: о горячем усердии к Богу.
29. Слово в 16 день августа: благое употребление зрения.
30. Слово в день Воздвижения Креста Господня: Христос распятый — Божия сила и Божия Премудрость.

1. Слово на день Рождества Христова: о значении ангельской песни.

 «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!» (Лук. 2, 14).

В  глубокую ночь ангел Господний является пастырям и возвещает радость, «ибо ныне родился вам Спаситель, Который есть Христос Господь». И внезапно с проповедью ангельскою соединяется песнь воинств ангельских. «И внезапно явилось с Ангелом многочисленное воинство небесное, славящее Бога»

  Если небесные воинства поют песнь: естественно ожидать, что это есть песнь многозначительная. Если ангелы в такое неожиданное время, во время покоя ночного, поют песнь: конечно эта песнь достойна благоговейного внимания. Если та же песнь, хотя и ночью, но возглашается в слух земли: как жителям земли не слушать ее?

И однако тогда, как небесные воинства торжествовали рождение Спасителя земли, весь мир земной, за исключением нескольких стражей стада, погружен был в сон, и не слыхал славословия небесного, не внимал песне ангельской.

Не продремать бы и нам, братья, славословия ангельского. Правда, нас часто оглашают им. Но тем стыднее, если не совсем ясно понимаем его.

«Слава в вышних Богу». Почему теперь говорят о славе в вышних, если говорят о славе Божией? Когда же Бог был без славы? Он не был бы и Богом, если бы не имел когда-либо славы? Он есть Бог славы (Дян.7,2) во внутренней своей жизни, в жизни Триединого. Он есть Бог славы и в творениях своих, которые создал Он для того, чтобы были они причастниками славы Его, составляющей блаженство и совершенство их. Потому-то в высотах небесных тысячи тысячей ангелов не  имеют покоя, воспевая славу Триипостасного. Слава Божия так велика и так много изливает мира и радости на все, к чему касается, что самые чистые и крепкие духи не в состоянии обнять восторгами блаженства, разливаемого славою Божией. Почему же призывают вышних славить Бога?

Как естественно славе совершенств Божиих открываться в особенных внешних делах: так естественно, что бы особенная хвала возносилась Всесовершенному небесными силами, когда видят они особенное проявление совершенств Вышнего. Так было при сотворении мира: все воинства неба прославили тогда всемогущество, мудрость и благость Творца. «Когда Я полагал основания земли, при общем ликовании утренних звезд, говорит Господь к Иову, когда все сыны Божии восклицали от радости» (Иов. 38, 4—7). Так было и теперь, когда «родился вам Спаситель, Который есть Христос Господь». Чему же радуются небесные духи? Ангел небесный возвестил земле о первом проявлении спасения земли. Но тайна Божия о спасения людей раскрылась не через ангелов; напротив, в полноте света и величия своего она достигла самых ангелов не иначе, как через людей. «Дабы ныне соделалась известною, говорит апостол, через Церковь начальствам и властям на небесах», т. е. обществом верующих людей, «многоразличная премудрость Божия, по предвечному определению, которое Он исполнил во Христе Иисусе, Господе нашем» (Еф.3,10).

Что же славят ангелы в слух пастырей? В чем видят они особенную славу Бога? В том, что родился людям Спаситель Христос Господь. Так велика слава Божия в Спасителе людей при первом ее явлении! И апостол говорит: «великая благочестия тайна: Бог явился во плоти». Уже одно явление, Бога во плоти великая тайна, великое дело непостижимого снисхождения Божия к тварям. Небесным воинствам известно было несчастное положение падшего человечества, им известно было, что виновное человечество—предмет негодования правды Божией. Но вот беспредельная любовь Божия нисходит к человекам в тихом сиянии мира и благоволения. И ангелы славят славу непостижимой любви Божией.

От чего ангелы заняты славою, касающеюся не их, а человеков? От того, что мир ангелов святых есть мир любви. «Бывает радость у Ангелов Божиих и об одном грешнике кающемся» (Лук.15,10). Какая же была радость им, когда узнали они о рождении Спасителя всех человеков!

Ангелы призывают вышних славить Бога, но славословием их оглашается и мир земной, без сомненья, для того, чтобы и жители земли, по примеру ангелов, прославляли Бога. Повторяйте, братья, чаще повторяйте в сии дни ангельское славословие. Посещайте усердно храм Божий, чтобы слушать там ангельские хвалы Богу и стойте в храме так, чтобы слышать их всею душою. Особенно берегитесь, не заглушалась бы ангельская хвала, по выходе из храма, суетными беседами, говором страстей, весельем грехов, песнями, растлевающими небесную чистоту души. «Я прославлю прославляющих Меня, говорит Господь, а бесславящие Меня будут посрамлены» (Цар.2, 30).

«И на земле мир», поют ангелы. Что это за мир? Был некогда мир на земле, когда владыка земли повиновался воле Творца своего. Но этот мир давно оставил землю. Прельщенный духом тьмы, человек воспротивился воле Господа и отнял у земли мир. Человек, став грешником, прервал мир с Богом; Святый не может иметь общения с грехом. Открылась брань внутри человека, между духом и плотью. Открылась брань между людьми, земля обагрилась кровью Авеля. Открылась борьба в вещественной природе: земля стала терзаться землетрясениями и бурями, громами и бедствиями разного рода. Могут ли чистые духи, духи любви и мира, без скорби смотреть на такое состоите земного мира? И потому-то радуются они, когда видят что возвращается земле мир.

Любовь Сына Божия приняла на себя возвратить земле потерянный ею мир. Давно Исаия предвозвещал явление на земле Начальника мира (Ис.9,6). И Давид говорил о ком-то: «во дни Его процветет праведник, и будет обилие мира» (Псал.71,7). И вот после долгого ряда веков является ожиданный Спаситель Христос Господь. «Он спасет людей Своих от грехов их», говорил о Нем ангел Иосифу. Если же спасет Он от грехов: то это то же, что возвратить людям мир, так как начальная причина всех неустройств земли—один грех.

Но где же, скажут, мир на земле? Да, полный мир может открыться не иначе, как на новой земле, а не на нашей грешной. Он откроется тогда, когда упразднится последний враг наш—смерть. Между тем желаете ли видеть, как сила Христа Господа и на нашей земле водворяет; чудный мир, хотя только частный. Посмотрите на жизнь святых Божиих. Лютые звери послушны им были, как овечки; лев пасся у ног их вместе с ягненком; не вредил им ни яд, ни огонь и по воде ходили они, как по суше. Ясно, что земля наша могла бы цвести миром, какого только можно желать до окончательной победы добра над злом. Откуда же между нами волнения и неустройства? От страстей наших: они вносят в общества наши ссору и брань, раздор и расстройства, обиды и убийства. О, почтим, по крайней мере дни явленья на земле Владыки мира искренним миролюбием, взаимною уступчивостью, не делая ничего по тщеславию, а в духе смирения почитая один другого лучшим себя (Фил.2,3). Пусть умолкнет в нас хотя на время самолюбие наше, которое так много тревог делает в жизни нашей, так много бед вводит и в тесные и в обширные круги связей наших.

«В человеках благоволение», возвещают ангелы. Чье благоволение? Божье. На небе не то, что на земле; там дорожат только благоволением Божием. И так ангелы возвещают о благоволении Божием к людям. Какая неожиданная радость!

Бог, по беспредельной Своей святости, «ненавидит всякое беззаконие» (Псал.5,5.6). Он есть самая святость и только к святому обращена любовь Его, только к благому — благоволение Его. Благоволить к греху Он также не может, как не любит греха. Потому грешный род человеческий, со времени первого греха своего, подвергся гневу Божью, удален от милостивого взора любви Божьей. Если же, как говорит ангел проповедник, родился людям «Спаситель Христос Господь»: то это тоже, что Бог обратился к людям с своим благоволением. Как это случилось, что Святый обратился благоволением к грешным? Как примирилась правда с виновными людьми? Ангелы не объясняют. Отчего не объясняют? От того, имеем право сказать, что сами не знают; от того, что тайна искупительных страданий Сына Божья еще не явилась в точном ее виде. Довольно пока для людей, когда довольно и для ангелов, что проповедуется «благоволение» Божье к человекам.

Сетующая о грехах своих душа! страшна, грозна для тебя святость Божия, при множестве грехов твоих! Сохраняй святой страх в глубине своей,—он избавит тебя от многого. Но слышишь, ангельские лики поют: «в человеках благоволение». Святые ангелы не могут говорить неверного. Повергнись же с душевною ношею твоею пред Христом Господом. Если ради Его благоволение Божье к людям: то конечно не исключена и ты из того числа. Повергнись со всеми грехами твоими пред Спасителем: если от Него спасенье для всех, то конечно и для тебя. Нет у тебя молитвы, нет сокрушения сердечного, что ж? Такою и повергайся пред Ним. Взывай пред Ним: Ты одна моя надежда, Христе Спасителю; укрой меня от праведного гнева Божия, который вызывают против меня грехи мои! О Тебе благоволение Божье к людям; обрати и ко мне недостойному благоволение Отца небесного.

Сыны Росии! благоволение Отца небесного испытали мы и в 

судьбах отчизны нашей, так дивно спасенной, так дивно прославленной во дни бдагословенного Александра. Да не изглаждается из сердец наших благодарная память о благоволении небесном к родине нашей. Не забудем, что только тогда, как сердца наши отверзты хвалами величию Божию, мольбами о помощи небесной, только тогда нисходит на нас сила Божия и творит в немощных дела дивные.

Мудрость и сила небесная, воплотившаяся для нас! Ты нас научи, Ты подай нам чувства и силу, чтобы устами и сердцем пели мы ангельскую песнь: слава в вышних Богу! на земле мир и к нам грешным благоволение! Аминь.

2. Слово в день Рождества Христова: о суете подражания правилам мира.

«И вот вам знак: вы найдете Младенца в пеленах, лежащего в яслях» (Лук. 2.12).

Вот какое дает знамение небесный посланник о родившемся Христе Господе! Вот в каком виде надлежало узреть Того, Кто должен спасти Израиля и весь мир! «И вот вам знак: вы найдете Младенца в пеленах, лежащего в яслях». Вертеп бессловесных служит царственным домом Его и ясли— престолы, льняные пелены Девы составляют знаки царского величия и славы Его. «Бог крепкий, Отец вечности, Князь мира» (Исая 9,6)—является в мир, как последний из сынов Адамовых. Бедные пастыри — первые от лица земли приветствуют Господа с славным явлением в мир. Волхвы от востока приносят Ему дары: но и у сих послов к великому Царю не видно великолепия послов. Так Господь славы является на земле, среди своих подданных!

Сколько, слушатели, назидательных мыслей, сколько наставлений преподает нам такое явление Господа славы в мир! Смирение Его посрамляет надменную гордость нашу. Убожество Его порицает расточительную нашу роскошь. Крайняя нищета Его осуждаешь ненасытную в наслаждениях чувственность нашу. Ясли младенца-Господа громко проповедуют и против корыстолюбия нашего, и против славолюбия, и против страсти к отличиям света. 

 Но видите ли, братья, какую особенно слабость нашу осуждает, лежащий в яслях Господь наш? Это — наклонность подражать миру, от которого Он ничего не занимает. Он является в мире в простоте, без украшений, без принадлежностей, придумываемых изобретательными страстями света. А к тому ли стремятся желания многих из нас? Как много надобно осуждать несчастную страсть нашу, пренебрегающую простотою Христовою! Как многого лишает она нас, и как много вреда наносит она душе христианской! При Твоих стопах, простота небесная, да будет действенно слово о вреде подражания правилам суетного мира.

Душа христианская пока ограничивается повиновением одному закону Христову, пока не отягчает себя оковами служения мирским приличиям, обыкновениям и правилам: наслаждается свободою пред Господом своим и разрастается добродетелями, как сад Божий. Ее труды, ее покой, ее занятия и отдохновение распределяются собственно волею ее, покоренною воле Божией. Ее помышления чисты: они заняты одною мыслью—мыслью о Боге, желания ее ограниченны; они стремятся к одному—к Господу сердца; «в законе Господа воля его, и о законе Его размышляет он день и ночь» (Псал.1,2). Беседа ее—искренна; одобрения—нелицемерны; упреки—непритворны. Богатая младенчеством Христовым, простотою Христовою, она на все смотрит спокойно, — не унывает в скорби, не гордится в счастье; «всему верит, всего надеется, все переносит»  (1 Кор.13,7); врагов не имеет, а друзья для нее — все. Жизнь ее растет и крепнет, не утомляясь уставами прихотливости человеческой; как мощный юноша, не обессиливаемый заботами страстей, она приходит от силы в силу, не зная ничего «кроме Иисуса Христа, и притом распятого» (1 Кор. 2,2). Блаженные времена, когда отцы наши были столь же далеки от мира и его правил, сколько  далеки дебри пустынные от градов, оглашаемых и оглушаемых шумом суеты! Тогда последователи Христовы торжествовали вместе с Христом победу над миром. Ныне обширная нива христианского подвижничества зарастает терниями и волчцами, которые до того росли на безводной почве языческого света. Ныне змий лукавый, точно так же, как некогда прельстил Еву, растлевает умы и сердца наши, лишив простоты,  «во Христе» (2 Кор.11,8).

Лукавый мир, обременив нас своими правилами и обычаями, прежде всего похищает себе часть трудов наших, которые можно и должно бы было посвятить Господу. Да избавит Бог всякого из среды нас от того несчастья, чтобы вся жизнь его оказалась наконец убитою на служение похотям света! Но сколько часов, сколько дней, сколько целых годов придется многим исключить из жизни своей, так как они истрачены на выполнение несмысленных правил света, а не на спасение души. А как дорог должен быть для нас каждый час земной жизни!

Каждый удар по металлу отзывается потрясением в воздухе. Каждое прикосновение мира к душе производит потрясение во внутренности духа,—потрясение, сперва более или менее опасное, потом более или менее вредное для спасения души. Много ли нужно для того, чтобы поколебать слабость нашу? Худо мы знаем душу нашу, когда думаем, что ничего не значат для нее соблазны, разбросанные по всем путям беззаботным светом. Нет, нет, один случай, одна встреча с соблазном света может много поколебать нас и без того больных душою. Но чем более знакомимся мы с обычаями мира, тем ближе становимся в опасности, тем более расстраиваемся по внутреннему человеку. Обычаи лукавого века, как моль, как тление, как самая смерть, незаметно, но быстро, растлевают бедную душу нашу.

Воображение, обольщаемое красными мира сего, охотно принимает в себя тление обычаев света. Мир, как сцепление образов без существенной истины, сам по себе есть та обширная область, где любит носиться воображение наше, и где нужна осторожность против воображения. Но особенно тот мир, который придумывают и творят себе люди мира, развертывает, питает, усиливает деятельность силы образов, раздражая ее разнообразными и всегда новыми предметами своими. Греховные образы века сего переходят с нами из возраста в возраст, из общества в тихое уединение и даже в храмы Божии; занимают душу и во сне и в бодрствовании, унижают, оскверняют самое богослужение. От чего теперь так мало любят священные образы—картины, песни истории—вдохновенной свыше? От чего другого рода сцены, часто отвратительные, другого рода образы, часто развратные, другого рода песни, часто гнусные, являются между нами—христианами? Ужели это создание простоты христианской, простоты чистой, скромной, воздыхающей о грехах своих? О! нет; зачем такое грешное предположение? Сознаемся искренно: мир языческого воображения не редко между нами. Воображение, полное образов тленного, грешного мира, может ли утешаться чем либо другим, как только миром греха? Оно перестает услаждать земного странника красотами неба и рая, не устрашает более геенною и адом: рай и небо находит оно на земле, а геенна и ад слишком ужасны, чтобы занимать нас ими; люди света любят только легкое и веселое.

Занятые же предметами маловажными, или, и вредными для души, каковы предметы света, к чему мы можем приучить сердце наше, как не к чувствованиям мелким, изнеженным, преступным? Правда, в свете успевают раскрывать способность ощущения, успевают сгладить с сердца грубость жестокую: но к чему все это? К чему там делают сердце чувствительным? К каким предметам? Все «что в мире, похоть очей, похоть плоти». И в сердце христианское не переходит ничего другого из мира. Изучаясь правилам мира и не думая о правилах Христовых, начинают чувствовать красоту вещей видимых, а к красоте благ небесных, невидимых, сердце становится и холодно и тупо; тонки и разборчивы бывают, чтобы замечать каждый оттенок изящного тленного: а доброта нетленного имени Иисусова, а превосходство духовных дел, а сладость молитвы и поучения в законе Господнем—едва ощутительны душе; они не трогают ее. От того то языческий вкус к житейским вещам утончается между нами до крайней степени. Люди мира! Посмотрите на искусство нашего христианского мира; посмотрите, какие чувства выражаются в них? Странное положение христианских душ! И что еще? Вкус утончен для удовольствий, а удовольствий нет! И бедные и богатые жалуются на недостаток удовольствий! Сколько нужд теперь у людей, сколько жалоб! И очень естественно. Вкус, изнеженный по правилам мира, не довольствуется простыми потребностями жизни. Он раскрыт, утончен, усилен для вещей более нежных, т. е., мелких, нежели какими довольствуется простая природа.

Любезный собрат! осмотрись, к чему ведут тебя беспокойные помыслы казаться более образованным, более известным, чем ты образован и известен по душе? Ты прежде в сладость ел черствый хлеб, в сладость пил холодную воду; рад был, если грубая одежда прикрывала тело от холода или зноя. Теперь, обольщенный, раздражаемый тем, что видишь у других, начинаешь скучать своим состоянием, тревожно ищешь предметов, не относящихся к кругу твоей жизни. Простота, дотоле любезная для тебя простота, становится тебе в тягость. Зачем все это? Зачем ты сам себя делаешь несчастным? Мы бедны с тобою добрыми делами. Нам надобно плакать с тобою о грехах наших!. А ты хочешь еще плакать от нужд, вовсе для тебя ненужных; ты хочешь плакать от нужд, даже вредных для души твоей. Посмотри: бедное, неопытное сердце твое потому и прилепляется к самым мелким предметам, что оно не опытно для них, что они для него новы и не знакомы; со временем оно почувствует пустоту их, и почувствует пустоту в себе самом, будет скучать самим собою. Для чего же все это? Разве для того создана душа наша? Разве для того родился Христос Сын Божий? Сонмы ангелов поют хвалебную, радостную песнь о Его рождении для нас грешных. Вот предмет, которым должна бы восхищаться душа наша, по крайней мере, в сей день! А у нас обычаи мира заменяют маловажность удовольствий разнообразием их.

Братья! «не любите мира, ни того, что в мире». Иначе и внутреннее благодатное чувство наше, наша христианская совесть, не будет ни чиста, ни спокойна. Знакомая с одним законом, с за- коном Христовым, она мирна и ясна; обличения, утешения, наставления, какие преподает слово Божие, или мудрая опытность, приемлет во всей полноте их; ибо ничто другое не занимает ее. При сообщении же с миром ей предписывают уставов, правил, обыкновений, приличий столько, сколько людей и страстей. Надобно соглашать их с законом Христовым. Но они, или совсем противоречат ему, или не иначе, как с большим усилием, могут быть соглашены с ним. В первом случай надобно много труда, чтобы превозмочь над силою мнений мира, в последнем,— чтобы примириться с ним. Что же удивительного, если отягченная сею тяжкою работою совесть изнемогает? Так и бывает. Грехи, собираемые богатою жатвою на ниве мира, ложатся на душу, как камень, как тяжелая ноша. А раскаяние, которое одно облегчает тяготы душевные, день ото дня становится слабее и холоднее; его охлаждают и примеры мирской холодности к добру. Самое разумение закона Христова становится темнее; оно омрачается многообразными уставами века темного. Мы привыкли измерять обязанности наши не правилом Христовым, а обычаями мира,— судить о вещах не так, как судит евангелие, а как судит мир. Бедная совесть христианская! Каким пыткам подвергает тебя мир за уклонение от «простоты во Христе, Иисусе».

Не удивительно после того, если научаясь не право чувствовать и судить себя, мы научаемся и не право жить и действовать. Наша искренность, наше простодушие заменяются притворством,—на том основании, что так живут в свете. Утомляемые разнообразными требованиями мира, мы день от дня находим себя менее готовыми, менее способными к добру; леность, невнимание к себе, рассеянность начинают тяготить душу; мы сознаем, что измождены теми услугами, каких требуют от нас люди мира; мир лишил нас воли и свободы. К несчастью, нас  мирит еще с миром та мысль, что и он не позволяет вести себя слишком укоризненно. Но услугу ли нам делает тем мир? Нет, более губит, чем служит; ибо ослабляет ревность к высшей духовной жизни. Лучшее правило его таково: живи порядочно; от всего прочего он отказывается; все прочее для него слишком тяжело. Язычники, во время блаженного Августина, отказывались от Христа потому самому, что они, как говорили сами, и без Него живут исправно. „Я не совершаю смертоубийства, говорит один из них, не ворую, не хищничаю, отдаю каждому свое; какую же я имею нужду во Христе?» Братья! осмотримся вокруг себя: не то же ли самое происходит и между нами христианами? Не точно ли также отказываются, а иные давно отказались, от высокой жизни во Христе, от строгого подвижничества Христова—за тем, что и без того живут порядочно, за тем, что и свет, общество людей века, не дозволяет жить беспорядочно? О, Господи Иисусе! И так, Ты напрасно родился на земле? Нам хорошо и с миром; не нужны для нас Твои спасительные правила. О, братья во Христе! устрашимся своего состояния! мир осужден Господом нашим; да не погибнем и мы вместе с миром!

Господи! к Тебе же, оставляемому нами, обращаемся с преступными, но кающимися, сердцами нашими. Явлен буди не ищущим Тебя. Сам согрей и оживи сердца наши любовью к Тебе, достойной благости, излиянной и изливаемой на нас Тобою! Аминь.

3. Слово в Рождество Христово: о несогласии жизни с знаниями и примирении их.

Высокая доля—доля волхвов восточных в Вифлееме! Между миллионами язычников они первые познали и почтили Того, Кого ожидали столько веков праведники. Патриархи и пророки желали видеть Его—Царя и Учителя вселенной; а увидели Его мудрецы языческие. Лики ангелов торжествуют рождение Его; сонм звезд отделяет одну из среды своей, чтобы почтить вифлеемского Младенца. И языческие мудрецы являются участниками в торжестве неба и земли.

Что это за счастливцы—волхвы восточные? Как не позавидовать их доле? Как не пожелать для себя их мудрости? Как не поревновать высокому знанию их? 

Не одно ли знание подарило волхвам счастье их? Много было в древности жрецов науки; много было знавших очень многое. Между нами познания самого простого христианина выше и вернее познаний языческого мудреца; а откровения неба нам не даются. От чего это?

Обратимся к волхвам. Довольствовались ли они тем, чтобы только смотреть на явившуюся звезду? Нет, они, узрев ее, оставили дом, родных, знакомых, все близкое сердцу, обрекли себя на путь трудный, отправились в страну неизвестную, пошли, не зная куда и когда придут. Видите, тут дело не в одном знании. Здесь знанию сопутствует самопожертвование, подвиг воли тяжелый, труд целой души.

А у нас?—У нас знание в противоречии с делами. Знаем много, делаем мало, знания расширяем, а дела не лучше. Всмотримся в это несогласие знания с делами, и подумаем о нужде соединения знания с жизнью.

Нельзя не сознаться, что в новые времена много сделано для объяснения самых высоких истин веры. Сколько плодов религиозной учености! сколько систем! сколько теорий! сколько книг! И какие теории! какие системы!—одна другой блистательнее, одна другой заманчивее, одна другой полнее мыслями! По этим успехам, как не быть уверенным, что эти умные люди—ангелы света; живут только небом и Богом. Что ж в опыте?

В опыте печальное противоречие жизни знанию.

Самая простая истина: надобно любить Бога больше всего. И об этой простой истине написаны тысячи книг; а в опыте этой простой истины нет, как нет. Сердца замещены разными истуканами, дни богослужения заняты у богатого удовольствиями, у бедного—работою, или же, что еще страннее, у того и другого— праздностью. Для чего же пишут книги о простой истине? Чтобы быть чем-нибудь в глазах людей.

Любви к Богу мы не научаемся ни от кого; мы с нею рождаемся; едва сердце наше начинает биться, едва сознание начинает раскрываться в нас: душа стремится к высшему, в душе является мысль о том, чего не видит глаз. Посмотрите на детей: в их юной жизни уже видна любовь к святому; их невинность, кротость, простота радует нас. Но дитя стало юношею, потом мужем. Знания его увеличились и стали тверды. Казалось бы, с летами должна развиться живая, плодотворная любовь к Господу; казалось бы, с летами должна эта любовь стать преобладающим началом всей жизни. А в делах не то. В делах юноши и даже мужа нет ни невинности, ни простоты; нет ни кротости, ни благоговения к святому, тогда как заповеди о любви они знают хорошо, даже очень хорошо. Что ж это? в уме одно, в сердце другое, мысль ушла вперед, а желания—назади; воля и ум отправились каждый своею дорогою и не смотрят друг на друга. Куда ж они придут? Что бывает с одним человеком,—то может быть и бывает с целым народом. Но тем печальнее картина раздора жизни с знанием.

Если посмотреть на знания вещей житейских: то тут еще больше успехов ума. В наше время только и вопросов, только и помыслов, что о выгодах жизни, о пользе вещественной. Сколько тут теорий! сколько систем! Каждый готов предложить лучшую теорию уменьшения бедности, лучшую систему промышленности, торговли, земледелия. Того и ждешь, вот волк будет пастись вместе с ягненком; вот, вот страна проклятия будет эдемом. Между тем в книгах одно, на деле другое, в книгах бескорыстие— святыня, в жизни деньги—идол. О промышленности пишут, чтобы промыслить себе чин и деньги.

Говорят: еще не довольно распространены познания нравственные. Пусть так. Но не осуждение ли это самим себе? Не новое противоречие ли это с собою? Если говорят, что нужны нравственные познания, почему ж их нет? Почему ж заменяют их знанием ненужного? Почему не дают времени для приобретения их? Почему не оправдывают достоинства их опытами?

Извиняют себя недосугом, множеством дел! Но если знают, что это множество дел мешает самому необходимому: зачем не расстаются с недосугами суеты, а придумывают и размножают суеты?

Пока не возвратятся к тому, с чего повелел начинать жизнь христианскую Господь наш, пока не приступят к подвигам самоотвержения, к трудам воли: несогласие ума с делами не кончится, жизнь истинная, жизнь христианская не водворится между людьми.

Знание может сглаживать с сердца черствую грубость, может полировать поверхность души, может смягчать чувства дитя. Но твердость для добра, но глубину убеждений, но искренность чувства сообщают душе труды воли. На мягком воске легко отпечатываются образы предметов, но также легко и сглаживаются. На стали с трудом вырезывают вид храма или имя, но за то вырезанного не скоро сгладит и едкость времени. Точно так одно знание не охраняет добродетели от падений, когда восстают на душу похоти греха. В борьбе наклонностей святых и грешных устоять ли одному уму, удержать ли тревожную душу при добре, когда воля не приобрела навыка к добру? В мечтах ума могут возноситься высоко: а страсти будут продолжать свое дело, и превращать человека в зверя. В нечистом сосуде портится самый вкусный напиток. И в нечистом сердце самые священные истины не получают силу, несвойственную им. Язычники знали Бога: но от того, что не отдали Ему славы должной, мысль о Боге превратилась у них в бессмыслие, сердце их омрачилось, ум отупел.

Другое дело,—когда вместе с образованием ума идет в ряд образование воли. Успехи самого ума получают тогда другой вид. На этом то пути,—на пути совокупных трудов ума и воли,—так хорошо узнают опасности для душевного спасения; на этом-то пути узнают верные средства спасать душу от грехов. На этом-то пути достигают созерцаний чистых и живых: опытность воли придает твердость суждениям разума; познания разума становятся не делом гаданий, колеблющихся на гладком основании, уклоняющихся на ту и другую сторону от приражения несродных мыслей; они возникают из глубины сердца, воздыхающего о святом; они вызываются желаниями воли, стремящейся к небу. И при обратном действии на душу не остаются бесплодными, а вызывают желания святые, чувства чистые, дела чудные Господу.

Странное дело! Только и забот, что об уме, как будто в человеке только и есть, что ум; как будто Христос для того только и приходит на землю, чтобы научить нас кое-чему забытому; как будто Он и не говорил о нужде перерождения всей души; как будто Дух благодати не с тем и послан в мир, чтобы обличить мир в грехе и совершить освящение человека на пути крестном!

Прежде ожидали всего от веры, ныне—от знания. Впрочем разность в словах, а дело—то же. Вера не восходила дальше ума, знание не производит ничего, кроме брожения мыслей. Посмотрите ближе и увидите, что под видом этого доверия к вере заключается одно доверие к уму. Слово Божие отдано суду ума, и ум передает вещания Слова Божия, как хочет. Что ж выходит? Ум воспользовался данною властью, чтобы насмеяться над доверившими ему власть,—сперва привел в сомнение, потом разрушил учение их о благодати и Слове Божием. В самом начале он уже дал знать о своих правах на превращение жизни  в мечты. Сколько было шуму, сколько брани против дел! То и делали, что бесчестили пост и девство, клеймили позором подвиги, ни во что ставили дела и, казалось, что все это делали для славы веры и благодати. Следствия показали другое. Следствия показали, что под видом религиозного одушевления таилась гордость ума, домогавшегося превратить евангелие в учение умное, бесплодное для жизни. Потому-то и явились сотни систем веры, столько же враждебных между собою, сколько несогласных с евангелием. Вера не на языке, а в сердце. Наша воля и сама по себе не много имеет охоты к христианским подвигам. И когда ее нерасположение к подвигам освятили несправедливым толком о благодати и вере, одобрили, прославили шумными криками против значения дел: то естественно, что воля еще более ослабла, обленилась и свыклась с грехами, к которым она и без того слишком наклонна. Так явилось преобладание самолюбия и корысти над всем святым. Так явилось равнодушие ко всему, что не связано с интересами земной жизни. Так явился наконец вавилонский раздор мыслей об одной и той же истине Христовой. Вот опыт тому, что без опытности в жизни христианской легко уму попасть на путь самый опасный! Вот опыт тому, что пока воля не управляется законом Христовым и не управляет всеми движениями души, ум, оставленный на свою волю, заводит и волю и мысли в темную область расстройства и беспорядков!

Братья! согласитесь, что иное дело считать себя рабом негодным, другое—от лености делаться дурным. Худо величаться делами, еще хуже величаться тем, что не творишь их. Знать волю Господа своего, иметь все средства благодати ко спасению и быть довольным тем только, что не творим добра,—не поругание ли это благодати?

За что мы носим имя христиан? Ужели за то, что знаем довольно истин христианских? Нет, раб, знавший волю господина своего и не выполнивший ее, «бит будет много». Как явимся туда с мечтами в уме, и с безобразною пустотою в душе?

О, Господи! дай нам не умом только, но всею душою, всею жизнью приближаться к Тебе,—с забвением всего приятного на земле, всего дорогого наклонностям нашей души, с отречением от самих себя—идти к Тебе до Иерусалима небесного, как мудрецы востока пришли ради Тебя в Иерусалим земной. Аминь.

4. Слово на новый год и обрезание Господне: полезно ли для нас знать будущее.

Вступая в новый год жизни, как хотели бы знать, что принесет нам новый год? Сердце невольно спрашивает у ума, что видит он в будущем? Счастье или несчастье? И ответа не слышно. Мы не видим, мы не знаем: какая доля, какой жребий выпадет тому или другому из нас? Продлится ли счастье счастливых? Перестанут ли слезы лить те, которых участь нынешняя так горька? Наградит ли земля труды земледельца, или оставит в недрах сухих семена его? Будет ли воздух благотворен для всего живого или станет дышать смертью и болезнью на всех, не разбирая возрастов и крепости сил, не разбирая состояний и званий? Будет ли цвести торговля? Обратят ли вниманье на труды верного слуги отечества? Судьба каждого из нас, как и судьба целых народов, покрыта завесою непроницаемою.

Что думать нам об этой неизвестности? Не полезнее ли для нас было бы, если бы знали мы будущую участь нашу?

Не станем утверждать, что знание будущего, ни в каком случае не может быть полезным для человека. Иначе нам надлежало бы говорить, что прозорливость святых Божиих, видевших самое отдаленное и случайное, была делом не нужным, бесполезным. Иначе нам надлежало бы утверждать, что напрасно Господь открывал недоступное для обыкновенной прозорливости. Нет, для человека со святым настроением сил, для людей с волею правою, какова была воля первосозданного, возможна и благотворна способность провидеть будущее. И, о, если бы мы жили так, как надлежало бы жить людям в зрелом, мужеском возрасте духовном! О, если бы чистоте и крепости духа равнялась в нас ясность взора душевного! Тогда, нет сомненья, мы видели бы далеко впереди себя. Но сколько между нами таких, которых воля не оставалась бы назади успехов мысли, и, следовательно, не была бы слугою перемен, случающихся с душою, вместо того, чтобы господствовать и над духом и над природою внешнею? Если же остается нам говорить о людях, каковы мы с тобою, слушатель, каковы почти все мы грешные, о людях немощных, слабых, расстроенных успехами: то остается быть уверенным, что для нас полезнее—не знать будущего, чем знать. Потому-то будущее и сокрыто для нас. 

Неизвестность будущего для людей немощных есть счастье; поелику, скрывая от нас ожидающие нас несчастья, сберегает покой наш. Какая радость отцу семейства, окруженному веселыми детьми, провидеть, что предметы его любви обречены преждевременному гробу? Какое утешение купцу—знать, что через год плоды трудов его многолетних поглотит вода, разрушит человеческая неправда? Какая польза честному слуге отечества предвидеть, что его непорочная служба чрез год очернена будет злобою? К чему открывать взор наш на отдаленную будущность, с которой не в силах мы совладать? Для бесполезной, или даже для вредной рассеянности? Если неприятности настоящего бывают так тягостны для нас, что очень часто не достает у нас против них твердости нравственной, где же взяли бы мы сил и терпенья, чтобы и делать дела настоящие и бороться с чувствами бед, открываемых будущностью?

Незавидно теперь состояние того или другого из нас; но он доволен и тем малым, что послал ему Бог; он трудится покойно и благодарит Господа за приобретенья, какие доставляет ему труд. Не слишком щедро награждаются труды его; но он привык к  умеренности, ему не с чего тревожить себя желаньями лучшего. Представьте же, что тот же человек, теперь столько спокойный, столько довольный немногим, увидел бы, что через несколько лет он будет и богат, и знатен, и счастлив во всем,—думаете ли что ему легко было бы сносить умеренность настоящей судьбы и ждать обольстительной будущности? Наверное он потерял бы покой настоящего. А что будет чувствовать, дождавшись будущего? Это будущее обольщало его при взгляде издали, пока мало было известно. Но после того, как будет долго известным, оно потеряет для него цену от самой давности. И так, он потеряет покой умеренности и не насладится счастьем чрезмерным. Вот чем наградило бы его прозренье в даль будущего!

Немногие радости, какие посылает нам Бог в печальном странствии нашем на земле, от того более и радуют нас, что бывают неожиданны, встречают нас тогда, когда не надеялись мы лучшего. После того, как не знали мы, как выйти из грозного стеченья обстоятельств, искали и не на находили помощи себе, обращаясь к тысячи средств, в какой восторг приходит сердце наше, получая помощь от Господа! Оно, как узник, вырвавшийся на свободу, радуется счастью своему.

Вы скажете, что все это не слишком возвышает положенье наше, что все это показывает в нас что-то даже детски немощное? Согласен. Но что ж делать, когда грех сделал нас немощными детьми? Дело мудрости—преподать уроки, доступные силам, а не те, которые превышают меру сил.

Мы немощны. С нас довольно, если делаем то, что представляет для деятельности один день. И один день требует от нас всего внимания нашего, чтобы провести его, как должно. Ограниченные тесным кругом дня, мы еще в силах отклонить кое-какие препятствия к добру, препобедить кое-какие искушения, достигнуть конца дела, предлагаемого днем. И с нас довольно того.—Что нужно нам знать для успехов в труде дня, иначе, что нужно нам знать для нашего спасенья: то все открыто нам. Нам полезна мысль о смерти; и мы знаем, что умрем, не взяв с собою ни денег, ни честей, которых так любим. Не знаем мы, когда умрем? Но известность о времени смерти была бы только вредною для нас, склонных к беспечности, тогда как неизвестность часа смерти возбуждает в нас спасительный страх и держит в границах страсти наши.—Нам полезно знать, что ни одно доброе дело наше не остается без награды;—и это нам открыто. Нам нужно знать, что должны мы делать, чтобы приобрести блаженную вечность;—и пути спасительные сделаны для нас известными.

Не слишком ли мало дано нам, если дано только настоящее? Напротив, нам дано весьма много. Нам дано настоящее, а от него зависит и будущее и прошлое наше. Для чего хотели бы вы знать будущее? Конечно для того, чтобы отвратить или несчастье будущее, или увеличить, сколько можно, будущее счастье? Повторяю, имея в своей власти настоящее, вы имеете в своем распоряжении всю будущность вашу. И какую еще будущность? Не только догробную, но и загробную. Хотите ли, чтобы покойна, безмятежна была ваша старость? Пользуйтесь молодостью, как велит закон, берегите силы умеренною жизнью и трудами честными, уважайте отца и мать вашу, будьте почтительны к начальству: тогда наверное будете счастливы, наверное будете долго жить,—так сказал Господь. Хотите ли счастья для вашей купли и продажи, для вашей службы и домашней жизни, для ваших детей и близких сердцу вашему? Храните заповеди Божие, и «придут на вас все благословения земли» (Втор.28,3,4): так сказал Господь. Хочешь ли отвратить угрожающую или наступившую беду? «Предай Господу путь твой и уповай на Него, и выведет, как свет, правду твою» (Пс.365,6). Все зависит от того, как пользуемся мы настоящим. Небо и ад в нашей воле: будем ли исполнять закон Божий, или волю страстей наших, будем ли благоговеть пред Господом или покланяться себе самим? Это от нас зависит; от свойства дел наших зависят и последствия их,—наша горькая, или приятная будущность. Станем сеять для плоти? пожнем гибель плоти. Станем сеять для духа бессмертного? получим блаженство вечное. Настоящее так важно, что может иметь влияние и на прошедшее. Ты много доброго не сделал в прошлое время; ты много худого наделал в прошедший год? Покайся, пей горечь раскаяния за прошлую сладость греха; повергайся в духе веры пред Искупителем. Заслуги Вечного покроют грехи прошедшего времени; Отец небесный с радостью примет заблудшего сына.

Братья! что Бог строит для нас, того лучше ни сделать, ни придумать мы не можем. Отдадим же сердца наши в Его волю. Помолимся Ему искренно, от всего сердца: «Отче наш! да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли». Аминь.

5. Слово на обрезание Господне в новолетие: в Твоей руке дни мои.

«В Твоей руке дни мои» (Псал.30,16)

Еще прежде, чем зачат был во чреве пренепорочной Девы Божественный Младенец, ангел небесный назначает Ему имя—Иисус. Вечный Отец прежде, чем послал вечного Сына Своего в грешный мир наш, не только назначил Ему имя для земли, но определил и весь путь Его земной, от Вифлеема до Голгофы, от яслей и до гроба.

Оставляя за собою год прошлый, и вступая в год новый, думает ли кто из нас, что и прошлый и грядущий жребий наш не опредлен тем же Вечным! «В Твоей руке дни мои», говорит пред Вечным царственный пророк. Оглянемся на год протекший, подумаем о будущем, чтобы узнать жребий наш. Эго и нужно; это и должно. Твое имя, Владыко наш—Иисусе, созвало нас ныне в храм сей; Твоим именем начинаем мы и год наш новый. Да будет благодать Твоего имени с нами!

Что видит взор наш в нашем прошлом? «Благослови душе моя Господа, и вся внутренняя моя имя святое Его. Благослови душе моя Господа и не забывай всех воздаяний Его». Ни дня, ни ночи, ни часа, ни минуты нет в нашем прошедшем, когда бы десница Вышнего не благотворила нам. Все, чем жили мы, все, чем наслаждались мы,—пища, питье, одежда, кров, свет дня и покой ночи,—все Его, «мы Им живем и движемся и существуем» (Деян.17,28). Незримый Отец бережет чад своих среди мятежного мира. Сколько бед неожиданных отклонено, сколько ударов не допущено, сколько преград низложено! Кем? Незримою рукою. коварный враг готовил нам беды тяжкие; но беды обратились на главу врага. Болезнь вела жизнь ко гробу, но наперекор расчетам науки обновила жизнь. «Благослови душе моя Господа, Он избавляет от могилы жизнь твою, венчает тебя милостью и щедротами» (Псал.102,4).

Пусть так; пусть для многих много было скорбей в прошлом и скорби еще не кончились. Один потерял богатство, и терпит горькую бедность. Другие весь год нуждались в куске хлеба, и с концом года еще не кончились их нужды. Третий болен не год, а целые годы. Но кто знает, не скажут ли счастливому сосуду: «чадо! вспомни, что ты получил уже доброе твое в жизни твоей»? О! если бы для приготовления души нашей к блаженной вечности требовалось не более, как пройтись спокойным шагом от колыбели до гроба: тогда потери земные, нужды вопиющие, болезни тяжкие были бы точно неразрешимою загадкою. Теперь совсем не то. Бедствия земные отнимают от глаз наших завесу, за которою самолюбие скрывает от нас наши грехи, нашу нищету духовную, нашу близость к погибели невозвратной. Теперь говорит нам: если вы остаетесь без наказания; то вы не дети Божии,—вы чада прелюбодеяния. Премудрый и благий Отец наш! Ты знаешь полезное для каждого из нас гораздо лучше, чем мы знаем, и ни как не подашь камня вместо хлеба.

Жестока потеря, какова потеря близких сердцу, сошедших в могилу. А сколько было таких потерь в прошлом году!—Там—друг нежный, здесь—вдова беззащитная оплакивают невознаградимую потерю; дети, как птенцы, кричат без матери и отца, сраженных одною косой. Там и здесь—слезы. Не осуждайте этих слез. Сам Сын человеческий проливает их при гробе Лазаря. И однако эта скорбь любви не должна быть скорбью «не имеющих надежды» (1 Солун.4,13), Жребий отшедших от нас также в руках Господа, как и жребий оставшихся. «Живем ли для Господа живем; умираем ли для Господа умираем» (Рим.14,8). Вы боитесь за жребий отшедших, вам хотелось бы помочь им? Можете помочь. Желания любви святой приятны Господу любви,—желаниям любви даны здесь средства делать добро для любимых, живых и за гробом. Сила крестной жертвы Сына Божия простирается с земного алтаря за гроб. «Ибо Христос для того и умер, и воскрес, и ожил, чтобы владычествовать и над мертвыми и над живыми» (Рим.14, 9). Жаль осиротевших? Осмотритесь, и найдете тысячи примеров тому, как устраивает Господь судьбу сирот. Он истинно «Отец сирых и Судья вдовиц».

Обращаясь от протекшего к наступающему, что можем ожидать от нового года? Темна будущность, мрак впереди нас. Мир так переменчив, земное так непостоянно, люди так не надежны! Бедный труженик земли найдет ли награду за труды свои? Богатый и общим вниманием и средствами жизни не лишен ли будет завтра же всего? Кто знает, откуда повеет холодом смерти? Воздух, которым дышим, вода, которую пьем, не будут ли отравою жизни? Мы знаем, что умрем: но кто опередит кого, юный ли старца, или старец юного? Не знаем. Но и темная будущность светла с Тобою, Господи! «В Твоей руке дни мои».

Отчего не надежна будущность наша? Оттого, что взор наш обращен к земле, а не к небу; от того, что надежды наши везде, но только не у Господа. Мы хотим думать, что жребий наш в руках наших. Агрономия, медицина, экономия—обещают нам горы счастья. Бедные! как жестоко наказывает нас наша гордость. «Сего дня или завтра, говорим мы, пойдем в такой-то город и пробудем там год, и станем торговать и получать прибыль»; а забыли, «что жизнь наша пар», готовый чрез час исчезнуть; забыли что ход природы ни чуть не в нашей власти. Что за тем? Не сбывшиеся надежды, чем были блистательнее, тем тяжелее, темь убийственнее для души. После того, как волновались желаниями обширными, мыслями исполинскими, восторгами сладкими,—обманутой душе остается мрачное отчаяние!

 Вместо того вам надлежало бы говорить: «если угодно будет Господу и живы будем, тогда сделаем то или другое» (Иак.4,13—16), так учит апостол. И вернее сего, успокоительнее сего нельзя ничего сказать. Какая разность, когда твердо верим мы, что жребий наш в руках Господа! Тогда ни в прошедшем, ни в будущем не может быть обмана. Тогда прошедшее служит порукою надежною для будущего. Отец небесный, Который хранил нас в прошлом, подвергал искушениям, но и спасал от них, никогда не перестанет хранить и в будущем. Он всегда—Отец наш, всегда знает нужное для нас, всегда дает полезное нам. Волос с головы нашей не упадет без Его воли. Он—всемогущей Владыка правит всем. Нет такой нужды, от которой бы не исхитила десница Его, когда восхощет. Если к Нему обращены надежды: верны надежды наши, в чем бы то ни было. «Он изменяет  времена и лета, дает мудрость мудрым, 

и разум разумным» (Дан.2,21). «Коня приготовляют на день битвы, но победа—от Господа» (Причт.21,31). Если к Нему горят сердца любовью: «любящим Бога, все содействует ко благу» (Рим.8,28). Быть может, посетят меня бедствия. Быть может, стрелы врага уязвят меня. Что ж? «Он печется о нас. На Него возлагаю заботы» (1 Петр.5,7).

Нам ли христианам быть без надежд на Всеблагого? Тот, Который Сына Своего не пощадил, но предал Его за нас, может ли пожалеть что-нибудь для нас? Нам ли бояться врагов, каких бы то ни было, когда и благодать Духа святого, и сонмы небожителей, наших братьев, готовы на помощь нам? Нам ли искать, где Бог наш? Благодаренье Господу! Мы не язычники, «безбожники бывшие в мире. С нами Бог!»

Но, однако, есть же и между нами, которые и верят, что жребий наш в руках Его. От чего это маловерие, или неверие? Или не ко всем Ты близок, Господи? Быть не может. Вина в людях.

Одни живут, не думая, как живут. Жизнь их—сон; ни связи в мыслях, ни отчета в делах не спрашивай у них; в голове их мечты, в сердце—пустота. Они не думают, как и кем правится жизнь их, и что такое они сами? Увеселение, связи, забавы—вот их занятия! Привычка, пристрастие, своенравие—вот их правила! Они едят и пьют, чтобы спать, а встают с постели, чтобы пить и есть: вот процесс их жизни! К ним то относится жалоба Вседержителя: «вол знает владетеля своего, и осел—ясли господина своего; а Израиль не знает [Меня]». Как это странно, что люди могут быть хуже бессловесных!

Другие умны на то, чтобы вникать в события времени, дознают причины, следят за последствиями, не оставляют без внимания ни одного случая, могут рассказать вам и свою историю и историю червя. Но дальше земли—ни на шаг, выше обихода временного—ни на фут. Их взор так полон предметами близкими, причинами земными, что причина высшая—не зрима для них. Таково состоянье мудрецов языческих, таково состоянье некоторых новейших мудрецов! Надменные знанием предметов разнообразных, но мелких, они растерялись сами в разнообразии диких, безжизненных мыслей своих, а мечтают, что создали вселенную помимо Творца. Жалкие не видят, что имеют дело только с мечтами своими, тогда как мир Божий с его сокровенными законами, с его невидимою причиною, вовсе не то, что их праздные помыслы. «Называя себя мудрыми, обезумели» (Рим.1,22).

Чтобы зреть пути промысла Божия, надобно самому быть близким к Промыслу. Надобно возлюбить пути Господни, и они соделаются для нас приметны. Надобно стать близко к Господу, чтобы и Он был близок к взору нашему. Как ясно видеть то, от чего удалил я себя на необозримую даль? Как ясно видеть то, на что не охотно и кое-как смотрю я? Молитесь Господу чаще, молитесь с сердцем сокрушенным, и сердце ваше скажет вам: «близок Господь ко всем призывающим Его, ко всем призывающим Его в истине» (Псал.144,18). Святые Божии не только умом, но всею душою, самою жизнью изучили пути Божии,—и пути Божии им были известны опытно. Сколько у Давида царственных забот и трудов! И однако тогда, как вся природа безмолвствует и покоится, он встает и размышляет о судьбе правды Божией, взявшей его от стад в царя Израилю. «В полночь вставал славословить Тебя за праведные суды Твои». В полночь встает, после того, как уже «семикратно в день прославлял» Господа (Псал.118.62,164). Вот верный путь узнавать мановения десницы Вышнего!

Братья! обратимся еще раз к своему жребию. Для чего выпал нам жребий вступить в новый год? Ужели с тем, чтобы грешить по прежнему? Ужели и прошлый год дан был с тем, чтобы наполняли мы дни и ночи его грехами? Все в руках Господа: но нет Его воли на то, чтобы творили мы нечестие. Следствие греха—бедствия. Казни являются меж нами по Его воле, независимо от наших желаний: но грех в нашей воле. Силы даны нам Господом: но употребление сил зависит от нас. Всеблагий помогает нам только в подвигах спасительных: а труды для греха—наше дело. И вот где особенно проявляется благость Божия—в терпении, с каким попускает она злоупотребление дарами ее. Но и терпению Божию есть предел—правда Божия. По самой благости Своей всеблагий Бог не может любить зла и ненавидит грех. Грехи ваши разлучают Меня с вами, говорит Сам Он с состраданием о нас. Грехи лишают нас благодати Его. Грехи низводят на нас гнев Его. Горе сердцам коварным, вымышляющим зло для ближнего, чтобы сокрыть свои неправды и беззакония! Горе устам лживым, шепчущим погибель на невинных, в угоду страстям! «Истребит Господь все уста льстивые» (Псал.11,4), говорящего на праведного беззаконие. Братья! что, если бы первый день года был началом последнего суда над нами? что, если бы теперь—в сем храме—явился Судья грозный? Боже великий и страшный в гневе! погибли мы… Братья! Он медлит, медлит ожидая обращения нашего. Не замедлим же сойти с пути погибельного. Нам дано время. О, как велика благость Твоя, Господи! Нам дано время каяться и исправлять жизнь свою. Поспешим каяться, поспешим исправить жизнь свою. Каждый час, каждая минута—дороги: потому что даны со счетом, и в них потребуют отчета. Сколько истрачено сил, сколько убито времени! Употребим оставшееся во свое спасение. Что? Пагубные привычки одолели разум и волю? Недостает сил, чтобы встать и идти по пути спасительному? О! тем сильнее, тем беспощаднее надобно побуждать себя; тем громче, тем неотступнее надобно звать благодать на помощь. Проси, как нищий, проси с горькими слезами, и—нищему духом подана будет крепкая помощь. Будь бодр. Силен грех? Но—всесилен Бог, всемощна благодать Его!

«Твое, Господи, величие, и могущество, и слава, и все что на небе и на земле, Твое… И богатство и слава от лица Твоего… И в руке Твоей сила и могущество, и во власти Твоей возвеличить и укрепить все» (1 Пар.29,11.12). Аминь.

6. Слово на новый год: только в христианстве возможно совершенствование.

Вступая в новый год, желаем себе и другим нового, новой жизни, нового счастья, нового совершенства. Желание справедливое! Естественно, любим жизнь, и притом жизнь лучшую; разрушения и смерти никто и ничто не желает. Желаем мы более и более усовершать себя; так как назначены мы к тому, чтобы приближаться в качествах и совершенствах к Всесовершенному. Между тем, что нового на земле? Что может случиться со мною или другим такого, чего бы прежде не было? Самое счастье, самое благополучие жизни временной стоит ли помыслов и забот? Тот, кому начало бы оно улыбаться, заранее должен приучить себя к его потере. Не все ли в земном мире—пустота и крушение дум, не все ли тление? К чему же обратимся мы с нашими желаниями нового? Где предметы, которые стоили бы называться новыми, к которым стоило бы обращаться с желанием нового? «Кто во Христе, [тот] новая тварь; древнее прошло, теперь все новое»  (2 Кор.5, 17). Вот новость, новость единственная в нашем старом мире! Только в жизни христианина, и ни у кого более, может быть новое в самом лучшем смысле слова. Только в христианстве возможно совершенствование человека.

Удивительного нет в том, что в мире вещественном нет ничего нового. Здесь все идет по неизменному закону вещественного. Никакая астрономия не откроет ничего нового в звездном небе. Скажут ли, что тогда-то открыты новые миры планет, тогда-то дознано новое течение огромных тел? Но этим открывают только человеческое незнание того, что было, а не новые явления неба. Там все остается в одном виде. «Восходит солнце и заходит солнце» (Екк.1,15): новость ли это? Никакой испытатель природы не отыщет ни одной новости на земле. «Род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки». «Все реки текут в море, но море не наполняется; к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь»:— вот все, что видел на земле самый даровитый испытатель природы—Соломон (Екк.1,4.7). Не будем же трудиться над изысканием нового там, где нет ничего нового.

Люди, охотники до нового, открывают в человечестве способность день от дня быть новым. Говорят: человечество само по себе идет к совершенству. Как не радоваться такому преимуществу человечества! Но полно, принадлежит ли оно ему?

Что это за способность человеческая—самосовершенствование? Если это—гордая надежда человека на свои силы: то она известна была и язычеству; только согласитесь, не послужила она к чести человечества. Однако надобно сказать, что и язычество настолько было скромно, что успехи свои приписывало гениям, хотя в этих гениях и оказывались или лучшие люди, или высшие, но сотворенные духи. Откуда же взята надежда на самосовершенствование человечества? Известна ли она была иудейству? Нет! Ему известны были обещания Божии исправить падшее человечество. Так. Но это совсем не то, что самосовершенствование человечества. И так, эта странная надежда на самосовершенствование явилась в христианском мире? Пусть же осмотрятся, не быть бы иным христианам хуже язычников. Как явилась в христианском мире эта оскорбительная для христианина надежда? Бедные человеки до того бедны от суеты мыслей своих, что не поняли готовой, данной им, мысли святой, и составили из нее мысль превратную. Спаситель и апостолы учат о совершенствовании человека во Христе, а люди, не поняв того, стали говорить о самосовершенствовании людей. Христианство говорит: если кто во Христе, тот— новая тварь; а люди проповедуют о преобразовании людей самими людьми. Вот и происхождение мысли о самосовершенствовании человечества! Видите, самое происхождение показывает незаконность этой мысли.

Дерево, снедаемое гнилью и червями, может ли доходить в росте до исполинского дуба? Может ли оно доходить до какого либо значительного роста? Нет; оно чахнет, едва отходит от земли, покрытое коростою. Чего же ожидать от человечества, которое со дня Адама прониклось нравственною порчею и гниет, не преставая гнить когда-нибудь, гниет, не смотря ни на какие человеческие лекарства. Прочтите историю всех народов: что увидите вы там? Историю борьбы слабой добродетели с толпами пороков, историю «гниения людей». После сего должны мы дивиться только тому, как человечество, тлеющее в грехах тысячелетия, доселе не погибло. Конечно, сила, избавляющая его от гибели, от истребления не в нем самом. Иначе, пусть эта спасающая сила человеческая сильнее начала зла: почему доселе она не победила слабейшего начала зла? Если ж она слабее в мощи своей силы зла: отчего, в продолжении веков, не ослабела в борьбе с злом и не поглощена им? Так, благодаренье верховному Промыслителю! Он, ради искупительной любви, спасает человеческий род от погибели, то отсекая неисправимое зло правосудием, то соединяя испортившиеся племена с менее испорченными, то исправляя немощное иными мерами кроткого милосердия. Место ли же тут надежде на самосовершенствование человечества.

Говорят: человечество побеждает природу искусством, изобретениями, открытиями. С торжеством указывают на новые успехи в области наук, художеств; вот, говорят, плоды самосовершенствования человечества! Странно, как будто силы для побед над природою даны человеку не свыше; как будто искусства, изобретенья, открытия совершаются не в области управляемого Богом мира; как будто успехи, приобретаемые помимо благословенья Божия, без благочестия и страха Божия, не оказываются на деле успехами в погибели! Ум Соломона обнимал множество наук и искусств,—и что ж принесла ему мудрость его? «Узнал, говорит он, что и это» т. е. мудрость—«суета и крушение духа и, кто умножает познания, умножает скорбь: составлять много книг—конца не будет, и много читать утомительно для тела» (Екк.1,17,18; 12,12). Что это значит? То, что, как бы ни велики были победы ума над природою, они сами по себе ничего не приносят бессмертному духу, кроме утомления, кроме бесполезной траты сил; они не подвигают его ни на пядь к совершенству, потому что совершенство состоит не в расширении ума для земного, но в стремлении всего духа к Богу, в приближении бессмертной души к ее первообразу—всесвятому Господу. Легкомысленное самолюбие восхищается успехами ума в том или другом народе, того или другого времени: но тот или другой народ—не человечество; тот или другой народ переходит из дикого состояния в состояние гражданской образованности, которую потом, с переменою политической судьбы, опять терпеть. Такова история народов! Человечество же от того не приобретает ничего, и не лишается ничего. Вместе с тем, что значит гражданская образованность народов без нравственного совершенствования? В то самое время, как открытия наук являются вслед за открытиями ремесла и художества облегчаются в производстве работ своих,—в то самое время, в этих самых обществах не находят ни покоя, ни безопасности; пороки необузданны, законы — игрушка страстей, правительства — предмет брани, ссоры не умолкают, союзы рвутся, волнения и тревоги кипят, каждый хочет повелевать, и никто — повиноваться. Чем становятся науки? Жалким средством не помогать, а вредить природе. Чем— книги и зрелища? Картинами разврата и злодейств. Скажите же, ужели и это человечество идет к совершенству?

Говорят: человечество, передавая опыты от поколения к поколению, становится умнее, лучше. Да; восьмая тысяча годов идет, как этот способ самосовершенствования остается в руках человечества. Пора, давно пора воспользоваться им в полной мере. Что же? Вывелась ли из обществ человеческих хотя одна язва нравственная, хотя один порок, омрачающий человечество? Нет! Самые ужасные последствия разврата мыслей на время вразумляют людей, но не долее, как на одно, много на два поколения; а там люди опять принимаются за тот же разврат, теряя из вида страшные последствия его.

Нет,—только Творец и Властитель мира правит судьбою целого человечества к его совершенству прочному. И Он во Христе открыл путь совершенствования людей. Христианство—такая премудрость Божия, которая разливает свет на все отрасли жизни человеческой, сосредоточивая благотворное действие свое в преобразовании нравственных сил наших. Дух христианства, проникая в начала гражданских обществ, в семейный быт, в частные взаимные сношения людей, всюду производит благотворные перемены, смягчает дикие нравы, истребляет жестокость, бесчинства и гнусности, водворяет чистоту и святость, мир и покой. «Кто хочет творить волю Его, тот узнает о сем учении, от Бога ли оно, или Я Сам от Себя говорю» говорит Христос (Иоан.7,17). И точно; кто дорожит всем тем, что дороже всего для бессмертного духа человеческого, тот скоро уверяется, что выше и чище христианского учения нет и не может быть на земле. Христианство преобразует в человеке не одну какую-либо часть его, но всего человека, все силы его,—и ум, и чувства, и воображение, и волю; простирает действие на самый телесный организм. Оно очищаете и исцеляете испорченные силы его, ведет дух к небесному совершенству. Кто можете сомневаться, что там, где действует Всемощный, все может прийти в самый лучший порядок и устройство, как бы ни велико было повреждение в организме, и как бы не многосложен был этот организм? А кто действует в христианстве? «Кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое; и Отец Мой возлюбит его, и Мы придем к нему и обитель у него сотворим» (Иоан.14,23). Сила Божия, сила всенощная, составляет действующее начало во всех отправлениях жизни христианской. И вот источник чудных перемен, производимых христианством в человечестве!

Христианское совершенство не так легко достается человеку, как мечтает легкомыслие о своем совершенстве человечества. Оно начинается горьким оплакиванием грехов своих; сопровождается постоянною борьбою с навыками и наклонностями ко греху, и не перестает орошать трудов своих слезами до гроба. Отчего? Оттого, что мир во зле лежит (1 Иоан.5,19),— «земля полна соблазнов», так что надобно опасаться заразы на каждом шагу; а более от того, что в нас самих есть ветхий человек, который то и делает, что дышит развратом, старается покорить рассудок страстям, привязать сердце к тленной чувственности, возбуждает помыслы гордости и тщеславия, научает беспечно почивать в надежде на помощь благодати, не прибавляя от себя ни желаний, ни труда. «Бедный я человек! кто избавит меня от сего тела смерти» (Римл.7,24)? Так говорит Павел, возносившийся от земли на небо. А другой апостол учит: «если говорим, что не имеем греха,—обманываем самих себя, и истины нет в нас» (1 Иоан.1,8). Таким образом, не христианство виновно в том, что некоторые христиане так мало совершенств обнаруживают в своей жизни. Это зависит от того, что они не борются с живущим в них грехом, как требует христианство; это зависит от того, что они ослабляют и погашают в себе божественное начало жизни, увлекаясь внушениями греха.

Путь христианства таков, что на нем до гроба нигде нельзя остановиться, чтобы сказать: довольно, дальше идти некуда. Образец христианского совершенства, к которому должны стремиться мы, есть полный возраст Христов, иначе—совершенство Отца небесного. Какая недосягаемая высота совершенства! Потому-то остается восходить от совершенства к совершенству. Вечная слава за подвиги—там на небе: здесь нет венцов, кроме венцов терновых. Здесь не открыто нам, что будет там (1 Иоан.3,2). Здесь должны мы воздыхать желаниями облечься в бессмертие (2 Кор.5,2). Братья, говорит о себе апостол, я не считаю себя достигшим совершенства (Фил. 3, 13).

Христиане-слушатели! все мы еще в купели крещения получили благодатные силы для жизни новой, небесной; все мы дали тогда обет не облекаться в старую одежду греха, а жить по образу Создавшего нас—праведно и свято. Что же? Каковы мы теперь? Пожалеем о тех, которые губят время и силы на вредные мечты о совершенстве человечества, вместо того, чтобы заботливо исключать себя из списка людей негодных. Более же и прежде займемся своим печальным положением. Для нашего исправления Господь дает нам еще время. Воспользуемся новым годом, как даром Божиим, чтобы омыть слезами покаяния очерненную одежду крещения. Ужели и новый год наш будет годом старых грехов? Страшно, если употребим во зло столько даров Божиих, сколько дано нам, Христиане! Долго мы жили во грехах? Христианину никогда не поздно каяться. Отец небесный всегда готов принять его. Зло проникло природу нашу, пагубные привычки одолели совесть нашу, обычаи мира сковали добрую волю нашу. Но всемогущая благодать чего не сотворит с нами? Будем мужественны, при надежде на всесильную ее помощь. «Кто во Христе, тот новая тварь.

Согрешили мы пред Тобою, Господи, суетою мыслей и дел наших! Гнев Твой—над главами нашими, за беззакония наша. Нечестия мыслей и сердец наших умножились без меры. Преклоняемые тяжестью грехов наших, повергаемся пред Тобою, и не дерзаем что либо глаголать Тебе, как только исповедовать все- действующую власть Твою: у Тебя суд и милость, живот и смерть для нас. Аминь.

7. Слово в навечерие нового года: о чем говорит предел двух годов.

В пределах двух годов стоим мы теперь, братья. Прошедший год отлетел от нас с сим вечером, и тот же вечер вводит нас в новый год.

О чем говорит нам эта граница времен?

Сердце человеческое, а еще более язык, послушный обычаю, готовы теперь истощаться в желании всем и каждому долгих лет, счастливых времен. Не желаю осуждать сего желания, когда оно есть желание искренней мольбы пред Господом времен. Но об одной ли жизни говорит нам предел двух годов?

Новый год—начало делений времени и следовательно разных границ жизни. Новый год—начало делений времени, из которых ни одно не принято за определенный час решения нашей участи. Новый год, вызывая на память перемены времени, вызывает мысль о времени, после которого не будет для нас времени.

И так—видите, о чем прежде всего говорит нам настоящий вечер? Он говорит нам: «бодрствуйте, потому что не знаете, в который час Господь ваш придет» (Мф. 24,42. Лук.13,35).

Души малодушные готовы трепетать, что хотят напомнить им о неизвестности часа, имеющего решить участь их. Они привыкли отдалять от себя мысль о смерти. Они привыкли встречать новый год не иначе, как с беззаботною веселостью. Они готовы даже защищать свой обычай, готовы говорить: зачем подавлять душу мрачными мыслями, когда она должна радоваться за новый дар Божий—за новый год? Но пусть не тревожатся. Мысль о внезапности смерти не мешает ничему святому. А не святое, что делают при начале года, от того именно и допускается, что, помня о начале жизни, не помнят о неизвестности конце жизни.

«И как человекам положено однажды умереть, а потом суд» (Евр.9,27). Это закон общий,—закон, о котором говорит нам каждый день, каждый час. Мы слышим, мы знаем, как из среды нас смерть похищает наших братьев и наших сестер. Мы слышим, мы видим, как смерть исторгает жертвы свои в пышных домах и хижинах, между знатными и низкими, между богатыми и бедными, между старцами и детьми. Разбора не делает она людям ни по чинам, ни по деньгам, ни по полу, ни по возрасту. Всех препровождает к Домовладыке для отчета. Иным болезни говорят: близка к нам смерть. Но к другим смерть приходит и без этих вестников. Внезапно, неожиданно пожинается тот, кому цветущее здоровье обещало многие годы. Как же забывать нам о смерти? Мы умрем и, может быть, многие из нас так же внезапно, как умерли другие многие. Мы умрем, хотя бы хотели или не хотели того. Зачем же отдалять от себя мысли о том, чего ни отклонить, ни предвидеть мы не в состоянии?

Не думают ли, что поступают благоразумно, когда насильно скрывают от себя мысль о смерти? Что за благоразумие скрывать то, что так очевидно для всех. Что за благоразумие скрывать то, чем определение Вышнего положило совершиться непременно? Что за благоразумие не думать о смерти, когда она, быть может, чрез час препроводит тебя на суд?

Не думают ли продолжить жизнь, когда питают жизнь беззаботною веселостью? Ах! если бы и верна была эта надежда: умно ли, безопасно ли покупать минуты земной жизни на счет сомнительной судьбы в вечности? Между тем, сколько раз смерть насмехалась над такой суетною мыслю людскою? «Не знаете, в который час Господь ваш придет», сказал Всеведущий. Ужели люди переменят этот предел Всеведущего? Если уже так заботливы о временной жизни: не скорее ли угасающая жизнь может оживиться, продолжиться, подкрепиться, когда ее ставят ближе в Источнику жизни, когда, не отклоняя взора от смерти, повергают жизнь в распоряжение Владыки жизни и смерти? Нет, не благоразумие, а легкомыслие заставляет скрывать от людей мысль о смерти. Не уважение к жизни, но невнимание к себе гонит от себя прочь мысль о смерти. Преступная жажда наслаждений боится, как бы не встретиться с неприятною мыслю о смерти, и удаляет от себя и других мысль о смерти. Она-то заставляет предаваться безграничной веселости, при встрече с новым годом.

И резвой, живой юности надобно напомнить урок об осторожности. А тебе, муж зрелый, идет ли предаваться легкомысленному веселью, когда летам возраста твоего должна бы соответствовать зрелость мыслей и благочестия? Еще страннее, еще больнее смотреть на тебя, убеленная сединами старость, когда бы ты предалась забавам юности, после того, как столько смертей внезапных видела своими глазами,—и тогда, как сама стоишь на пороге могильном.

Время ли теперь предаваться беззаботному веселью? Вступая в новый год, мы становимся на пределе двух миров, на границе двух времен, прошедшего и наступающего. Первое должно занять нас размышлением о делах, которые мы доселе делали. Последнее должно озаботить нас тем, что надобно нам делать, чтобы не погубить всего на целую вечность.

Кто бы ты ни был, недугующий служением миру: осмотрись, как обманчив обольщающий тебя мир, как оставляет он тебе в награду только томление и пустоту. Целый год был рядом забот об удовольствиях, о честях, о деньгах. Но что же приобрели? Сбирали ветер, и остались с усталью. Усердно заботились продолжать удовольствия; а они промчались как тень. Стоило же трудиться для пустоты!

Что же, если смерть не научит нас не обольщаться более суетами, не останавливать забот на том, что не стоит забот? Что, если после каждого года будет оставаться у нас одна суета, и после всей жизни останется наконец только сложность сует? С чем вступим мы в вечность? Какова будет для нас вечность? Во времени воспитали, раздражали мы жажду благ временных; а время, отняв свои блага, оставит нас в жертву той жадности, которой нечем будет насытить. На что обратятся тогда необузданные страсти? Они будут терзать самую душу, воспитавшую их благами исчезнувшими. Несчастное сердце, бившееся только для мира и греха будет само для себя адом. О! время ли для беззаботной веселости?

Оглянемся еще на прошлый год. Многие из нас скучали часами, посвящаемыми молитве, не знали, на что употребить время и проводили его в рассеянии преступном и—вот эти часы улетали пустыми, без добрых дел. Ужели не жаль нам убитого времени? Ужели не хотелось бы нам возвратить его? Как покойна была бы душа наша теперь, если бы прошедший год проведен быль весь во славу Божью, с вечною пользою для души! Как утешительно было бы воспомянуть его пред престолом Божиим с благодарностью пред Господом! И как не содрогнуться, если книга жизни нашей исписана коварством и клеветой, корыстью и неправдами, жестокостью и угнетением навеянного, сладострастием и развратом? А прошедшее невозвратимо! Что же нам делать? Ужели и тут быть беззаботными? Братья! пред нами будущность, которую предоставлено нам употребить по своему усмотрению. Пред нами будущность, когда раскаянье в духе живой веры, усвояет заслуги Искупителя, может загладить сими заслугами грехи времени. Пред нами будущность, когда можем согреть хладное сердце наше теплыми молитвами, воспитать в нем любовь к Господу. Не будем употреблять времени без пользы для себя, не будем тратить его на пустые, если не преступные, занятия. Время так дорого: им можем купить себе или погибель вечную, или спасенье вечное. Не будем более употреблять во зло долготерпенье Божье. Иначе, чем долее будем откладывать время раскаянья: тем труднее будет каяться, тем труднее будет исправлять сердце испорченное, тем тяжелее будет вступать в вечность. Не легко нам расставаться с привычками худыми. Но— после смерти бесполезно и всякое раскаяние.

О, если бы мысль о внезапности смерти была твердою мыслью души нашей! Как многое переменилось бы в душе нашей грешной! Пусть неверующий живо представит себе муки умирающего невера: но содрогнется ли он своего неверия, хотя бы для того, чтобы не встретиться с теми же муками страшными? Беззаботный богач говорит душе: «душа! много добра лежит у тебя на многие годы: покойся, ешь, пей, веселись» (Лук.12,19). Но, при мысли о внезапности смерти, он не говорил бы того, а сказал бы себе: «безумный! в сию ночь душу твою возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил»  (Лук. 12, 20)? Как свято стали бы мы исполнять обязанности наши к ближним, если бы жили с мыслю о внезапности смерти! Время прекращено, сказали бы мы себе и поспешали бы с полною верностью исполнять дела, возлагаемые званием нашим. Время прекращено, сказали бы мы себе и двоили бы старание исполнять свои дела, не касаясь дел чужих. Обидел ли кто нас? мы сказали бы: да не зайдет солнце во гневе нашем; иначе, быть может, с закатом солнца потускнеть и свет нашей жизни. Поспешим, сказали бы мы себе, отереть слезу бедности, защитить невинность притесненную,—напитаем голодного, оденем нагого. Иначе, кто знаете, будем ли иметь время сделать то же самое, тогда как за гробом успокоенная нами бедность заступится за нас пред Отцом бедных. Ах! если бы отец и мать твердо помнили, что в вечности, на суде Владыки и Отца всех, строго взыщут с них за погибель детей их, которых оставляют они свободно изучать обычаи погибели и не знакомят со страхом Божиим: таково ли было бы наше юношество? Таковы ли были бы родители?

Братья! если мысль о смерти печальна для кого либо, так это для тех, которые, прилепившись к земле, забыли о небе, не помнят о вечном своем отечестве. Но для них же она—врачество спасительное; в них она может произвести печаль о Господе, о которой не раскаются. А надобно ли отвергать врачевство за то только, что оно неприятно? Страшен для них образ смерти? Но этим-то страхом и рассеиваются греховные помыслы в сердце их точно так, как ударом грома очищается испорченный воздух. Пусть же не отклоняют от себя спасительного страха.

Между тем, мысль о смерти—мысль, весьма отрадная для готовых к вечности. Встречая новый год с мыслью о смерти, они встречают его с утешением; они радуются за прошлое и грядущее. Скорбит ли живущий в стране чужой и далекой любимый сын, когда напоминают ему о скором возврате в дом родительский? Скорбит ли узник, когда говорят ему, что время заключения его сократилось, свобода его близка к нему? Сетует ли больной, когда узнает, что час выздоровления его наступает, страданья его скоро окончатся? А Он—Отец небесный—ждет странников земных, чтобы успокоить их в дому Своем вечном. 

Он—Отец любви—готов снять с узников плоти оковы, столько тяжелые для духа чистого. Он—Отец жизни—готов уврачевать раны, наносимые грехом душе до самого гроба. О, как не радоваться благодарною радостью об Отце, ожидающем детей с такою любовью! Если же он положит и еще продолжит на несколько земное странствование, если Он определит и еще бороться с искушениями и напастями времени: и тогда отдаляемый предел жизни—не печаль, а утешение. Любящий и мудрый Отец видит, что для очищения нечистот греховных надобно еще подвергнуть душу искушению, для усовершения святой любви ее, надобно еще потребовать жертв от самолюбия, для врачевания нескольких язв, надобно еще дать несколько приемов горького лекарства. Да будет благословенна мудрая любовь Отца небесного! Наученные смирению мыслю о смерти, вступая в новый год, приносят благодарность Отцу веков самую искреннюю, самую пламенную. От чего так холодна благодарность многих из нас за год протекший? От того, что занятые мыслями о наших силах, о наших успехах, мы дышим гордостью, даже и тогда, когда являемся воздать славу Господу; оттого, что, забывая бренность естества нашего, слабость и нечистоту нашу, мы, довольные собою, не оставляем, в сердцах наших места имени Божию. С мыслию о смерти—не дружиться духу гордости. С мыслию о смерти дух, не отягчаемый землею, свободно возносится к Отцу щедрот и повергает пред ним жертвы хвалы и благодарений.

«Бодрствуйте, братья, потому что не знаете, в который час Господь ваш придет»  Аминь.

8. Слово в день Богоявления Господня: о Богоявлениях

Бог — вездеприсущ. Он Дух, и все наполняет собою. В этом согласны и вера и разум. Что же такое значит, что вера так часто говорит нам о богоявлениях? Что такое значит, что Церковь христианская назвала нынешний день преимущественно днем Богоявления?

Бог — вездеприсущ. Тем не менее Он может являть особенную свою силу, в известном месте, для известных людей. Он есть Дух; «дышит, где хочет»; и так, как хочет, дышит: то в громах и молниях — в грозном могуществе силы; то в кротком веянии ветра — в силе благости своей. На небе — престол Его, град Его — Иерусалим небесный; на небе — обители многие многих слуг, говорит нам откровение: это значит, что нам указывается на то положение, в котором яснее, нежели нам земным жителям, является Бог, и творит блаженными святых слуг своих; это значит, что Дух — ревнитель святыни, наполняя все собою, особенно близок к духам чистым. И на земле открывается Он с особенною своею благостью для благих, и с грозным величием для грешных; и на земле Он являет крепость свою великую и дивную там, где хочет, по премудрому и благому хотению своему. Бог наш есть Бог самосущий, всевластный, — Он непокорен неизбежной неподвижности, или неподвижной необходимости. И дух сотворенный, властвуя над соединенным с ним телом, обнаруживает особенное присутствие свое, — то в том, то в другом члене повелевает — то тою, то другою частью вверенного ему состава телесного. Тем более Дух всевластный и высше-свободный может выполнять мысль свою там, где восхочет, и как восхочет.

Бог есть Дух: но Он действует в мире видимом, вещественном. Дух сотворенный — тонок, невеществен, а действует в теле грубом, многосложном. Явления Бога-Духа в образах вещественных так же доступны для разумения, как несомненны действия того же Духа на мир вещественный. То и другое явление есть явление силы Божией в вещественном.

Бог — Дух вездеприсущий. Но потому-то дух ограниченный и обнимает Его не иначе, как в явлениях, не иначе, как в образах ограниченных. Как необъятного обнимает тварь? Только по частям, только в той мере, в какой Он сам благоволит открывать Себя, познает Его человек.

Бог — благ. Он являл Свою волю благую в постигаемых знаках во все времена; история времен тому доказательство. Человек грешник! когда Господь не являл тебе особенную любовь Свою в образах видимых? Ты пал в первый раз; Бог искал и нашел тебя. Ты не преставал и после того уклоняться от Бога грехопадениями новыми, не преставал отдалять себя от Него преступлениями повседневными; но любовь вечная преследовала тебя на всех твоих стезях, удерживала от путей заблуждения, возвращала к пути спасительному. Как многочастно, как многообразно показывал Бог тебе силу благости Своей: то в слове спасительном, то в образах таинственных! Что значит история народа Божия, как не история богоявлений, как не внятная для души и слуха беседа Божия с человеком-грешником? Тот только, для кого непонятен голос истории верной, тот только может представлять себе непонятною мысль о богоявлениях.

Когда человек мог сказать, что не имеет он нужды в беседе с Богом, в явлениях Божества благого? Даже и тогда, когда он не был еще грешником, даже и тогда он жаждал откровения высшего, как создание немощное, как ограниченное существо: — тем более тогда, как он стал грешником, благословлять должен благость Божию, являющуюся ему в знаках видимых. До чего бы дошли люди в грехопадениях своих, если бы премудрый и всеблагий не просвещал омраченных грехом очей их, и не подкреплял слабой для добра воли своими явлениями?

Христианин! Никогда Бог не являл Себя на земле в таком обильном свете, в таких высоких образах, как Он явился тебе во Христе. Христианство есть полное откровение божества, — столько полно, сколько может оно быть полным на земле; оно есть самое духовное, самое чистое откровение божества, сколько может быть духовным откровение, назначаемое для сынов земли. Было время, когда Бог беседовал с людьми, как с детьми. Во Христе Он открыл то, что надлежало открыть для мужей. Для людей-детей Он являлся, и являл истину Свою в осязаемо-чувственных образах, открывал истины первоначальные на языке понятном для воображения и чувства. Как обилен, и как чист Божий свет, пролитый на тебя, христианин! Представь себе, что ты живешь язычником; представь все, что ты мог думать, что ты мог делать, оставаясь с языческими мыслями, с языческою душою. Ты ужаснуться должен тех грубых суеверий, тех отвратительных пороков, которые обременяли бы тебя, как язычника. Оставаясь иудеем, ты вздыхал бы под немощными и слабыми стихиями мира, под обрядами вещественными. Высокая, духовная истина явилась для тебя в Иисусе, в своем духовном виде. Как высока участь твоя, устроенная во Христе! К несчастию, порча растлила и умы и сердца наши, — и мы слишком мало чувствуем достоинство богоявления христианского. Чем заняты мысли, чем заняты сердца большей части из нас? О чем думают с услаждением? Чем восхищаются люди? Истина ли Христова, самая высокая, самая чистая, истина Божия наполняет собою души? О, нет! у людей часто изливаются сердца в веселии и радости, в восторгах самых сладких, но только не свет Христов услаждает их. Земным, часто ничтожным, часто вредным заняты их мысли и сердца: «полюбили тьму, больше света». То что дано знать человеку для жизни земной, дознают со всею ревностью: а то, что открыто для жизни вечной, признают за ненужное, или за излишнее; науку жить на земле для земли делят на отрасли, разбирают по частям, пересматривают простым и искусственным оком, стараются заметить все стороны с отчетливою точностью; а лучшую науку — науку жить для неба — оставляют в стороне, или занимаются ею, но довольно холодно. Заботы о земле подавили деятельность христианина — того самого христианина, который должен жить преимущественно для одного неба, которого Отец небесный столько благоволил и благоволит искать для себя одного, хочет исполнить собою одним, в котором — хочет открыть славу Свою.

Тайна, самая высокая тайна, открыта для христианина при крещении Христа Иисуса. По единогласному свидетельству святых евангелистов, «крестившись, Иисус тотчас вышел из воды,— и се, отверзлись Ему небеса, и увидел [Иоанн] Духа Божия, Который сходил, как голубь, и ниспускался на Него. И се, глас с небес глаголющий: Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение» (Матф.3,16—17). Отец небесный свидетельствует о Себе гласом с неба, что Он есть Отец возлюбленного Сына. Благоговей, христианин, и покланяйся Богу Отцу! Сын погружается в воде крещения, и глас с неба наименовывает Его Сыном Отца небесного. Креститель Сына свидетельствует, что до того времени не знал он Сына, но в крещении познал, что Он есть Сын Божий; что Он есть тот, который, родившись после него, предшествовал ему, так как был прежде него, так как есть первый из всех, — вечный (Иоан.1,30—34). Благоговей, христианин, и покланяйся крещающемуся Богу Сыну! Дух Святый — не дух человеческий, не Дух сотворенный, а Дух самого Божества, Дух со славою и силою Божества: но Он является отдельный и от Отца, и от Сына, в телесном виде. Благоговей, христианин, и поклоняйся Богу Духу Святому! Так, свято поет Церковь: «во Иордане крещающуся Тебе, Господи, поклонение Троице явилось нам». Если представим себе, что тайна Святой Троицы не была открыта с такою ясностью и определенностью самим патриархам, самим пророкам, всем ветхозаветным праведникам; если представим, что она в полном свете в первый раз открыта только при крещении Христа Иисуса: то каким глубоким благоговением должны исполниться сердца наши к сей тайне? Все прочее, что может познавать человек о Боге, о Его свойствах, далеко — ниже сей тайны: это самая глубокая, самая внутренняя тайна существа Божия, которой человек сам по себе никогда дознать не мог и не может. Потому-то верно именует Церковь день сей днем богоявления: ибо непостижимый Бог явился ныне людям.

 Христиане-братья! понимаем ли, чувствуем ли мы богатство благости Божией, озаряющей нас столь чудным светом своим? Мысль о Троичном Божестве составляет отличительную принадлежность откровения христианского; но составляет ли она для наших мыслей мысль необходимую? Или, так много у нас мыслей в душе, что и столь высокая мысль едва ли когда находит в нас себе место? Многие ли размышляют, кто для нас сей Сын, крещающийся в Иордане? Кто для нас Дух Святый, сошедший на крестившегося Иисуса? Вступая в истинную веру, мы крестились во имя Отца и Сына и Духа Святаго; это значит, что, по вере Церкви и Слова Божия, без веры в Святую Троицу, нельзя быть истинной христианской вере, нельзя и считаться истинноверующим в Бога: но так ли мы думаем теперь о тайне сей? Возлюбленный брат! ужели нет у нас с тобой и столько любви к правде, чтобы вспомнить об имени, которое я и ты носим на себе, — об имени христианина, и об обязанности, возложенной на нас сим именем при крещении нашем?

Отче, Сыне и Душе Святый! просвети нас светом Твоим, — омрачаемым нерадением о своем спасении и — о Твоих тайнах. Аминь.

9. Беседа на праздник Сретения Господня, на литургии: (Лук.2, 36-38).

Тогда, как Господь закона приносится в храме Иерусалимский, чтобы исполнить закон, два человека,—и только два, сретают Господа своего. Конечно, велики сии двое, когда они только в целом Израиле могли быть вестниками явления Его. Конечно, достойны христианского изучения сии двое, когда они столь редкие благовестники о царстве Христовом.

Посвятим беседу нашу внимательному рассмотрению одного лица из сих великих,—Анны пророчицы.

«Тут была также Анна пророчица, дочь Фануилова, от колена Асирова, достигшая глубокой старости, прожив с мужем от девства своего семь лет». Евангелист замечает происхождение Анны по плоти, конечно с тем, чтобы в большем свете представить достоинство духа ее. Анна была дочь Фануила, из колена Ассирова, из племени знаменитого силою, богатством и жизнью покойною (Быт. 49, 20. Втор. 33, 24, 25). Такая знаменитость рода Анны дает право думать, что ей соответствовало и богатство родителей. Но благородство рода не повредило благородству души благочестивой Анны, не внушило ей ни гордости, ни суетности, — не повело ее к рассеянности и роскоши. «Достигшая глубокой старости». Анна достигла глубокой старости, сохранила жизнью бережливою жизненные силы на долгие лета, украшалась сединою лет, которая сама по себе столько достойна уважения. «Прожив с мужем от девства своего семь лет». Только семь лет наслаждалась утешениями брачного союза, сохранив при том для брака девство. Чтобы дожить до глубокой старости, много надобно претерпеть скорбей, и Анна терпела их; она потерпела самую чувствительную скорбь, потерю супруга в младости. Анна была в супружестве; след., брачное состояние в лице ее—состояние священное. Но евангелист, к означению годов супружеской жизни Анны, прибавил еще черту, замечательную тем более, что для означения годов супружества совсем и не необходимо. Не довольно ли было сказать: «прожив с мужем семь лет»? но евангелист сказал еще: «от девства своего». Так, в разумении евангелиста, образ Анны был еще привлекательнее, еще чище от того, что она была чистою девою до состояния брачного. Юная дева Анна была как ангел. блистала столько целомудрием, а не одеждою, не нарядами, не смелостью взглядов и поступков, которая так часто дышит тлением души. Взор ее был стыдлив, слова скромны, обхождение просто, юное лице цвело чистотою чувств. Такова она была до брака. О, если бы светлый образ Анны—девы отпечатлевался чаще в девах нашего времени, приступающих к браку! О если бы, спеша к брачному союзу, заботливо помышляли о том, чтобы предстать пред алтарем с чистотою ангельской невинности.

И та «вдова лет восьмидесяти четырех, которая не отходила от храма, постом и молитвою служа Богу день и ночь». По закону иудейскому, девы приступали к браку  в 14 лет; и так Анна, прожив с супругом семь лет, лишилась его тогда, как ей было с небольшим 20 лет. И однако она осталась вдовою до старости, до смерти. Зачем же ей было не избрать другого супруга? Зачем не дозволить себе насладиться еще жизнью, когда жизнь только что начинала ей улыбаться?

И та «не отходила от храма». Еще Моисей предписывал правила для жен, посвящающих себя Господу (Числ.6, 2); еще в его время видим жен, поочередно служащих при входе в скинию сведения: они пожертвовали тогда дорогие зеркала свои для священной умывальницы (Исх.38,8). Подобных обетных дев видим во время Самуила (1 Цар.2,22). И Анна 21-летняя вдова, также решилась неотходно служить при храме Иеговы.

«Не отходила от храма, постом и молитвою служа Богу день и ночь». При храме довольно было занятий для благочестивых обетных дев и жен; там, где служение Богу соединено было с таким множеством обрядов, и требовало так много принадлежностей внешних, служение рук женских нужно было для многих случаев; и такое трудолюбие обетных жен было делом священным: оно было служением Иегову. Но в Анне евангелист отличает еще особенное служение: «постом и молитвою служа день и ночь». Что это за служение?—Пост—служение Богу? Как это так? Молитва—служение?—Пост и молитва—служение, и какое служение?—Такое, что евангелист счёл нужным преимущественно сказать о нем, умолчав о других служениях благочестивой Анны.

«Постом служа» Евангелист назвал пост служением Богу. Да; положим, что пост составляет действие, труд пока одного тела. Но он есть труд, он есть подвиг: нельзя же легко, без принуждения себя, приучить и тело к умеренности, воздержанию—и даже к лишениям крайним. Это труд тела? Так. Но благодарение Господу, когда и тело служит Богу. Не дозволено оставлять страсти чувственные на их волю. Ужели когда-нибудь, и ком-нибудь из людей сказано: служи Богу духом, а телом делай, что угодно? Нет, такого откровения еще никому не было. Напротив, апостольская заповедь говорит: «прославляйте Бога и в душах ваших, и в телах ваших». Напротив, апостольская мысль говорит, что грех живет и действует не в одной душе нашей, но и в теле,—и след. требует обуздания и телу. Напротив сказано, что нас будут судить за дела, «чтобы каждому получить [соответственно тому], что он делал, живя в теле, доброе или худое». При том, зачем обольщать себя мечтами? А не мечта ли думать, что воздержание или невоздержание телесное может быть без всякого влияния на душу? Пусть каждый испытает и увидите, что чем менее дают свободы телу, чем более истощают его постом, тем более приходит в силу жизнь души; мысли ее становятся светлее, чувства и желания чище, молитва искреннее и живее, воздыхания о грехах чаще и полнее. А случалось ли кому заметить противное тому, т. е., чтобы отягченное невоздержанием тело легко и свободно молилось Господу? Понятное дело: чем более груза на корабле, тем более нужно сил управлять им.

«Не отходила от храма, постом и молитвою служа Богу день и ночь». Что молитвы Анны составляли служение Богу, это довольно понятно. Молитва—труд души для Господа, и пред Господом. «Как очи рабы—на руку госпожи ее, так очи наши—к Господу, Богу нашему, доколе Он помилует нас»: вот изображение истинно молящегося! Как рабыня не без страха стоит пред госпожою своею, и со строгим вниманием замечает каждое движение, чтобы узнать волю ее: так душа истинно молящегося вся—внимание пред Господом своим, ожидает и просит, боится немощей и молит о помощи, воздыхает и надеется на любовь, утверждается в намерениях благих и отрекается от худых.

Праведная Анна  постилась и молилась. Для чего то и другое вместе? Для того, что молитва испрашивает силы для поста, пост очищает молитву; молитва освящает, одухотворяет пост; пост дает крепость и жизнь молитве. Одно для другого помощь, одно другим возвышается и совершенствуется. И Анна освящалась тем и другим.

 Но мы, как кажется, забыли о недоумении, возбужденном мыслью о вдовстве Анны. Спросили и не отвечали: зачем было этой вдове обрекать себя на всегдашнее вдовство? В сущности ответ уже дан: ответом служит жизнь Анны, проведенная в служении Господу, в посте и молитве. Для чего юная Анна обрекла себя вдовству? Для Господа,—так отвечает жизнь ее. Не прекрасный ли, не самый ли лучший это ответ? для чего мы должны жить на земле? Конечно, не для земли, а для Господа. Итак, что ж? Обет вдовства есть ли дело недоброе? Очевидно, он есть решимость жить так, как только надобно жить на земле; есть решимость вести жизнь лучшую, самую близкую к цели жизни нашей. Скажут: и в жизни брачной можно жить для Господа? Не сомневаюсь, и искренно молю об успехе. Но если в брачной и в небрачной жизни можно жить для Господа: то не все ли равно избрать ту или другую жизнь? Это—вопрос другого рода. Решение его можно бы было показать и в жизни ветхозаветной праведницы. Но прямое и ясное наставление о сем предмете читаем мы у апостола. Он пишет: «если девица выйдет замуж, не согрешит. Но таковые будут иметь скорби по плоти; а мне вас жаль. Я хочу, чтобы вы были без забот» (1 Кор.7,28.32). Что это значит? Оставляя вне сомнения, что греха нет в том, если вдова иди дева вступит в брак, апостол показывает, что вступающие в брак отягчены будут скорбями плоти, и, желая для каждого христианина жизни без забот, жалеет о брачующихся, как отягчающих себя игом. И как не жалеть, когда столько бед, столько томительных трудов, попечений, недостатков, нужд, должны обременить юную душу, обрекающую себя жизни супружеской? Кто исчислит все скорби самого счастливого супружества? Не говорить о несчастных браках, хотя их так много. Между тем и в жизни и без того много скорбей, особенно для желающих жить благочестиво; между тем, и без того много надобно твердости, чтобы соблюсти спокойствие души для свободного служения Господу; много надобно бесстрастия, чтобы короткая жизнь не промчалась вся в заботах волнующегося житейского моря, и в том мире не оказалась бесцветною, лишенною добрых подвигов. Но это еще не все. Апостол говорит далее: «есть разность между замужнею и девицею: незамужняя заботится о Господнем, как угодить Господу, чтобы быть святою и телом и духом; а замужняя заботится о мирском, как угодить мужу» (1 Кор.7.33, 34). Есть различие между женою и девою, учит апостол. В чем же? По отношению к видам их, желаниям, стремлениям, помыслам. Заботы незамужней обращены на то, как угодить Господу, как соблюсти волю Его святую, и помыслами и делами, чтобы явиться на суд Божий с совестью не укоризненною; как сохранить тело жилищем Духа святого; как очищать сердце свое, где так много у каждого нечистоты. А у замужней? У нее другие мысли, другие попечения. Хочет ли, или не хочет,—она принуждена заботиться о мирском, с тем связала себя союзом неразрывным; принуждена суетливо думать, как угодить мужу; как приготовить нужное для него и для детей; как устроить то и другое в доме. Тысяча забот,—и все заботы относятся к земле. Положим, что намерения освящают труд. Тем не менее не одно и то же—служить прямо Господу пред лицом Господа, и служить Ему только в лице людей и вещей. Притом легко ли, при мыслях мирских, среди забот мелочных, сохранять в душе мысль о Господе, освящать попечения земные намерениями благими? Толпы предметов теснят, давят душу, а что еще бедственнее, сама душа, в которой столько страстей, стремится к ним, ищет их и, увлекаясь более и более пристрастием к ним, наконец начинает дорожить ими более, чем собою, чем самим небом, чем самим Господом. Потому-то апостол говорит в заключение: «выдающий замуж свою девицу поступает хорошо; а не выдающий поступает лучше». И о вдовице предлагает то же: «блаженнее есть» вдовица, «если останется так», не связывая себя браком (ст. 38. 40). Вот вам и решение на то: одно ли и то же избрать брачную или безбрачную жизнь! Пусть  не жалуются, что предлагаем решение человеческое. Решение предложено апостольское.

Возвратимся к блаженной Анне. «И она в то время, подойдя, славила Господа». Жизнь, посвященная Господу, жизнь в посте и молитвах, столько возвысила дух Анны, что она сподобилась дара пророческого. «И она в то время, подойдя». Когда Иосиф и Мария с божественным Младенцем были еще в храме, Анна также пришла в храм. Она пришла, когда старец Симеон, по внушению Духа, явившийся в храм, держал на руках своих Избавителя и славил давно ожиданного Господа. О св. Анне не сказано, что пришла она по влечению св. Духа, как сказано о Симеоне; она пришла просто, по своему обыкновению, пришла как бы случайно, не намеренно, хотя сие ненамеренное действие также было предназначено в судьбах Промысла. Как же счастлива Анна, что и на тот раз не оставила обыкновения своего! Какого сокровища могла лишиться она, если бы изменила на сей раз святому правилу своему! Видите, братья, как надобно дорожить случаями, когда можем делать добро, когда назначено нам заниматься делами благочестия. Дни и времена, назначенные церковью для посвящения их Богу, мы опускаем мимо глаз, как ничего незначащие, или не много значащие. Что ж? Прошел праздник, придет другой,— успеем помолиться, так говорит легкомыслие. А не думает легкомыслие, сколько теряет оно! Не думает, что должны мы отвечать за потерянное для благочестия время. Не думает, что должны отвечать за пренебрежение благодати, ожидавшей нас в праздник. Не важного времени нет для нас, потому что каждая минута времени дана Богом для вечности. Но особенно важны те часы времени, когда люди более, чем когда-либо, могут быть способными к принятию благодати Божией. Бог наш—есть Бог порядка и мудрости, раздает дары по Своей воле, но всегда тем, которые внимательны к стезям Его; если медлит Он подать дар и ожидающим Его: то с тем, чтобы они еще искреннее желали и терпеливо ожидали дара в дни раздаяния даров. Будь же внимателен к себе, и к времени!

«Славила Господа». Узрев Того, Кого ожидали пророки, в Коем заключались надежды ее и всего Израиля, пророчица прославила Бога за исполнение надежд ее и Израиля. И как было не славить Бога той, которой душа полна была верных мыслей и чувств о Боге, и точных о себе. Не славят Бога только те сердца, для которых Бог—они сами, их силы, их разум, их воля, их слава и богатство. 

«И говорила о Нем всем, ожидавшим избавления в Иерусалиме». Когда душа полна радости, она делится своею радостью с другими, говорит о предмете своей радости другим, желает, чтобы и другие наслаждались утешением ее. Так, св. Анна, в радости сердца, спешила передать радость святого сердца своего всем чающим избавления во Иерусалиме. Всем проповедовала о избавлении или, что то же, о Избавителе, но всем тем, которые чаяли избавления. Почему же не всем вообще? Ах! это потому же, почему и всегда не всем можно говорить об истине и правде. Таковы люди, что для некоторых из них слово об истине и правде будет «глас вопиющего в пустыне», а для других—предмет презренья и насмешек. К чему же бросать жемчуг пред незнающими цены жемчугу?

Господи! Твоею благодатью умудри, и спаси нас. Аминь.

10. Беседа в день Сретения Господня, на всенощном бдении: (Лук. 9, 22-35)

Благословен Бог, не оставляющий грешного мира без благодатного семени Своего, без людей по сердцу Его! Что было бы с людьми грешными, если бы не было между ними праведников,—сих проводников небесной силы для чад тленья? Как ни был испорчен народ иудейский во времени пришествия Христова на землю: среди него оставались любимцы неба. В храме иерусалимском сретили Господа два ангела во плоти,—праведные Симеон и Анна. Рассмотрим ближе святого старца, не только зревшего божественное Отроча, но и приявшего Его на руки свои. Прочтем и уясним повествование евангелия о праведном Симеоне.

«Тогда был в Иерусалиме человек, именем Симеон. Он был муж праведный и благочестивый, чающий утешения Израилева». Что это за правда, украшавшая Симеона? Та ли это, правда, когда за любовь воздают любовью? Но эта правда бывала у язычника и у фарисея (Лук.6,32). Та ли это правда, когда платят за оскорбление оскорблением? Но этой правдой отличался и обыкновенный иудей. Евангелист показывает в Симеоне праведника редкого, показывает мужа той правды, которая низвела на Симеона благодать св. Духа. Что же за праведник был Симеон? Симеон не только не оскорблял прав ближнего, но готов был делать для ближнего то же самое, что и для себя; не только не пользовался чужим, но готов был делить свое со страждущим ближним?— Вот правда высшая, которая одна может до того умиротворить взаимные отношения людей, что с нею люди были бы ангелами кротости и мира.

«Был благочестив». Сколько свято сохранял Симеон заповеди о любви к ближним, столько же душа его полна была благоговейной любви к Богу. Ум и сердце его были посвящены Богу, обращены к созерцанию и прославлению совершенств Его. Воля Божья во всех случаях жизни была для него законом. Бесстрашный и бесстрастный ко всему, он боялся одного,—как бы не прогневить Господа. Побуждения немощной природы могли требовать послабления ей в исполнении строгой правды законной: но страх Божий, как страж, хранил сердце его, и закон Божий служил светильником ногам его.

Мир тогда, как и ныне, любил свои забавы, утешался своими надеждами. Симеон уже близок был к концу земной жизни своей, и много видел горького и сладкого: но, ни сладкое не увлекало его до забвения неба, ни горькое не поражало души его до безнадежия на небо. «Он чаял утешения Израилева». Его надежды, его радости и ожидания были обращены к утехе Израилевой. Что ж это за утеха Израилева? Это то же, что утешитель Израилев; это тот обетованный Искупитель, который избавлением от грехов должен был принести не земное, а духовное утешение Израилю; это Тот, который, был обещан со дня падения Адамова, составлял предмет ожиданий и сладких надежд для людей Божиих; Тот—Спаситель мира, которого ожидали все пророки и праведники. Время Симеона говорило Симеону, что близко время пришествия обетованного. Скипетр правления уже взят был от Иуды; в руках жестокого Ирода он только поражал народ израильский, а не охранял его покоя от врагов. Внутреннее состояние Израиля—его нравственность, его знания,—так было мрачно, так печально, что исторгало глубокие вздохи и молитву об особенной помощи свыше. Симеон внимательно изучал время,—и ему, внимательному к воле Божией, все говорило, что близко время утехи Израилевой. Знали об утехе Израилевой многие между иудеями при Симеоне; хорошо знали о том книжники и законоучители. Однако, иное дело знать утеху Израиля, другое ждать утехи Израилевой. Сретать утеху Израилеву мог один Симеон, другого Симеона не оказалось. Отчего это? Оттого, что для праведного Симеона все утешение, все радости заключались в ожидании утехи Израилевой. К обетованному Спасителю обращены были не только все мысли его, но к Нему обращено было все сердце его, вся любовь его, все желания и дела его; всего духовного, всего чистого ожидал он от утехи Израилевой, а о земном счастье мало помышлял он. Так, слушатели мои, не все ученые, далеко не все, заняты спасением души; еще меньшее число чающих спасения оказывается, когда подумаем, что все могут и все должны быть чающими спасения. Ах! так мало избранных между нами. О, когда бы мы, по примеру избранника—Симеона, искали утехи нашей только во Христе Господе, в котором искал и он. О, когда бы мы, при взгляде на бедствия общественные, на упадок благочестия, на скорби частной нашей жизни, обращались с надеждами нашими, с молитвою искреннею, с сердцем сокрушенным и смиренным, ко Христу Господу! Пусть другие хвалились бы тогда своими книжниками; нам довольно было бы утехи Израилевой, как для Симеона.

Как велик Симеон! «И Дух Святый был на нем». Для ветхозаветного праведника довольно было, что он чаял утехи Израилевой. Но в Симеоне было более. После того, как вознесся Иисус с земли на небо, пришел на землю Утешитель, Им посланный. И каждый христианин возрождается Духом в воде крещенья, укрепляется Духом при миропомазании; каждое другое таинство сообщаете ему дары святого Духа. Не то было в ветхом завете. И однако Дух святой был в Симеоне, оттого, что его праведность, его благочестие, его вера в Искупителя возвышали его на степень новозаветного праведника.

«Ему было предсказано Духом Святым, что он не увидит смерти, доколе не увидит Христа Господня».  К чему это обещание? Надлежало, чтобы Господь храма, пришед во храм, не остался без достойного сретения. Люди ученые, люди книжные, не могли явиться сюда, они, слишком занятые ученостью, решали умом, а не сердцем, вопросы где Христос рождается? Иереи и первосвященники Иудейские уже не достойны были благословить Благословенного, быв увлечены мечтами о счастливой земной доле своей. Для самого Симеона это обещание было высшею наградою его благочестию, его искреннему ожиданию утехи Израилевой. О, Боже мой! какой ответ дам я Тебе,—я, которого так часто удостаиваешь видеть Себя в пречистых тайнах Твоих, и которого так холодно сретаю, так недостойно приемлю я? «Многие пророки и праведники желали видеть, что вы видите, и не видели» (Матф.13,17). Искреннему, чудному рабу Твоему Симеону, Ты обещал, как высшую награду за благочестие всей жизни его—ту часть, чтобы прежде смерти своей видел он Христа Господня. Братья! оплачем нашу невнимательность, страшную для нас в будущем к страшным Тайнам Христовым.

«И пришел он по вдохновению в храм. И, когда родители принесли Младенца Иисуса, чтобы совершить над Ним законный обряд, он взял Его на руки, благословил Бога и сказал». Святый Дух, который дал высокое обещание Симеону, привел Симеона в храм, куда принесен был Иисус. Чудное дело совершается в рабах Господних. Их водит, ими управляет невидимая высшая сила, тогда как и сила воли их при них остается; их мысли направляются к тому, о чем не размышляли они, а сила мысли их в них действует. Чудно, и вместе просто! Люди века не состоят ли под управлением духа века? Их мысли, их воля во власти духа времени. Там и здесь общее—любовь, сливающая мысли и волю любящего с любимым. Но разность в том, что там Господь, здесь тварь,—там благодать, здесь грех,—там жизнь, здесь смерть. И люди любят мир, а не Господа! Как слепы! как несчастны от самих себя люди!

«Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром,—говорит в восторге духа благодарный Симеон. „Владыко живота и смерти! ныне уже нечего более мне делать на земле. Служение мое на земле окончилось. Чего желала душа моя, что обещало слово Твое, исполнилось. Теперь Ты отпускаешь раба Твоего на свободу желанную, разрешаешь от уз плоти и мира, которые так тяготили меня. С миром возвращаюсь я к Тебе. Владыко мой»! Так спокойно оставляет земную жизнь праведник! На земле не остается у него ничего, к чему привязана была бы душа его,—сокровищ на земле не любил он, чести и известности не искал;—на душе его не лежит намеренная обида ближнему; Отца небесного постоянно имел он пред очами своими,—и к Нему спешил он, как из дальнего странствия нежный сын. Как завидна такая кончина!

«Ибо видели очи мои спасение Твое». Праведный Симеон не только узнает в младенце Иисусе обещанного Мессию, но в пророческом одушевлении видит всю великую судьбу Его, изображает Его не только словами пророков, но словами очевидцев Слова воплощенного.

 «Видели очи мои спасение Твое, которое Ты уготовал пред лицом всех народов». „Видели очи мои Спасителя, Тобой предопределенного и обещанного. Вот Тот, которого назначил, которого посылаешь Ты для спасения всех народов земли!

«Пред лицом всех народов» Он явится, ни для кого не будет сокрыт, всем будет возвещен, все о Нем узнают, хотя и не все примут». Как высок был Симеон пред своими современниками! Сильна была в его время уверенность, что все высокие обещания, все преимущества царства Мессии принадлежат одному иудейскому народу, народу Божию. Даже апостол Петр долго не смел призвать язычников к участию в благах христианства, пока не был вразумлен небесным видением (Деян.10,11.19). Старец Симеон видит младенца, окруженного глубокою простотою и бедностью,—и узнает тайну, которая не только забыта была народом, хотя и открыта была пророками, но долго не ясна была и апостолу.

Он видит в младенце Иисусе «свет к просвещению язычников, и в славу людей» Божиих—«Израиля». Светом для язычников Симеон называет Иисуса, поелику язычники покрыты были мраком идолослужения, суеверий, разврата; незнание истинного Бога, незнание путей спасения—сущий мрак, пагубный мрак души. И сей то мрак рассеивает Иисус—«Свет истинный, Который просвещает всякого человека, приходящего в мир». (Иоан.1,9). Славою для Израиля называет праведник Иисуса, потому что Иудеи—народ избранный Богом, люди по преимуществу усвоенные Богом, тем особенно должны были прославиться, что между ними, от них родился Спаситель всех народов. Язычники просветятся, а иудеи только прославятся. Почему же и они не просветятся? Ужели познания их были так совершенны, что им нечего было желать от Света истинного—Сына Божия? Нет; иудеи многому могли научиться у Сына Божия; познание Бога и Его закона, какое они имели, во многом могло усовершиться и дополниться, если бы умом и сердцем стали они внимать наставлениям обетованного Спасителя мира. Свет христианского учения так чист, так высок по достоинствам своим, что им желают просвещаться самые ангелы небесные в восторге от него, когда зрят его. Но тогда, как язычники чрез веру воспользуются светом Сына Божия, большинство иудеев не примет благодеяний Сына Божия, оно отвергнет Его к собственному несчастью. Так зрел праведный Симеон.

«Иосиф же и Матерь Его дивились сказанному о Нем». Как было не изумляться столь великим словам о младенце Иисусе!

«И благословил их Симеон», приветствовал с благословенною, счастливою долею, как приветствовала Елисавета (Лук.1, 42).

«И сказал Марии, Матери Его: се, лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий». Богоприимец зрит в Иисусе предмет пререканий и разной судьбы для людей. Он сравнивает Иисуса с дорогим камнем, лежащим на дороге,—с камнем, предназначенным для необычайной цели. Неосторожный путник спотыкается об этот камень и падает, и получает смертельную рану. Осторожный, внимательный, при встрече с тем же камнем, останавливается, рассматривает его, узнает цену его и делается богачом, из низкой доли возвышается на степень славы и известности общей. Так изображал Мессию пророк Исайя (8, 14. 28,16). Так изображал Иисуса апостол: «приступая к Нему, камню живому, человеками отверженному, но Богом избранному, драгоценному, и сами, как живые камни, устрояйте из себя дом духовный: Он для вас, верующих, драгоценность, а для неверующих камень, который отвергли строители,— камень претыкания и камень соблазна, о который они претыкаются, не покоряясь слову» (1 Петр.2,4—8). Праведник называет Иисуса «знамением пререкаемым». Знамение есть открыто-выставленный предмет, на который устремлены глаза всех, знак чего-то необыкновенного, но чего именно, о том остается дознавать зрителю. Умный, опытный зритель понимает значение этого предмета, понимает, о чем дает знать знак к всеобщему сведению. Но многие смеются над тем же знамением; другие понимают знак,—но недовольные тем, что дело не соответствует личным видам и желаниям, осыпают порицанием то же знамение, или объясняют его в пользу своих страстей. Точно так смотрели Иудеи на Спасителя Иисуса. И одни ли Иудеи? Увы! и между нами, и в нашей жизни, то же совершается. Те, которые дают волю страстям своим, «не враги ли креста Христова» (Фил. 3, 18)? Для других имя Иисуса служит возглавием духовной праздности. Говорят: за нас все сделано, жертва принесена правосудию, благодать переродила нас; нам нечего более делать; трудиться, подвизаться, поститься, изнурять себя,—к чему это? Это значило бы оскорблять благодать Иисусову. Вера, вера в Иисуса—вот все, что нужно! Но многие скажут тогда: «Господи! Господи! не от Твоего ли имени мы пророчествовали? и не Твоим ли именем бесов изгоняли?» И Господь скажет праздным чтителям имени Его: «не знаю вас».

«Да откроются помышления многих» сердец человеческих. Пререкания людей о Иисусе будут иметь следствием то, что откроются тогда неодинаковые свойства сердец человеческих. Сердца, ищущие добра и спасения, если и встретятся с некоторыми сомнениями, скоро оставят сомнения и примут Иисуса, поелику Он есть истина, жизнь, спасение людей. Отвергнуть Иисуса могут только сердца злые, которым не мило добро и спасение, и потому не может быть предметом любви и Спаситель. Хоть, чье сердце исполнено чувством виновности своей, чье сердце жаждет спасения, ищет света и силы для вечности, тот примет не только имя Иисусово, как имя святое, но будет лобзать крест Иисусов, пойдет за Иисусом путем внутренних и внешних скорбей до гроба. Иначе вера, оставаясь делом одной мысли, перенесла бы в вечность только знание, но не жизнь. Напротив, чьи сердца заняты страстями, гордости, тщеславием, земными выгодами, те отвергнут Иисуса. Таким образом, тогда откроется величие благости Божией, так как не желая смерти людей, послала она в мир Спасителя— Сына Божия, но которого не принимают многие из людей только оттого, что злы сердца их.

«И Тебе Самой оружие пройдет душу». Праведный Симеон, полный благоговения к матери Господа и—скорби о земной, ожидающей Ее участи, наперед открывает Ей ожидающие Ее смертные страдания, так как скорбь предвиденная легче падает на душу, легче тяготит ее, чем скорбь непредвиденная. Он открывает Ей то положение Ее, в каком Она будет особенно в последние дни земной жизни Сына Своего. Много скорби испытает Она и тогда, как будут осыпать поношениями дела и чудеса Иисуса. Но ужасна скорбь, какая посетит Ее тогда, как враги прострут ненависть свою до того, что распнут божественного Сына Ее, как злодея; скорбь будет так велика, как бы острый меч проходил в самое сердце Ее.

Братья! много возвещает нам и своею жизнью, и своими словами св. старец Симеон. Целый сонм добродетелей—жизнь его. Поревнуем добродетелям его. Он терпеливо чаял утехи Израилевой; земное было оставлено для сего Утешителя. И, в награду трудов терпения, он увидел, узнал, принял на руки свои Утешителя, тогда как не узнали Его тысячи. Страшна участь отвергающих сего Утешителя, по словам праведника. Устрашимся сей участи, будем хранить сердца наши от неверия и бесплодной веры, от страстей и грехов,—и Он молитвами праведника Симеона, будет нам в славу и спасение. Аминь.

11. Слово на Великий Пяток: о любви пострадавшей за всех.

Итак свет, пришедший в мир просветить языки, сокрылся в мраке гроба, немного озарив и сердец Израиля? Восток свыше, посетивши землю, познал запад свой, не узнанный землею?

Отче небесный! Где благоволение, которым свидетельствовал Ты любовь к своему Сыну? (Матф.3,17). Где слава о которой молил Тебя возлюбленный Сын Твой? (Иоан.17,1). Сын Божий вопиет на кресте: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?»  (Матф.25,46). И вопль Его оставлен без ответа. Владыка Сил небесных, обессиленный муками и страданиями позорными, испускает дух Свой.

Но Свет небесный не с тем явился в мир, чтобы оставить людей во мраке большем прежнего. Нет,—не при этом гробе место темному неверию.

«Любовь познали мы в том, что Он положил за нас душу Свою: и мы должны полагать души свои за братьев» (Иоан.3,16). Вот тайна Сына Божия, нисшедшего во гроб! Она не известна была векам, но—открытая—она изливать будет свет и блаженство на веки и вечность!

«Любовь познали мы в том, что Он положил за нас душу Свою». Там, где, казалось, действует только суд Божий, страшный для целой вселенной, там, где небо казалось до того разгневанным на землю, что не давало ответа даже на глас Сына Божия, там открывается любовь,—любовь, которой еще не было примера.

Как не дальновиден ум человеческий со всею хитростью, со всем коварством страстей! Люди думали, что, предавая на смерть Христа Господа, они делают только то, что хотелось страстям их. А оказалось, что самые страсти выполняли то самое, чего хотела любовь небесная, любовь Сына Божия.

Христос Господь на кресте, Христос Господь во гробе. Но не сила злобы человеческой довела Его до креста и гроба. Сколько раз враги имели все средства взять Его, чтобы поступить с Ним по воле страстей! И они не раз окружали Его, не раз посылали слуг, чтобы схватить Его. И что же? Посланные слуги возвращались с сознанием недоступного величия Его; сами враги не могли коснуться Его—беззащитного: «еще не пришел час Его». (Иоан.2, 4),—не приходил час, назначенный волею Его. И кто мог довести до гроба, Тебя, Владыко жизни и смерти? Кто мог стать против силы Твоей? Кто мог победить Тебя, Господа неба и земли? Братья! «Он держит все словом силы Своей». Ему стоило сказать слово и—легионы ангелов мгновенно явились бы против врагов Его. Он сказал: «это Я» (Иоан.18,16), и—воины римские с толпою слуг пали в ужасе на землю. Еще одно слово и—огонь небесный истребил бы их, как содомлян, земля отверзлась бы под ними, как под Кореем и Дафаном. Петр думал защищать Его: но Он исцелил отсеченное ухо Малху (Лук.22,51). Нет,—Он по своей воле предал Себя на страдания и смерть. Он знал, что в Иерусалиме будет предан, поруган и распят, но отправился во Иерусалим (Матф.20, 18). Он знал предателя Своего, знал, что предатель явится в саду Гефсиманском,—и остается в саду Гефсиманском; знал врагов своих,—и вышел Сам к ним навстречу.

«Любовь познали мы в том, что Он положил за нас душу Свою». Так, а не иначе, говорил Он и Сам о Своей смерти еще за долго до смерти. «Потому любит Меня Отец, что Я отдаю жизнь Мою, говорил Он иудеям, чтобы опять принять ее. Никто не отнимает ее у Меня, но Я Сам отдаю ее. Имею власть отдать ее и власть имею опять принять ее» (Иоан.10,17.18). Только Его воля пожертвовала жизнью Своею, только в Его власти состояло—взойти ли на небо, или умереть на кресте. Враги Его вопияли: «если Ты Сын Божий, сойди с креста» (Матф.27,40). Но потому-то и не сошел Он со креста, что Он—Сын Божий, полновластный в судьбе Своей и в судьбах мира. Потому-то и не сошел Он с креста, что любовь Сына Божия положила—совершить то, на что могла решиться только вечная любовь.

Любовь Его восхотела положить душу Свою за нас, и положила.

И кого же так возлюбил Сын Божий? Грешников! О, Любовь вечная! Кто бы мог подумать, кто из сынов человеческих дерзнул бы ожидать, что так далеко прострется любовь Твоя к нам?

 Если Сын Божий являет ангелам любовь Свою: это близко к понятию нашему. Ангелы — духи чистые, совершенные, святые. Они искренно любят Господа Своего; они пламенно творят волю Его. Потому удостаиваются они особенной любви Божией.

Если Сын Божий возлюбил любовью особенною людей невинных, каков был Адам, лишь только вышедший из рук Творческих:—и это близко к понятию нашему. Из рук Творческих вышел человек с образом и подобием Божиим, украшенный правдою и преподобием истины (Еф.4,24). А и земные родители любят детей своих, как свое подобие.

Кто же мы, которых возлюбил Сын Божий? Если скажем: «мы земля и пепел» (Быт.18,29): то это еще далеко не все. Мы—земля нечистая, пепел, оскверненный грехами.—И нас возлюбил Сын Божий.

Пусть можно еще найти примеры самопожертвования за благодетелей. Решится ли кто умереть за праведника,—это сомнительно. А пожертвовать жизнью за грешников? Это уже вовсе не в порядке дел и понятий человеческих. А Сын Божий по нас душу Свою «положил».

И как велика тяжесть, подъятая любовью Сына Божия!

Братья! мы пьем грехи, как воду. Грех кажется нам такою малостью, что мы и не думаем о нем. Но не таков он на самом деле. Он кажется нам минутным забвением долга; а на деле от него зависит участь в вечности: он совершается на малом пространстве земли; а потрясает небеса. Отчего это? оттого, что каждый грех—нарушение вечного, неизменного порядка Божия, в котором все велико; оттого, что Всеблагий по тому самому, что Он есть благость, не может не отвращаться от греха.

Представьте же миллионы грешников, представьте, если можете, все виды грехов, совершаемых миллионами грешников. И все это принял на себя Сын Божий. Все мы—грешники, от Адама до Христа, и от Христа до скончания мира. И любовь Сына Божия, приняв на себя грехи всех людей, должна была испытать всю ярость суда Божия, весь огнь беспредельной правды Божией, карающей каждый грех.

О, грешники! пробудитесь от страшной рассеянности своей. Придите, падите пред любовью Распявшегося за нас. Язвы священные! Язвы живоносные! Как не орошать вас слезами горького раскаяния, раскаяния благодарного! Или, нет, Господи, изыди, изыди от нас. Мы грешники бесчувственные, мы грешники бездушные, недостойные взирать на сии божественны язвы. И огонь любви Твоей не согревает застывших в грехе сердец наших. Что видишь Ты, сладчайший Иисусе, пред сим алтарем всесожжегшейся любви Твоей,—пред гробом сим божественным?—Видишь многократные поклонения наши, но большею частью холодные, большею частью плод обычая, а не сердец наших. Мы величаем Тебя песнями. Но, о, когда бы с сердцами сколько-нибудь достойными, если не друзей Твоих, то душевно помнящих о жертве любви Твоей! А сколько и таких между вами, которые и несколько часов бдения для Тебя считают тягостью невыносимою. Сколько слез надобно, чтобы оплакать холодность нашу к Тебе, Господи.

Любовь, распявшаяся за нас, вместе с тем, как вопиет о нашем спасении к Богу, ходатайствует и—пред нами—о братии нашей. «Любовь познали мы в том, что Он положил за нас душу Свою: и мы должны полагать души свои за братьев». Если так дорого Господу спасение всех грешников, всех братьев наших: то нельзя быть маловажным и для нас сему спасению. Если Он положил душу Свою за всех подобных нам: нельзя и нам быть равнодушными к пользам их и, прежде всего, к их вечной участи. Потому-то пред самым подвигом крестным поучал Он: «сия есть заповедь Моя, да любите друг друга, как Я возлюбил вас»  (Иоан.15,12). «По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою»  (13, 35).

Служители алтаря—пастыри словесного стада! Вы более, чем кто другой, обязаны следовать Пастыреначальнику Господу своему. Не люди,—Он возложил на вас долг, по Его примеру, беречь и пасти стадо Его; Он возложил на вас звание возносить молитвы за людей Его пред Его алтарем крестным. Испытайте совесть свою. Готовы ли вы полагать душу свою за овец своих, как Он положил? О, братья! страшитесь быть наемниками, страшитесь вместо овец пасти страсти свои. Пусть грехи недоразумения, пусть грехи неопытной юности, не малого лишают вас. Он— умерший за всех немощных—уврачует немощное. Но не допускайте до души страстей—корысти, гордости, любочестия, зависти. Он—лежащий во гробе—ничего не искал. «Воры и разбойники», сказал Он о своекорыстных пастырях (Иоан.10, 8).

 Вы, которым вверена судьба ближних! пред гробом Распятого за всех—вспомните, что ближние, вам вверенные, искуплены Господом, что их слезы, не отертые вами, а может быть, и пролитые вами, не забыты будут любовью вечною, как забываете вы их. Судьи христианские! Пред крестом Господа давали вы клятву на решимость не щадить себя для правды и пользы общей. Что, если и после того совесть укажет вам место не при гробе Господнем, а в претории пилата?

Отцы и матери! за чад ваших, как и за вас, пролил кровь Свою Господь. Берегите столько дорогие души. Воспитывайте их в вере и страхе Божием. Многого стоит вам воспитание их? Посмотрите на Владыку — Господа; Он все терпел для всех нас.

 Главы семейств! за вечное спасение наше Господь распался, а не для того, чтобы мы пили и ели сладко, богатели для себя, оставляя других на жертву нищете. Будьте вождями семейству вашему к вечному спасению; отсекайте страсти в себе и в домочадцах ваших: старайтесь более всего, чтобы семейства ваши были христианскими семействами.

Каждый, чем может; должен служить пользами братии. «Не о себе [только] каждый заботься, но каждый и о других; ибо в вас должны быть те же чувствования, какие и во Христе Иисусе. (Фил.2,4.5). «Каждый из нас должен угождать ближнему, во благо, к назиданию; ибо и Христос не Себе угождал» (Рим.15,1.3). «Никто не ищи своего, но каждый [пользы] другого» (1 Кор.10,24). Если бы потребовала нужда отдать жизнь за другого: Господь отдал Свою; ужели же наша дороже, чем Его жизнь? Богатый удаляй от богатства неимущему: Господь не жалел для нас ничего. Если не другим чем, напоим жаждущего чашей студеной воды, утешим узника в его темнице, введем бескровного и странника в дом свой,—ради Того, который столько возлюбит всех нас.

Тяжело делать добро для тех, которые заставили нас вытерпеть много неприятностей. Но Он—святый, чего не терпел от врагов  Своих и—желал им только спасения? Как жестоки были враги Его! И как велика была кротость Его! Ни в одной слабости нельзя было обличить Его; а с Ним поступают, как с злодеем: вот—ведут Его на суд неправедный, бьют Его плюют Ему в лицо, насмехаются над Его знанием людей (Матф.26,67.68); одевают в багряницу, венчают терновым венцом и насмешливо приветствуют: «радуйся, царь иудейский» (Матф.27,29). Злодею дают свободу: а Его ведут на распятие. Что же Он? Молчит, как кроткий агнец. Вот Он—на кресте. И новые ругательства: «других спасал, а Себя Самого не может спасти» (ст.42). Здесь, с личными оскорблениями, соединяют уже и хулу на Бога: Он уповал на Бога, пусть же Тот спасет Его (ст. 43). Что же Иисус? Молчит, или, нет—молится за врагов Своих: «Отче! прости им, ибо не знают, что делают» (Лук. 23,34). Вот какова любовь незлобивая! Кто из нас терпел что-нибудь подобное тому, что Он терпел? Если и оскорбляют нас, то в частном кругу, и каким-нибудь легким намеком на нашу же слабость. Слушатели-христиане! Если по-человечески тяжело прощать обиды: то по-христиански гораздо тяжелее не прощать их. Как с досадою на брата стоять нам пред распятым Господом нашим? Не значило ли бы это, что мы стоим пред Ним не как ученики Его? Скажем более. Если ты — такой праведник, что каждую неприятность, причиняемую тебе, считаешь не заслуженною, готов говорить о себе вслух: я не знаю за собой никакой вины; то зачем тебе Искупитель грешников? Он не нужен тебе. Удались от сего гроба, окруженного грешниками; здесь плачут о грехах своих, да единый Праведник покроет нас от гнева Божия Своею правдою! Да, братья, если мы искренние последователи распятого Иисуса: то для нас нет неприятностей, нет обид, которых бы мы не стоили; для нас нет оскорблений, которых бы мы не простили, и не покрыли благодеянием.

Христе Спасителю! Божественными язвами умоляем Тебя,— согрей сердца наши любовью, пригвоздившею Тебя на кресте; в ней все — спасение наше, в ней свет путям нашим, в ней, жизнь вечная. Аминь.

12. Слово на Великий Пяток: о тайне страждущего Богочеловека.

Вот и оправдалось пророчество праведного Симеона! Се предмет противоречий! Сын Божий во гробе. Искупитель мира умер позорно. Как соблазняет это иудея! для языческой мудрости Христос распятый—безумие (1 Кор.1, 23).

О, да не будет сей лежащей на падение нам, как многим во Израиле!

«Если бы познали, то не распяли бы Господа славы», говорит апостол (1 Кор.2,8). Так—нужно чистое, святое разумение сего почившего страдальца, чтобы Он был нам Божией мудростью.

 С чего же начнем наше разумение тайны Его? С самих себя. Что такое человек? Что такое каждый из нас? Грешник— с первых минут своей жизни: от этого отказывается только тот из нас, кто, расстроенный страстями, теряет самопознание. «Если говорим, что не имеем греха,—обманываем самих себя, и истины нет в нас»  (1Иоан.1,8). Если же каждый из нас грешник: то каждый как-нибудь, но должен сложить с себя вину греховную. Что ж мы можем сделать для оправданья своего пред Богом? Можем ли умилостивить правосудие Божье своим раскаянием? Нет,—раскаяние само есть действие греха, и потому только обличает меня во грехе, а ни чуть не уничтожает его; еще менее оно может уничтожить другие разнородные последствия греха, которых не в состоянии мы покорить своей власти. Не можем ли примирить с собою Бога лучшею жизнью своею? Но, живя лучшим образом, исполняем мы только обязанность нашу, а старый долг грехов все остается за нами; к большему горю, лучшая жизнь наша много заключаете в себе такого, что снова делает нас должниками, снова обвиняет нас пред Богом. Когда-то люди приносили очистительные жертвы. Но в чем цена этих жертв? Только в том, что люди, принося их, сознавали себя нечистыми, сознавали нужду в очищении. Иначе они—и не собственность людей, они не могли очищать совести, окропляя только тело. И так, что ж остается думать о себе человеку? То, что он неоплатный должник пред Богом; то, что он погиб на целую вечность, если не отыщется кто- нибудь, кто заплатил бы за него долги; то, что ему совершенно необходим Искупитель.

К тому же убеждению должно довести человека и размышление о Боге.

Признавая Бога благим, человек может надеяться, что грехи его будут прощены ему. Может ли Всеблагий желать погибели грешника? Нет! Но Бог благий вместе есть и Бог правосудный. Как правосудный, Он требует удовлетворения за грехи. Не как оскорбленный, Он требует того: Он есть вечный покой. Он требует удовлетворения от грешника, как вечная любовь к добру. Как любовь к добру, как самое добро, Он не может терпеть греха, отвращается от греха, а отвращаясь, оставляет грех его последствиям: бедствию, казне, муке. Иначе сказать: оставить грех без наказания означало бы в Боге то же, что оставлять грех вблизи Себя, обнаруживать благосклонность к греху, не признавать его за грех; а этому нельзя быть. Так, человек грешник, по понятию о Боге, может надеяться прощения грехов, но не может надеяться того, чтобы грехи прощены ему были без удовлетворения.

Где же Тот, Кто удовлетворит за грехи человека? Сам человек, как уже видели, ничем не может удовлетворить за грехи свои. Где же примиритель его? Не один ли это из духов чистых? Да, по любви, благие ангелы желают спасения грешников. Но, как бы ни был высок по совершенствам, как бы ни был могуществен по крепости сил, дух сотворенный, ему остается каждое мгновение исполнять только свой долг, свое служение, а не служить за других; ему и за себя не выполнить всего, чего ожидает от него беспредельная правда. Нет, в ряду сотворенных духов, человек грешник скорее найдет против себя обвинителей. Духи добрые по тому самому, что они любят добро, не могут спокойно смотреть на грехи человека грешника. Духи злые по тому самому, что они злые, не преминут вызывать против грешника карающую правду Божию. Пусть сами они не любят правды, пусть сами они утешаются только грехом: но, наказываемые за грех, они, по самому ожесточению против благости Божией, готовы обвинять Всеблагого, если бы грешник был прощен благостью без платы за грех. Так, и мир духов говорит человеку грешнику то же, что ему необходим Искупитель.

Где же он?

То, что открылось людям в последние времена, то, что видим в сем живом, священном изображении, есть точно тайна из тайн Божиих, чудо из чудес Божиих. Сам Сын Божий, приняв на Себя лицо человека грешника, пострадал за грешника. Сам Сын Божий истощил на Себе стрелы гнева Божия, устремленные на все человечество. Можно ли представить любовь выше сей любви? Какое знамение может обширнее выражать славу Божию, чем это знание? Если творение мира есть дело любви Божией: то дело искупления людей смертью Сына Божия есть чудо любви Божией. Беспредельная любовь Сына приносит себя в жертву на алтаре крестном, чтобы возвестить небу и земле о неприкосновенной правде Отца вечного. Тайна триипостасного; недозримая во вселенной, открыта на кресте. Отец небесный до того простирает милосердие Свое к преступной твари, что не щадит Сына Своего для ее спасения.

Не больше ли сделано здесь, чем требовало дело? Конечно, беспредельно величие Сына Божия. Но беспредельна и правда, требовавшая удовлетворения за грех. Одно другому — равно, одно другого ни больше, ни меньше. Значит преизбыточное удовлетворение Сына Божия—вымысел людей или не совсем крепких смыслом, или готовых пользоваться делом Божиим на службу страстям.

Не меньше ли сделано здесь, чем требовало дело? Не довольствовалось ли Божество тем, чтобы только признать жертву Сына Божия действительною, не подвергая действительной ответственности за человека? Нет! Беспредельной правде может удовлетворить только действительное служение,—и служение одного Беспредельного. Сын Божий страдал, Сын Божий вопиял в муках душевных: «прискорбна есть душа Моя даже до смерти» (Матф.26,38). Пусть немощно, не сильно дело человека. Но величие Иисуса, как истинного Бога, не отделялось от Иисуса-страдальца и во время страданий, хотя страдало на кресте человечество. Величие Иисуса, как истинного Бога, не отдельное от Иисуса-страдальца по личному соединению Божества с человечеством в Иисусе, дало беспредельную цену страданиям примирителя Иисуса.

Не оскорблена ли правда, когда праведник предан мучениям? Но вечная правда подвергла страданиям не праведника, а Того, Кто явился пред нею, от лица неправедных. Правда оскорблена была бы тогда, когда бы праведник против воли предан был страданиям: но сей Праведник восхотел предать Себя за нас неправедных, чтобы и нас спасти, и выполнить волю правды Божией. Любовь к правде желала удовлетворения за грех. Любовь к праведному и неправедным пожелала принести удовлетворение, и принесла охотно. Как же любви правосудия не принять с любовью дела беспредельной любви?

Не понятно, как чужое состояние становится нашим состоянием, чужая правда—нашею правдою? И однако любовь выполняет за другого многое, чего не требует от нее право. Один платит за другого долг, тот несет повинности за несостоятельного бедного,—и право прекращает иск свой,—объявляет свободным того, кто дотоле был пред ним неправым. Услуги предков вменяются потомкам, услуги одного великого человека делают честь целому народу. На чем основана действительность этого заменного платежа или вменимости? На том, что члены общества составляют одно целое. А каково отношение наше ко Христу Господу? Он не стыдится нарицать нас братиею Своею (Евр.2, 11); Он стал членом семьи человеческой,—и чего не могла уплатить семья, то уплатил Он. Что ж тут странного? Он второй Адам. Падший Адам был родоначальником греховного человечества, новый Адам, Христос Господь,—начальник нового восстановленного человечества. Виновность первого Адама перешла на потомков путем естественного союза их с праотцем; оправданье совершается посредством духовного союза верующих со Христом. Дело вполне согласное с порядком общим.

И так остается, братья, окончить тем, чем начали. Мы грешники! Мы грешники,—и за грешников пострадал Сын Божий! Прольем слезы сокрушенья о грехах наших, за которые распялся Сын Божий. Это одно, что мы можем приносить на гроб Господа. Без того и поклонение наше гробу Спасителя нашего не будет иметь смысла.

Христе Спасителю! страданьями Твоими умоляем Тебя,—открой омраченный взор наш на грехи наши, согрей сердце наше искренним сокрушением о нашем несчастии, чтобы могли мы начать жизнь, достойную великой жертвы, принесенной Тобою за нас. Аминь.

13. Слово в Великий Пяток: за что пострадал Иисус Христос.

«Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши» (Исай.53,5).

Так, вот чем окончились ожиданья веков—смертью позорною Ожиданного! Вот на чем остановились взоры  праведных, следившие за жизнью обетованного,—на кресте разбойников! Помазанник потреблен (Дан.9,26); Святый Божий причтен к злодеям (Исай.53, 12); Царь и священник Вышнего, великий пророк и посланник неба (Псал.49) поруган, измучен, покрыт ранами, умирает! И как же доведен Он до того? Один из Его же учеников продал его, и предал на смерть лобзанием (Лук.22,47). О, Боже праведный! Кому явственна мышца Твоя? (Исай.53, 1). За что так унижен, обесславлен, истерзан сей Сын человеческий?

Много было людей, которые судили и осуждали Господа Иисуса. И архиереи—люди посвященные правде; и книжники—люди ученые, хорошо знавшие закон; и фарисеи—люди, считавшие себя праведниками и, как казалось, ревновавшие о правде; и старцы народа— мужи почтенные доверенностью общею за седину лет,—судили и осуждали Иисуса, как преступника. И народ кричал: «возьми, возьми, распни Его»; и царь Ирод осмеял Его; также и воины ругались над Ним, и, подходя, подносили Ему оцет, и говорили: если Ты Царь иудейский: спаси Себя (Лук.23,36.37); и слуги плевали Ему в лицо, били Его по ланитам. Кого недоставало к числу осуждавших Иисуса? Тут были люди всякого сословья, всякого состояния. И ужели тогда, как было столько людей, они думали и говорили неправду? Братья! Остережемся судить, о ком бы то ни было, по слуху, по наружности. Вот пред нашими глазами пример несправедливых суждений людских! Доведен до самой позорной смерти, доведен до гроба Святейший из святых. Как это случилось? Народ увлечен был своею доверчивостью к другим, и только по примеру, по внушению нескольких изрыгал хулы на святого. Воины, поощренные слабостью своего начальника Пилата, легкомысленно следовали за толпою. Слуги спешили угодить воле господ. Первосвященники, книжники, фарисеи—главные виновники греха—судили и осуждали ослепленных страстями, которые обнаруживались в словах и делах их. И вот составился суд—образец неправды, вопиющей на небо. О, ужаснемся, братья, произносить суд и осуждение другому. Ужаснемся особенно тогда, когда никто и ничто не призывает нас произносить суда над другим.

Видите ли при кресте Иисуса пример тому, как спасительно для нас судить себя самих, а не другого, и так, поступая таким образом, мы можем быть близки к тому, чтобы произнести самый верный суд о других? Разбойник, открытый разбойник, который и сам не отрекается от того, что он разбойник, приглашается с креста прямо в рай. «Ныне же будешь со мною в раю», говорит ему Господь распятый. Как это так? Разбойник в раю! За что? Каким путем? Очень простым, брат! Целые тысячи говорили о Господе Иисусе: «да пропят будет», и говорили потому, что слишком мало думали о своих грехах. А разбойник напротив— думал о себе, о своей участи, о своих делах, которыми доведен до креста, и которые могли довести его еще далее—до ада. Тяжка казнь крестная: но он не сравнивает сей своей казни с грехами, с злодеяниями чужими; он говорит только: это по делам моим; я получаю, что заслужил. Полный чувством своей виновности, сокрушаясь о своих худых делах, он не хотел худо думать ни о чем, тем менее о Том, о Ком прежде, как слышал он, все говорили, как о пророке, как о посланнике Божием, как о Спасителе людей. Представляя себя на краю погибели, без надежд на себя, он обратился душою к тому праведнику, который был другом грешников; ничего не ожидая от себя, ожидать лучшего только от ожиданного веками неповинного; несправедливость собрата к Праведнику дала глубже чувствовать только свою неправду. И вот—из скорбной души его исторгается не только исповедь, но исповедание веры, не только суд верный о Праведнике, но и молитва искренняя к Господу и Спасителю. «Один из повешенных злодеев злословил Его и говорил: если Ты Христос, спаси Себя и нас. Другой же, напротив, унимал его и говорил: или ты не боишься Бога, когда и сам осужден на то же?  и мы [осуждены] справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли, а Он ничего худого не сделал. И сказал Иисусу: помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!»  (Лук.23,39—42) Вот путь ко спасению и к истине! Разбойник кающийся проповедует такую правду, которой не видели на тот раз целые тысячи считавших себя праведными.

«Кто из вас обличит Меня о грехе»,—говорил Христос Иисус врагам Своим? И враги молчали; они сознавали, они чувствовали, что на Его жизни не было ни одного пятна. Он, и как Сын человеческий, был Агнцем непорочным и чистым, не знал греха, и лесть не была в устах Его. Для всего святого пример в Его жизни, и ничему оскорбительному для чистой совести нет примера в Его жизни. Но Он вместе с тем Сын Божий, Богочеловек: это показывали слова и дела Его. Возможно ли же для Него что-либо несогласное с волею Божией? Если же так: то за Себя не мог Он страдать. Страдания—плод греха, наказание за грех. И потому Того, Кто без греха, и однако ж страдает, Тот страдает уже не за Себя. За чьи же грехи страдает Сын Божий? За что гнев Божий воспален до такой степени, что Бог не пощадил Сына Своего, но предал Его на скорби лютые? (Матф.26,38). О, если бы, по примеру благоразумного разбойника, мы часто испытывали самих себя: мы твердо хранили бы в сердце своем решение вопроса, какое слышим из уст разбойника. Никакой другой голос чаще не исторгался бы из сердца нашего, как сердечный вопль разбойника: «помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое».

Испытаем самих себя, испытаем дела и силы наши; не в таком ли мы положении, что от самих себя нам нечего ожидать, кроме погибели. Если правда человеческая не успевает обличить нас в грехе, если в глазах людей мы люди без пороков: это еще не значит того, что мы праведники пред Богом. Нет, суд Божий не то, что суд человеческий; он смотрит за каждою мыслью нашею, за каждым желанием нашим, за каждым биением сердца нашего. И какая бездна грехов в нас открывается пред судом Всесвятого? Нечестия мои труднее исчислить мне, Господи, чем песчинки песка морского. Как же избавлюсь от гнева Божия? Как спасусь от неумолимой правды Божией? Покаянием? Но оно не более, как законный плод греха, а соделанный грех остается грехом. Делами милосердия? Но они—мой долг постоянный, и потому не плата за долги мои, за необозримое множество грехов моих. Говорить ли о жертвах вещественных? Они вовсе не моя собственность,—и притом так малоценны сами по себе! Где же сокроюсь от правды Божией? Где найду покров от гнева праведного? Боже вседержителю!—Дерзнет ли грешная тварь, столько прогневавшая Тебя, помыслить, что благость Твоя может еще спасти ее, может явить средство к избавлению ее от казней правды? Ужас поражает ее при мысли, каково должно быть наказание за нарушение правды беспредельной. Но, что говорят нам посланники неба, что говорит нам сам Бог о нашем спасении? «Ибо так возлюбил Бог мир», говорят они, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него, не погиб» (Иоан.3,16). О, Боже непостижимый! до того ли простерлось милосердие Твое к законопреступной твари, что и Сына Своего не щадишь Ты для спасения ее; поражаешь смертельными муками Единородного Твоего. Сыне Отца вечного! Непостижима, беспредельна любовь Твоя к нам грешным, необозримо величие самопожертвования Твоего за бренное заблудшее создание Твое.

Братья! Если Сын Божий умер за всех (2 Кор.5,15), если Он есть умилостивление за грехи наши, и не только за наши грехи, но и за грехи всего мира (Иоан.2, 2), если не знавшего греха положил  Отец небесный жертвою за грех, чтобы только мы были оправданы (2 Кор.5,21): то кто после того решится, явно или тайно, пред Богом и Его тварями, сказать подобно Пилату: я не повинен в крови праведника сего (Матф.27, 24)?

Грехи мои, грехи твои, грехи всех нас, братья, вели и довели Иисуса на лобное место. Какое ужасающее множество беззаконий подъял Он, какие ужасающие муки должен быль вытерпеть, приняв на Себя грехи всех человеков! Около шести тысячелетий принял на себя Богочеловек, и гнев Божий за них излился на Него; 13 веков протекло после того, как страдал Он, и грехи 18 веков Он видел, и лютые скорби за них терпел Он. Он видел мои гнусные помыслы, видел мое любочестье, мою гордость богопротивную, мою неверность совести ежеминутную, мои грехи слов и дел, и скорби—плод грехов моих—терзали святую душу Его. Он видел, как нераскаянный грешник отвергает все наставленья проповедников, все внушения дружбы, все укоры своей совести, все вразумления бедствий, и—томился муками за нераскаянного грешника. О, беспечный грешник! посмотри, до чего довела Сына Божия такая беспечность? Пробудись от сна, забывшийся миролюбец! Твоя пышность совлекла с Него последние одежды; твоя страсть к роскоши возложила на Него терновый венец, покрыла лицо заплеванием и заушением; твое сластолюбие давало пить Ему уксус, смешенный с желчью; твое плотоугодие изострило гвозди, которыми прибито ко кресту пречистое тело Его. О, ороси же хотя одною слезою несчастную душу твою! Твое корыстолюбие пригвоздило к дереву поругания пречистые длани Его: твое блуждание по стезям гнусной похоти держит на том же древе израненные святые ноги Его. Ужаснись грехов твоих; пади в слезах горьких пред Распятым тобою. Сие ребро прободенное источило нам живоносную таинственную кровь. Для чего бездонною кровью сею наполнена чаша завета нового? Кто бы ты ни был удаляющийся тела и крови Господа твоего: горе тебе, если ты, по примеру иудея, ни во что ставишь кровь Господа твоего! Братья! воззовем с воплем крепким, воззовем вместе с разбойником к распявшемуся за нас: «помяни нас, Господи, кода приидеши во царствие Твое».

Беспредельное самоуничижение Сына Божия могло примирить с нами оскорбленную нами правду Божию. Страдания Его, соединившего на всю вечность человечество с Божеством в лице Своем, могли превозмочь безмерную тяжесть грехов целого мира. Творец всемогущий мог, подъять на Себя виновность твари, оскорбившей беспредельную правду. «Наказание мира нашего [было] на Нем, и ранами Его мы исцелились» (Исай.53, 5).

 После сей беспредельной любви к нам Сына Божия, после сего беспредельно-великого служения Его спасению нашему, будем ли еще оскорблять Его непокорностью святым заповедям Его. О, это будет неблагодарность самая ужасная! Но, если и до того забывчивы, до того неблагодарны: не замедлим к Нему же обратиться и взывать: «помяни нас, Господи, когда приидеши во царствие Твое». Его длани, распростертые на кресте, всегда готовы принять кающихся грешников; Его сердце, отверстое копием, всегда готово приблизить к себе возвращающегося заблудшего сына; Его уста, молившиеся за распинавших Его, всегда готовы изрекать прощение сокрушающемуся грешнику. Однажды и навсегда принес Он жертву за всех грешников Отцу своему,—и жертва Его всегда будет иметь силу пред престолом небесным. Если пройдут и еще века, если пройдут и еще тысячелетия: пусть грешник воззовет из глубины сердечной: «помяни меня, Господи», и кто бы он ни был, ответные слова будут те же: «будешь в раю». «Вот Агнец Божий, Который берет [на Себя] грех мира», всех веков и народов!

Братья! Теперь время для того, чтобы каждый час являлись мы пред распятым с молитвою о грехах своих. Но будет, когда не будет к тому времени; будет время, когда все узнают,  что «изъязвлен [Он] был за грехи наши, и мучим за беззакония наши» (Исай.53, 5), но не все—в отраду для себя самих; будет время, когда все узрят в прободенном страдавшего Иисуса за грехи наши; но для нераскаянного грешника Он будет только неумолимым судией. Трубный глас Его воззовет всех спящих от века на суд. Тогда увидят язвы, понесенные Им за грешников: но язвы сии уже не укроют грешника от гнева Божия в глубине своей; простертые длани не будут принимать заблудшего; кровь пречистая не будет утолять мук совести. «Тогда явится знамение Сына Человеческого на небе; и тогда восплачутся все племена земные» (Матф.24, 30). Это так же верно, как верно то, что наперед говорил Он о Своем кресте, и о Своем воскресении. Тогда узнают Его и те, которые дотоле не знали, и не хотели знать в Нем Спасителя своего; глубоко почувствуют нужду в Его спасении и те, которые нечестиво отвергали спасение Его. Узнают, и возрыдают горько о безнадежной участи своей,—вечно горькой и безотрадной. Явится Сын человеческий с сонмом ангелов, и скажет: совершилось! Побеждающий наследует все, и каждому награда по делам его:—тем, которые постоянством в добрых делах искали славы и бессмертия,—жизнь вечная; а тем, которые упорствовали и не покорялись истине крестной,— ярость и гнев (Рим.2,5.9). И целую вечность не переменится приговор Его: огнем пламенным отмщено будет не слушающим благовествования Господа нашего Иисуса Христа (2 Сол.1,8).

Братья! Прежде нежели услышим страшное слово судии, прежде нежели поразят нас рыдания всех племен земли, при виде Господа, грядущего сотворить праведный суд, возрыдаем над пречистым телом распятого за нас; облобызаем язвы Его со слезами сокрушения о грехах своих, будем стенать и взывать к Нему: «помяни нас, Господи, когда приидеши во царствие Твое». Оставим грехи чужие, и рассудим, о самих себе пред Его живоносным гробом; простим, если и были, долги ближнему, яко же и Он «благодатью Своею простил»  нам,—да так сподобимся быть в вечном царстве со Спасителем и Господом нашим. Аминь.

14. Слово в первый день св. Пасхи: Воскресение Спасителя есть одно из твердых оснований веры, надежды и любви.

«Христос воскрес!»

Сколько веков прошло с того времени, как ангел в первый раз сказал женам: «Его нет здесь—Он воскрес». И для  всех этих веков весть о воскресении Христовом не престает быть вестью сладкою, вестью неземною, небесною. Во всех странах, у всех народов, где только исповедуют Христа, приносит она с собою веселье и радость, восторг и торжество. И не одна земля, а и небо, не одни люди, но и жители стран горних, радуются, и повторяют: «Христос воскрес!»

И с каким торжеством встречают весть о воскресшем Христе? Это—праздникам праздник; торжество из торжеств. Каждую неделю отделяем мы день для воспоминания воскресения Христова,—и торжества сего не помрачают у нас ни пост, ни слезы. Но тем не довольна душа христианская. Ей хочется радоваться о воскресшем Христе так, как ни о чем она не радуется; она назначает себе еще время, в которое светло поет: «Христос воскрес—веселье вечное».

Радость наша, слушатели, о воскресшем Христе справедлива. Воскресенье Спасителя нашего есть одно из самых твердых оснований и нашей веры, и нашего упованья, и нашей любви. Как же не радоваться о нем?

Много Спаситель наш творил чудес на земле: но к чуду воскресенья Своего не раз Он отсылал самых упорных врагов Своих. Род лукавый и прелюбодейный, говорил Он  фарисеям, ищет знамения; и знамение не дастся ему, кроме знамения Ионы пророка» (Матф.12,39;16,4), т. е., знаменье воскресения. И это знамение дано. Оно дано, слушатели, самим врагам Иисусовым: так оно сильно! Избранным из избранных учеников Своих показывает Господь на горе славу Свою, славу Единородного от Отца, и в то же время говорит: «никому не сказывайте о сем видении, доколе Сын Человеческий не воскреснет из мертвых»  (Матф.17,9). К чему это запрещение? Зачем останавливать проповедь о славе Сына Божия? Затем, что воскресение Спасителя нашего есть такое чудо, которое одно и могло своею очевидностью запечатлеть все знамения славы Сына Божия; затем, что оно, всего лучше, своим неземным светом озаряет незримый для чувственных глаз образ Сына Божия. Апостол в ареопаге доказывает, что воскресение Христово указывает во Христе судью вселенной (Деян.17,31), и потом пишет к римлянам, что по плоти родился Иисус «от семени Давидова, и открылся Сыном Божиим в силе, по духу святыни, через воскресение из мертвых» (Рим.1,4). Какое величие в воскресшем Иисусе твоем, душа христианская! Самые враги чувствовали силу воскресенья Христова. Узнав от назарянина, что Он воскреснет, они берут все меры, чтобы помешать вере в Его воскресение. Едва Иисус умер, они просят Пилата—приставить стражу к Его гробу; гроб окружен воинами; вход в пещеру, заваленный камнем, запечатан. Все, чего могла требовать осмотрительная (не скажем пока—злоба) мудрость человеческая, сделано. Но Иисуса нет во гробе. Что делать? Надобно вооружиться клеветою. Стража, говорят, проспала, и ученики унесли тело Иисусово. По всему видно, как мысль о воскресении Христовом тяжела была для Иудеев; по всему видно, что они знали, как замыслы их все разрушатся, и откроется слава Иисуса, как Мессии и Сына Божия, когда народ уверится в Его воскресении.

И надобно сказать, что, на беду врагам веры и на радость душе верующей, из всех чудес, на которых основывается наша вера, чудо воскресения Христова так очевидно, так несомненно, что надобно быть врагом всякой истины, чтобы не видеть его действительности. Если иудеи разгласили было, что тело Иисусово украдено, когда стража спала: то это слишком очевидная неправда. Представьте, что надобно было подойти ко гробу, отвалить большой камень, и потом уйти с телом, не разбудив стражи, которая однако и приставлена была собственно для того, «чтобы ученики Его, придя ночью, не украли Его» (Матф.27,64). Римская стража состояла из четырех четвериц (Деян.12,4). Римская стража за небрежность в своем деле строго была наказываема. Вспомним случай из истории ап. Павла, когда темничный страж, полагая, что упустил он узников, хотел было сам на себя наложить руки (Деян.16.27); а здесь воины так беззаботно доносят начальству о крайней своей небрежности. Но пусть так; пусть стража в самом деле спала: почему же узнали, что тело украдено? И на кого возлагают вину в хищении? На тех людей, которые, при первой встрече с опасностью, разбежались как овцы,—которые теперь должны идти на открытую борьбу с ожесточенною синагогою. И на что им нужен был мертвец? Но для нас довольно, что и сами враги Иисусовы впоследствии не отвергали действительности воскресения Христова, а только запрещали проповедовать о воскресшем Иисусе.

Так, сладчайший наш—жив,—и если Он жив, если Он воскрес Сам Собою: то нам нет нужды в других доказательствах божественной Его славы. Известное дело—мертвецы не встают сами собою; известное дело—тело человека действительно умершего должно подвергнуться тлению,—и вовсе не естественно ему самому собою воскреснуть. Земля в землю пойдет, в землю превратится, землею станет: на то—воля Вышнего. Но наш Спаситель, умер на кресте, мертвый прободен, мертвый положен во гроб; все видели, все знали, самые враги Его говорили, что Он умер. И однако Он в третий день воскрес. Какое очевидное, какое поразительное чудо! И смерть не могла удержать Его (Деян.2, 32). Он воскрес Сам Собой. Ни пророка, ни чудотворца тут не было, который бы извлек Его из гроба. Он встал Сам, как владыка жизни и смерти. Он встал не как побежденный смертью, но как победитель ее. Он отдал жизнь, и опять принял ее. Никто не отнимал ее у Него, и никто не дал ее Ему (Иоан.10, 17. 18). Сам Он с полною свободою, и возлег в могильной пещере, как в царском чертоге, и встал из нее. Кто же это, как не Бог истинный, Бог вседействующий и всевластный?

Так, христианин, твой Бог жив. Твой Бог жив—и ты знаешь, кому кланяешься. Он жив, и ты видишь в Нем все чего может требовать пытливый разум. Он жив, и дает жизнь человечеству, и уму и сердцу. Языческая мудрость созидала себе богов мертвых, которые и не слышали и не видели человека. Как стыдно человеку, что он кланялся истуканам! В другое время человек вымышлял себе и живых богов, но которые или так же бессмысленны были, как и истуканы, или столько были порочны, что оставалось учиться у них одним порокам: это еще стыднее человеку. Лучший мудрец языческий! твой бог—неведомый бог. Но что и это за бог? Он, или слишком не милостив к тебе, так что не хочет и сказаться о себе,—или он сказался о себе, но ты не понимаешь его: то и другое не честь и тебе и богу твоему. И к чему тебе нужен твой неведомый? Если он не знает тебя: он не знает и нужд твоих, которых у тебя так много. Если ты не знаешь его: как ты будешь чтить его, тогда как имеешь нужду чтить? На беду себе ты его создал. Не видя от тебя почтенья, которого не имеешь ты ему воздать, он в гневе убьет тебя. Христианин! Как жива, как высока, как тверда вера твоя,—вера в живого Господа твоего!

Когда явился Иисус с силою чудес, с крепостью духа и слова: самые высокие надежды ожили в лучших из людей; лучшие люди обратились с ожиданием к Иисусу. Но Иисус распят, Иисус умер, Иисус во гробе. Пророк и чудотворец, Мессия убит беззаконными: чего после того оставалось ожидать? Мрачный гроб, сокрывший Иисуса, сокрыл, по-видимому, и все надежды человечества. «Мы надеялись было, что Он есть Тот, Который должен избавить Израиля; но со всем тем, уже третий день ныне, как это произошло» (Лук. 24, 21).

Но Иисус воскрес, и с Ним воскресли лучшие надежды наши. Грешник! тебе всего более нужно прощение грехов. Ты часто и тяжко вздыхаешь о том, кто бы тебя избавил от грехов твоих. Теперь воздыхания твои об Избавителе не напрасны. Вот Иисус Христос 2умер, но и воскрес»; «Он одесную Бога, и ходатайствует за нас» (Рим.8,53,54.) «Кто теперь может обвинять избранных Божиих? Бог оправдывает: кто дерзает осуждать?» Спаситель наш жив: жива и надежда наша на Его спасение. Не напрасно говорил пророк о Его восстании и о нашем в Нем воскресении в третий день (Осии 6,3). Иисус предан за грехи наши, и воскрес для оправдания нашего (Рим.4,25). Теперь ясно, что Бог Отец благоволит о жертве, принесенной за нас Иисусом; Он прославил Иисуса. Так, если и семьдесят раз упадешь ты на день, слабый путник земли,—более, нежели семьдесят раз согрешишь ты на день: вставай и иди к Ходатаю праведнику; Он простит тебя, Он прощает всякого, кто приходит через Него к Богу. Но ты и оправданный остаешься с немощами и вздыхаешь, что не можешь избавиться от плоти греховной. Утешься. «Если Я не пойду, говорит Он, Утешитель не приидет к вам» (Иоан.16,7). И так, если взошел Он к Отцу: то Утешитель придет, чтобы подкреплять нас в борьбе с грехом. И Сам воскресший обещался пребывать с церковью «во все дни, до скончания века».

Однако ж, если бы все надежды наши оканчивались землею: как тяжела была бы земная жизнь твоя, христианин! Как много страдать заставляет тебя мир! Ты страждешь, отрекаясь от выгод земных; страждешь и тогда, как наслаждаешься ими: то страждешь ты сухостью, то страждешь раскаянием. Скорби жизни твоей ты услаждаешь только ожиданием отрады в будущности. Но чем ты убежден в отрадной твоей будущности? Всего более воскресением Христовым! В самом деле, что значит смерть после смерти Иисусовой? Она только страж, который хранит до времени одно тело, а дух бессмертный, не знающий гроба, витает выше пределов земли. Что значит для нас смерть Иисусова? Верная порука за вечную жизнь нашу. Христос—глава верующих; если воскресла глава: вероятно ли, чтобы остались мертвыми прочие члены? Христос есть Царь; и так надобно, чтобы были и подданные. «Если проповедуется, что Христос воскрес, пишет Павел, то как некоторые говорят, что нет воскресения мертвых? Если нет воскресения мертвых, то и Христос не воскрес»  (1 Кор.15, 12. 13). Нет, не напрасно падало на землю сие пшеничное небесное зерно. Оно упало для того, чтобы не остаться одному; оно умерло с тем. чтобы принести много плода (Иоан.12,24). Если мудрость мудрецов земных не могла утвердить в своих чадах надежду на бессмертную жизнь: то это и потому, что мудрецы земные, отходя в могилу, не возвращались к своим чадам. Если даже и пророки не ясно и не твердо говорили о будущей жизни: то потому, что еще не было на земле победителя смерти, о котором все должны ожить (1 Кор.15, 22). Но теперь Дух воскресшего Иисуса, живущий в нас, один сей Дух свидетельствует уже, что нам надобно жить не на земле только или в земле, а на небе и вечно. «Бог богатый милостью, и нас, мертвых по преступлениям, оживотворил со Христом» (Ефес.2,4). Что это значит? это значит, что даже и та смерть, которая умерщвляла дух наш, и из духа разливала смертный яд на тело,—даже и та смерть побеждена Христом, и мы, оставаясь на земле, живем уже на небе; ибо живем в общении с Богом благодатью воскресшего Христа. Бог, богатый милостью, умерщвленных грехом оживил и «спосадил на небесах во Христе Иисусе». Потому-то и не один дух,—самое уничиженное тело наше преобразит некогда воскресший «так, что оно будет сообразным славному телу Его, преобразит силою, которою Он действует и покоряет Себе все» (Фил.3,21). «Благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, по великой Своей милости возродивший нас воскресением Иисуса Христа из мертвых к упованию живому» (1 Петр.1,3). «Господь, сам Господь сотворил день сей, да возрадуемся и возвеселимся в оный!»

После того, как воскресение Христово утверждает нас и в вере непоколебимо, и утешает надеждами полными, что должны мы делать, как не любить Господа нашего, как не совершать одну Его святую волю? «Любовь Христова, говорит св. Павел, увлекает нас, рассуждающих так, что если один умер за всех, то все умерли» (2 Кор.5, 14). И подлинно, как нам не умирать за нашего Господа? Как нам щадить себя, когда для нас не пощадила Себя любовь вечная? Как нам быть бесчувственными к любви, возлюбившей не друзей, а врагов своих? Христианин! грех распял твоего Иисуса; грех низвел во гроб твоего Иисуса грех истерзал смертными муками твоего Иисуса. Вот, что значит твой грех! Вот что дать тебе может грех! Когда с живым деревом так поступлено: смотри, чего ждать сухому! С другой стороны, если Иисус твой жив; если Он, как человек, воскрешен Божеством: то как и отчего это? Он смирил Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной. И вот Бог превознес Его и дал Ему имя выше всякого имени (Фил.2,7). За претерпение смерти увенчан Он славою и честью; за добровольную нищету обогащен властью над небом и землею; за понесенное за нас бесчестье Он посвящен в вождя спасения, и приводит многих сынов в славу (Евр.2,8.9). Как многого можешь ожидать ты и себе, душа христианская, от жизни святой богоугодной! Вечная правда, увенчавшая невинного страдальца наградами, наградит и твои подвиги, тем более, что она примирена с тобою подвигами невиданного страдальца. И что тебе любить на земле? Ужели мир? Но ты знаешь, что мир распял, осмеял, убил твоего Иисуса; ты знаешь, что мир поражен судом от Иисуса,—оставлен в стыде и позоре. И тщеславный книжник, и гордый набожностью фарисей, и суетный Пилат, и грубая чернь,—весь мир и со своею славою пышною, и со своим лице-действом, и со всеми страстями своими, чем является тебе при свете славы воскресшего Иисуса? Сонмищем богоубийц, отверженных Богом! Беги от сего сонмища. В мире грешников все что могло бы тебя останавливать на себе, и колебать твою любовь к Богу, все предано осуждению воскресшим Иисусом. Остается жить жизнью новою, не знаемою для мира. «Мы погреблись» со Христом «крещением в смерть, дабы, как Христос воскрес из мертвых славою Отца, так и нам ходить в обновленной жизни» (Рим. 6, 4). Для одного только на земле Христос повелел жить нам: это для любви к ближним нашим. Сия любовь утверждена, освящена, запечатлена Им. Он желал, Он требовал, чтобы мы любили друг друга так же, как Он возлюбил нас. Он желал, чтобы мы прощали друг друга так же, как Он простил нас. «Сия есть, говорит Он, оставляя мир сей, сия есть заповедь Моя, да любите друг друга» (Иоан.15,17). И, по воскресении, каким именем в самый первый раз называет Он земных учеников Своих? Он называет их братьями: «пойди к братьям Моим», говорил Он Марии. Как же нам не любить друг друга, когда сам воскресший Господь называет людей братьями Своими? О, любовь вечная, любовь воскресшая! погаси в сердцах наших вражду и зависть, хотя на дни радости о Тебе. Если когда, слушатели, то особенно ныне обнимем друг друга, рцем: „братья“, и ненавидящим нас простим все для радости о воскресении.

«Светися, светися, новый Иерусалиме! Слава бо Господня на тебе воссияв». Кто бы ты ни был, христианин, пусть ничто не возмущает радости сего радостного дня твоего. Счастлив ли ты? Усугубь твое счастье настоящим торжеством. Несчастен? Забудь скорби земные, и радуйся об отверстом для тебя небе. Грешник ты? Не говори о том: у воскресшего все праведники. Праведник ты? Больше радуйся,—о торжествующей правде Единого праведного.

«О, Пасха великая и священнейшая, Христос! удостой нас причащаться Тебя здесь искренним сердцем; удостой нас совершеннее  приобщаться Тебе в нескончаемый день Твоего царства». Аминь.

15. Беседа на Евангелие, читаемое в первый день Пасхи на вечерни: (Иоан.20, 19-25).

«Христос воскрес!»

О чем и говорить в день воскресшего, как не о воскресшем? Теперь только и слов у нас, что о воскресшем. Церковь в песнях своих веселится и радуется о воскресшем,—благовестия вдохновенные предлагает она те, которые говорят о воскресшем. Мы слышали теперь благовестие о явлении воскресшего,—о явлении, которое происходило почти в сей же самый час— «по вечеру весьма поздно», и в сей самый день—«в первый день после  субботы». Если же ныне только о воскресшем и может быть слово: повторим и объясним весть о воскресшем, в первый раз полученную в сей самый час и день.

«В тот же первый день недели вечером, когда двери [дома], где собирались ученики Его, были заперты из опасения от Иудеев, пришел Иисус, и стал посреди». Уже ангелы огласили жен мироносиц радостною вестью о воскресшем Господе (Лук, 24, 1—7). Сам Господь сперва явился одной Магдалине, потом ей и другой Марии. Еммаусским путникам Он дал Себя узнать несомненно в преломлении хлеба. Петр, вкупе, с Иоанном, подтверждают ученикам весть видевших Господа о прославленном Господе. Тем не менее ученики еще в страхе. Иудейское сонмище, поразившее пастыря, навело трепет на овец, оставшихся без пастыря; осиротевшие ученики боятся всего от людей, которые так несправедливо, так бесчеловечно поступили с единственным Праведником, которые и их уже обвинили в намерении похитить тело Учителя; в страхе обращаются к средству безопасности,—заключают двери: средство слишком не надежное против ожесточившейся злобы! И вот тогда, как сердца учеников, то стесняемы были опасением и страхом, то на мгновение озарялись сладкою надеждою увидеть Господа, Господь «в тот же день, в первый день недели», когда явился Марии, вечером Сам является среди учеников; двери были заперты, а Он пришел и стал посреди их. Чудо воскресения усугубляется чудом необычайного явления воскресшего. Что это чудо действительно совершилось, что Иисус воскресший действительно пришел к ученикам, тогда как двери оставались затворенными; это показывают и ясные о том слова евангелиста, которые повторил Он и после (ст. 20), и страх учеников, смущенных явлением Господа. И для просвещенных полных светом откровения чистого сие чудо не выходит из пределов вероятного. «Есть тело душевное», говорит апостол, и «есть тело духовное» (1 Кор.15,44). Последнее остается телом и тогда, как грубая телесность то истлеет, то сгорит,— тело духовное тонко и неуловимо условиями жизни видимой. Тело духовное образуясь из вещественного, душевного, преобразует земные начала в небесные, грубые в тонкие. Так бывает в человеке, когда он не остается под влиянием одной жизни чувственной! И какая необозримая постепенность в восхождении грубого к более тонкому, к неуловимому, замечается в самой вещественной природе! Как и здесь одни вещественные начала проникаются другими, а сии третьими и так далее! Когда проходит дерево; огонь проникает железо, медь, серебро, золото—тела самые плотные. Так, для общего здравого разумения не непонятно, как воскресший «пришел, когда двери дома были заперты». И однако, явление воскресшего среди учеников, при заключенных дверях, было так необычайно, что требовало успокоительного слова.

«И говорит им Иисус: мир вам!»  Что это за мир, который преподает Господь апостолам? И мир часто обещает людям мир,—он даже ввел желание мира в число обыкновенных приветствий своих. Но, как не верен, как не покоен покой, который обещает людям мир! Господь сам сказал: «мир оставляю вам, мир Мой даю вам; не так, как мир дает, Я даю вам». (Иоан.14, 27). Мир, который оставляет Он ученикам своим, не тот, что дает людям мир. Для мира Христова мало было бы, если бы он освобождал учеников Христовых только от опасений со стороны злобных людей; Христовым ученикам надлежало иметь силы для борьбы не с одними иудеями. Мир Христов заключал в себе мир внутренний, мир сил душевных, нарушенный некогда грехом; грех, расстроив душу, расстроил отношение души к Богу и ко всей твари, против человека грешника восстала правда Божия, восстал мир духов—ревнителей правды, восстала внешняя природа, дотоле покорная человеку. Богочеловек примирил Своею смертью правду Божию с человеком; осязаемое доказательство тому—Его победа над смертью. И вот, те же ревнители правды—ангелы благовествуют искавшим воскресшего: «не бойтесь»; и вот, званным о Христе возвещают, что им все споспешествует во благое.

Евангелист Лука повествует (24,37), что ученики, и выслушавши весть от Господа о мире небесном, оставались в смущении; думали, что видят духа, и колебались. Так необыкновенно было для них явление воскресшего Господа! Так многое еще в высоком духовном деле оставалось для них не совсем понятным! Потому-то Иисус, возвестив о мире, «показал им руки и ноги и ребра Свои»: показывает знаки крестных страданий своих, чтобы видели, что Он тот же Христос, который был распят. Желает рассеять недоумения о Себе, и дает мысли свободу самой доходить до спасительной веры, позволяет испытывать истину. Он не требует доверия безусловно: нет, пусть и глаз видит, и руки осязают, пусть чувства все дознают истину, когда хотят, чтобы и на сем суде оправдалась истина. Не опасайтесь за истину: она оправдает себя, она не боится испытания. Истины веры—духовны; часто они совсем не принадлежат к области мира чувственного: но они объясняются, иногда даже подтверждаются, опытом. Такова истина, что Христос воскрес истинно. Она отдана была на испытание чувств, и осталась истиною; не могут сказать теперь, что вера в воскресшего основана только на слухе, на молве, не поверенной осторожностью. Нет, она была поверена. Евангелист Лука прибавляет к повествованию Иоанна, что для уверения апостолов Иисус, явившийся сквозь двери затворенные, и вкушал пищу с апостолами, и потом объяснял писание, прорекавшее о Его смерти и воскресении (24, 42—47).

«Ученики обрадовались, увидев Господа». Как было не радоваться, когда увидели Того, Кого считали, то мертвецом, унесшим с собою все надежды во гроб, то призраком, ужасавшим душу, непривыкшую к миру духов. Евангелист Лука присовокупляет: «когда же они от радости еще не верили и дивились, Он сказал им» (Лук. 24, 41): т. е., ученики от радости не верили своей радости; испытали, дознали, что воскрес их учитель, их Господь, за которого некоторые обещались душу положить,—и радость так была велика, что предмет ее казался невероятным.

«Иисус же сказал им вторично: мир вам!» Снова повторяет Иисус смущенным желание мира, конечно, с тем, чтобы действием Своей вседействующей воли утвердить возрождавшийся в них мир: но сей мир еще нужен был для того великого дела, которое хочет возложить Иисус на избранных своих.

«Как послал Меня Отец, [так] и Я посылаю вас», говорит Он далее. Избранные Христовы должны теперь занять Его место, вступить в звание просветителей мира, которое Он Сам доселе видимо выполнял. Какая необычайная власть дается апостолам! Они вступают в права Сына Божия. Его Отец небесный послал в мир,—и несчастные те, которые не приняли Сына: Он посылает избранных Своих, чтобы действовали на земле от лица Его. Какие сильные посланники! Кто не будет внимать их глаголам? Кто не примет их наставлений с готовым, смиренным сердцем? И как необыкновенны во всем сии посланники! Они должны идти в целый мир от лица Сына Божия, должны идти в мир, чтобы покорять людей воле Сына Божия: а какие у них пособия для их звания? Обыкновенных никаких нет. Они бедны, и неучены, и незнатны. Но тем более славы для них, если без всего успели победить мир; тем более должны мы внимать вещаниям сих посланников, столько отличным от учений человеческих.

«Как послал Меня Отец, [так] и Я посылаю вас». И прежде своей смерти Господь возвещал избранным своим о их высоком назначении; Он давал тогда и наставления для высокой их должности (Матф.10,1). Но смерть Иисуса показала, что и избранные имели нужду, чтобы за ними снова утверждено было звание, которому они не оказали достойной верности.

«Сказав это, дунул».—Некогда с дуновением божественным сообщено было человеку дыхание жизни, и он стал человеком живым. Божественную силу сообщает дуновением и воскресший ученикам Своим; действие совершается чувственно, но заключает в себе силу духовную: ибо, как говорить с людьми, не употребляя языка человеческого? Как выражать им предметы духовные духовно, когда они облечены чувственностью? «И сказал им: примите Духа Святаго». Вот и объяснение действию изобразительному! Начатки Духа апостолы получили от Иисуса Христа и тогда еще, как слушали наставления Его устные. Полное излияние даров благодатных принято ими в день пятидесятницы. Если же и по воскресении своем Спаситель сообщает им дары того же всеисполняющего Духа: то это значит, что теперь сообщает Он им большее обилие даров духовных, нежели каким они обладали прежде, но менее того дает, сколько дано было в последствии,—в день пятидесятницы. Так, апостолы постепенно возводились на божественную высоту своей власти и достоинства; они постепенно и очищали себя в достойные сосуды благодати. До воскресения Христова апостолы многого не способны были принимать; и по воскресении они еще удерживали некоторые мысли о царстве Христовом, не одобренные Христом Господом.—Было время для Петра, когда он поступал по своему изволению, шел, куда хотел; но потом должно было, по слову воскресшего, наступить такое время, когда другой поведет Петра, куда захочет; когда воля Петра заменится волею высшею. Постепенность—необходимое условие жизни сотворенного; а жизнь испорченную грехом, а душу растленную от природы и усугубившую растление привычками, как трудно очищать и исправлять! Много надобно употребить времени, много надобно делать остановок, соображений, чтобы довести дело Божие до конца блаженного! И так, не унывай, слушатель мой, когда видишь, что и при всем старании мало успеваешь ты в спасении; не унывай, а иди вперед. Помни, что жизнь духовную и Спаситель сравнивал с зерном, из которого не вдруг образуется колос. Трудись, плод благословенный будет.

 В чем состоял дар Духа, сообщенный воскресшим, для апостолов? «Кому простите грехи, тому простятся; на ком оставите, на том останутся».—Пока тем только ограничилась власть Духа в апостолах, что они могли прощать грехи, и не прощать. Не хотим однако сказать, что сия власть апостольская— власть прощать грехи, не значительна. Она велика сама в себе; она важна для людей грешных. Некогда иудейские законоведы говорили: «кто может прощать грехи, кроме одного Бога?» (Марк.2,7)? И они в сем случае правы. Кто может отменять определения Вышнего? Правда Божия неизменна в своих требованиях: Она изрекла суд грешнику, и грешник—чадо гнева! Только Сам беспредельный волен отменить определение Свое, и отменит, когда бесконечно-благая премудрость найдет средство отклонить суд от человека, не оскорбляя правды; иначе грешник не найдет себе нигде спасения.

Во власти всевластного—уполномочить избранных правом разрешать грешника, или оставлять его связанным своими грехами. Сам ли Он прямо, или чрез слугу Своего, объявит разрешение,—в отношении к Нему, это все равно: но не равно для имеющих нужду в разрешении. Люди должны желать, чтобы избранные из людей уполномочены были правом прощать грехи людям. Бог готов прощать грехи. Но чем уверит себя смущенная совесть, что ей прощен тот или другой тяжкий грех ее? Важность того, кому поручена Богом власть прощать грехи, возливает елей мира и успокоения на измученную сознанием грехов душу грешника. Бог готов прощать грехи, но под условием искреннего раскаяния в них. Кто же дознает, и кто откроет грешнику нераскаянному, что его покаяние слишком холодно, что ему необходимо еще смирить себя подвигами покаяния, прежде чем может он получить благодатное разрешение неба? Необходим искренний наставник, необходим врач духовный для больной души. Как заботливо, как мудро устрояешь Ты благо душ наших сладчайший Спаситель наш! Первая весть Твоя по воскресении—весть о прощении грешника. О, как грешнику не любить Тебя. Идите, грешники, к воскресшему Иисусу, обнимайте ноги Его вместе с Мариею. Он—ваш, ваш учитель и Спаситель!

Апостолам сказал Господь: «кому отпустите грехи, отпустятся». Но, если Господь послал апостолов в мир по власти божественной и послал не с тем, чтобы существование церкви, которую надлежало распространять им, ограничилось только временем апостольским, то по той же власти божественной апостолы имели власть назначить приемников служения своего, и облечь их благодатною властью прощать, или не прощать грехи. И когда же не может быть нужды для странников земли в прощении грехов? И потому—когда не может быть нужды в существовании власти облеченной божественным правом над совестью нашею? Иди, брат мой, на суд к служителю церкви не как к человеку: Господь облек божественною властью апостолов, апостолы облекли ею сего служителя церкви,— преемственно перешла она к нему от апостолов, от Сына Божия, от Самого Бога.

Апостолам сказал Господь: им же отпустите грехи, отпустятся. Апостолам дал дар Духа святого прощать, или не прощать грешника и—апостолы, по воле Господа своего, передали ту же власть преемникам своим: как же принимают эту власть, не принявшие ее от апостолов и их преемников? Апостолам, а не всей вообще церкви, сообщена власть божественная; апостолам, а не каждому частному члену церкви, вручено право божественное. Что же делают, когда предвосхищают себе власть, которой никто не давал им? Что делают когда присвояют себе власть, которая собственно принадлежит только Богу? Без страха святотатствуют, пред целою церковью земною, пользуются похищенным правом божественным. Как это нагло! Как это страшно!

«Фома же, один из двенадцати, называемый Близнец, не был тут с ними, когда приходил Иисус». Неизвестно, обстоятельства ли только задержали где-либо Дидима, или положение духа его было таково, что он не хотел более принимать участие в деле распятого, как в деле потерянном.

«Другие ученики сказали ему: мы видели Господа. Но он сказал им: если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю». Нельзя не признаться, что Фома много мог найти причин не отвергать с такою настойчивостью вести о воскресшем Господе. Весть сия уже основана была на том самом опыте, которым он думал поверять ее. Но для Фомы не довольно было опыта других; — он хотел испытать с отчетливою точностью. Так обыкновенно действуют люди с взыскательным рассудком. Что сказать об этой недоверчивой пытливости апостола? Откровение ясно не осудило ее. Спаситель не отказался даже выполнить ее требования. Осмелимся ли мы осудить ее? Мы можем сказать только, что не все идут к небу одним путем, оттого, что не у всех одинаковы расположения души. Одни принимают истину сердцем простым, без рассуждений, и в простоте сердца служат Господу. Другие не прежде принимают предлагаемую истину, как поверят ее сами. Путь первых легок в том смысле, что они не берут на себя трудных работ умственных; последние принуждены бывают много испытывать борений в помыслах, смятений в душе,—оттого, что хотят сами все доказывать и поверять. Тот и другой путь может довести к небу: но на том и на другом пути есть опасности. Опасна пытливость, когда она дерзкому подвергает исследованию самые недоступные истины. Виновна она, когда не для того испытывает истину, что бы узнать спасительную истину, а только по одним видам страстей следит по путям ее. Пусть испытывают истину с смиренным, чистым сердцем; и тогда после скорбей радостно воскликнут пред Ним с Фомою: «Господь мой и Бог мой!»

Хвала и слава Тебе, благой утешитель наш, Который подает мир и покой, как умам испытующим, так и сердцам верующим, как имеющим нужду в покое совести, так и волнуемым бедами земной жизни. Аминь.

16. Беседа во второй день Святой Пасхи: во гробе плотью и пр.

«Во гробе плотью, во аде же с душою, как Бог, в раю же  с разбойником, и на престоле был Ты, Христе, со Отцом и Духом, все наполняя, беспредельный».

Вот песнь, достойная дня торжественного,—песнь сладкая и высокая, полная глубоких мыслей и чувств отрадных, которую поет ныне ликующая церковь Христу воскресшему. Красны песни твои, новый Сион, невеста Христова! Сладки, торжественные восторги твои о воссиявшей из гроба радости; но не все, как сия песнь, и услаждают и поучают нас; не все, как сия песнь, выражает нам все, что мог выразить язык священного восторга, при настоящем торжестве.

Займемся, слушатели, сею поучительною и сладкою песнью.

 «Во гробе плотью». Слова сии вчера были словами скорби, но не ныне. «Во гробе» Он, говорила вера, размышляя о предмете высоких мыслей своих, сокрытом в недрах земли; во гробе Он, а мы надеялись, что Он есть Тот, Который должен избавить Израиля; (Лук.24, 21). Удалимся же от гроба; гроб сокрыл приятные мечты наши. «Во гробе» Он,—вещала безотрадная любовь, обливая горячими слезами бездыханное тело сладчайшего; во гробе поруганный, обезображенный злодеями, невиданный на земле праведник,—и злодеи торжествуют! «Почему путь нечестивых благоуспешен, и все вероломные благоденствуют?» (Иер.12,1). «Во гробе»,—говорила надежда, и безмолвный, уединенный гроб поглощал все ее надежды бессмертные. Но утешьтесь, дщери неба! Он во гробе, но только «плотски». Он во гробе совершает последнее дело самоизвольного смирения; плоть платит, по-видимому, дань персти; персти на время возвращается персть, дабы после, тем большею воссиять ей славою нетления, чем тягче были узы, тяготевшие над бренною плотью.

«Во гробе плотью, во аде же с душою». Вот первый луч отрады для сетующей надежды! Так—пусть смертна плоть, но бессмертен дух; пусть персть предается персти, но «дух» парит к Богу, «который дал его» (Еккл.12,7). Вот истина, так нетвердая, так неясная дотоле, пока смерть царствовала со всею жестокостью и над не согрешившими по подобию преступления Адамова. Желания смертных стремились по временам за пределы сей жизни, но не разрушали пределов; недра земли ограждали землю от неба, и никто не разрушал преграды сей. Гадания оставались гаданиями; те которые приходили от земли, говорили о земле, а тема смертная затемняла в глазах их последнее мерцание истины; они ложились в гроб, оставляя, вместо наследства, неумную заботу хранить брение их. Даже значительная часть народа Божия, коему вверены были тайны небесные, отвергла наконец всякую надежду на бессмертие, проповедала «нет ни ангела, ни духа» (Матф.22,23). Но вот смерть Господа нашего поучает нас взирать на смерть не более, как на стража, который хранит то, что ему вверено; хранит дотоле, доколе угодно владыке жизни; поучает отрадной истине, что не дух, совершенно не знающий гроба и смерти, а только бренный состав наш предается во власть не вечного стража. Первенец из мертвых, «но  во двою естеству неслитно познаваемый», не душою лежал во 

гробе; и мы радуемся, смотря на тлеющую храмину тела, будучи уверены, что она не будет неисходною могилой духа. Сладкая вера сия еще более утверждается воскресением самой плоти Иисусовой. Если плоть воскресла для вечной жизни, то может ли дух истлевать? Если плоть Иисусова воскресла, «то как некоторые из вас говорят, что нет воскресения мертвых» (1Кор.15,12.)? Воскресение Иисуса Христа показывает, что не дух только бессмертен, а и тело; что наступит день, когда и «тленное облечется в нетленное» (1 Кор.15, 52).

Дух Христа Иисуса не дух только человека,—Он Богочеловек. Так Он нисходит в бездны адовы, но облеченный божественною мощью, дабы и там поведали славу Его, дабы и там быть тем же для бедных людей, чем был и на земле. «Во аде же с душою, как Бог». Дотоле ни один из подзаконных праведников, ни один из патриархов не обещал себе не посредственного после смерти входа в блаженство; они все шли туда—в ров мрачный, не имущий воды, как узники; и там ждали, пока придете Крепкий, победоносный Царь дщери сионовой (Зах.9,11). Там они вопрошали, глаголюще: «доколе таким образом будем мы надеяться, и когда плод нашего возмездия?» (3 Езд.435.) Патриарх Иаков, от безутешной скорби желая расстаться с жизнью, не иную определял себе и оплакиваемому Иосифу долю, как вселение в темнице подземной: «не хотел утешиться и сказал: с печалью сойду к сыну моему в преисподнюю» (Быт.37,35). Имевший державу смерти увлекал в свою область всех, зараженных ядом греха Адамова. Один только Крепкий мог связать сего крепкого, и расхитить плен его; один Сын Божий мог разрушить оковы греха и заклепы адовы, утвержденные правосудием небесным и Сын Божий является во аде, яко Бог. Это не вымысел своеволия, не учение произвола неразумного: так судят, так учат апостолы! Учитель языков, проповедуя о вознесении Иисуса на небо, говорит: «а восшел, что означает, как не то, что Он и нисходил прежде в преисподние места земли?»  (Еф.4,9). Для чего же? «Дабы наполнить все» (стр. 10). И апостол Петр учит, что Христос, как быв во плоти, проповедовал облеченным плотью, так умерщвленный по плоти и живой духом, «находящимся в темнице духам, сойдя, проповедал, некогда непокорным ожидавшему их Божию долготерпению, во дни Ноя» (1 Петр.3,19). Тот же апостол, в подтверждение того, что Иисус будет судить не только живых, но и мертвых, говорит, что Иисус проповедывал и мертвым: «ибо для того и мертвым было благовествуемо», потом указывает на цель сей проповеди, «чтобы они, подвергшись суду по человеку плотию, жили по Богу духом».  (1 Петр.4, 6), или, как изъясняет один отец церкви, да те, кои живут по человеку плотью, примут осуждение, как осуждены и на земле ожесточенные; поживут же жизнью блаженною—жившие по Богу духом. Еще устами древнего пророка Бог говорит об избранных Своих: «Я уберегу их от власти мира мертвых. Я искуплю их от смерти. Смерть, где твое бедствие? О мир мертвых! Где твое разрушение?» (Ос.13,14). Он сокрушен победителем смерти и ада, так как низложен и владетель смерти (Евр.2, 14).

Но не ад только отверзает врата Победителю ада, а и рай. Дотоле—как было пройти туда, где ужасная неблагодарность пред благодетелем дивным вооружила против себя Творца и тварь? Рай—место покоя и блаженства, место созерцания славы Божьей—заключен был для человека грешника. Но вот Господь Иисус «и в раю с разбойником». Какое торжество Сына человеческого! Не напрасно каявшийся разбойник именовал вмененного с злодеями Господом; не напрасно просил помянуть его в царствии; не тщетно было и обещано: «ныне же будешь со Мною в раю» (Лук.23,43). В раю—исповедавший Распятого Господом, потому что Распятый разрушил преграду, отделявшую землю от неба; в раю—разбойник, потому что жертва праведного за неправедных принята правосудием. Подлинно, «Он есть Тот, Который должен избавить Израиля», должна теперь сказать вера. Он избавляет самую заблудшую овцу дома Израилева. Подлинно, должно умолкнуть теперь дерзкое нечестие, вопиявшее к Распятому: «других спасал, а Себя не может спасти» (Марк.15,31). Он спасает, но не то, о чем думал мир нечестивый и буйный, а о чем помышлял отверженный от мира,—спасает душу. Подлинно, неисчерпаемы для тебя в Иисусе сладкие надежды, безнадежный грешник! Вот, подобный тебе грешник, первый вступает в неотступный дотоле Эдем. Херувим, не дававший праведникам входа в заключенное место радости, впускает туда разбойника, впускает потому, что с ним Иисус. Спеши же, бедный грешник, к Иисусу, дабы Он взял тебя с Собой. Бросся с слезами к стопам Его;—Он не покинет тебя; скажи Ему с сердцем сокрушенным: Господи, «помяни меня в царствии Твоем», как помянул Ты разбойника (Лук.23,42),—и Он помянет тебя, помянет; поверь, не пропадет твое слово. Он сказал последователям своим: «чтобы и вы были, где Я. Я живу, и вы будете жить» (Иоан.19,3; 19). И обещание Его твердо. Потому-то все праведники любили называть себя грешниками, что Иисус первого грешника первым взял в рай. Потому-то опасна участь считающих себя праведниками, что Иисус не берет с Собой хотящих оправдаться по себе. Потому-то страшиться должны будущности не знающие Иисуса, как узнал Его разбойник; Иисус скажет: и Я не знаю вас. Благословляй, христианин, Христа Господа твоего; Он один отверзает вход в рай,—один, «которым надлежало бы нам спастись» (Деян.4,12); а ты с Ним—единственным Спасителем.

Велико имя исповедуемого нами Господа Иисуса. Тогда как человеческое усердие тщетно ищет Его во гробе, утвержденная вера зрит Его «на престоле со Отцом и Духом»,—на престоле славы, подобающей единому Богу. Так воскресший не преставал быть Богом и под одеждою бренной плоти, не преставал быть единым великим и славным—и под покровом смирения и уничижения вольного. «В Нем обитает вся полнота Божества телесно» (Кол.2, 9). «И мы видели славу Его», говорят апостолы, очевидцы Слова воплощенного, «видели славу Его,  как Единородного от Отца»,—Он «полон благодати и истины» (Иоан.1,14). Но бренная плоть, но образ раба, но подобие человеческое как бы разлучили собою Сына от Отца, скрывали славу Божества, так что эта слава казалась более славою великого пророка, царя земного, сына человеческого, и так же, казалось, могла измениться, как изменяется и исчезает все земное. В небольшом числе собравшиеся вокруг галилейского пророка друзья Его, едва поражен был Пастырь, расточаются, как овцы робкие и беззащитные. По воскресении, Он «паки восходит туда, откуда пришел» (Иоан.8,14), оставляет позорище уничижения, чтобы восприять полную славу Божества, получить имя, «выше всякого имени» (Фил.2,9). О, если бы мы, грешные, узрели, по обещанию Спасителя, небо отверстым (Иоан.1,51)! В какой бы славе, в каком величии увидели Господа нашего! Но довольно для нас: тайнозрители видят и поведают нам Сына человеческого «за  претерпение смерти увенчанного славою и честью» (Евр.2, 9); видят, как Он, «совершив Собою очищение грехов наших, воссел одесную (престола) величия на высоте» (Евр.1,3); видят, как двадесят четыре старца падают пред сидящим на престоле Агнцем закланным, повергают пред престолом Его венцы свои (Апок.4,10); видят сонмы ангелов, закрывающих лица свои от неприступной славы прославленного Сына Божия. Благоговей, христианин, воспоминая имя воскресшего Господа твоего Иисуса; оно страшно для всякого колена небесных, земных и преисподних (Фил.2,10). Благоговей, и вместе радуйся! Он получил всякую власть на небе и на земле (Матф.28,18), но для того, что бы устроить и обезопасить наше спасение, для того, чтобы ниспослать возлюбленным своим оружие истины для низложения помышлений, возносящихся на истину, дух силы и любви для победы над бесчувственным и упорным миром; Он оставил землю, но обещался, о, любезное и сладкое обещание! обещался быть с нами земными до скончания века. Теки теперь, подвижник Христов! Теки бодро по пути твоему; ты имеешь Вождя верного. И падешь ли ты, немощный и слабый? Там—пред престолом Отца ходатая имамы праведника Иисуса (1 Иоан.2,1); Он может спасти приходящих чрез Него к Богу, «всегда жив, чтобы ходатайствовать за них» (Евр.7,25). Изнеможешь ли, истощишься ли в силах духовных и телесных? «Да не смущается сердце ваше и да не устрашается! «О имени Иисуса» воскресшего ты «все можешь просить, и все дастся тебе» (Иоан.14, 27. 16, 23).

Христе Спасителю! Ты и на земле, и на небе, и в странах дольних; Ты все наполняешь Собою. Не оставляй же нас бедных грешников, по обещанию Твоему, хотя мы и недостойны того. Буди с нами до скончания века! Аминь.

17. Слово в день Вознесения  Господня: зачем некоторые удаляются в пустыни.

«Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя» (Псал.120, 1).

Что бы это значило, что Давид ожидает себе помощи от гор? От чего так важны были для него горы? Правда, он прибавлял, что ему помощь «от Господа, сотворившего небо и землю». Тем не менее мысль о помощи Божией он соединял с мыслью о горах. Значит, важны были в глазах его и горы.

Вот и мы, обитатели города и сел, собрались на гору. Зачем собрались? ужели только для развлечения? Лики дев и жен избрали себе уединенную гору местом для постоянного пребывания. Зачем они оставили города и села? Если никому из временных посетителей горы не хочется сказать о себе, что явился он на эту гору без важной мысли о горе; то, конечно, не легкие мысли, не мелкие побуждения заставили поселиться на пустынной горе. 

Зачем же некоторые из людей, оставляя мир, удаляются в горы

пустынные, или пустыни?

В укор друзьям пустынных гор говорят: древние пустынники выгнаны были в пустыню страхом гонений. Но если бы это было и так: кого следует укорять? Ужели не гонителей, а гонимых? Против чего восстали гонители? Против св. веры, против св. благочестия. Для чего убегали гонимые? Чтобы себе и другим сохранить благочестие. И на войне бывает бегство, которое выигрывает славу победы. Если гонят вас в одном городе, бегите в другой, сказал Спаситель апостолам (Матф.10,23). Давид бегал от Саула, как для того, чтобы не подвергать безрассудно потере жизнь свою, так и с тем, чтобы Саул видел как далек был Давид от всякой неприязни к Саулу. Если люди мира называют поздних друзей пустыни последователями таких беглецов: то не в выгодном положении ставят они самих себя, принимая сторону не гонимых, а гонителей благочестия. — Между тем и в отношении к древним друзьям пустынных гор дело еще не решено тем, что указали на страх гонений. Пусть этот страх заставил на время уклониться в горы: но что заставило остаться на всю жизнь в горах? Гонения кончились, ужасающих людей более нет; а пустынники не возвращаются в мир, по-прежнему скитаются по горам, терпят зной и холод, нищету и глад.

 Итак, повторяем вопрос: зачем удаляются из мира в горы?

При первом напоминании о горах, невольно возникает мысль в уме: не потому ли так любимы были горы, что они близки к небу? Да, эта мысль, без сомнения, принимала участие в святой любви к горам. Куда мы должны стремиться мыслями и волею, если не к небу? Чем должна быть вся жизнь наша, как не стремлением к небу? А горы своим возвышением к небу окрыляют дух стремлениями к небу. Сам Спаситель для молитвенного беседования с Отцом восходил на гору: «взошел  на гору помолиться» (Лук.9, 28).

Правда, на всяком месте можно приближаться к Вездесущему; на всяком месте можно поклоняться Отцу духов в духе и истине. Каждое место вселенной говорит о Творце миров и вызывает душу славить Его. «Во всех местах владычества Его, Благослови, душа моя, Господа!»  (Псал.102, 22).

Но что делать, если душа не везде равно славит Господа? Что делать, если мы не на всяком месте приближаемся к Богу, а на иных даже отступаем от Него? Мир—прекрасен, как создание Божие, но прекрасен ли он как общество людей? Пусть люди по легкомыслию, по увлечению страстей, восхищаются и этим миром: но суд Божий говорит о мире: «мир во зле лежит». Осмотритесь, каково душе боголюбивой в мире. С одной стороны зовут ее славить Господа, с другой оглашают ликованиями, в которых нет смысла. Кроме чарующих голосов раздаются докучливые голоса нужды и забот, домашних скорбей и семейных раздоров; и ни днем, ни ночью нет от них покоя душе. Бороться с миром за святые мысли и намерения? Не нахожу сил. Предаться на волю волн мира—то же, что обречь себя на гибель. Что остается делать бедной душе? Остается одно—прервать все связи с миром и бежать в горы. Бегали же израильтяне из Египта, и если бы не обрекли себя на странствование по пустыни, погибли бы в растленном Египте.

Мир не действовал бы на душу так пагубно, как действует он, если бы в душе не было испорченных наклонностей худых желаний, нечистых мыслей. Это—правда святая. Но она же говорит, что удаление от мира спасает душу от раздражительных впечатлений мира, и тем облегчает подвиг спасения душевного. Умно ли, богоугодно ли оставаться со слабым здоровьем там, где воздух не благоприятно действует на здоровье?

Удалиться в горы, не значит предаться праздной, бездейственной жизни. О, нет!—сюда удаляются восстановлять расстроенное здоровье души. И как трудно врачевать больную душу! Не легко восстановить здоровье в расстроенном телесном организме: но состояния души далеко менее уловимы, чем состояния тела. Пустынная гора представляет удобство для выполнения сего подвига тем, что поставляет душу вдали от раздражающих впечатлений мира: но необходим труд, чтобы исправить больной организм души.

Возлюбленные сестры! не смутитесь, если назову вашу добрую гору больницею. Больны все мы. Но счастлив тот из нас, кто глубже других чувствует себя больным и еще счастливее тот, кто пользуется в лучшей больнице. Чистый, свежий воздух—лучшее лекарство и для больных телом. Благодарите Господа за счастье свое: для больной души пребывать на горе—счастье.

Возлюбленные сестры! вы счастливы, но умеете пользоваться вашим счастьем. — Берегитесь сходить с горы. Не умно менять чистый воздух святой обители на удушливый воздух мирской. Не умно растравлять раны души больной, а они легко растравляются, когда неосторожно прикасаются к опасному миру. — Берегитесь под предлогом невинной любви к родным и знакомым оживлять связь с оставленным миром. Долго ли до того, что эта связь увлечет туда слабую душу невозвратно? Пусть мысли и сердца ваши неуклонно смотрят на небо. Оттуда спасение для немощных душ наших.

 Разумно разумевайте себя и свое пребывание на горе. Кто живет на горе не как беглец, бросивший все, чтобы только избавиться от опасностей мира, но переносит на гору так называемый удобства жизни мирской: что он делает? Обманывает Бога? Не обманет. Обманывает себя? На погибель себе. Нет, между вами не должно быть Рахили, унесшей из дома Лаванова идолов; не должно быть таких, которые приносили бы сюда тайно идолов плотоугодия и самочиния. Если на пустынной горе ропщут на ее скудость, на ее труды, на ее скуку пустынную: то не то же ли делают, что израильтяне, воздыхавшие в пустыне о мясах и котлах египетских? О! пусть поддерживают в себе терпение памятью об участи, постигшей воздыхающих о мясах. Они погибли «в гробах похотения».

 Больным не к лицу нарядная одежда. Потому и ваша одежда—одежда печали. Есть для вас одна нарядная одежда,—это «виссон оправдания святых», готовый для возлюбивших девство (Апок.19, 8). Помните о нем, и пред его красотою исчезать будут в ваших глазах все земные прелести.

Бог любви и милости да покрывает своею благодатью возлюбивших Его. Аминь.

18. Слово на Вознесение Господне: значение вознесения Господня.

Христианская церковь начала праздновать празднуемое нами вознесение Господа еще со времен апостольских и по установлению апостолов. В постановлениях апостольских заповедывается давать в день вознесения Господня свободу рабам, на том основании, что это есть день совершения смотрения о Христе 1). Блаж. Августин, учитель четвертого века, пишет: „что сохраняем мы и христиане всех стран, то, без сомненья, дошло до нас от самих апостолов, если не от всеобщего согласия церкви, как наприм. обыкновение прославлять ежегодным торжеством страданье Господне, воскресенье, вознесенье Его на небо» 2).

1) Соustit. lib. 8 с. 3. Тоже в правилах ап. Петра и Павла, по кормчей 2) Августина ерist. 118 аd Janaur.

По этим словами видно, что праздник вознесения Господня в 4-м веке был уже праздником повсеместным, и что древность его одинакова с праздником воскресения Христова, и с воспоминанием страданий Христовых. — Из четвертого века дошли до нас слова и беседы отцов церкви, говоренные в праздник вознесения Господня.

Почтим же и мы великий праздник благоговейными размышлениями о вознесении Господа Иисуса.

 Вознесшийся на небо Христос Иисус «воссел одесную Бога». Что это значит? Сидеть одесную царя на языке писания означает разделять с царем его власть и почести. И так сидение одесную Бога Отца по отношению к Сыну Божию означает участие Сына Божия в правах и совершенствах Бога Отца. Христос Иисус, как Сын Божий, от вечности равен Отцу. Но вознесся на небо не Сын Божий, а сын человеческий; сын человеческий, восприятый в личное единство Сыном Божиим, приял по вознесении на небо славу Бога истинного. Отец славы «воскресил Его», Христа Иисуса, «из мертвых и посадив одесную Себя на небесах, превыше всякого Начальства, и Власти, и Силы, и Господства, и всякого имени, именуемого не только в сем веке, но и в будущем» (Еф.1,20,21). «Дал Ему имя выше всякого имени, дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено небесных, земных и преисподних» (Фил.2,9.10). Так одесную Отца Христос Иисус есть владыка неба и земли. Сыны человеческие почтите Сына—иначе Он сокрушит вас, как горшечники разбивают негодные сосуды глиняные.

«Лучше для вас, чтобы Я пошел» ко Отцу, говорил Спаситель учениками своим. И подлинно, вознесение Христа Господа на небо отверзло для человечества небеса, дотоле заключенные для Него. Самые праведники ветхого завета не могли взойти в обетованное царство вечного блаженства, пока Христос Иисус,—новый Адам,— не взошел на небо. Св. апостол учит нас: «Христос вошел не в рукотворенное святилище, но в самое небо, чтобы предстать ныне за нас пред лице Божие» (Евр.9,25). Христос Иисус явился лицу Божию, как ходатай человечества, исполнивший дело свое; Он явился по человечеству, чтобы явить небесам дотоле униженное человечество в первобытной славе его. О! как не радоваться людям такой славе бедного человечества! Самые ангелы, без сомнения, с торжеством и радостью взирали на прославляемое человечество в лице Христа Иисуса, так как дотоле скорбели о падении человечества в лице Адама. Спаситель говорит ученикам своим: «Я иду приготовить место вам» (Иоан.14,2). Места вечного блаженства, для избранных Божиих, приготовлены от вечности. «Приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира», так говорит судья мира праведникам. Тем не менее вход в царство Божие открыто только Христом Иисусом. Он один, как единственный друг человечества, как ходатай между землею и небом, совершил то, что небо отверзлось для людей; Он явился лицу Бога Отца с заслугами за виновное человечество, и места на небе открылись для готовым к небу.

«Если Я не пойду, Утешитель не приидет к вам; а если пойду, то пошлю Его к вам» (Иоан.16, 7), говорил Спаситель. Прежде, чем явлением своим одесную Отца Искупитель человечества не показал что, дело, возложенное на Него, окончено Им, небо примирено Им с землею вполне, человечеству нельзя было ожидать с неба живительных вод благодати, необходимых для исцеления расстроенного состава человеческого. Но вот Искупитель—на небе, Он одесную Отца небесного, и—вслед за явлением Его на небе, бедным человекам посылаются дары благодати с щедростью изумительною, в обилии, какого не мог вообразить себе ни один ангел, тем менее человек. «Восшед на высоту, пленил плен и дал дары человекам» (Еф.4,8).

Христос Иисус вознесся на небо не с тем, чтобы забыть о бедных странниках земли. Нет, Он остается тем же для них на небе, чем был на земле. Нежно любил Он людей, пока был на земле! Какой слезы не отирал Он, какой скорби не смягчал Он участием своим, в какой беде не помогал Он чудною помощью своею! Престал ли Он любить людей на небе? Нет, Он еще более любит их на небе, чем любит на земле, так как и человечество Его теперь вполне прославлено совершенствами Сына Божия. Он сказал Марии Магдалине, по воскресении Своем: «иди к братьям Моим и скажи им: восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу Моему и Богу вашему» (Иоан.20,17). Видите, возлюбленные, Он возносящийся на небо, называет людей братьями своими; Он называет своего Отца их Отцом, своего Бога их Богом.     

Св. писание для того, чтобы яснее видна была нам деятельная любовь к людям вознесшегося на небо Сына Божия, изображает ее нам в различных образах.        

Он называет Христа Иисуса нашим первосвященником. «Христос, Первосвященник будущих благ, придя»  «не с кровью козлов и тельцов, но со Своею Кровию, однажды вошел во святилище и приобрел вечное искупление» (Евр.9,11). Ветхозаветный первосвященник приносил за грехи народа кровь козла и тельца: но это жертвоприношение доставляло людям только внешнюю чистоту, только гражданскую праведность, сообщало тем, за которых приносилась жертва, право вновь участвовать в общественном богослужении, но не давало мира совести, не облекало праведностью пред судом Божиим. Недостаточность ходатайственного служения первосвященника открывалась уже и в том, что он каждый год должен быль возобновлять свое дело. Христос Иисус раз навсегда решил свое дело—и Его жертва очищает самую совесть человеческую, как жертва духовная, как жертва цены неоценимой.

Далее, Христос Иисус на небе есть наш ходатай пред Богом. «Дети мои, говорит апостол любви, сие пишу вам, чтобы вы не согрешали; а если бы кто согрешил, то мы имеем ходатая пред Отцом, Иисуса Христа, праведника» (1 Иоан.2,1). Как ходатай, Господь наш на небе всегда готов помогать нам в наших нуждах: Он отверзает нашим молитвам вход в небо, куда не могли бы они достигнуть, по их недостоинству, посылает утешение в скорби и силу в немощи, тогда как мы не могли бы получить ни того, ни другого, по грехам своим. Потому-то апостол с такою торжествующею уверенностью говорит: «кто будет обвинять избранных Божиих? Бог оправдывает [их]. Кто осуждает? Христос Иисус умер, но и воскрес: Он и одесную Бога, Он и ходатайствует за нас»  (Рим. 8, 33. 34).

Христос на небе, по писанию, есть глава церкви и церковь Его тело. «Все покорил (Бог) под ноги Его (Иисуса  Христа), и поставил Его выше всего, главою Церкви, которая есть Тело Его» (Еф.1,22). Глава в человеке управляет всем телом его, так что все, совершающееся в теле, совершается под ведением и влиянием главы. Христос на небе есть глава церкви и каждый член таинственного тела сего получает незримую помощь от видимой главы своей.

Кто после сего может сомневаться, что вознесшийся на небо Господь Иисус не перестает взирать на нас, как на братьев и сестер своих? Сколько после того надежд нам на Него, столько любящего нас? Согрешит ли кто из нас? Пусть обратится к Сладчайшему с твердым упованием и молитвою. Как бы ни велик был грех наш: Его ходатайство покрывает пред Отцом грехи целого человечества; много ли же значит для Него покрыть твой или мой грех? Впадет ли кто из нас в какое либо искушение? Подвергнется ли какой беде или болезни, душевной или телесной? «Ибо мы имеем не такого первосвященника, который не может сострадать нам в немощах наших, но Который, подобно [нам], искушен во всем, кроме греха. Посему да приступаем с дерзновением к престолу благодати, чтобы получить милость и обрести благодать для благовременной помощи» (Евр.4,16,17). Спешите к Иисусу во всякой скорби вашей. Он облегчит всякую скорбь. Призывайте имя Его во всякой нужде: Он отец сирых, врач больных, друг оставленных всеми, у Него всегда и на все готова помощь, против которой ни что не устоит.

«Мужи Галилейские! что вы стоите и смотрите на небо? Сей Иисус, вознесшийся от вас на небо, придет таким же образом, как вы видели Его восходящим на небо». Так говорили ангелы апостолам (Деян.1,11). По сему наставлению не многое еще значит, если мы только-что смотрим на дивное вознесение Господа. Надобно мысль о вознесении Его соединять с мыслью о втором пришествии Его для суда, как соединены и ангелом сии два великие события. А потому надобно так вести жизнь, чтобы не быть исключенными нам из того царства, которое откроется со вторым пришествием Сына Божия на землю. Господь, вознесшийся на небо с тем, чтобы уготовать места вечного блаженства для верующих в Него, предложил нам условия, под которыми мы можем быть приняты в царство Его. Рассеянные грешники! одумайтесь, что ожидает вас, если вы не выполняете воли Господа вашего? Тот, кто вознесся на небо, силен для того, чтобы выполнить свою волю над непокорными Его воле, в день суда своего. Апостолы возрадовались, услышав весть ангелов о втором пришествии Христовом, потому что они одного желали, одного искали, чтобы быть вместе с Господом своим. А мы готовы ли встретить Его. Наши сердца Его ли желают, Его ли ищут на земле?

Господи милостивый! да не будет бесплодным в сердцах наших слово о славе Твоей. Аминь.

19. Слово на день Вознесения Господня: о горнем помышляйте, а не о земном. 

«Он поднялся в глазах их, и облако взяло Его из вида их» (Деян.1,9).

Сын Божий возвращается к Отцу, от коего послан был на землю. Смиривший себя до подвигов  крестных, восходит в горняя, для приятия славы вечной. Событие необыкновенное, но несомненное! Шествие Христа Иисуса на небо видели своими очами одиннадцать друзей правды. 

Итак, вечное солнце сокрыло благотворные лучи свои от бедной земли. Более пяти тысяч лет ожидаемый Спаситель мира оставил людей! Но полно, оставил ли он нас? О, нет! Будучи вездесущ, Он всегда и везде пребывает с нами. В храме ли мы? Он с нами. В пути ли или в доме? Он с нами. «Я с вами во все дни до скончания века», сказал возлюбленный Господь наш.

 Для чего же совершилось видимое вознесение Спасителя с земли на небо? Без сомнения, для того, чтобы показать верующим в Него, что истинная отчизна их не на земле, а на небе. «Если вы воскресли со Христом, говорит апостол: то ищите горнего, где Христос сидит одесную Бога,— о горнем помышляйте, а не о земном» (Кол. 3, 1. 2).

Говорят: помышлять и заботиться об одном небесном и не помышлять, не заботиться о земном—требование едва ли не излишнее? От чего не совмещать попечений о небе с попечениями житейскими?

Братья и сестры! как бы ни хотел я по любви оставить в покое тех из вас, которым так милы, так дороги попечения житейские: но апостол говорит: «о горнем помышляйте, а не о земном», апостол велит расстаться с привязанностями земными, чтобы жить только для неба. Если хотите осуждать: осуждайте апостола, а не того, кто, по званию своему, повторяет вам слова апостола; если хотите отказываться, отказывайтесь от учения апостольского—и оставайтесь, чем можете оставаться без учения апостольского, т. е. язычниками, или иудеями.

О, Боже мой! с чем хотят остаться люди, не желая расстаться с житейскими попечениями? Земля в их мыслях, земля в их чувствах, земля в их желаниях;—а эта земля—добыча страшного огня! Будет же время, несомненно будет, когда земля испепелится и вне небесного царствия Христова ничего не останется кроме ада. Что ж будет с этими земными людьми? О, как страшна, невыразимо страшна, вечная участь их! И они не хотят ее видеть. «Сыны человеческие, доколе слава моя будет в поругании? доколе будете любить суету?» Одумайтесь,—какой злой дух уверил вас, что, питаясь суетою, вы неживые мертвецы по духу? Какой злой дух уверил вас, что труд суеты вашей не труд на ветер и вся жизнь суеты земной—жизнь погибели? (Екл.2,25)

Кто из святых любил землю? Кто из богопросвещенных говорил, что без всякой опасности для души можно «пространно питаться», (1 Тим.5,16), есть и пить, что душе угодно, по выбору сластолюбиваго вкуса, работать на хребтах сестер и братий, а самим нежиться и толстеть? Не все ли святые только и делали на земле, что воздыхали о небе? Зачем бежали добрые люди в пустыни? Зачем бросали детей и друзей, богатства и почести, имущества и власть? Не за тем ли, чтобы прервать все возможные связи с землею? Они считали тяжестью для души, рабством души и то, что должны были, для поддержания жизни, вкушать хлеб с водою. Что же делают, кому следуют эти люди, которые пустыню превращают в жилища мирских страстей и упорно отказываются, с бранью и злобою в душе отказываются от жизни, свободной от рабского служения чреву—и суете? «Сыны человеческие, доколе слава моя будет в поругании?  Доколе будете любить суету?» Бог есть свет,—и тот, кто постоянно помышляет о Боге и божественном, во свете ходит. Бог чрез мысли о Нем так же действует на человека, как действуете на нас чрез глаза свет солнца. Мы только тогда пользуемся светом солнечным, когда открываем очи наши: точно так и свет божественный тогда только сияет в душе нашей, когда мы помышляем о Боге. При уклонении мыслей наших от Бога ужасная, хотя и не легко примечаемая, тьма покрывает душу нашу. При уклонении мыслей наших от Бога к житейским попечениям, ум покрывается мглою помыслов чувственных, суетных, нечистых;—тогда, как надлежало бы ему парить в чистом воздухе неба и зреть на солнце истины духовной, он, как крот, роется в земле, в гнили, в прахе дел мирских, плотских, чуждых  для духа. В таком состоянии, бывая и в храме, не понимают что совершается в храме, слушая евангелие, частию не слышат, частию не разумеют евангелие,—не умеют находить в слове Божием свет божественный, в таинствах—силу, в молитве—созерцание неба. Ум занят толпою предметов то самых пустых, то явно нечистых и в нем нет места чему-либо духовному и святому; он обучен, он привык мыслить только о тлении и нечистоте и неспособен стать к размышлениям духовным. Спросите его о делах житейских, т. е. о ненужных или и вредных душе: он бойко будет судить и рядить о них, но о духовных вещах не спрашивайте,—он не знает в них и азбуки.

Не все ли, что есть в мире, суета из сует? А суета может ли наполнить сердце, сотворенное истиною для истины? «Все, что в мире: похоть», предмет, приманка похоти в разных видах. «И мир проходит, и похоть его» (1 Иоан.2,16.17): то сколько ни разнообразят люди блага мира, как ни изобретают новые виды наслаждений земных, — земное не наполняет сердца, сотворенного для неба; временное не насыщает души, назначенной для вечной жизни. Душа христианская, душа приобщавшаяся даров небесных в тайнах Христовых! Тебе ли не чувствовать, какая в мире пустота без Господа Иисуса, какая пустота без Него в твоем сердце? О, зачем же ты оставляешь блага духовные, столько верные, столько высокие и ищешь утех, оставляющих в тебе только тоску и смятение? Ужели для того, чтобы измучить и иссушить сердце твое, довести до того, чтобы оно стало совсем неспособным к ощущению небесных радостей? Ужели для того, чтобы оно, наконец, совсем потерялось для неба? А это будет с ним, если не будешь искать небесного. «Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше», сказал Спаситель (Матф.6, 21). Если «сокровище» твое, то, чем дорожишь ты, чем услаждаешься ныне, как и вчера, что считаешь благом постоянным, находится на земле: то быть не может, чтобы сердце твое было на небе, у Бога. Больно сказать, оно у тебя тоже, или почти тоже что сердце всякого животного, без движений духовных, без утешений благодати, без радостей Духа Утешителя: а в таком положении горе, горе тебе!

«Никто не может служить двум господам», говорит, Господь (Матф.6,24). И так, если ты слуга житейских попечений: не обманывай себя, не можешь ты быть в то же время рабом Божиим. «Не можете служить Богу и мамоне» (Матф.6,24); не можете служить в одно и то же время Богу и идолу богатства, как и каждому другому идолу души вашей. Одно из двух—или мамону полюбите и будете холодны к Богу, или наоборот. «Никакой воин не связывает себя делами житейскими, чтобы угодить военачальнику» (Тим.2,4). И так, если ныне, как вчера, душевное твое расположение крепко привязано к житейскому,— ныне, как и вчера только и забот у тебя, что о пище и одежде, о горшках и келье: то с чего ты льстишь себя надеждою, что душа твоя угодна владыке Христу? Бог требует от нас всей нашей воли, всей нашей любви, всей деятельности души и тела. И Он требует того по праву: Он наш творец, промыслитель и Спаситель; Он создал нас для себя, для славы имени Своего и вне Его нет и не может быть цели для нашего бытия. Что же делают, если не святотатствуют, определяя душу, посвященную Богу, на служение земле и страстям земным? С чего надеются на спасение души, когда душа в работе у страстей? Житейские попечения обессиливают волю нашу в ее стремлениях к Богу. Они влекут душу от предмета к предмету, от занятия к занятию, от заботы к заботе, в круге земных вещей; желания и страсти, бушуя как волны, бросают волю туда и сюда и она, истощенная борьбою, ни мало не подвигается вперед, в своем восхождении к Богу. Оттого-то происходит, что те самые люди, которые в начале обращения своего к Богу совершали тяжелые подвиги самоотвержения, потом,—в продолжении многих лет все только начинают дело спасения своего; ищут Бога и не находят, трудятся в обители спасения и не спасаются. Связав душу пристрастием к земному и житейскому, не расстаются с делами погибели; желая неба, волнуются заботами о земле; ищут Бога, но не хотят потерять и тварей. И чем все это кончится? Чем другим, как не погибелью вечною? Не живя для неба на земле, нельзя попасть в небо, за пределом гроба.

Братья и сестры! пока есть время, будем искать «горнего, где Христос сидит одесную Бога». Оставим опасную для нас борьбу с волею Божией, которая велит нам «о горнем помышляйте, а не о земном». Аминь.

20. Слово в день Вознесения Господня: о долге возноситься на небо.

Христос на небе! Христос во славе! Какая радость, какое торжество для ангелов! Если радовались они нисхождению Христа на землю; то что было, когда видели возвращение Его в славу? Что было, когда зрели осужденное человеческое естество прославленным в лице Христа Иисуса? Что было, когда видели смирившаго Себя до смерти, и смерти крестной, приявшим имя выше всякаго имени, так что должно поклоняться пред Ним всякое колено небесных, земных и преисподних?

Христос на небе. Христос во славе. Что же мы? Или нам можно оставаться на земле и без Христа! О, сохрани Бог быть где либо без Христа! Если когда, то теперь особенно надобно побуждать себя — помышлять о небе, где Христос.

Христос на небе. Там на небе и наша родина, там и наша жизнь со Христом. Что земля для нас? Место изгнания. Что жизнь земная? Путь беднаго странника. К чему-ж останавливаться там, где нельзя жить домом? Странник равнодушно проходит мимо всего, что не нужно для его назначения, или что может только отвлечь его от цели. Он пользуется на дороге только тем, что может подкрепить силы его для пути. Взоры его, мысли его, желания души стремятся к родине. Ничего нет прекраснее нашей родины на небе. Глаз не видел, ухо не слышало, мысль не встречала ничего подобнаго тому, чтó приготовил Господь любящим Его. К чему-ж столько забот, столько скорбей у нас о земном? Сынове человечестии! доколе тяжкосердии? Вскую любите суету? Один всю жизнь проводит, чтобы собирать кучки блестящей пыли. Другой чего не предпринимает, чтобы приподняться на две или на три ступеньки повыше других, выиграть мнение о себе у сильных земли, но которые сами земля? К чему все это? На родину возвратятся, как на чужбину, как дети блудныя. Не суета ли и суета вредная — все, что не приносит нам пользы для вечности, а только крушит дух наш заботами, к его вечному растройству? Вышних ищите, идеже есть Христос, одесную Бога сидя. Горняя мудрствуйте, а не земная. Ваш живот со Иисусом сокровен в Боге (Кол. 3, 1-3). Что мы без Христа Господа? Он — наша глава, наша жизнь, наше спасение и блаженство. Если не туда спешим мы, где Христос, если не не о небе заботы наши, если не к Царю и Господу своему стремимся мы приближаться: что с нами будет, когда видимыя небо и земля сгорят, а вне Христова Царствия ничего не останется, кроме ада? О, надобно горняя мудрствовать, а не земная!

Нельзя ли быть тому, чтобы и помимо забот о небе взошли на небо по смерти? В таком случае, не для чего заботиться на земле о небе, тем более, что довольно и земных забот.

Взойти на небо без приготовления себя к небу? Нельзя! Невольное преселение на небо, по действию смерти, не предваренное очищением духа при жизни, не только не может быть благотворным для души, но обратится в пагубу. Семена зла, посеянныя волею в душе, не могут быть исторгнуты из нея ни каким насилием, а оставленныя в душе, вознесенной на небо, они раскроются и обратятся в источники мук. Как грешной душе жить там, где все ей не сродно, все противно ея расположениям? Это значило бы то же, что заставлять рыбу жить в воздухе, оленя в воде, камень летать по ветру. Стихия, в коей блаженствуют чистые духи и души праведных, нестерпима для грешника; она слишком тонка, слишком светла для него, в ней, как чуждой, не может он жить; стихия, с которой он сроднился, в которой он жил и жить может, совсем другаго рода. Грешники, по неложному слову Божию, чада диавола. Они родились и воспитались, они жили и жить могут только тою стихиею, которая порождена князем тьмы, иначе — стихиею ада. Нет, слушатели мои, надобно очиститься, надобно просветиться в духе, чтобы жить там, где Христос, одесную Бога седяй. Целую жизнь надобно посвятить на то, чтобы возноситься расположениями в небу, а не прилепляться к земле, чтобы горняя мудрствовать, а не земная.

Но легко ли это? Легко ли с земли возноситься на небо?

Что-ж? Разве лучше упасть в бездну, чем взойти на высоту, хотя бы и с трудом? Для приобретения тленных сокровищ, временных выгод, разве не употребляют трудов? А приобресть нетленныя сокровища, вечныя блага — будто уже и не стоит труда! Сын Божий для нас нисходил на землю, за нас пригвожден был ко кресту, за нас глава Его увенчана была тернием, за нас ребро Его прободено рукою беззаконною, — и чтобы быть вечным ходатаем нашим пред Отцем, вознесся Он на небо: а мы — не благодарные к любви Господа нашего, не хотим понесть труда и для своей вечной жизни.

Слишком трудно земному вознестись на небо?

Но то ли собственно человек, что взято из земли и возвращается в землю? Нет, это только одежда, которая снимается одним раньше, другим позже, одним изношенная, а другим вовсе новенькая. Что же такое человек? Без сомнения то, что остается целым и без тленной оболочки; это — дыхание жизни, произшедшее от Бога, это — дух сотворенный по образу Самого нетленнаго и вечнаго Бога. Если же так: то не естественно ли духу стремиться к своему началу? Не естественно ли приближаться ему к нетленному, как своему образу? Точно так же естественно, как естественно падать камню на землю, где он родился. Не естественно душе нашей находить мир и радость на земле, потому что земное не сродно ей. Поверьте самих себя: чем отзываются в душе забавы и удовольствия мира? Пустотою, скукою, скорбями. Итак, не сама ли душа говорит, что покой ея не на земле, а на небе? Что же препятствует употреблят такое расположение души на то, чтобы, как можно чаще быть мыслями и желаниями у своего Господа и Спасителя? Бывают же и много мыслящие, но которые мыслят о всем, что угодно, только не о вечности. От чего это? Не от себя ли самих? Не от своей ли худо употребляемой свободы? Если дух, непрестанно занимаясь только мыслями о земном, житейском и тленном, сам грубеет и земленеет, кто виноват? Пусть падение перваго человека испортило естественное стремление безсмертнаго духа, наклонив его от неба к земле: но нам дана благодать Христова, сильная не только возвратить духу первоначальную правоту, но и возвесть ее до высшаго совершенства. Пусть не остается в нас тщетною благодать Христова: с нею ни земляность плоти, ни немощи души, не удержат нас на земле; с нею апостол, живя на земле, восходил на третие небо.

Но как приучить ум устремляться на небо, когда земные предметы разсеевают его, обращая к земле?

А как приучают ум устремляться к земле, а не к небу? Повторением одного и того же. Пусть тот же способ употребляют для приучения ума к небу, и приучат. Начните чаще думать, о каком угодно предмете: этот предмет будет все ближе и ближе к вам, взойдет в душу вашу, наполнит ее собою, вытеснив другие предметы. Так бывает и тогда, когда человек часто возносится мыслию на небо. Как, оставляя небесное для земнаго, приучаются к земному: так, оставляя земное для небеснаго, приучаются к небесному. Ты сокращаешь часы благочестивых занятий, чтобы употребить их для дел мирских; иногда идешь в храм Божий, а думаешь о доме; таким же бываешь и в храме. Поступай на оборот. Делай дела необходимыя для жизни: но не простирай сего труда далее необходимости, и освобождай себя от дел земных для дел Божиих. Не только дней, отделенных Господом для служения Ему, никогда не отнимай на дела суеты и греха, но и время работное освящай мыслями о Господе. Начинаешь ли работу? Начинай призыванием благословения Божия. Оканчиваешь ли работу? Благодари за помощь Его. Пусть со всяким делом, со всяким упражнением твоим соединяется помышление о Господе; тогда все земное будет обращаться у тебя в духовное, и ум твой будет не на земле. Едите ли, пьете ли, или, что другое делаете, делайте все во славу Божию. Если та или другая страсть будет теснить ум, будет увлекать его к греху: и против сего указано средство. Сей Иисус вознесыйся от вас на небо, такожде приидет, имже образом видесте Его идуща на небо, так говорили ангелы апостолам. Вот могущественное возбуждение душе! Мысль о втором пришествии Сына Божия, сколько отрадна для святых в тяжелыя минуты ощущения безпомощности, и как бы оставления небом; столько страшна для безпечных грешников, на которых изречен будет грозный приговор судиею — Сыном Божиим. Итак, прогоняй грешныя мысли страхом суда Божия, облегчай подвиги внутренней скорби утешениями вечности.

Сотворивый радость ученикам обетованием Святаго Духа! Ниспосли животворящаго Твоего Духа и нам немощным, да Им просвещенные и укрепленные будем взирать на небо, приявшее Тебя, не развлекаясь прелестями мира. Аминь.

1847 г.

21. Беседа в День Пятидесятницы (Деян. 2:1—13). (О самом пришествии Святаго Духа)

В день веселия духовного о ниспослании святаго Духа приличнее всего, слушатели, беседовать о самом пришествии святаго Духа. И как важен, как велик предмет сей сам по себе! Сколько в нем света для ума, сколько утешения для сердца!

Обстоятельства сошествия святаго Духа изобразил нам св. Лука.

Обратимся же к его повествованию.

Три предмета изображает нам в своем повествовании о святом Духе св. Лука: 1) состояние учеников Христовых пред нисшествием святаго Духа; 2) самое нисшествие и 3) суд людской о семь событии.

1. «При наступлении дня Пятидесятницы все они были единодушно вместе». В таком состоянии были избранные Христовы пред принятием святаго Духа. Не разделенные местом не разделены были и душами. Господь Иисус, в последнее свидание с ними, «повелел им от Иерусалима не отлучаться, но ждати обетования Отча» — силы святаго Духа (Деян.1:8). Верные Христовы так и поступили. Они пребывали все вкупе—в одном месте, в одной горнице; никто не думал отлучаться куда-либо из Иерусалима; они ждали Утешителя; Утешитель стал единственным предметом их мыслей и желаний. «Было же собрание человек около ста двадцати» (Деян. 1:16),—в том числе, и пресвятая Дева, в том числе, кроме «двенадцати», и «семьдесят» апостолов. Всех было «сто двадцать» человек, — и все были единодушны, у всех была душа одна, сердце одно; «сто двадцать» сердец слились в одно чувство; «сто двадцать» умов соединились в одну мысль: прекрасное зрелище! Конечно не были тревожимы сии души движениями самолюбия: иначе они не могли бы соединиться союзом духовным; они расторгли бы и союз местный. О! там, где живут подобные страсти, там не бывает союза мира; или, если и бывает, то не надолго, на время, — держась на взаимном договоре разных страстей, — договоре столько же непрочном, как непрочны, переменчивы прихоти нашего сердца! Но благоволит Господь о чистом, святом, союзе сердец. «Где двое или трое собраны во имя Мое, говорит Он сам, там Я посреди них». О сем-то союзе не земном Он молился к Отцу: «да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, [так] и они да будут в Нас едино» (Иоан. 17:21). О нем-то Он повторял неоднократно ученикам своим: «сия есть заповедь Моя, да любите друг друга, как Я возлюбил вас» (Иоан. 15:12). «По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Иоан. 13: 35).

Апостолы исполняли волю Сладчайшего, исполнили, творя плод духовный — молитву. «Все они единодушно пребывали в молитве и молении» (Деян. 1:14). Они молились, поелику слышали наставление: «просите, и дано будет вам; стучите, и отворят вам» т. е., без нас самих ничего не дадут нам; молились, поелику не считали себя достойными обещанной им благодати,—страшась Того, Коего глас поколебал некогда землю; молились, поелику самое желание Утешителя, самое стремление к Нему вседушевное было уже молитвою. И сколько времени протекло в этой единодушной молитве? Девять дней; девять дней не преставали молиться, — девять дней, не смотря на ясное, непреложное, обещание Спасителя об Утешителе, молились крепко. Верно, слушатели, молитвы нужны нам, — молитвы не кое-какие, приготовление не короткое; нужны, хотя Господь наш — как Всеведущий, знает и без нас, чего мы требуем,— и как благий и премудрый готов и может устроить полезное нам. Они нужны не Богу сердца нашего, а нам бедным: нам, поелику мы должны непрестанно повторять — остави нам долги наша, не введи нас в искушение, подаждь нам, яже на потребу; нам они нужны, поелику мы молитвою очищаемся и становимся способными к принятию даров благодати. Если мы думаем, что можем быть и без молитвы: то мы в заблуждении; беспечное к небесному, но не к земному, сердце наше обманывает нас; не потому мы не молимся, что будто надеемся получить все без молитвы; а потому, что не желаем, не ищем всего нужного для бессмертной души нашей: ибо можно ли желать, и не молиться.

Апостолы молились и, когда единодушием и молитвою, незаметно для них самих, очищались и уготовлялись к принятию Духа святаго, наступил пятидесятый день после пасхи иудейской: «скончавашася дние пятдесятницы». День сей был один из самых торжественных в церкви Иудейской; весь народ Иудейский стекался в храм благодарно воспоминать синайское законодательство. Ибо в пятидесятый день, по исходе евреев из Египта, Господь, в громах и молниях, дал закон на Синае. Апостолы не пошли в храм, куда торжественность праздника ветхозаветного призывала всех Иудеев в пятидесятницу. Это уже показывает, что они ожидали, не исполнится ли в этот самый день обещание Спасителя о ниспослании нового законодателя. К тому же, самый день располагал к такому ожиданию: дух рабства, какой возлагал закон на своих подчиненных, заставлял воздыхать о другом законе, — о законе духовной свободы; а день ознаменованный объявлением закона рабства, получившим уже обещание нового закона представлялся самым приличным для обнародования сего закона. И чаяние апостолов исполнилось.

2. «И внезапно сделался шум с неба», внезапно произошло движение воздуха. Что ж это такое? «внезапно сделался», след., не что-либо обыкновенное: «сделался шум с неба», тогда как ветер идет не сверху вниз, а с той или другой стороны света; след., это не было действие обыкновенного ветра: «шум с неба», след., это не было и действие землетрясения, хотя и подвигнулись толпы народа; «как бы от несущегося сильного ветра», — шум происходил такой, какой бывает во время бури от сильного движения ветра, было нечто похожее на явление бури, но только похожее, похожее по силе, а не по свойству. «И наполнил весь дом, где они находились». Шум наполнил весь дом, но вне храмины апостольской все осталось в обыкновенном положении. «И явились им разделяющиеся языки, как бы огненные», — показались среди храмины в воздухе огни; но то не были огни обыкновенные или молниеносные; они не палили и не убивали; они были только похожи на огни — «яко огненные языки». Носясь над главами учеников, они опустились на них, и опочили: «и почили по одному на каждом из них».

Что ж это за бурные, огненные силы, наполнившие одну из Иерусалимских горниц? Кто, и для чего нисшел в таком виде? Спаситель обещал послать Духа, «Который от Отца исходит»; —Утешителя, Который Своею мудростью должен наставить на всякую истину, своею силою чудодейственною избавлять от всякой беды (Иоан. 15:26; 14:26), Который, «разделяя каждому особо, как Ему угодно» (1Кор. 12:11), всюду присутствует. Так, нисшедший в Иерусалимскую горницу есть сам Бог Дух. Но откуда приходить, и куда нисходить все наполняющему Собою? Недоумение сие разрешает св. Златоуст «по нужде, говорит он, так выражается писание о Боге». Подлинно, нельзя же говорить другим языком с теми, которые, быв облечены плотию, знакомы с одним языком земным; нельзя изображать для нас духовных действий Божиих так, как он сами в себе суть. Когда писание говорит, что там или здесь является Бог, туда или в другое место приходит Он: то это значит, что оно говорит о явлении силы Божией в ощутительном для нас виде, об откровении Его действий в знамениях видимых. Животворящая сила Божия все живит, всюду действует: но иногда обнаруживается она более ощутительным образом, по силе власти своей, и для некоторых становится более близкою, по мере вместимости их. Так, сошествие святаго Духа в иерусалимскую горницу не есть собственно сошествие святаго Духа, а ощутительное явление силы Его, обнаружение особенного присутствия Его. Подобное было в раю для Адама, при Илии на Хориве, при Моисее на Синае.

«Дух Святый бе присно, есть и будет», поет церковь. Не в первый раз Он открывается миру; не в первый раз Он начинает действовать на неустроенной стихии бытия человеческого. Им просвещаемые глаголали святые Божии человеки. Им всяка душа живилась, какая только была истинно живою. Тем не менее явление Его в Иерусалимской горнице есть явление особенно важное. Оно составляет, начало особенного общения Божества с человечеством. По совету Триипостасного, Сыну Божию не навсегда надлежало оставаться на земле видимо; за Ним вслед должен был низойти на землю святый Дух. «Но Я истину говорю вам, говорил Сам Христос, лучше для вас, чтобы Я пошел; ибо, если Я не пойду, Утешитель не приидет к вам» (Иоан. 16:7). Почему же Дух святый не пришел прежде, чем оставил землю Христос Господь? «Ибо еще не было на них Духа Святаго, потому что Иисус еще не был прославлен» (Иоан. 7:39), говорит евангелист. Прежде, чем прославлено было человечество Иисуса Христа, и прославленное сделалось как бы органом для сообщения Духа святаго людям,—люди, по грубости и плотяности своей, не могли непосредственно принять обилия Духа святаго. Но человечество Искупителя, просветленное славою Божества по вознесении на небо, по тесному соединению своему, с одной стороны с Божеством, с другой с человеками, открыло собою пресвятому Духу ближайшую удобность излить дары благодати на апостолов, и чрез них на все человечество. Это-то значат слова Христа Господа о святом Духе: «от Моего возьмет и возвестит вам». Сын Божий совершает дело Свое на земле — дело искупления людей. Дух благодати нисходит, чтобы соделать людей способными к усвоению себе заслуг Искупителя, просветить, очистить, освятить сердца людей. Дело освятителя грешного рода человеческого Он начинает—нисшествием своим на апостолов.

Что же означали видимые знамения явившегося в сионской горнице? Были ли это только знаки присутствия Духа святаго? Но, в таком случае, для чего их несколько? Всего вероятнее, что эти знаки заключали в себе указание и на свойства нисшедшей благодати. Чудный огонь, наполнивши сионскую горницу, выражает то, что Дух святый, как огонь невещественный, действует двумя силами — светом и теплотою, — светом веры, теплотою любви; Он озаряет умы апостолов истинами высокими и возжигает в них любовь к святости, для озарения и обновления целого мира. Огни явились в виде языков: это было знаком даруемой способности говорить разными языками, для возбуждения ума и сердца. Некогда многоязычие, быв следствием нечестивого замысла человеческого, рассеяло племена и народы. Теперь же языки указывают в будущности благодетельные перемены, имеющие произойти при посредстве дара слова, — соединение рассеянных многоязычием племен под кров одного всеобщего училища истины. Некогда огнь и буря, сопровождавшие законодательство синайское, соответствовали силою своею строгости закона: кротость огня, почившего на апостолах, показывает, что новый завет дышит не судом, а милостью; дыхание же ветра, предшествовавшее явлению огня, говорит о том, что благодатная Сила, открывающаяся светом и теплотою все проникает, все наполняет, ничем не удерживается,— тонко и быстро, как дыхание: «внезапно сделался шум».

«Исполнились все Духа Святаго». Апостолам и прежде сообщены были дары Духа святаго. Воскресший «отверз им ум к уразумению Писаний» (Лук. 24:45), даровал силу вязать и решить (Иоан. 20:23); но теперь, по мере очищения деятельного, они получили обильнейшие дары благодати. Доселе мысли их не совсем были чисты; доселе земные, человеческие пожелания часто входили им на сердце. «Не в сие ли время, Господи, восстановляешь Ты царство Израилю», вопрошали они Его пред самым Его вознесением (Деян. 1:6). Теперь душа их изменилась; они — иные и по уму, и по сердцу. Теперь не частный дар Духа прияли они, как, например, дар прощать грехи, но всю полноту даров Духа святаго; не одно благовоние духовного бальзама разлилось в душах их, — самый бальзам Духа наполнил сердца их; не какой-либо луч света коснулся ума их, но полный свет озарил умы их; божественное дыхание проникло и оживотворило всю душу их. И весь мир духовный и вещественный стал иный в умах и сердцах их. Им открылись тайны Божии, которых не могли узнать никакие мудрецы мира. Простые рыбари, питомцы народного закона, стали учителями всемирными и мудрецами непобедимыми.

«И начали говорить на иных языках». Тогда, как сердце полно было огнем небесным, душа кипела жизнью новою, произошла перемена и в органе слова, — в проводнике духовного. Евреи по племени, галилеяне по месту рождения, апостолы умели говорить только на языке еврейском, и притом на худшем наречии его — галилейском: но осененные Духом, они начали говорить языками иностранными. «На иных языках»: самые эти слова говорят, что исполненные Духа Святаго говорили языками, которых прежде не знали. Христос Иисус обещал, что верующие в Него «будут говорить новыми языками», и называл это знамением, чудом (Марк. 16:17); а вовсе не было бы никакого чуда, если бы одушевленными произносились только не членораздельные звуки. Свидетели иерусалимского явления были свидетелями того, что апостолы говорили на языках различных народов; дар говорить разными языками известен был в последствии и в церкви коринфской (1 Кор. 14:22). «Как Дух давал им провещевать»: сильнее нельзя было сказать для выражения того, что иерусалимские верующие говорили разными языками. «Как  давал» — указывает не на содержание речей, а на вид языков, которым каждый говорил, по действию святаго Духа.

«И поведаша величия Божия». Дивно, что несвободные волнения, произведенные стороннею силою, были вместе действиями высше свободными, и являлись делом самых свободных и разумных сердец: «и поведаша». Это от того, что действовал Дух свободы и разума. Под Его влиянием апостолы вещали величие Божие, прославляли чудные дела и совершенства Божии, которые теперь открылись для них в особенной полноте и ясности, восхваляли Того, Кто обещал совершить в них и совершил чудесную перемену.

3. Но что между тем делает мир — свидетель события столь чудного? Что думают, что говорят о событии люди плотские.

 Подвигнутые шумом бурного дыхания и хвалебными гласами стадвадцати человек, пришедшие на праздник стеклись в храмине апостольской. Все изумились. Грек и римлянин, ливиянин и мидянин, услышали свои природные звуки из уст не учившихся галилеян; пред ними, в слух каждого, не знакомые с иностранными языками говорят языком пареянина и египтянина, каппадокийца и критянина—обитателей Европы, Азии и Африки. Мало того. Простые люди вещают «величие Божие», открывают истины, выражают чувства столь высокие, столь святые, с какими никто из предстоявших не был знаком. Все это налагало персть на уста говорливой мудрости человеческой, и поражало предстоявших ужасом. «И изумлялись все и, недоумевая, говорили друг другу: что это значит?»

Но скоро нашлись люди, для которых показалось слишком простым делом все, что ни происходило с апостолами. Что тут, говорили, удивительного? «Они напились сладкого вина». Вино вывело из обыкновенного порядка, вино причиною веселости их, шума и говорливости. Таков суд людей о деле Божием!

Удивляться ли сему? Мир всегда ошибается, когда судит по своему о действиях благодати Божией. Сколько хулы наговорил он после иудеев о событиях апостольской храмины! Сколько клеветы произнесено им на святых Божиих только потому, что не понимали их! Как поступали, и поступают люди мира каждый раз, когда бывают свидетелями явлений необыкновенных, изумляющих своею сверхестественностью? К несчастью, слишком скоры бывают на то, чтобы о всем судить, на все давать свои мнения, все измерить мерою своего рассуждения и опытности земной. Гордость возбуждает, самозабвение оправдывает прозорливую пытливость. Начинают сперва необыкновенное подводить под уставы обыкновенного; а потом не верят ничему необыкновенному. Пусть, если уже хотят знать что-нибудь, остановились бы на вопросе: «что это значит?» Пусть рассмотрели бы наперед необычайное явление со всех сторон. Пусть измерили бы, далеко ли простираются познания их о природе, чтобы вышеестественное объяснять из уставов естественного. Тогда гордость их смирилась бы. Тогда сказали бы: все Божие — выше человеческого; святые Божии—выше людей ежедневных, евангелие Божие—выше, учения мудрецов земных, и всему Божиему остается только верить. Дивно ли, слушатели мои, что Бог действуете так, как хочет? Нет, дивно одно, что мы не знаем, как мы немощны, как нужна нам помощь Божия на каждом шагу, тем более, в деле спасения расстроенной грехом души нашей. — О, если бы мы «себя судили», себя испытывали, себя дознавали; «то не были бы судимы» тогда мы только молились бы!

Помолимся утешителю истинному, да приидет просветить, «очистит ны от всякия скверны» и спасет души наши. Аминь.

22. Слово в день сошествия Святаго Духа: духа не угашайте. («Духа не угашайте» (1 Сол. 5:19))

«Духа не угашайте» (1 Сол. 5:19).

Все—все от Тебя, сладчайший Спаситель наш! Все соделано, все даровано для грешных человеков беспредельною любовью Твоею, о Иисусе! «Будучи образом Божиим», Ты смирил Себя до уничиженного образа сына человеческого, послушлив был до смерти крестной единственно для человека. Бесценная кровь Сына Божия пролита на крестном алтаре за нас, преступные чада Адамовы, — за нас, которых грех подвергал вечному, грозному суду, пред судом беспредельной правды Божией. Но и того было мало. Пророк Божий, вдали веков, зрел дела любви беспредельной, и от лица любви вещал обетование: «а на дом Давидов и на жителей Иерусалима изолью дух благодати и умиления, и  они воззрят на Него, Которого пронзили» (Зах.12:10). Так надлежало быть и тому, чтобы в прободенном, Распятом на кресте за грешников, зрели источник, льющий воды благодати на тех же грешников. Надлежало быть и тому, чтобы видели, как любовь Его, готового на позорную смерть за всех, не ограничивается и величием искупительной любви Своей, но хочет еще более сделать для людей; вам глаголю: «лучше для вас, чтобы Я пошел; ибо, если Я не пойду, Утешитель не приидет к вам; а если пойду, то пошлю Его к вам» (Иоан. 16:7). И утешитель послан. Нужно ли говорить, в каком величии низошла благодать сего Утешителя на апостолов? какие чудные действия произвела она чрез апостолов в мире? Или лучше, изобразить ли немощное слово человеческое силу и славу сего Утешителя? Чувствует и ведает душа христианская, как Утешитель, ниспосланный Иисусом, доселе действует в мире, доселе являет силу свою душам христианским. «Исполняйтеся Духом» (Еф. 5:18). «Если же кто Духа Христова не имеет, тот [и] не Его» (Рим. 8:9); так писал апостол. И ваше благочестие, братья, собравшее вас в молитвенный храм, в день торжественного явления Духа благодати, показывает и вашу благодарную, благоговейную память о том необычайном явлении Духа Утешителя, и ваше смиренное чаяние некоего утешения от того же Духа Утешителя. Чаяние, достойное христианина, надежда не ложная, так как верен Он, обещавший Духа Утешителя, так как близок Утешитель—Дух истины, «везде сущий и все наполняющий». Но тем более нужно внимания к самим себе. — Чающие Духа Утешителя! да позволено будет думать, что нам известно, какие святые расположения нужны для готовящихся принять Духа Утешителя. Самый храм сей, изображающий ныне молитвенную сионскую горницу святых апостолов, напоминает нам о тех расположениях, с какими готовились к принятию Утешителя в сионской горнице, и какие, без сомнения, необходимы и для нас. Обратимся же к другому предостережению, — к предостережению для приемлющих дух благодати, которое предлагал в свое время апостол: «Духа не угашайте». И во всякое время, тем более теперь, необходимо помнить и размышлять о смысле сего святого предостережения.

«Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся» (Лук. 12:49), так говорит Спаситель о том, чему надлежало произойти с нисшествием Духа Утешителя на верующих. И видимое знамение, в каком в первый раз явился сей Утешитель над апостолами, было явление огненных языков. То и другое показывало и показывает умам, прозирающим духовное сквозь вещественное, что действие Духа Утешителя, совершающееся в душах верующих, заключает в себе нечто сходное с действием огня: — подобно огню, просвещает ум светом истины, подобно огню, воспламеняет душу любовью к истине и святости; все силы духа, как говорит еще пророк «переплавляет и очищает, как серебро и золото, и переплавит» в чистый образ Божий (Мал. 3:3). Сие-то имел в виду апостол, когда убеждал: «Духа не угашайте». Апостол как бы так выражает любвеобильную мольбу свою к нам: не гасите в себе того священного, божественного огня, который возжен в вашем духе силою Духа Божия.

 Но что значим мы, божественный апостол, против действий того божественного Духа, который, везде сый, «разделяя каждому особо, как Ему угодно» (1 Кор. 12:11). Разве можем мы, немощные и бренные, противустоять и даже, как ты даешь уразумевать, полагать препятствия силе и обширности действий Духа всевластного?

Если и апостол сказал: «Духа не угашайте»; то, конечно, нет места сомнению, что мы можем угашать дух, хотя сей дух и есть действие в нас Духа всемощного и всевластного. От чего ж это так? Это от того, что Тот же всемогущей и всевластный даровал нам и свободу — самое лучшее украшение духа нашего,— свободу, при которой в нашей воле состоит пользоваться средствами ко спасению, стремиться ко спасению, или приготовлять погибель; Он даровал нам свободу при самом создании нас, и не отъемлет при воссоздании благодатном. Власть Его безгранична в пределах и за пределами свободы ограниченной. И кто назначит пределы беспредельной силе Твоей, Господи, которой благоугодно было, да наслаждаются создания жизнью Твоею, заключившею себя в пределы созданного? Кто назначит границы проявлением неограниченной благости Твоей, каковы явления животворящего Духа утешителя, который, «дышит, где хочет», воссозидая расстроенную грехом духовную природу нашу? Нет, в настоящем случае нам остается заботиться не о правах Всевластного, а о самих себе. — После того, как дано нам все, что могло быть дано беспредельною благостью; после того, как еще в купели крещения

дарован нам дух благодати, и тот же дух готов сам по себе умножать в нас дары Свои: — нам остается выбирать одно из двух, — или пользоваться дарами животворящего Духа, или пренебрегать ими к своей погибели. — «Смотрите, поступайте осторожно, не как неразумные, но как мудрые, дорожа временем, потому что дни лукавы. «Итак, не будьте нерассудительны, но познавайте, что есть воля Божия»  (Еф. 5: 15—17). Так, не будем поблажать своей лености и без того в нас сильной, не станем усыплять себя тщетными мыслями, что будто благодать соделает все в нас и без нас самих, что будто нет для нас опасностей при данной нам благодати. Нет, на всех степенях своей силы благодать действует в нас совокупно с нашей свободою. Она и подается нам под условием нашей веры, и укрепляется в нас под условием подвигов живой веры.

То, что писал апостол возлюбленному ученику своему, епископу Тимофею, скорее всего объяснит объясняемые нами слова апостола. «По сей причине, писал апостол, напоминаю тебе возгревать дар Божий, который в тебе через мое рукоположение» (2 Тим. 1:6).  Вот здесь говорится о возгревании дара Божия—а мы хотим объяснить себе слова о погашении дара. Дар, низведенный на епископа рукою апостольскою, конечно означает дар благодати священства, заключающий в себе сугубый дар: дар учения, и дар священнодействия. Почему предписывается возгревать дар учения, это понятно; равно понятно и то, как он может быть возгреваем. Но дар священнодействия, по-видимому, действует совершенно безусловно. К чему же и как возгревать в себе сей дар? Действительно, дар священнодействия действует безусловно, в том смысле, что недостоинство освященного лица не препятствует совершаемым рукою его тайнам быть тайнами; то, чему назначено совершаться, совершается во всяком случае. Но нельзя отказаться и от той мысли, что если бы благодать священства соединились с благодатию святой воли, если бы к одному дару присовокуплены были еще другие дары благодати, приобретенные подвигами живой веры: то естественно, что и благодать священства будет с вящею силою действовать, как на тех, которые присутствуют при тайне, так и в самом совершителе тайны. Далеко ли нам, братия, идти за примером? В памяти нашей божественное священнодействие угодника Божия Сергия, сопровождавшееся и видимым нисхождением огня Божия, и видимым предстоянием ангела Божия. Вот что означал в нем дар служения благодати, возгретый подвигами сердечной, пламенной любви его к Господу! Огнь тайны, соединясь с огнем облагодатствованной любви, проник самую грубую вещественность. Поймем же отселе, что, удостоиваемые дары священства, как и других служебных даров, имеют причину напоминать себе о возгревании в себе дара служения благодати. Поймем отселе, что гораздо более причин быть может не угашать, а возгревать в себе обыкновенные общие дары благодати.

В самом деле, если и необычайные дары благодати требуют того, чтобы для вящей своей силы были возгреваемы: то очень легко быть тому, что обыкновенные дары, при нашей беспечности, неуместной в деле возрождения, совсем погаснут. «Духа не угашайте», говорит апостол, и дает нам видеть, что точно так же, как обыкновенный огонь гаснет, если не подкладывают сгораемого вещества, а еще скорее погаснет, когда будут лить на него воду, — и в нашем духе огнь благодати непременно будет умаляться, с умалением в нас святых помыслов, чистых ощущений, богоугодных намерений и дел, а еще скорее погаснет; когда наполняем душу всем, что есть противного духа святыни. Чистые расположения свободной души нашей составляют в нас то вещество, которым питается и усиливается в душе нашей огонь благодати, и таким-то образом благодать совершает преобразование духа нашего, совокупно с свободою нашею. Трудно ли нам заметить над самими собою, что когда молимся мы усердною, искреннею молитвою, мы чувствуем в душе нашей и более теплоты сердечной, и более света в мыслях наших? Так, это один из осязаемых опытов, который благодать Божия оставляет тупому осязанию нашему, для уверения в ее приближении к нам грешным. Но, точно то же происходить в душе нашей при каждом подвиге самоотвержения, при каждом подвиге любви к Господу, хотя не при каждом подвиге, и не всегда дает нам осязать себя благодать Божия, мудрая в устроении спасения нашего. Точно так же, но совсем противное, совершается в душе нашей, при нашей холодности к Господу Богу при нашей лености для совершения подвигов святых.

Дары благодати — различны; и погашать или возгревать их мы можем и каждым расположением души нашей, тем более расположениями, соответственными или не соответственными данному дару благодати. Подан ли кому дар особенной пламенной любви к ближнему? дела любви будут пищею для возгревания дара любви, а холодность, своекорыстие, конечно, не усилят любви: напротив, каждое движение своекорыстия, тем более злоба,— будут вести, и доведут до погашения любви в глубине души. Любезный собрат! если дан тебе дар молитвы, дар сердечного беседования с Господом: остерегайся бесед человеческих; они, кроме того, что будут отнимать у тебя время для беседования с Господом, мало по малу могут возбудить в тебе любовь к молве человеческой, а с тем вместе ослабят, а потом и совсем подавят благодатное желание беседовать с Господом. Или если дал тебе Господь плачь сердечный о грехах твоих, если Он пробудил в тебе сокрушение горькое о нечистоте дел твоих: не спеши знакомить душу твою с какими бы то ни было утешениями; а паче всего берегись, берегись мирского смеха, веселия безумного; истинное утешение дано тебе будет в свое время; а радостями безумия ты, того и смотри, как потоками воды, зальешь в себе огонь сокрушения сердечного; будь уверен, что в доме веселия, приготовляемого грехом, не место плачу благодатному, так же как в доме гордыни не место духу смирения. Если веяния светской образованности будут увлекать и переносить душу христианскую по предметам сей многомятежной образованности: скажите: как удержаться в бедной душе духу мудрости Христовой.

«И не оскорбляйте Святаго Духа Божия, Которым вы запечатлены в день искупления. Всякое раздражение и ярость, и гнев, и крик, и злоречие со всякою злобою да будут удалены от вас (Еф. 4:30, 31). Так св. апостол выражает другими словами, но более сильными, заповедь свою—не угашать Духа, и исчисляет для нас некоторые дела грешные, которыми особенно—более, нежели погашается Дух благодати. По слову апостола, есть дела, есть расположения души, которыми не только погашается, но и оскорбляется Дух благодати. Для примера он указывает на некоторые из таковых расположений. Если в сердце нашем—досада желчная, раздражительность гордая, даже гнев озлобленного самолюбия: то будем уверены, что на тот раз в нас нет Духа благодати, мы оскорбили Его; —  и как не оскорбить, когда он есть Дух любви? По слову апостола, там где шум досады, злоречие злости, клевета на ближнего, для которой ни невинность, ни человечество— не защита, там не надейтесь заметить Духа благодати: и как быть Ему там, когда он есть Дух мира? По реченному, уразумеем, слушатели, какие другие грехи, подобно зловонию смрадному, могут отдалять от нас благовоние Духа благодати.

Конечно, в ком возгорелся благодатный огнь любви Божией, в каком бы то ни было виде, — не естественно, чтобы сей огонь мгновенно и погас, так как не естественно, чтобы душа, объятая любовью, допустила до себя что-либо явно оскорбительное для Духа благодати: но как не заметно и вместе с тем, как сильно постепенное ослабление внимания к дару благодати может ослаблять в нас силу благодатного огня! Если дерево в наружных частях довольно сухое; а внутри довольно водянистое, положим на огонь, оно скоро загорается и горит свободно, доколе огонь не дойдет до водянистой внутренности; в последнем случае, не подложи приставник нерадивый, по крайней мере, одну или две щепы, не позаботься употребить сторонних мер для поддержания огня: горевшее дотоле дерево начнет гаснуть, и потом останется головля. Вот изображение души нашей! То, что есть в душе нашей доброго от природы и воспитания, легко воспламеняется при прикосновении огня благодати: но потом, когда огонь любви начинает касаться глубин испорченной природы, внутренних страстей наших, он начинает ослабевать; душа, дотоле свободно горевшая и в помыслах, в желаниях любовью к Господу, начинает мало по малу чувствовать тяготу, мрак, томление и вот, теперь-то особенно настоит нужда — повторять слова апостола: «Духа не угашайте». К несчастию случается, что начинают в таком положении облегчать себя не по закону духовному, а по уставам плоти. Вместо того, чтобы укрепляться всею силою против опасного сна, начинающего тяготеть над душою, начинают думать, что пришло время дать себе и отдых. Вместо того, чтобы принять вспомогательные меры для поддержания в себе огня любви Божией, читать и слушать слово Божие, жития мучеников, исповедников, преподобных отцов, «иже многими кровьми и страстьми» стяжали блаженную жизнь; вместо того, чтобы понуждать себя, то на молитву, то на труды телесные,—начинают прислушиваться к советам коварного собеседника — греха, а тот, чем дольше слушаем его, тем больше находит для нас причин ослабить и оставить прежние святые правила жизни. В то же время, того и смотри, явится с своими советами другой друг— тот умный советник, о котором сказано: лучше бы было ему если бы жерновный камень повешен был на шею его, и он брошен был в море. Чтобы избежать опасности, бодрствуй подвижник Христов; будь мужествен и тверд (1 Кор. 16:13). Употребляй то одно, то другое средство в поддержание и возбуждение в себе света и теплоты. Тебе известна сила молитвы, — молитва веры спасает болящих (Иак. 5:15); «молись же всякою молитвою и молением на всяко время духом» (Еф. 6:18). Известна сила слова Божия, — оно живо и действенно (Евр. 6:12), оно— «сила Божия ко спасению всякому верующему» (Рим. 1:16); читай же и слушай слово Божие со вниманием благоговейным. Целый облак свидетелей веры представляет нам история веры; будем же читать и изучать сию историю; — огнь ревности, горевший в подвижниках веры и благочестия, будет согревать нашу холодность, свет веры их будет просвещать мрак, наводимый на душу страстями и немощами нашими. Можно ли исчислить все средства, какие предлагает нам вера Христова для нашего спасения? Тот, кто в духе веры будет изучать болезни своего сердца, немощи падшей нашей природы, найдет в вере верное врачевство против каждой болезни,—надежное средство против каждой опасности, и не погасит в себе Духа.

Об одном подумаем еще вместе с тобою, возлюбленный брат, для предотвращения опасности; подумаем о том, чего мы лишимся, если лишимся Духа благодати. О, Боже милости и щедрот! милостью Твоею не допусти нас до того состояния самого гибельного для нас. Что мы без животворящего Духа Твоего? Мертвецы, мертвецы—более виновные, чем самые язычники. Какой грозной ответственности подвергаем мы себя, когда теряем, и один какой-либо дар благодати, тем более, когда погубляем в себе многое, тем более, когда погубляем все благодатное? «Земля, пившая многократно сходящий на нее дождь и произращающая злак, полезный тем, для которых и возделывается, получает благословение от Бога; а производящая терния и волчцы негодна и близка к проклятию, которого конец—сожжение» (Евр. 6: 8, 9). «Не обманывайтесь: Бог поругаем не бывает», как будто не видящий дел наших, или кроткий для нас до слабости. То, что дано Им нам, не погибнет, не смотря на все своеволие, с каким терзают дар Его наши страсти. Огнь Духа Его, если не откроется в нас живых светом любви для вечного блаженства нашего, — превратится в огонь всепоядающй, чтобы терзать и разрушать не разрушимый состав наш целую вечность (Гал.6:7, 8). О, «страшно впасть в руки Бога живаго»  (Евр.10:31)!

Царю небесный, утешителю Душе истинный! Ты един —истина, а в наших сердцах, яко же веси, от дней юности — ложь и нечестие; прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны. Ты един благий и милостивый! имиже веси путями, сохрани в немощных Твое даяние и спаси души наши. Аминь. 

23. Слово в день Святаго Духа: сравнение действия духа, иже от Бога, с действиями духа мира. («Но мы приняли не духа мира сего, а Духа от Бога» (1Кор. 2:12))

«Но мы приняли не духа мира сего, а Духа от Бога» (1Кор. 2:12).

Так говорил о себе и о верных Коринфа ап. Павел. И он по праву говорил это, хотя ни он, ни верные Коринфа не были в той сионской горнице, куда сходил Дух св. в день пятидесятницы. Ап. Петр говорил в объяснение дивного события сионского: «вам принадлежит обетование и детям вашим и всем дальним, кого ни призовет Господь Бог наш» (Деян. 2:39). Всем, кто только удостоится чести быть призванным к вере Христовой, всем принадлежит право на приятие даров св. Духа: Дух св., посланный апостолам, послан для всех верующих, кто бы они ни были.

Так и нам, при всей бедности времен наших, ниспосылается Дух св.. В таинстве крещения получаем мы благодатное рождение в духовную жизнь. В миропомазании утверждаемся благодатию в жизни духовной. Дух св. со времен апостольских не преставал и не престает изливать общение даров своих на верующих во Христа Иисуса.

Однако, апостол, когда говорит о себе: «но мы приняли не духа мира сего, а Духа от Бога»: то дает видеть, что иные могут принимать и усвоять себе дух «мира», но не Дух,  «от Бога». И если апостол радуется тому, что в нем нет духа мира: то значит, надобно нам остерегаться того, не водворился бы в нас дух мира, вместо Духа, «от Бога». Размыслим же внимательно что это за дух мира, противополагаемый апостолом Духу, «от Бога»? Сравним действия Духа, «от Бога», с делами духа мира.

Дух, «от Бога», Дух который оживлял верующих Павлова времени и оживляет верующих всех времен, во-первых есть Дух истины. Так говорит о Нем Господь Иисус. «Когда же приидет Он, Дух истины, то наставит вас на всякую истину», говорил Господь апостолам (Иоан. 16:13). И нисшедший на апостолов Дух точно явился Духом истины, потому что научил их истине, открыл такие тайны, о которых гордый ум человеческий и не мечтал. Сей Дух истины, по слову Спасителя, «пребудет с учителями» христианства «во век» (Иоан. 14:6). И Он пребывал и пребывает с нами. Вот почему, в течении 18 веков лжеучения и заблуждения человеческие при всех усилиях ада злобного, не могли ничего сделать с церковью Христовою, не могли, на месте апостольского учения, водворить свое учение. Она поныне остается с учением апостольским, как была с ним при апостолах. — Это дело Духа истины.

«Дух от Бога», просвещает животворным светом истины и каждую душу, ищущую спасения. Он открывает ей и ее собственное положение, и то, где ей искать спасения; наставляет истинному боговедению, показывает, кто таков для нас Господь Иисус и Его благодать. Он даст видеть, как суетны, как пусты все временные блага и как нужно нам только одно — искать небесной отчизны. Не может быть ни одного сомнения в жизни, которого бы Дух истины не разрешил для верующей души, по ее молитве, если только это нужно для вечного ее спасения.

Чему же учит «дух мира»?

Когда св. писание хочет сказать о нем, как о чем-то враждебном для нашего спасения: то дает видеть в мире общество людей, которые живут только для времени, а не для вечности. Таким образом дух мира означает правила и образ мыслей людей, которые дорожат только земными интересами, и не думают о жизни за гробом.

После сего понятно, каким может быть наставником дух мира! Если он не отвергает явно бытия Божия: то он так равнодушен к мыслям о Боге, так мало озабочен каким-либо помышлением о Нем, как будто для него нет Бога. Господь Иисус, Его царство, Его благодать — вещи не нужные для света. Если не всегда явно говорят чада: «станем есть и пить, ибо завтра умрем»: то дела их говорят то же самое. Они не понимают, как можно жить иначе на земле, если не для земли. Если встречаются им люди, которые считают все земное за пустоту, за ничтожество: они спрашивают: в уме ли эти люди? И произносят такой приговор: это — жалкие люди, мечтатели, изуверы. Заговорите с ними о душе, о суде. Они скажут: об этом — в другое время, — т. е., они любят ложь и не хотят расстаться с ложью. «Дух мира» на каждом шагу учит их лжи и они лгут на каждом шагу. Они лгут, когда каются, потому что нет в них искреннего раскаяния, лгут, обещая исправиться при другом, лучшем времени, потому что не хотят они исправиться, потому что слишком дорожат суетою мира, потому что удовольствия света, честь, слава, деньги овладели душою их. Они лгут при оценке благ земных, потому что в душе своей дают им цену, какой они не стоют, потому что ставят их выше всего, тогда как они суть только средства к духовному совершенству, при том условные. Они говорят ложь и тогда, как на словах соглашаются с ограниченным значением земных благ, потому что в душе своей говорят о них другое, покланяются им, как идолам. Когда и в чем не лгут они? Они лгут, чтобы забавлять других ложью; лгут, чтобы закрывать от других свои грехи и слабости; лгут, потому что дорожат выгодами лжи, и не высоким значением правды. Целая жизнь их — цепь лжи и обманов; потому что, гоняясь во всю жизнь за благами мечтательными суетными, пустыми, они превращают жизнь в непрерывный ряд обманов, ошибок, грехов преступлений. Истина всегда себе верна, дух мира ветрен, непостоянен, переменчив, до жалкого и смешного. Что считал мир образцом ума и вкуса лет за 30 пред сим: ныне смеется он над образцовым того времени. —Таков дух мира!

«Дух от Бога», есть Дух «святый», — Дух освятитель. Он очищает душу от грехов; путем скорбей, раскаяния, подвижничества, ведет от совершенства к совершенству и восстановляет чистый первозданный образ Божий в человеке. «Омыйтеся, освятитеся, оправдайтеся именем Господа нашего Иисуса Христа и Духом Бога нашего» (1Кор. 6:1). «Любовь Божия излилась в сердца наши Духом Святым, данным нам» (Рим. 5:5). «Плод же духа: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание» (Гал. 5:22). Нельзя сказать, что освящаемые Духом св. не чувствуют в себе слабостей, не подвергаются ошибкам. Но они остерегаются, они боятся греха, как самой страшной язвы. Если и падают они: то немедленно встают и падения обращают себе в урок, как спасаться от падений. Они не свободны от искушений, — пакостник плоти— ангел сатанин — деет пакости людям самой высокой духовной жизни (2Кор. 12:7). Но они борются с искушениями под защитою Духа освятителя, распинают плоть с ее страстями и грешными движениями; с усилием подвизаются войти в царство чистоты и смирения. — Они непрестанно стремятся к высшей цели и, забывая о том, какие слабости удалось им победить в себе, какие добрые качества приобрести, помышляют лишь о том,  как бы не остаться за дверями чертога Христова.

А чего желает, к чему стремится «дух мира»? Он совсем не так взыскателен в отношении к греху и святости. Грубых грехов, грязных пороков и он чуждается; по крайней мере, в глазах людей. О гражданской честности и он заботлив, по крайней мере столько сколько это нужно для выгод жизни. Но тайные желания гордости, тайные движения похоти, тайные действия  страсти к деньгам вовсе не замечаются им, или считаются ни по чем. Об умерщвлении чувств, о самоотречении, о верности в вещах малых, о стремлении к высшему совершенству он знать не хочет. Это, говорит он, дела тех, которые особенно на то призваны, а не наши дела. Как будто не каждый христианин дал клятву при крещении быть последователем Христа распятого; как будто не каждый самым именем христианина обязан любить закон Христов. Наше дело, говорят, приносить пользу в мирском быту. И как же приносят пользу? Хорошо еще, если несут какую-нибудь общественную должность, хотя бы и с грехами против точности в исполнении, против чистоты в намерениях. Иначе же не выставляют ли себя за людей полезных обществу и тогда, как безумною роскошью, нерасчетливым щегольством в нарядах, ежедневными веселостями, легкомысленною тратою времени, сил, средств, расстраивают вместе со своим состоянием состояние многих семей и соблазном жизни губят тысячи душ, за которых висел на кресте Сын Божий? Наше дело приносить пользу в мирском быту? К чему эти слова в устах христианина? Если ты живешь как христианин: ты, без сомнения, везде принесешь пользу обществу. Если же ты, в оправдание уклонения своего от христианского служения Богу, указываешь себе на обязанности в отношении к обществу: то имею право сказать тебе, что ты такой же плохой слуга общества, как и плохой слуга Божий.

«Дух от Бога», по слову Спасителя, есть Дух «утешитель». Тяжела была участь апостолов. Сколько гонений, сколько несправедливостей, сколько бед надлежало им вытерпеть! И благий Господь их обещает послать им Утешителя верного. «И Я умолю Отца, и даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами вовек, Духа истины, Которого мир не может принять» (Иоан. 14:16, 17). И Утешитель послан и Он подкреплял апостолов, в их скорбях и страданиях. Кто из странников земли не имеет нужды в утешении? Со стороны Духа утешителя готово утешение для каждой верующей души, на каждую скорбь ее. Он вливает в сердце утешения и надежды, о которых само сердце не в состоянии и подумать. «Дух подкрепляет нас в немощах, мы не знаем о чем и как нам должно молиться, но Дух сам ходатайствуете за нас воздыханиями неизреченными» (Рим. 8:26). Как сладки, как живительны те утешения, которые Дух св. посылает душе верующей, это видим в примере мучеников. Не были ли они покойны, не сияли ли лица их небесною радостью в то самое время, когда тела их терзаемы были железом, или обугливаемы огнем?

И дух мира любит ласкать детей своих утешениями. Даже это-то и составляет главную приманку, которою он сманивает людей из ограды Христовой в свои дворы. Утех, веселостей, всего более ожидают от мира. Но каковы эти утешения! Они пусты, обманчивы, не верны! Бессмертной души нельзя напоить водою земных удовольствий; эта вода только усиливает жажду в бедной душе. Сами чада мира по временам сознаются в том. Часто во время радостей грызет их скука, во время счастья волнение или пустота теснят их душу. — В грехе искать жизни и сладости— напрасный труд: грех сеет расстройство, болезни, смерть, — и в душе и в теле, и в семье и в обществе. Другое свойство мирских удовольствий — изменчивость. Они изменчивы оттого, что состоят в зависимости от случаев и обстоятельств времени, столько переменчивых. Люди, от которых ожидают так многого чада мира, вянут как трава, — ныне богаты и сильны, завтра — в гробу. От того бывает в свете, что ныне веселы до забывчивости, завтра рвутся от скорби исступленной.

О! как много надобно нам молиться, чтобы не возобладал нами дух мира! Царю небесный, утешителю Душе истины! Спаси души наша. Аминь.

24. Слово в день Святаго Духа: как готовились апостолы к принятию св. Духа.

«Все они единодушно пребывали в молитве и молении» (Деян. 1:4).

Сошествие св. Духа на апостолов — событие чудное по себе и дивное по последствиям для человечества! Св. церковь, в чувствах величия сего события, посвящает нынешний день особому празднованию в честь Духа утешителя.

В сем событии все велико, все достойно изучения. Возьмем особенно то, что может служить к нашему назиданию во спасение. Рассмотрим, как готовились апостолы к принятию Духа св.?

«Все они единодушно пребывали в молитве и молении». В таком положении были верные Христовы, по словам св. Луки, тогда, как получили повеление ожидать в Иерусалиме обещания отеческого. «При наступлении дня Пятидесятницы все они были единодушно вместе» (Деян. 2:1). По сим словам апостолы, пред сошествием св. Духа, во-первых занимались молитвою, во-вторых занимались молитвою постоянно, в-третьих молились единодушно в общем собрании.

«Пребывали в молитве и молении». К чему, казалось, молиться, когда Дух св. уже обещан прежде молитвы? К чему, казалось, молиться, когда Господь Иисус не давал приказания апостолам молиться, а только велел быть неотлучно в Иерусалиме и ожидать обетования Отча? Видите, слушатели, молитва — необходимая потребность души нашей. — Бог благ. Он не ожидает от нас молитвы, как побуждения Себе для подания помощи. Он благ и по благости, приготовил все нужное нам, без нашей просьбы. Он —всеведущ, знает прежде нашего прошения нужное нам. Молитва нужна нашей душе, а не Богу. Нам необходимо, как можно глубже чувствовать немощи и грехи наши, чтобы тем с одной стороны творить дело правды, с другой — открывать душу для помощи небесной. Нам необходимо отверзать сердце, чтобы принимать дары благости Божией. Молитва есть вдыхание небесного, благодатного воздуха. Она то же для души, что дыхание для телесного организма. Пока в душе есть жизнь, которою назначено ей жить, она не может не молиться. Что есть молитва? Молитва есть устремление души к Богу, есть жажда Бога и Божией воли. К чему же и стремиться душе, как не к Богу? Где ее покой, где радость, где свет, где вечная жизнь, как не в Боге? Думаете ли, что сердца наши на своем пути, когда они ищут земного? Думаете ли, что ум наш видит свет, когда смотрит он на суету? Вне Бога—мрак, тоска, погибель. Так необходимо пребывать в молитве, и тогда Отец небесный, по обещанию Сына, «даст Духа Святаго просящим у Него» (Лук. 11:18); тогда жизнь духовная раскроется в том, в ком не началась она, будет возрастать там, где началась, будет достигать полного совершенства в том, в ком получила известный возраст.

Апостолы и ученики Христовы «бяху терпяще в молитве», т. е., пребывали в молитве постоянно и неутомимо. В терпении не мало было нужды: день за день проходил, а обещанный Дух не являлся; надобно было ждать и молиться. — Апостолы не ослабевали в терпении, не оставляли подвига молитвы, не давали места лености и расслаблению; также усердно молились в десятый день, как и в первый, «бяху терпяще». И терпеливая молитва дождалась того, чего ожидала. — Такова—истинная молитва! — Молитва есть плод надежды на Бога: прилично ли же христианской надежде быть слабою или колеблющеюся? Молитва есть плод любви к Господу: прилично ли же любви христианской в одно время пламенно любить Господа и по любви совершать нелегкие подвиги для Господа, а в другое время так охладевать в любви, что ничего не делать для Господа, даже не молиться? Нет, если и не видим мы в скором времени плодов молитвы нашей; если и долго не видим мы исполнения прошений наших: не будем малодушны, не будем слугами лени. — Как нам знать советы Божии о нас? Мы не видим, мы не знаем, что и когда полезно душе нашей, с какими последствиями то или другое придет к нам: но Бог знает и исполняет прошение наше тогда, когда нужно исполнить. Никогда не подает Он детям камня вместо хлеба. Отец небесный для вас же самих, для обучения нас постоянству в добре, для утверждения в нас духа сокрушения и плача о грехах, для наставления смирению и живому признанию немощей наших, может на время откладывать исполнение прошений наших. Потому-то в молитве Господней и указано нам молиться к Отцу небесному: «да будет воля Твоя, яко на небесе, и на земли».

Апостолы и ученики Христовы пребывали в молитве «единодушно вкупе». Так повелел им Господь, когда заповедал «от Иерусалима не отлучаться». Воля Его о единодушном молении объявлена была апостолам и еще прежде того. Он благоволит раз на всегда сказать: «истинно также говорю вам, что если двое из вас согласятся на земле просить о всяком деле, то, чего бы ни попросили, будет им от Отца Моего Небесного, ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Матф. 28: 19, 20). Видите, слушатели, как важно собрание общества на молитву! Там, где собраны многие во имя Господа Иисуса, там несомненно пребывает сам Господь. Как же надобно дорожить молитвою церкви! Какое лишение для души, какая потеря для вечности, когда по лености, по самочинию, по нерассудительности духовной не приходят на церковную молитву! Как много помощи может подавать нам молитва церкви! Брат мой! не будем так неразумны от гордости своей, чтобы не сознаваться, что моя и твоя молитва многого не может, что должна бы иметь, и по многим причинам не заслуживаем благоволительного внимания неба. — А при явном сознании недостатков, молитвы нашей, как нам не желать учиться достойной молитве из примера братий наших? Как не спешить учиться истинной молитве из наставлений опытных молитвенников, предложивших образцы и образ молитвы в церкви Христовой? Моя и твоя молитва скудна, малоценна: но положим лепту нашу в сокровищницу молитвы целой церкви; и на нашу долю, вместе с прочими, достанется бездонный дар благодати; наша слабая молитва, подкрепленная силою общей молитвы, получит то, чего не получила бы сама по себе. — Сила общественной молитвы церковной — сила изумительная!— Вспомните, что произвела она в собрании верующих при апостолах? «И, по молитве их, поколебалось место, где они были собраны, и исполнились все Духа Святаго, и говорили слово Божие с дерзновением» (Дян. 4:31). Видите, сила общественной молитвы потрясла здание, где молились, низвела на молящихся новые дары Духа св., облекла их смелостью для проповеди вселенской. В другое время апостола Петра стерегли в темнице. «Между тем церковь прилежно молилась о нем Богу». Ночью, по прошествии которой Ирод хотел вывести Петра для суда и осуждения, Петр спал между двумя воинами, окованный двумя цепями, и стражи стерегли у дверей темницу. Опасность была, как видите, крайняя; спастись не было возможности; — да и Петр спал беззаботно. — И, однако, что оказалось? «И вот, Ангел Господень предстал». Он разбудил Петра, повел и провел его сквозь двойную стражу, железные двери отворились сами собою, как спали и оковы, и Петр оказался на свободе. Как же Петр не молясь сам, спасся от стольких опасностей? Его спасла молитва церкви: «церковь прилежно молилась о нем Богу»; прилежная молитва церкви, без ведома и старания Петра, спасла Петра от темницы и смерти (Деян. 12: 1—9). Вот что может совершать общественная молитва церкви! Вы знаете, братья, что церковь доныне молится в своих молитвах за труждающуюся братию, за страждущих и заключенных в темнице. И будьте уверены, что эта молитва не остается без действия: более или менее явственно, заметно или незаметно, молитва церкви совершает свое дело над нами. — Господь верен в своем слове: «там Я посреди них», сказал Он, и исполняет свое слово. — Только будьте внимательны к смыслу церковной молитвы: церковь молится за отшедших по благословной вине, т. е., за тех, которые не бывают в храме по законной причине; и следовательно, не имеет в виду тех, которые не бывают в храме по беззаконным причинам.

Будем следовать наставлению, преподанному нам примером апостолов и учеников Христовых. — И благодать Духа св. будет посещать наши немощи. Аминь.

25. Слово в день Преображения Господня: о значении скорбей для счастия.

«И вот, два мужа беседовали с Ним, которые были Моисей и Илия: явившись во славе, они говорили об исходе Его, который Ему надлежало совершить в Иерусалиме» (Лук. 9, 30-31).

И среди славы небожители говорят не о славе. После стольких благодеяний для людей, и после стольких оскорблений, со стороны людей, человечество Христа Иисуса осиявается на Фаворе славою божественною; Божество, скрывавшееся под завесою плоти, проявляется сквозь завесу плоти в своем величии и славе. О чем бы, казалось, приличнее всего говорить теперь явившимся Моисею и Илии, как не о славе, в которой они видят еще на земле Богочеловека-искупителя? Но — они говорят не о том. Они говорят о кресте и смерти, которые ожидают Господа в Иерусалиме.

Так ли мы поступаем, слушатели, в счастии? Так ли мы считаем нужными несчастия? В несчастии мы унываем, в счастии не думаем о несчастии, в том и другом случае поступаем так оттого, что не понимаем цены несчастий. Недавно посетил Господь страну нашу бедствиями. Все ли понимали значение сего посещения? Все ли теперь понимаем, как несчастия нужны и полезны, особенно для счастливцев мира?

Если небожители в славе Фаворской беседовали о скорбях: то, конечно, не лишнее дело для нас подумать о значении скорбей для детей счастия.

Бог справедлив. Он не опускает из виду ни одного доброго нашего дела, даже ни одной доброй мысли. За Ним не пропадает и слеза покаяния. Но Он и не воздает более, чем кто стóит. Избави Бог несчастия — видеть между нами таких, которые не делали бы ничего кроме зла. Почти каждый, сколько видим, делает что- нибудь доброе. И Бог справедливый наделяет каждого благами, но не более, чем кто стóит. Оттого-то Авраам сказал богачу: «ты получил блага в земной жизни твоей, а Лазарь страдал». Это значит, что богачу заплачено в земной жизни за все что следовало, а Лазаря оставалось наградить там — за гробом. Таким образом недобрые счастливцы мира получают за свои кое-какие добрые дела награду здесь и уже не имеют ее там. — Как же не желать после сего, чтобы довелось пострадать лучше здесь, во времени, чем страдать там, — вечно? Что значат все возможные утешения времени в сравнении с вечностью мук? Чтó значат всевозможные бедствия времени в сравнении с вечностью блаженства? Только счастлив и счастливец мира, когда чувствуя ничтожество счастья земного, воздыхает о радостях неба и тайными скорбями покаяния готовит себе лучшую долю в вечности.

Бог — благ. Он желает нам покоя и счастья. Но что делать с нами, когда покой земной обращается нам не в пользу, а во вред? Бог — благ. Целая вечность блаженства неизобразимого приготовлена Им для нас. Но — здесь все мы больные, для которых нужны лекарства горькие. Все мы — дети Адама; все любим жить более для плоти, чем для духа. Так всегда бывает с нами, тем более тогда, как счастье земное манит нас к покою плоти и доставляет средства выполнять все желания плоти. Как легко счастье земное расслабляет самый крепкий дух! Премудрый не был из числа слабых, а он молил Бога: «богатства не давай мне», — «дабы, пресытившись, я не отрекся [Тебя] и не сказал: кто Господь?» (Прит. 30, 8. 9)? Среди покоя внешнего, при готовых способах жить по желаниям грешной души, счастливец мира занят только тем, как удовлетворять желаниям плоти своей. А душа, которая больше плоти? А дух, который так незаменим ничем земным? Они забыты. Счастливец питает и утучняет плоть, которую надлежало бы распинать с ее страстями и влечениями, а душа — остается без пищи и питья небесного. И вот человек, украшенный образом Божиим, «уподобился животным, которые погибают». И вот христианин, возрожденный в купели крещения для жизни духовной, обогащенный неоценимыми небесными дарами благодати, валяется в грязи земной. Это жалко, очень жалко! Но тем не ограничивается несчастие больной души. Счастье земное, вместе с тем, как нежит и развивает чувственность, воспитывает помыслы и желания гордости. Кто мя видит? говорит тот, кому все удается, и не думает о том, что он сын грешной плоти, чадо гнева Божия.

Что же может привести в сознание себя эту душу больную и не знающую своей болезни? Скорби, одни скорби. На первый раз они невольно оторвут ее от чувственных удовольствий, лишат то способов, то времени заниматься предметами суеты и унижения духовного; а там, при помощи Божией, она и сама мало-по-малу будет усматривать, как суетны, как низки, как недостойны бессмертной души чувственные удовольствия, которые дотоле страстно любила она, будет усматривать, как бесценно Царствие Божие, которое можем находить внутри себя, независимо от всех способов земного счастья. Скорби пробудят в ней воздыхания молитвенные о своих грехах, о своей бедности и унижении; а молитва прольет в сердце ее утешение, при котором забудутся земные утешения. Так она будет чаще и чаще уединяться и от скорбей и от радостей земных в потаенную клеть сердца своего и там беседовать с Богом сердца. Так, всякое несчастие, хотя на первый раз не кажется радостью, в последствии доставляет мирный плод праведности тем, которые умеют пользоваться несчастием.

Посмотрим еще ближе, как действует на нас тот или другой вид счастья земного. Возьмем честь и славу земную. Сперва заботятся о чести, как будто только для нужд земной жизни. Но, достигнув одной чести, — почему, думают, не искать другой? Достигнув другой — почему не искать третьей? И вот уже душа занята мыслями только о честях! Вот желания ее стремятся только к честям. Если и приходит ей иногда мысль о почести вышнего звания: она говорит себе: да, надобно подумать и о переходе в вечность, — но еще успею, а теперь так много дел нужных. Между тем время идет, не дожидаясь наших досугов для вечности. Между тем сердце честолюбца становится тверже для всего, кроме земной чести. Даже мысль о Боге великом и страшном редко приходит ему на ум и еще реже пробуждает страх и благоговение.

  Точно то же бывает и с богатым счастливцем. Пусть собрал он довольно богатства: но он говорит: вот еще соберу и займусь употреблением его на дела добрые. Но чем более собирает, он, тем сильнее становится в нем любовь к богатству, тем больше он хочет собирать и меньше расточать. Вот еще соберу, думает он, и в старости буду помышлять об одном небе. Как будто старость и дала ему слово посетить его; как будто старость и обязалась сделать его щедрым. Бедняк не видит себя. И теперь оскорбляется он, когда просят у него помощи; и теперь знает он одно божество — тельца золотого. Что же будет в старости?

Скажите же, не милосердие ли Божие является для этих несчастных счастливцев мира, когда посылаются им несчастия для вразумления их? Что может дать им почувствовать, что они обманываются, отлагая от времени до времени покаяние? Что может вразумить их, что они — странники на земле, которым никто не сказал о времени возвращения их в отчизну? Что может показать им суету всех забот и трудов и крайнюю нищету, крайнее унижение души их? Если не принесут им пользы несчастия: то уже, конечно, не исцелит их счастье, которое так льстит страстям их. Тяжело честолюбцу, когда лишают его любимой чести: но посланное свыше лекарство окажет свое действие, более или менее ясно, более или менее глубоко сознает он, что земная слава — то же, что звук, то же, что движение воздуха, — не стóит и вздоха. Тяжело корыстолюбцу, когда лишают его любимого золота. Но не придет ли ему тогда невольно на мысль, что земное богатство, как ни береги его, ускользает из рук, — а нищим душою явиться туда — страшно!

Душа христианская! если ты употребляешь счастье свое во славу Божию, во благо свое и других, а между тем Господь посещает тебя скорбями: не скорби, а радуйся о Господе. Он хочет очистить тебя скорбями, как золото очищается огнем. Праведный Иов делал доброе и в счастии; но, испытанный скорбями, он стал образцом самой высокой преданности воле Божией.

Не будем, други мои, забываться в счастии. Будем настолько разумны, чтобы понимать и чувствовать значение счастья и несчастия земного для вечной жизни нашей, — и Господь Бог пребудет с нами во времени и в вечности. Аминь.

26. Слово в день Преображения Господня: что должна производить в нас мысль о преображении Господа.

Если вам, слушатели, слышна была ныне с Фавора беседа небожителей — Моисея и Илии; если вам слышен был из облака глас самого Бога вседержителя; если вам открыта была слава Иисуса Господа, преобразившегося в свет небесный: то что скажет вам после того немощное слово немощного человека.

Но надобно желать — и, служитель слова желает, чтобы глас неба, не только был слышан, но и внятен людям, не только знаем был для слуха, но принят душою. Как служитель слова, не изречет он от себя слова, но его дело — объяснить вам слово неба, при вашей молитве.

Желая объяснить Фаворскую проповедь, не примем на себя многого; не станем проникать в тайну преображения Господня; размыслим о том, что должна производить в нас мысль о преображении Господа?

Преображение Господа укрепляет веру нашу во Христа Господа. Учение Господа, Его жизнь, Его дела показывают в Нем Сына вышнего. Но Его зрак раба, Его крест — соблазн для мира. И мы видели Его, «и не было в Нем вида, ни величия: муж скорбей и изведавший болезни, — а мы думали, [что] Он был поражаем, наказуем и уничижен Богом» (Ис. 53:2, 3, 4). Чем же успокоить дух, возмущаемый картиною страданий Иисусовых? «По прошествии дней шести, взял Иисус Петра, Иакова и Иоанна, брата его, и возвел их на гору высокую одних, и преобразился пред ними» (Матф.17:1,2) За шесть дней, или, если считать вместе с св. Лукою день беседы о кресте и день преображения, то за восемь дней, Петр не хотел верить, чтобы крест был приличен Тому, в Ком признал он Сына Божия. «Да не будет этого с Тобою!» говорил он с жаром, когда учитель в первый раз открыл о Себе, что надобно страдать Ему. И вот, спустя шесть дней после того, преобразуется Христос в славу. Не без намерения сие сближение событий со стороны Христа Господа; не без намерения такое указание на время преображения со стороны евангелистов. Это дает разуметь, что и по намерению Спасителя, и по разумению евангелистов преображение Иисуса должно было ослабить соблазн креста, или даже показать славу креста. И в самом деле, в каком чудном величии открылась на Фаворе слава Иисусова. Для ока земного нет ничего светлее солнца, и «лице» преобразившегося Иисуса «просияло как солнце»: для ока земного ничего нет белее снега, и «ризы» Иисусовы «сделались весьма белыми, как снег». Люди привыкли поверять и духовное чувствами телесными. И вот—земные свидетели земными очами видят славу Иисусову. Люди желают побеждать неверие свое тем, «аще кто от мертвых восстанет». Вот и оставившие землю явились опять на земле — Моисей и Илия; — один, как установитель ветхого закона, является слугою пред начальником завета нового, другой как пророк, показывает, что Сей есть, о Котором предвозвещали пророки, и, как ревнитель славы Иеговы, свидетельствуете о славе Его — Сына Божия. «Говорили об исходе Его». Смерть обыкновенного человека, столько неизбежная, столько обыкновенная, конечно, не составила бы предмета для беседы небожителей. Но, если для беседы об исходе Сына человеческого сошли с неба небожители, если о смерти Сына Марии сочли нужным говорить такие великие, каковы Моисей и Илия: то нет сомнения, что это—предмет необычайный. И когда же «говорите исход Его»? Тогда, как Он в славе неземной, в свете небесном, в сиянии Сына Божия. Так, «исход» Его не мешает славе Сына Божия: закрывая от видимого ока славу, тем более открывает ее для взора мысленного. Смерть Сына Божия — чрезвычайная воля Отца небесного, предмет предвечного совета Божия. Смерть Сына Божия — необозримое самопожертвование любви вечной, неизмеримая тайна премудрости Божией, дивно устрояющей спасение падшего человека; правда беспредельного оскорблена человеком, и Богочеловек вознаграждает нарушение действием цены беспредельной — крестным смирением. Было о чем беседовать вслух земножителей, когда и для небожителей не совсем удобопонятен предмет беседы; сонмы умов целую вечность будут углубляться в сию тайну и изучать в ней дивное сочетание любви с правдою, всемогущества со смирением глубочайшим. Такова сия тайна! Небожители давно ждали спасения человеку падшему; давно указываемо было в гаданиях и на средство ко спасению. Но, между делами Божиими, ни на земле, ни на небе, нет предмета выше крестной смерти Сына Божия. Так вот и соблазн креста уничтожен, или более чем уничтожен, — заменен славою беспредельною!

Для веры земножителей и сего было недовольно. «Се, облако светлое осенило их — обыкновенное знамение присутствия Самого Бога — и се, глас из облака глаголющий: Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в Котором Мое благоволение; Его слушайте». Отец вечности свидетельствует, что Иисус не раб только верный, подобный Моисею, но Сын Его, Сын возлюбленный, каков Сын единородный, Сын столь же близкий к Нему, сколько близок обыкновенный сын к обыкновенному отцу, — Сын единого с Ним существа. Можно ли ожидать свидетельства выше сего свидетельства? Можно ли представить славу выше славы Сына Божия? Один из земных свидетелей Фаворской славы Иисусовой писал к ученикам своим: «мы возвещали вам славу и пришествие Господа нашего Иисуса Христа, не хитросплетенным басням последуя, но быв самовидцами Его величая. Ибо Он принял от Бога Отца честь и славу, когда от великолепной славы пришел к Нему таковый глас: Сей есть Сын Мой возлюбленный. И сей глас, с небеси сшедший, мы слышали, будучи с Ним на святой горе» (2Петр. 1:16—18). Так апостол указывает на преображение Христово, как на твердое основание веры в славу пришествия Христа Господа.

Так, на Фаворе слава Его была славою Единородного от Отца. Мы знаем это, мы видим это, как бы своими очами, слышим это, как бы своими ушами. Повергнемся убо пред преобразившимся Господом в благоговейном трепете; почтим Сына, да некогда прогневается, и мы погибнем. Израиль новый! внимай гласу Фаворскому, — кого слушать повелевает Он тебе, к кому велит обратиться с твоею верою; в Сыне Божием, открывающем в Себе Отца и Духа, открыт тебе Бог и Он же — Спаситель и просветитель твой. Но, не твоя ли пытливость придумывает многих учителей, чтобы забыл ты Единого учителя твоего? не твоя ли гордость отвращает взоры от мужа скорбей, и не хочет сознаться, что она же обременяла скорбями Сына Божия? После фаворского света, чего, казалось бы, больше тебе, чтобы зреть на все во свете Его единого — Сына Божия, и веровать в Него единого Бога истинного! А твой взор куда устремлен? Где для тебя великое? Для некоторых из нас есть великие гении, великие люди, могучие правители судеб мира, т. е., точно так, как были великие юпитеры, великие марсы, великие аполлоны, великие вулканы—все великие по нечестию и разврату, но которыми люди вытеснили, как и ныне, из ума и мира, Бога истинного, которыми славу «нетленного Бога» изменили «в подобие образа тленного человека». Где же для нас Иисус, —Который с Фавора на Голгофу идет претерпеть смерть, именно потому, что люди, сокрушив в себе образ великого, стали и нищими, и бедными, и нагими, слепцами — без зрения и света? Судите, не язычество ли это, самое неблагодарное и грубое?

Бог наш — не Бог мертвых, но Бог живых. У Него живы все умершие здесь, на земле. У Него, не как на земле, надежды праведников не умирают, так же как и грешникам отдано будет свое. Посмотрите на Фавор. Там с Иисусом и апостолами—Моисей, скончавшийся за пятнадцать веков до времен Иисуса, — там Илия, не испытавший самой смерти, но прямо с земли взятый на небо, за девять веков до явления на Фаворе. Они в славе, тогда как на земле вся жизнь была их подвигом за славу Иеговы; они получили все, по желаниям святым, достигли, чего искали, не ища земного; даже надежда увидеть обетованного Спасителя очами телесными, — и та исполнена на Фаворе. Они в славе, и от славы Сына Божия заимствуют свою славу. Но, по действию Его — всемогущего, достанет сей славы и для всех верующих в Него. Апостол учит о Христе: «Который уничиженное тело наше преобразит так, что оно будет сообразно славному телу Его, силою, [которою] Он действует и покоряет Себе все». Как Моисей из пустыни посылал соглядатаев принести и показать странствовавшему израилю плоды земли обетованной: так точно и  на Фаворе показывает Господь избранным ту славу, которая уготована на небе для всех верных Христовых. На Фаворе ученики Иисусовы узрели Иисуса в свете и славе, и от восторга не знали, что думать, что говорить. Душа пришла в смятение от необычайного видения. Пылкий Петр отверз уста, но стал говорить, сам не зная что. «Господи! хорошо нам здесь быть: если хочешь, сделаем здесь три кущи: Тебе одну, и Моисею одну, и одну Илии». Блаженство фаворское так наполнило душу, и оказалось для земножителей так велико, что забыто небо и исторглось желаемое удержать небожителей на земле. И евангелисты едва находят слова для изображения красоты фаворского видения; они сравнивают вид лика Иисусова с блеском солнца, вид одежд с снегом: но это только сравнение. Самая красота была неизобразима. Не забудем, однако, что это была красота, которую зрели облеченные в плоть земную. О красоте небесной писал небошественник: «слышал слова, которых человек пересказать не может; око не видело, ухо не слышало, на сердце человеку не всходило, что уготовано там для любящих Господа». О, как благ Господь к любящим Его!

Для всех, слушатели, отверсто в Иисусе небо. Не унывай и не сетуй, подвижник Христов, обременяемый скорбями жизни земной! Надейся и терпи. Скорби твои велики, но так ли они велики, как скорби Моисея и Илии? Беды жизни ищут ли души твоей, как искали они души Ильиной? Если и так велики: молись и надейся так же, как они. Молись и помни, что получили подобострастные нам по молитве еще здесь, и чем ты зришь их на Фаворе. Нас слабых обольщают удовольствия жизни; нас пленяют приятности света. Но, зачем же не пленяют нас радости небесные? Зачем не влекут к себе наслаждения вечной жизни? Завидуют, смотря на счастье грешников; жалуются, что соседи живут покойно, весело, а сами они в нужде и бедности. — Любезный собрат! пожалеем лучше, что притуплено в нас чувство к радостям фаворским; поскорбим, что нам не дано счастья, подобного счастью избранных Христовых (а не дано, конечно, потому, что мы с тобой худо молимся). Нам поведано видение фаворское; показано, какое блаженство быть со Иисусом прославленным; но показано и то, что на самом Фаворе «говоривши  о исходе Его», говорили о крестной смерти подвигоположника нашего. А нам хочется наслаждаться радостями, но не терпеть скорбей; нам хочется получить небо, но без подвигов для неба; нам хочется счастья такого же светлого, как светло оно было на Фаворе, но о кресте последователей Иисусовых мы не хотим и думать. Брат! на горе искушения искуситель показал Спасителю «все царствия мира»; говорил только о том, что приятно для гордости мирской, что ласкает похотям чрева, возжигает страсти к земному богатству. На Фаворе показана слава небесная, и вместе нужда в кресте. К какой стороне хотим принадлежать мы? К стороне ли князя мира и погибели? Или, к стороне Господа фаворской славы? Выбор в нашей воле. Не откажемся же, по  крайней мере, ныне хранить душу для радостей фаворских и терпения крестного. Тебе представился случай идти в веселое общество людей света; повтори слова Петровы: «Господи! хорошо нам здесь» с Тобою «быть», и — останься с Господом, оставь людей. Тебе скучно покажется, по правилу нынешнего дня, довольствоваться трапезою воздержания, — скажи душе своей: фаворскою радостью наслаждались те, которые во всю жизнь любили пост, и — усладись постом. Но, ах! Жажда наслаждений, как жгучий зной, иссушает ныне души. Чем ослабить эту жажду? Не довольствуются отдыхом; ищут удовольствий разнообразных, изысканных, утонченных. К чему христиане, это ведет? Близко к нам блаженство неба, — мы зрим его на Фаворе: но не далек и ад. Остановимся, подумаем о себе. Для того ли отверзают нам небо, чтобы мы ругались над ним? А что ж делаем мы, когда спешим к наслаждениям нечистым, низким, бессмысленным, и оставляем за собою отверстое небо? Остановимся, дабы иначе, убегая от неба, не попасть в геенну!

Чтобы наслаждаться радостями райскими, надобно приготовить душу к тем радостям, надобно жить так, чтобы любили мы не землю, а небо, чтобы не влекла нас воля туда, где для чувства — вечная мука. На Фаворе не все были и апостолы. Отчего это? Оттого, что не все тогда достигли той чистоты, чтобы могли вместить свет Фаворский. На Фавор взяты — Петр, более прочих известный по твердости веры (Матф. 16:19), — Иоанн,  «которого любил Иисус», и который любил Иисуса до того, что разделил и скорби креста (Иоан. 21:20); — Иаков, первый по делам веры и венцу мученическому (Деян. 12:2). Сии избранные уже вступили на те пути, по которым шествует Бог; но и они пали ниц при гласе Отца. Что ж было бы с прочими? Так Бог приближается к нам, когда мы к Нему приближаемся. «Если кто отворит дверь, говорит Он, войду к нему». Значит, пока не отверсты двери, Он не входит; стоит при дверях, толкает в двери души, но ждет, пока отверзем душу для Него. Посему-то требуют от нас, чтобы преобразовались мы обновлением ума своего (Рим. 12:2); чтобы в нас вообразился Христос (Гал. 6:19). Напрасно бы стали льстить себя надеждою что будто в царство Божие может взойти что-либо нечистое. Жестоко обманемся, когда станем ожидать приближения к нам Господа от веры бесплодной, от созерцания мечтательного, позволяя воле поступать, как хочется, как случится. Нет, «в лукавую душу не войдет премудрость!»

Не замечаете ли, слушатели, что самые избранные из апостолов, Петр, Иаков и Иоанн, хотя могли быть свидетелями фаворской славы, еще имели нужду в том, чтобы более и более преспевать в любви к Господу. Любовь говорила устами Петра к наставнику: «Господи! хорошо нам здесь быть». Но Петр, как замечает евангелист, «не зная, что говорил» (Лук. 9:33), или, как другой евангелист говорит, «не знал, что сказать; потому что они были в страхе» (Марк. 9:6). Петр не знал ни того, что говорил, ни того, что надлежало сказать; говорило чувство его,— чувство, смущенное радостью и страхом. Согласитесь, что это состояние не совершенное. Чего же не доставало в Петре и в его спутниках? «Истинно, истинно говорю тебе, говорит воскресший Спаситель Петру, когда ты был молод, то препоясывался сам и ходил, куда хотел; а когда состаришься, то прострешь руки твои, и другой препояшет тебя, и поведет, куда не хочешь». «Сказал же это, присовокупляет евангелист, давая разуметь, какою смертью [Петр] прославит Бога» (Иоан. 21:18, 19). Вот что оставалось делать Петру! Оставалось жить не по воле своей, и страдать не по желаниям своим; оставалось невольными скорбями волю и душу приближать к высшему совершенству. То же оставалось Иакову и Иоанну, и то же исполнили они. И те из апостолов, которые, при жизни Спасителя, не могли быть свидетелями славы Его, в последствии преуспели в совершенстве подвигами; — стали способными носить высокие тайны царствия Божия на земле; воссели и на престолах небесных судить израиля, после того, как возрасли и укрепились в вере и любви. Так, воля Божья такова о нас, что мы должны непрестанно восходить от совершенства к совершенству, возрастать в добродетелях при помощи благодати Божией. Жизнь духовная такова, что, если не простираемся вперед, необходимо возвращаемся назад; переставая бодрствовать для добра, слабеем для добра; коль скоро не живем для Господа, то неприметно живем  для греха, — и чем более живем для греха, тем менее для Господа, чем более для Господа, тем менее для греха. «Поминайте жену Лотову» (Лук. 27:32). Бойтесь оглядываться на предметы греховные. Царствие Божие надобно брать силою, и только усильные искатели достигают его (Матф. 11:12). Врата, ведущие в жизнь вечную — узки (Матф. 7:17). Путь к небу— путь тесный и скорбный. Жизнь духовная — подвиг (2Тим. 6:7), сражение, труд (Иов. 6:7). Надобно непрестанно простираться вперед, и непрестанно принуждать себя. Скажут: невозможно всегда идти в гору? Напротив, любовь от навыка возрастает и,  возрастая, облегчает труд подвижничества; а холодность, а небрежность в деле спасения не сберегает нам силы, а только, затрудняя в преспеянии для добра, ослабляет душу. Братья! с Фа- вора на Голгофу идет подвигоположник наш с тем, чтобы своею кровию искупить нас для Себя; выкуп совершен, путь жизни показан. К чему леность? За Ним — вслед; — вслед — за апостолами; мы не в праве жить для себя, по желаниям своей лености, — мы Его собственность (1 Петр. 6:2). «С терпением будем проходить предлежащее нам поприще, взирая на начальника и совершителя веры Иисуса».

Господи Иисусе! Ты сияние славы Отчей; Ты Бог и Спаситель наш. Ты показал ученикам Твоим славу Твою, яко же можаху. Да воссияет и нам грешным свет Твой присносущный! Воспламени сердца наши любовью к Тебе, да славим все Твое святое имя и возносим хвалы великим благодеяниям Твоим, которые изливать на нас не престаешь Ты, вкупе со Отцем и святым Духом. Аминь.

27. Слово на Преображение Господне: важность иноческого общежития.

Как прекрасен лик стекшихся на сию гору славить преобразившегося на Фаворе Господа! Люди разного звания, разного возраста, разного пола сошлись на одну гору славить единого Господа. Люди, в житейском быту увлекаемые разными интересами, разными влечениями, разными нуждами земли, сюда собрались с одною душою, с одним сердцем—с сердцем, поющим хвалу Господу!

 Временные посетители священной горы! вы чувствуете, вы видите, как хорошо, как прекрасно и временное ваше собрание на сей горе, для единодушной хвалы Господу. Приглашаю вас подумать, как хорошо, как спасительно постоянное общежитие, которое решились снова принять обитатели сей священной горы.

В чем состоит христианский закон? В любви, в любви к Господу, в любви к ближним. Это—дело слишком известное.

Учение христианское, поставляя любовь к Господу высшим правилом жизни христианской, поставляет любовь к ближним столько необходимою, что, по его наставлениям, кто не имеете любви к ближнему, тот не имеет и любви к Господу. «Кто говорит: `я люблю Бога’, а брата своего ненавидит, тот лжец, поучает апостол» (1Иоан. 4:20). Любовь к ближнему—отличительная принадлежность закона христианского. «По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою»,  говорил Спаситель ученикам своим (Иоан. 13:35). Таким, образом не очевидно ли, что общежитие монашеское есть выражение основного закона христианского, того закона, без которого нельзя быть христианином. Как же высоко значение общежития иноческого!

Хотите ли видеть в опыте, как основной закон христианский отпечатлевается именно в общежитии? Посмотрите на жизнь первых христиан. «У множества же уверовавших, говорит писатель деяний апостольских, было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее» (Деян. 6:32). У всех веровавших была одна душа, одно сердце, и вследствие того ни у кого не было ничего своего, а все было общим; вследствие того, каждая собственность не была собственностью лица, а собственностью всего общества верующих. Видите как общежитие связано с любовью к ближним.

Скажут: ужели нельзя иметь любви к ближним, не соблюдя обязанностей общежития? Не станем обманывать себя: чистая, полная любовь к ближнему точно невозможна тогда, когда каждый живет для себя. Чистая, полная любовь к ближнему живет для ближнего, а не для себя; и потому все, что приобретает, приобретает не для одного себя, все, что имеет, считает не своим; силы, имущество, труды ее посвящены обществу, среди которого она живет. Такова чистая любовь! Апостольское время было временем господства чистейшей любви к Богу и ближнему, и потому оно же было временем ангельского общежития людей. Нет сомнений, что апостольская любовь не совсем удободоступна для человеческих немощей. И потому не совсем доступно и апостольское общежитие для христиан поздних времен. Но не будем несправедливы к истине: не будем отвергать того, что если нет между нынешними христианами апостольского общежития, то это зависит от немощей человеческих, а не от свойства любви христианской. Не станем препираться и с тем, что, если и в наше время, между нами, слабыми христианами, являются ревнители апостольского общежития, они достойны всего нашего уважения, как христиане лучшие.

Что есть иночество? Иночество есть совершенное отречение от своей воли; оно есть выполнение воли Господа, заповедавшего нам: «кто хочет идти за Мною, отвергнись себя» (Марк. 8:34). Что есть иноческое общежитие? Оно есть отречение от всякой собственности в пользу общества, и, в следствие того, отречение от всякого желания, коль скоро найдут его несогласным с видами иноческого общества. И так видите, иноческое общежитие есть осуществление существенного характера иночества; оно есть выполнение воли Господа об отречении от себя самого. Отселе понятно и то, как много значит иноческое общежитие в христианской жизни, в значении средства для умирения страстей. Конечно неприятно быть в постоянной зависимости от начальника общества, неприятно быть всегда бедняком и просить о самой малости другого. Но за то, как такое положение приближает к нищете духовной, которой обещана награда зреть Господа; оно смягчает черствую гордость нашу; оно усмиряет бойкую самость нашу; оно заставляете волею и неволею умолкать вопли прихотливого самолюбия нашего; оно отрешает душу от всего земного и вводит ее мало-помалу в свободу чад Божиих. Не хочу худо думать ни о ком, тем более о целом обществе; не хочу думать, что все, что получал ты доселе в свои руки, брат мой, употреблял ты на грех. Охотно верю, что значительную часть, даже большую часть, обращал ты на вспоможение бедным. Но не забывай же прежде всего и того, что употребление сил и собственности по своей воле, по своему рассуждению, уже есть выполнение своей воли, а не отречение от нее и след. опасное столкновение с требованиями духа иноческого. Затем ты, конечно, не откажешься сознаться, что некую часть собственности и даже не незначительную часть употреблял ты на прихоти свои. А, что значат эти прихоти? Думаешь ли, что они малость в тебе, который дал обет распинать плоть свою со страстьми и похотьми? Ах! нарушение клятвы, данное пред Господом, может ли быть малостью? Присмотрись еще больше к душе своей. Прихоти, питаемые в тебе годами, не обратились ли для тебя в привычку, в страсть? Собственность, какую имел ты, не нажила ли в тебе слабостей твоих? Как отказаться тебе от того, что она воспитывала в тебе мирскую гордость, тешила собою душу твою и, в случае отсутствия, тревожила ее скорбями и даже страстями зависти и не миролюбия? А что, — если к тому же она служила средством к жизни нетрезвой, к жизни сладострастия и нечистоты? Употреблять какую бы то ни было собственность на доброе не так легко. Но как легко употребляют собственность на худое! Если не делают из собственности идола сердца своего, если не воспитывают в душе сребролюбия, иже есть идолослужение: то обращают деньги в средства услуживать либо той, либо другой страсти. Вот почему, братья, брат нашедший кучу золота убежал от нее прочь, как от кучи ядовитых змей! И вы знаете, что случилось с другим братом, который, обольстясь мыслью что он может обратить золото в источник благотворения и милости, подобрал золото, а не бежал от него.

Господи! призри с небесе и виждь и посети виноград сей и утверди, его же насади десница Твоя. Аминь.

28. Слово в 16 день августа: о горячем усердии к Богу.

Хвала и благодарение Твоей благодати, воплотившийся за нас Сын вечного! Вот и в сем пустынном месте, где так  недавно было запустенье, целые сонмы душ служат Отцу Твоему, с полуночи до полудня и с вечера до поздней ночи! Кто как не благодать Твоя превратила запустившую дебрь в веселый сад, где ночь и день раздаются пенья духовные? Кто, как не благодать Твоя подает силы немощам для служения Тебе, требующего так много трудов? «В усердии не ослабевайте; духом пламенейте; Господу служите»; (Рим.12,11) Иак. 3,11: вот ученье апостольское о служении Господу. Работающие Господу! Благодаренье Господу, говорить вам о необходимости служить Господу,—нет нужды. Благодатью Его укрепляемые проходите вы служение с тщаньем неленивым. Итак не настоит нужда говорить с вами и против лености. Но как немощные ручаться за себя, что не имеем мы нужды возбуждать себя в ревности Божьей размышлением о словах апостола: «духом пламенейте».

«Духом пламенейте»—это значит, что в служении Господу надобно иметь усердие горячее, дух, пламенеющий ревностью исполнять волю Божью, как можно полнее и точнее.

Усердие пламенное в работе Господу составляет то самое, что делает ее угодною Господу. И человек не ограничивает своего взгляда на чье-либо дело одною видимостью. Он не видит сердца ближнего, как Бог видит. В замен того он старается угадать, по приметам,—с искренним ли усердием делается  дело. И он доволен бывает только тогда, когда видимые признаки—последствия дела показывают ему, что дело сделано добросовестно, усердно. Если же так смотрят люди на достоинство дела: как же Бог сердцеведец может быть доволен одною видимою работою? Как Он может одобрять служение наше Ему, когда не видит в сердцах наших искреннего усердия? Нет, Он просит у нас сердца нашего, так как Он есть Бог сердца нашего. Ему должно принадлежать оно все, со всеми помыслами, движениями и желаниями своими. Холодность и двоедушие в служении Господу отвратительны Ему. «Но, как ты не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих», говорит верный и истинный. Надобно избрать одно из двух,—или ваала, или Бога истинного. Мир сам не может одобрить нас, когда делим сердце между Богом и миром. Око Господне светлее человеческого. Иерусалимская вдовица не много принесла в церковную сокровищницу,—она принесла только две самые малые монеты. Почему же Господь так восхвалил приношение ее? Потому что усердие ее было велико, потому что любовь ее была так сильна и глубока, что принесла храму все, что имела. И вот малая лепта стала драгоценностью пред Богом. Добрый мирянин. Почему, полагаешь ты, возжигаемая тобою пред иконою свеча угодна Господу? Ты, конечно, знаешь что Богу и святым Его нет нужды в земной, вещественной свече, как не было нужды и в лепте Иерусалимской вдовы. Отчего же служение свечою угодно Господу? Оттого, что это есть видимый знак твоего усердия ко Господу. Видишь, здесь священнодействующий молится, совершает тайны, поучает; низшие служители алтаря читают, поют, славословят Господа. Тебе же что остается делать? Чем выразить свое служение Господу? Тебе предоставлено свидетельствовать участие в служении Богу приношением свечи. Так и ты небездейственный член богослужения! Так, чем искреннее, чем усерднее, чем пламеннее душа служит Богу своему, тем угоднее Ему служба.

Горячее усердие, составляя угодную Богу жертву, много облегчает подвижника благочестия в его подвигах для Господа. От чего так тяжким кажется служение Богу? Отчего тогда, как слышат заповедь—не любить мира и ничего мирского, не быть пристрастным даже к самым близким по родству, ужасаются этой заповеди и считают ее неисполнимою? Без всякого сомнения, слово Господа вернее всех человеческих; а Господь говорит; «иго Мое благо, и бремя Мое легко» (Матф.11,30). Отчего же, не смотря на верное слово Господа, считают иго Его не благим и бремя Его нелегким? Все это оттого, что нет в душе огня Божия, нет пламенного желания—посвящать все свое и себя Господу. Доколе сердце сжато, холодно, не возбуждено к добру,— душа колеблется и храмлет, то хочет идти по пути Божью, то склоняется в распутьям мира, то пойдет в след заповедей Божиих, то претыкается и падает в грязи земной. Не то бывает, когда сердце согрето духовным огнем, возбуждено ревностью служить Господу всею полнотою души. «Как лань желает к потокам воды, так желает душа моя к Тебе, Боже! Жаждет душа моя к Богу крепкому, живому» (Псал.41, 2.3): так говорит душа, полная горячей любви к Богу и течет быстро и легко, свободно и скоро по путям Божиим. Встречаются труды и опасности, встречаются искушенья не легкие; она проходит их при помощи Божией, безбедно. «Все, желающие жить благочестиво во Христе Иисусе, будут гонимы»: подвижнику благочестия более скорбей, чем кому-либо, в этой земле плача: таков порядок Божий! Но душа, полная любовью к Господу, все переносит для Господа,—любовь дает ей крылья, чтобы перелетать стремнины земного пути, без утомления и усталости. Какие лютые страдания переносили св. мученики за веру, и никакая смерть не могла разлучить их с Господом! Преподобные отцы и преподобные матери в суровом и скудном пустынножительстве находили блаженство и не хотели менять его ни на какое счастье земное. Простым сравнением, но весьма верно, изъясняется значение ревности в жизни духовной. Когда котел кипит на огне: к нему не смеет приблизиться нечистое насекомое, не подходит и хищное животное. Точно так, когда душа кипит святою ревностью к благочестию, сей душевный огонь в одно и тоже время и предохраняет ее от греховных мыслей и желаний и дает ей силы для возрастания в духовном совершенстве.

 «Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся», говорит Спаситель (Лук.12,49). Что это за огонь, который желает Спаситель возжечь на земле? Конечно, это не огонь разрушительный, когда Спаситель наш так кроток, что и льна затлевшегося не гасит. «Крещением должен Я креститься; и как Я томлюсь, пока сие совершится» (Лук. 12, 50)? говорит Он в объяснение слов своих об огне. И так огонь, который пришел Он воврещи на землю, есть огонь ревности к исполнению воли Отца небесного. Вот чего желает Он—Господь наш от рабов своих! Вот чего ожидает Он от нас последователей Его! Любовь, достойная истинных христиан, есть любовь к Богу пламенная. Имя христианина требует, чтобы горел в нас огонь любви божественной и звал бы нас на самые страдания, противостоял бы в нас всем искушениям мира и страстей, возвышал бы нас до подвигов совершенной духовной жизни.

Братья св. обители сей! Нам особенно должно отличаться горячим усердием в исполнении воли Божией, так как обетами иночества обязались мы быть преимущественными слугами Божиими и Христовыми.

Не спросит ли кто либо: что делать нам, когда не ощущаем в себе горячего усердия к Господу? Молитесь, скажем в ответ, молитесь Тому, Кто с тем и пришел в мир, чтобы воврещи на землю огонь. Он никому не откажет в своем даре. Возбуждайте сердце свое воспоминанием благодеяний, явленных нам в Сыне Божием и непрестанно являемых каждому в его жизни. Гоните от себя холодность и небрежение размышлением о муках геенских, которые готовы для презрителей благодати Христовой. Ибо если тогда—в завете ветхом—глаголанное ангелами слово было непреложно и всякое преступление нашло себе месть справедливую: как мы убежим гнева и мщения Божия, если будем не радеть при таких средствах к спасению (Евр. 2, 2. 3)!

Спасителю мира! и немощны и грешны мы пред Тобою! Твой лик божественный да защитит нас от огня правды Божией и да возжет в нас огонь любви Божией для достойного служения Тебе. Аминь.

29. Слово в 16 день августа: благое употребление зрения.

«Блаженны очи, видящие то, что вы видите!  (Лук. 10, 23).

Подлинно блаженны были апостолы. Они видели Того, Кого желали видеть все патриархи и пророки и не видели. Они видели своими очами ожиданного веками Спасителя мира, видели слово жизни, сквозь оболочку плоти, проявлявшее в Себе Единородного от Отца (Иоан.1,14).

Как однако легко быть может, что люди или смотрят на предметы низкие, оставляя без внимания высокие предметы, или смотрят на предмет высокий, но не видят его, в его подлинном виде! Ожиданный веками, исполненный благодати и истины (Иоан.1,4) был пред очами всех детей израиля: но вот самая большая часть их «глаза свои сомкнули, да не увидят глазами и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и да не обратятся» (Матф.13,15). 

Так зрение—дорогая вещь для души, оно может доставлять душе много радости чистой, света успокоительного, но тогда, когда умеем им пользоваться.

Зрение дано нам не для того, чтобы смотрели мы на мир и на людей без цели, без мысли здравой. Оно дано нам для того, чтобы, указывая нам на опасности и выгоды для организма телесного, доставляло уму предметы для созерцаний высших, для размышления о Боге и вечной нашей жизни.

«Придите и видите дела Господа», говорит пророк (Псал.45,9). Вот самый первый, самый главный предмет для зрения нашего. Важнее, дороже, нужнее Бога нет ничего.

Где же видеть дела Божии? Мир представляет нам самые великолепные картины, самые дивные создания великого художника. Над главами нашими рассыпаны мириады звезд и светил. По земле волнуются моря, не смея выйти из назначенных им границ и поверхность земли каждый год роскошно убирается зеленью и цветами, как не умел украшаться Соломон.—Стоит только размышлять о том, что мы видим в мире видимом, чтобы видеть невидимое Божие—Его могущество, Его благость, Его славу. „Невидимое Его, Его вечная сила и божество, от самого сотворения мира видимы, через рассматривание тварей» (Рим.1, 20).

«Истаевают очи мои о слове Твоем» (Псал.118,82), говорит св. певец. Вот и еще предмет для зрения—слово Божие! Св. певец так сильно желал смотреть и смотрел в слово Божие, что от напряженного зрения притуплялись глаза его. И есть, на что смотреть в слове Божием. В слове Божием открыты тайны Божества, которых нигде более нельзя видеть; а отношения Бога к мирам созданным изображены в святом писании так ясно, как только желать нужно. Буквы природы довольно не разборчивы, особенно для больных глаз наших; разнообразие предметов видимых может утомить нас, может развлечь нас, прежде чем дойдем до высокой мысли их. Святое писание говорит нам о Боге и о нашем спасении ясно, просто, определенно. Смотри и учись!

Церковь, как храм Божий, есть вещественное изображение тайн христианских. В храме Божием есть на что смотреть. Здесь лики святых Божиих; здесь изображение тайн славы Божией; здесь красота Господня. Если бы и пришел тебе грешный домысел: спеши смотреть на изображения святых Божиих и их святость прогонит от тебя нечистую мысль. Какое великое благодеяние для народа и для всех православный храм! Для народа, не умеющего читать книг, храм с его св. иконами—училище веры и благочестия. причем наставник—благоговейное зрение.

Как смотреть на людей? Сношения с ними так часты, а всегда ли безопасны?

Чем определяются отношения наши к ближним? Заповедью о любви. Итак, пусть заповедь о любви управляет и взором нашим на людей.

«Любовь милосердствует», говорит апостол. Пусть же и взор наш дышит милосердием. По евангельской повести, на дороге из Иерусалима в Иерихон валялся человек избитый жестокосердием дурных людей.—Левит прошел мимо его, не обратив сострадательного взгляда. Поступок несообразный с заповедью о любви! Не подражай ему. Подражай самарянину. Тот, увидав того же человека, осмотрел раны его, обмыл их, облил елеем, обвязал, потом привез несчастного в гостиницу и нанял гостиника, чтобы тот ходил за больным, до его выздоровления. Вот прекрасное употребление зрения! Не отвращайте взоров ваших от бед ближнего. Не проходите со взглядом презрения мимо нищеты, как бы грязна она ни была. Если не можете сделать всего нужного для бедняка: по крайней мере, не отягощайте его взглядом холодности бесчувственной,—не увеличивайте скорби его взором отталкивающим!.

«Любовь не превозносится, не гордится», говорит апостол. Помните это свойство любви и вы не станете смотреть взором гордого самолюбия на недостатки и слабости ближнего. Что заставляет вас высматривать проступки другого! Тайная гордость, тайное желание самолюбия—стоять выше других, преступное желание извинять себя в грехах, на счет положения других. И как далеко может заводить самолюбие на этом пути! За недостатком действительных проступов в другом, оно само придумывает грехи в другом и в подкрепление ссылается на свои глаза. Так поступали фарисеи со Христом Господом. Они следили за каждым шагом Его, толковали по-своему поступки Его и довели дело до того, что распяли Господа своего. Будь же осторожен: не дозволяй самолюбию гордому злоупотреблять твоим зрением. Пусть смиренная любовь располагает твоим зрением. Она если и увидит грех в брате, покроет его молчанием; она будет повторять себе: «и что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?  Лицемер! вынь прежде бревно из твоего глаза и тогда увидишь, [как] вынуть сучок из глаза брата твоего»  (Матф.7.3.5).

«Любовь не завидует», говорит апостол. Итак, не обращайте завистливого взора на счастье ближнего; по духу любви, счастье ближнего должно радовать вас, как бы ваше собственное. Устремляя завистливый взор на счастье ближнего, вы только вредите себе самим, лишаете себя покоя. Сделайте другое употребление из вашего взора. Смотрите весело на счастье другого, как на счастье свое: и взор ваш доставит покой душе, и с покоем—успех в любви святой.

«Горе миру от соблазнов», говорит Спаситель. А как принимается соблазн душою? Всего чаще при посредстве зрения. Итак, чтобы избежать горя, которым наделяют соблазны, надобно сдерживать зрение, надобно умерять употребление его при встрече с предметами соблазняющими.

Спаситель говорит: «всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем». (Матф.5,28). Грех, живущий в плоти нашей, так жив, так деятелен, что обращает себе в пищу первый встречающийся ему предмет. Итак, как этот предмет встречается ему при посредстве зрения: то бедное зрение оказывается слугою греха. Берегись же смотреть на предметы, соблазняющие плоть: берегись, чтобы не вспыхнул адский пламень в тебе. Не умна отважность, коль скоро сил мало, а враг силен. Лучше избегать встречи с предметами соблазна, чем с неумною самонадеянностью становиться пред ними для борьбы ненадежной.

«Отврати очи мои, чтобы не видеть суеты», молился пророк (Псал.118, 37). Итак, не для чего домогаться смотреть на предметы суеты, на все, что придумывает корысть для легкомыслия забывчивого. Наряды неумного щегольства, пышность роскоши и страсти нечистой, чему тебя научат? Как сохранишь ты не рассеянным ум твой на молитве, если наполнишь его образами мира суетного? Как соблюдешь дух сокрушенный, если после молитвы идешь смотреть на забывчивую веселость мира грешного? Люди мира своею забывчивою жизнью—примеры греха, а не добра; потому бесполезно, если и не вредно, засматриваться на них. Точно тоже должно сказать о книгах, писанных людьми мира. Их книги похожи на их жизнь. Они легки, потому что пусты; они приятны, но для души больной.

Что делать, когда соблазн мира сам стоит пред глазами нашими? Прежде всего не оставлять мысли об опасности соблазна и потому—бояться его. Потом, если нельзя уклониться, старайся смотреть не иначе, как велит евангелие. На прим., что такое одежда пышная? Одежда—траур падшей души: одежда, изысканна искусством, соткана корыстью, а куплена или детским тщеславием или игранием плотской страсти. При таком взоре на одежду конечно не удобно ею тешиться, а скорее надобно плакать о бедной душе, которая тешится ею.

Помните же, братья, как надобно владеть зрением.—Бог света и разумов да озаряет сердца наши для разумения вещей полезных и опасных. Аминь.

30. Слово в день Воздвижения Креста Господня: Христос распятый — Божия сила и Божия Премудрость.

С великим утешением, братья, увидел я в сем месте храм, посвященный страданиям Господа Иисуса. Еще с большим утешением вижу усердие ваше, с каким каждую среду посвящаете вы слушанию акафистного славословия распятому Господу Иисусу. Апостол ни о чем не хотел более знать, как об имени Господа Иисуса и того распятого. «Мы проповедуем, говорит он, Христа распятого, для Иудеев соблазн, а для Еллинов безумие, для самих же призванных, Христа, Божию силу и Божию премудрость (1 Кор. 1,23.24). Свято последование ваше примеру апостола. Ныне вся церковь совершает поклонение кресту Господа Иисуса; тем более чести для вашей любви к кресту Господню, которая, не слабея совершает поклонение и во всякое другое время. Да сохранит в вас благодать Духа святое св. усердие ваше к распятому Спасителю нашему.

При таком расположении вашем вполне уверен, что приятно для вас размыслить о словах апостола, проповедующего о Христе распятом, как о Божией силе и Божией премудрости для званых.

Христос распятый—Божия сила. Как это так? Все дела Божии, при всем величии их, просты и объясняются одни другими. Для нас изумительно, как беспредельный являет творческую силу свою в пределах творившегося мира. Еще более изумительно, как тот же беспредельный являет промыслительную силу свою даже в такой малости, какова птичка, питаемая Им. Но действительность творения и промышления очевидна. Скажешь ли, что недостойно величия Божия являться в позорном виде осужденного на смерть? Но не прежде ли должны сказать, что нет такого величия на земле, которое было бы вполне достойно величия беспредельного? Беспредельная благость Божия—вот что дозволяет беспредельно великому являться в более или менее тесных пределах сотворенного!

Христос распятый—Божия сила. Пусть злоба человеческая довела величие Иисуса до унижения. Но в самом унижении как велик сей униженный! Тот, кто словом воскрешал мертвых и повелевал стихиями, конечно мог, если бы захотел, сойти со креста: но Он свободно остается на кресте. Слышит хулы невежества и страстей: но тих и покоен, как в беседе с друзьями. Терпит муки смерти самой лютой: но лишь один голос исторгается из сердца Его,—голос преданности воле Отца небесного. Тогда, как изнеможенный умолкает Он на кресте, небо и земля подают о Нем голос. Солнце померкло, земля потряслась, камни расселись, завеса храма раздралась сверху до низу, многие из святых воскресли и явились во Иерусалиме. «Воистину Он был Сын Божий», говорили даже язычники—воины, видевшие все это своими глазами.

Но это только начало явлениям силы распятого. Мрак лежит над народами: алтари посвящены гнусностям, Бог истинный забыт, народ избранный мечтает лишь о земном царстве. Кто рассеет эту тьму повсеместную, столько унижающую человечество? Кто даст движенье спасительное мыслям целой вселенной? Ни правители народов, ни мудрецы мира не дают другого сердца человеку. Наставления их могут быть и умны: но движения, производимые ими, ограничиваются воздухом. О Господи! Только Ты можешь вливать жизнь новую в расстроенный грехом организм душевный. «Ели Я не пойду, Утешитель не приидет к вам; а если пойду, то пошлю Его к вам» (Иоан.16.7). Так говорил шедший на крестную смерть. И Он исполнил слово свое. «Любовь Божия излилась в сердца» верующих «Духом Святым» (Рим. 5, 5). И не смотря ни на какие препятствия повлекла мир крестным путем к торжеству освящения и прославления. «Еще раз  Я потрясу небо  и землю, море и сушу», сказал Он через пророка. И сбылись слова Его. Вот все народы в движения: алтари падают, идолы сокрушаются, грехи боготворимые оплакиваются раскаянием. Напрасно воздвигаются гоненья против поклонников нового имени. Костры пламени не гасят пламени любви к Богу, дотоле незнаемому. Имя распятого торжествует над силами империи всемирной. И через кого же? Через простых, палестинских рыбарей, у которых нет ни средств образованности, ни пособий власти. Да, все право имел говорить апостол: «немощное мира избрал Бог, дабы посрамить сильное и незнатное мира и уничиженное и ничего незначащее избрал Бог, дабы упразднить значащее» (1 Кор.1,72,28).

Христос распятый—Божия премудрость. Слово вечное оставило людям слово свое; и мудрые мира, услышав это слово, бросают мудрость свою, чтобы любить мудрость распятого. И как не менять мудрости векового язычества на мудрость распятого, когда в Его мудрости все есть, что только способно возвысить ум человеческий, и ничего нет оскорбляющего чистые начала его, когда в ней решаются тайны бытия человеческого и открываются недозримые тайны Божии! Как не принять и не обнять всею душою той мудрости, которой столько ищет душа и не находит нигде на земле, тогда как видит ее во Христе! Сама душа сказывает человеку, что учение распятого—учение не земное, а послано Отцом небесным. Кто хочет творить волю Его—Отца небесного—тот узнает, от Бога Мое учение, или я сам от себя говорю: так свидетельствовал Христос о своем учении и свидетельство Его подтвердили жизнью и смертью своею тысячи исповедников и мучеников. Мудрость мудрецов мира недоступна для большинства людей и может быть приобретаема только не многими. Учение распятого Иисуса—достояние всех и каждого; оно понятно для не ученого, хотя вместе приводит в изумление людей глубокомысленных; дети и старцы, мужи и жены, богатые и бедные, образованные и необразованные—все находят в нем нужное для вечного спасения; всем подает оно свет животворный, как для всех светит солнце, как для всех благ Отец небесный.

Христос распятый—Божия премудрость. Враги делали дело своих испорченных сердец: но они не видели, что были орудиями премудрых советов вечной любви Его к нам. Не примечали, как устрояемый руками их крест, в тоже время устроялся волею самого распявшегося на нем. Если бы они, по примеру рассудительного разбойника, пересмотрели свои дела, а не чужие, чувствовали свою виновность пред правдою Божиею: то из глубины души воскликнули бы вместе с разбойником: «помяни нас Господи, когда приидешь во царствие Твое». Поверглись бы в благоговение пред беспредельною любовью Божиею, избравшею столько же мудрое, сколько и великое средство к спасенью нас грешных. Зачем думать, что беспредельное могущество Божие не имело иных путей к спасенью людей, кроме смерти Сына Божия? Но надобно быть слишком ограниченным в смысле, чтобы не понимать, как избранный беспредельною волею Божией путь сообразен с премудростью Божией. Надобно было удовлетворить беспредельной правде Божией и она удовлетворена крестным подвигом—смирением вечного Сына Божия. Надобно было, чтобы удовлетворенье принесено было человеком, и оно принесено Сыном человеческим. Первый грех открылся в людях мечтательною надеждою быть, «яко боги» для его уврачевания является, беспредельное смиренье Сына Божья. Вкушением запрещенного плода совершилось отступление от воли Божией. Страданием пречистой плоти Христовой на древе крестном наказывается это возмущение чувственности против духа.

Истинно во Христе и через Христа—Божья премудрость. Христос Божья сила и Божья премудрость для «званных». Отчего же не для всех? Ужели он не желает являться всем и каждому, не желает быть познанным всеми? Ах! Он всеблагий благоволил явить всем славное лицо свое, для их просвещенья и блаженства. Но не все желают видеть лицо Его. «Званные» суть те, которые душою и жизнью отвечают на глас Божий, призывающий их к спасению вечному; это те, которые, будучи внимательны к званию Божию, слушают и изучают всею душою свидетельства неба о Христе и потому познают Христа. Апостол свидетельствует, что Христос распятый—соблазн для иудеев и глупость для еллинов. Отчего это?

Для иудеев Он соблазн, оттого что занятые землею, они желали видеть в Нем только земного царя, который осуществил бы надежды их на их земное счастье, между тем Он не доставил им ни славы, ни могущества великого народа. Еллинам казался Он глупостью оттого, что они искали только суетной, пустой, диалектической мудрости, забавлявшейся словами, а не искавшей истины Божьей.

Страшно считать Христа Господа соблазном. Но наперед надобно страшиться расположений, которые не заметно, но с силою, вовлекают в это положенье. Не покоятся ли надежды многих из нас, как и надежды иудеев, только на земле? Не на земле ли только многие желают пользоваться всеми дарами каких, только ожидают от благости Божьей? Не здесь ли только желают богатеть и наслаждаться радостями и пользоваться известностью? А при таких расположениях могут ли знать и чувствовать, кто таков для нас Христос Иисус? Привыкая ценить все вещи и случаи только по их отношенью к земле, могут ли оценить неземное значенье предметов духовных? Увлекаясь приятностью известности земной, богатства временного, честей здешних, начинают стыдиться убожества Иисусова, становятся холодны к славе имени распятого, теряют и вкус и смысл для величия Иисусова. «Царство мое не от мира сего», сказал Спаситель; это знают христиане. Но как расстаться с блеском земным, который полюбили? Как любить то царство, которого не видят глаза, омраченные землею? Как любить то, от чего далеки душою?

Искать истину дело святое. Но как искать ее? О том уже ни слова, что диалектическая игра мыслей и слов—забава детей. Но и упражнение мыслей истиною, не простирающее, влияния своего на образование сердца и воли—одно крушение духа, вредное особенно тем, что богатством познаний, хотя и бесплодным, пи- дается гордость духа. Когда с знанием не соединяют дел: то являются дела превратные, которыми в свою очередь вызываются знания превратные. Так в злохудожную душу не входит премудрость. Воспитанная знанием бесплодным, гордость дерзко подвергает сомнениям самые священные истины, которых не начинала понимать; восстает против всего не согласного с принятыми мнениями, тогда как эти мнения—произвол. В таком положении истины, сами по себе составляющие источник чистых созерцаний и самых глубоких мыслей, каково искупительное страдание Богочеловека, кажутся чем-то несообразным с самим собою, глупостью, тогда как глупо и гибельно только самое настроение души.

Распятый Спаситель наш! Дай нам до последнего издыхания искреннею душою, самою жизнью нашею, исповедовать Тебя как Божию силу и Божию премудрость. Аминь.

The post Филарет Черниговский. Слова, беседы и речи. Отд.1. Слова и беседы на праздники Господни. appeared first on НИ-КА.

(Озвучено Никой)
1. Слово в неделю мытаря и фарисея: не осуждай ближнего
2. Слово в неделю Мясопустную: о страшном суде Божием
3. Слово в неделю Сыропустную: призывание к оплакиванию самих себя

4. Слово в четверток первой недели Великого поста: о покаянии.
5. Слово в пяток первой недели Великого поста, на утрени: о исповеди
6. Слово в понедельник первой недели поста: о святости поста 

7. Беседа I. На притчу о блудном сыне, во вторник первой недели поста
8. Беседа II. О блудном сыне, в среду первой недели поста (Лк.15, 17-20)
9. Беседа III. О блудном сыне, в субботу первой недели поста (Лк.15, 21-23)
10. Беседа IV. О блудном сыне, в первую неделю поста. (Лук. 15, 25-32)

11. Слово в неделю православия, в начале обряда православия: о значении церковного суда.
12. Слово в неделю Православия: о необходимости приобщаться Святых Таин.

13,16,17,20. Беседы на Псал. 50 во 2-5 неделю поста (ссылка)

14. Слово в неделю вторую святого поста. Слово о зависти.

15. Беседа в третью неделю поста. «Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее» (Марк. 8, 35).

18. Слово в четвертую неделю Великого поста. О памятовании смерти.

19. Беседа в неделю пятую Великого поста. (Мк. 10, 35-45)
21. Беседа в пятую неделю поста, на литургии, о жизни св. Марии египетской
22. Беседа в пятую неделю поста. На литургии, о том же: о жизни св. Марии Египетской 

23. Из сборника Отд.1. Слова и беседы на праздники Господни Три слова на Великий пяток (ссылка)

1. Слово в неделю мытаря и фарисея: не осуждай ближнего.

«Я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь» (Лук. 18, 11).

Так говорил фарисей.

Если верить фарисею, то он был человек очень порядочный, даже такой, каких не скоро найдешь. По словам его, он гнушался многих пороков, которых не гнушаются многие, не любил неправды, не любил присвоять чужое, не любил дел плоти. Мало того, — он не только не поблажал похотям плоти, но еще старался умерщвлять ее. Пощуся, говорит он, двакраты в субботу, т. е. два раза в неделю, чего не требовал и закон. Он не только не брал чужого силою или обманом, но отдавал свое в пользу храма. Десятину, — говорит он — даю всего, что приобретаю. Мало ли это, часто ли это встретить можно: десятую долю из своей собственности жертвовал Господу?

Не смотря на все это, фарисей унижен на Божием суде пред мытарем. Не смотря на все это, безответный, смиренный мытарь оправдан, а фарисей осужден. «Сей пошел оправданным в дом свой более, нежели тот».

Отчего это? За что осужден фарисей? — За то, что гордо осуждал других. «Я не таков, как прочие люди, или как этот мытарь», — говорил он. Он не только возносил себя пред другими, но злословил мытаря, порицал мытаря с гордостью.

Поучимся, братия, не осуждать других, поучимся тем более, тем внимательнее, что с нынешнего дня св. церковь начинает приготовлять нас к воздержанию духовному и телесному и, начиная приготовление, предлагает нашему вниманию фарисея — строгого судью дел чужих.

Тогда как вопль развратных жителей Содома и Гоморры дошел до престола небесного, призывая мщение на них: послано ли тотчас мщение Господом? Нет. Господь милостивый и правосудный говорит: «сойду и посмотрю, точно ли они поступают так, каков вопль на них, восходящий ко Мне, или нет; узнаю» (Быт. 18, 21). Сердцеведче Господи! Ты ли не знаешь, что отягченная грехами содомскими земля не напрасно возносит к престолу правды вопль свой? Братия! Он знает все, не только, что сделано, но и что сделают, или что способны сделать люди. Но — Он показывает нам, что никакое око не в состоянии заметить в судах Его строгость излишнюю, но всегда может, всегда должно видеть, что суд Его одушевлен всею снисходительностью любви праведной. Видите, как осуждению Его предшествует внимательное рассмотрение дел, как замедляется приговор Его строгою поверкою дела с законом, как видно желание не отягчить, а облегчить участь виновного. Так поступает с нами грешными Господь наш! Так поступать должны и мы в отношении к другим. Так и поступает человек с совестью доброю, чистою, святою. Если и призовут его свидетельствовать о проступках другого: не иначе, как с неохотою, с сожалением станет он говорить о грехе другого: он будет говорить только о том, о чем спрашивают его, показывать будет только то, что знает он, что, наверное видел, или наверное слышал; не только не допустит он до души и слов своих — досады, преувеличения, злости, но он страдать будет внутренне за другого, будет томиться желанием, чтобы не обвинен был обвиняемый. А ты, брат мой, как поступаешь, рассеивая пересуды и злословия? Ты говоришь о ближнем, когда никто тебя не спрашивает, обвиняешь его, когда никто тебя не вызывает на то; рассказываешь то, чего не знаешь, рассказываешь с гордою уверенностью в себе, тогда как эта уверенность — плод одной легкомысленности; говоришь всего чаще то, чего совсем не бывало, говоришь только то, что слышал, но не видел; и говоришь с язвительною злостью. Какая несправедливость черная!

Если уже принял ты на себя, брат мой, дело судии над совестью другого: тебе надлежало бы подумать о законном производстве суда. А как поступаешь ты? Не выслушав ни свидетелей, ни сторон — защищающей и обвиняющей, без исследования, без очной ставки, не имея другого доказательства, кроме вестей и слухов, ты судишь так смело, осуждаешь так решительно. Одумайся. Ты говоришь: «мне сказано то и то, я ничего не выдумал». Пусть так! Но достойны ли веры лица, которых слова ты повторяешь? Можешь ли ты, положа руку на сердце, сказать: «они ничего не прибавили, они не обманулись, они не были обмануты, они никакою страстью не были заняты, когда говорили то и другое»? Можешь ли свидетельствовать все это пред Господом? Нет! Как же ты, жалкий человек, взялся быть судьёй другого, когда не в состоянии ничего доказать на него?

Но позволь спросить тебя, брат мой, кто дал тебе право быть судьёй над другим? Господь Иисус прямо запрещает тебе судить ближнего: «не судите, да не судимы будете» (Матф. 7, 1). Апостол Христов дал заповедь оставлять дела человеческие будущему суду Христову: не судите никак прежде времени, пока не придет Господь (1 Кор. 4, 5). Откуда же взял ты право осуждать другого? Какой пророк облек тебя этим правом?

Един есть законоположник и судия — Господь Бог, творец и промыслитель наш; Его мы все; Им дан для всех закон; Ему принадлежит и право судить всех. Итак, ты присвояешь себе право Божие, похищаешь честь Божию. Как это дерзко! Как это нагло! Ближний — не подсудимый тебе, он брат твой; как брата, обязан ты любить его, защищать его, щадить его, а не язвить насмешкой и бранью. В обществе братском один брат учится от другого добру. Мы можем, мы должны изучать жизнь других, для собственного назидания: но это не то значит, что осуждать других. Смотри на душу брата, как на живую книгу; читай и изучай эту книгу. Но помни, что сочинитель этой книги — Всевышний, которого каждая мысль, каждое дело — предмет благоговейной хвалы и изумления для сонма ангелов. Страшись презирать то, что хранит Бог. Что касается до дел и жизни брата, повторяй в душе чаще: Судия над ним, как и надо мною, — Господь. Кто ты, осуждающий чужого раба? Перед своим Господом стоит он, или падает. А ты что осуждаешь брата твоего?  Все мы предстанем на суд Христов (Рим. 14, 4. 10).

Над кем предоставлено тебе право суда? «Испытывайте самих себя, в вере ли вы; самих себя исследывайте» (2 Кор. 13, 5). Вот предмет, о котором и можешь и должен судить ты со всем вниманием, со всею строгостью. Здесь ты можешь, если угодно, сыпать и насмешки едкие, и укоризны жёсткие. Сколько пищи остроумию твоему! Другое дело — судия начальник, наставник, родители. Самое звание обязывает их рассматривать и ценить поступки подведомых им лиц. Но и тем надобно смотреть за собою, как бы не допустить чего-нибудь более, чем дозволяет звание. Иначе: «Каждый да испытывает свое дело» (Гал. 6, 4). Каждый из нас должен дать отчет за себя Богу, и какой строгий, какой полный отчет! Надобно же приготовиться к отчету. Что ж? Поверял ли ты себя? Смотрел ли в глубину души твоей? Обозрел ли, обсудил ли себя по строгой правде? Придется же показывать все тайные движения сердца твоего — и злость, и зависть, и желание чужого, и похоти, — все и темное и грязное. Известны ли тебе все тайны твои? О, Боже мой! Что мы делаем? Мы для себя — чужие, а чужие — предмет неутомимого суда нашего. Своя душа и слепа, и бедна, и покрыта ранами. А мы занимаемся чужими делами! О, Господи! даждь ми зрети моя согрешения и не осуждати брата моего.

Как нам быть судьями ближнего? Душа наша может быть известна нам: а как знать нам, чтó в душе брата нашего? Мы судим других по наружности, и грубо ошибаемся. Фарисей судил и осуждал мытаря по званию его, а оказалось, что сердечное смирение мытаря перевесило все посты фарисея. Закхей был старшина мытарей, и народ роптал на Господа, «что Он зашел к грешному человеку» (Лк.19,7); а Закхей так оказался велик духом, что привлек благодать не только на себя, но на целый дом свой. Самый близкий и самый печальный пример ошибочного суждения людского представляет тебе, христианин, суждение иудеев и эллинов о кресте Спасителя твоего. Не соблазнялся ли этим крестом иудей, не насмехался ли над ним язычник, тогда как в кресте Божия сила и Божия премудрость? (1 Кор. 1, 24). Люди судят о намерениях по внешности? Но грех, лишь только явился на свет, придумал способы закрывать себя самою красивою одеждою. Оттого и случается, что думают видеть ангела светлого, а на деле это — сатана темный. Судят о глубине душевной по поверхности? Какое легкомыслие! «Ибо кто из человеков знает, что в человеке, кроме духа человеческого, живущего в нем?» (1Кор., 2,11). Бывает, что и сам человек не все знает, что приготовило его к такой, а не к другой решимости. Благодать Божия движет сердцем, не всегда сказываясь сердцу, еще менее людям. Очень возможно, что тогда, как презираешь ты в человеке то, что видишь, в незримой тобою глубине души его это имеет другое значение. Одно и то же дело в одном положении может быть извинительно или похвально, в другом преступно или едва простительно; одно и то же дело может иметь и произвольные и непроизвольные побуждения, и чистые и нечистые намерения. Как же брать на себя судить и осуждать другого, не зная другого? Ты осуждаешь брата за проступок, тогда как дело брата, быть может, есть следствие одного только недоразумения, или оскорбляет одно приличие, но не закон, или, если и есть проступок, но уже прикрыт смиренным раскаянием, как проступки мытаря. За Спасителем следовал на распятие разбойник. Но через час этот разбойник был исповедником Христа, и послан Господом в рай. Что если презираемый мною грешник повторяет в глубине кающейся души молитву благоразумного разбойника? Как тяжек будет грех мой!

Откуда происходит страсть злоречить и осуждать другого? Что заставляет нас говорить о других худо? Когда язык покрыт желчью: это признак, что желудок расстроен. Когда язык говорит дурно: верно, расстроена душа. Чем же? Гордостью, самолюбием, братия! — Самолюбию приятно считать себя выше других; самолюбию приятно думать, что другие становятся ниже нас, самолюбию приятно так думать, приятно так и говорить о других. Потому-то с удовольствием выставляют на вид ошибки других. Унижая других, возвышают себя. Видите, как болезнь души обнаруживается на языке. И какая болезнь! Болезнь самая опасная, болезнь столько отвратительная для Господа, — гордость. Ты говоришь: «я не считаю себя лучше других: но мне не хотелось бы, чтобы упрекнули меня в таком же деле». И думаешь, что оправдался? Совсем нет. Кто заботлив о том, чтобы не казаться худым, а не о том, чтобы не быть худым, — не о том, чтобы не допускать до души несправедливости ни пред Богом, ни пред ближним: не дурное ли самолюбие живет в том? Ты не считаешь себя лучше других: но верно не считаешь себя и хуже других; а это что, как не гордость? Посмотри ближе на себя. Ты любишь навык находить в себе все хорошее, а в других дурное, извинять свои проступки и ничего не щадить в другом. В глазу другого заметен тебе и сучек; а в своем не чуешь и бревна. Что это, как не гордость? Гордость наша бывает лукава. На людей, сделавших большое преступление, она не обращает едкого взгляда; напротив готова сожалеть о них; ах, как несчастен он, говорит она. Отчего эта доброта? Оттого, что не хотят идти в сравнение явно дурными людьми, оттого, что сострадание к участи людей признается за признак доброй души. За то, никакой нет пощады обыкновенным слабостям.

Гордость является подчас и с синим лицом зависти. И вот тогда новая мука счастливому ближнему. Заслуги ближнего бросают тень на честь другого, его добрая слава в тягость другому, его светлые качества открывают своим светом тёмные пятна других. И — досада волнует желчь, злость кипит в душе, как в аду, счастливого соседа готовы растерзать. Как, почему, отчего так счастлив он? Он вовсе не таков, как кажется, он совсем не тот, чем видят его. И — начнут описывать! Сохрани вас Бог попасть, когда-нибудь на этот язык проклятый. Он припишет вам такие намерения, которых вы никогда не имели, покроет поступки ваши такою гадкою краской, что вам станет тошно. Это низко, сатанински низко, но таково дело злобной зависти!

Не многим лучше становятся, когда тщеславие заставляет судить и пересуждать других. А это бывает, и очень часто. Тщеславию хочется блеснуть чем-нибудь, хочется приятным быть в беседе, забавлять общество остротою, занимать других собою. Но как это сделать? Поострить над собою, на свой счет? Это не значило бы прибавить себе блеска. Для других предметов не достает как-то остроты, или точнее, смысла. Лишь заговорит и — видят, что скучен и пошл. И вот ближний стал жертвою страсти. И Боже мой, откуда является ум, которого не достает на другие вещи! А если случатся три, четыре остряка; тогда прощай доброе имя брата. Едва брошен первый камень в него, — как посыплется град насмешек язвительных, укоризн самых едких и злых. Извини, слушатель мой, что назову эту забаву бесовскою.

Мутен, черен, грязен исток, откуда выходит страсть судить других. Но ищи, сколько хочешь, — лучшего не найдешь. Потому-то сказал апостол: язык злоречия полон яда, и есть скопище неправды (Иак. 3, 6. 8).

Братия! будем внимательны к себе самим, к своим грехам. Тогда не будем осуждать других; — тогда не достанет на то и времени, не достанет и охоты. Тогда окажется, что много надобно сил, чтобы нести свое бремя; тогда научимся лучше ценить и других. А — что всего выше: смиренным Господь дает благодать, — подаст и нам грешным. Аминь.

1846 г.

2. Слово в неделю Мясопустную: о страшном суде Божием

Святая церковь посвящает настоящую неделю воспоминанию последнего суда Божия. Заботливая о нашем спасении, она желает пробудить в нас раскаяние в грехах наших и подкрепить слабое усердие наше к подвигам спасительным. Последуем ее голосу. Выслушаем слова Божии о суде великом, о суде страшном. Подвигнем сердце наше к сокрушению. О, как велик сей день — день греха и отмщения Божия!

Пусть не обольщают себя мечтами, пусть не питают в душе греха своевольными помышлениями о несбыточности грозного — будущего. На пагубу себе говорит своеволие: «где есть обетование пришествия Его»? Неверно слово человеческое, но верно слово Божие: придет день страшного явления Христова, день откровения суда Божия, день великий, день последний, после которого не будет дней (Рим. 2, 5; Матф. 13, 40. 49). Пусть не спешат грешить, а поспешат каяться. Жизнь — поле, где растет пшеница, растут и плевелы. Не вырывают плевелов по осторожному снисхождению. Придет время жатвы, тогда не пощадят плевелов (Матф. 13, 39-40). Не медлит Господь исполнением обещания: Он только терпит и ждет, не придут ли люди в себя, не одумаются ли, не решатся ли оплакать грехов своих горькими слезами раскаяния? Будет суд. Бог сказал о том. Небо и земля пройдут мимо. Не прейдет слово Божие. Пророки Божии возвещали о суде всеобщем (Ис. 34, 1-6; 66, 16-21; Иоил. 3, 7-17; Дан. 7, 9-10; Мал. 3, 14-18). Псалмы поют о суде вселенной: Той судити имать вселенней в правду (Псал. 9, 9; 93, 23). Апостолы проповедывали: всем явитися нам подобает пред судищем Христовым (2 Кор. 5, 10). Сам Сын Божий, столько полный любви и милости к нам, повторял много раз: приити имать Сын человеческий во славе Отца своего со ангелы своими: и тогда воздаст комуждо по деянием его (Матф. 16, 27; 10, 15).

Страшен будет сей день для всех, страшен особенно для отвергших Христа или неисполнивших верности своей Ему. Кто будет судиею на том суде? Господь наш Иисус Христос — Он, Который пролил за нас кровь Свою, вытерпел столько мук за грехи наши, чтобы мы более не жили для греха, — Он, которому обязались служить мы от купели до гроба. О, как страшно будет предстать пред Него нам, столько неблагодарным к Нему! Каково бы то ни было явление Его, оно уже само по себе будет грозно обличать бесчувствие христиан. Тогда явится знамение Сына человеческаго на небеси: и тогда восплачутся вся колена земная (Матф. 24, 30). «Они воззрят на Него, Которого пронзили» (Иоан. 19, 37; Зах. 12, 10).

Пришествие Господа Иисуса на суд будет уже не то, что пришествие Его на землю для спасения нашего. Оно будет величественное и грозное, так что смятенная ужасом вселенная примет новый вид. Сын Божий явится, окруженный сонмом ангелов, в полном величии славы Сына Божия. Узрят Сына человеческого, грядуща на облацех небесных с силою и славою многою (Матф. 24, 30), во славе Отца своего со ангелы своими (Матф. 16, 27). И видех, говорит тайновидец, престол велик был, и Седящаго на нем; от лица Его бежали небо и земля, и не нашлось им места (Апок. 20, 11). Цари земные и вельможи, наравне с последними рабами, с ужасом и воплем обратятся к горам и камням, и возопиют: падите на ны и покрыйте ны от лица Седящаго на престоле, и от гнева Агнча: яко прииде день великий гнева Его, и кто может стати (Апок. 6, 16-17). Други мои! Может ли мысль обнять славу Бога, являющагося в грозной правде своей? Может ли сердце тесное вместить весь ужас, которым дрогнет вся вселенная от явления сей славы Беспредельного? Покайся, омойся слезами, бедная душа моя; обратися ко Господу Богу твоему, да правда сокрушенной веры поддержит тебя бедную в день гнева и откровения суда Божия.

Какой суд! Какой всеобъемлющий суд! От земли до ада область его; от людей до духов отпадших все явятся выслушать последнее изречение о вечной, непеременяющейся вечности (Иуд. ст. 6; 1 Кор. 6, 3). Живые и мертвые, язычник и иудей, верующий и неверный, — люди всех времен и всех стран предстанут дать ответ в делах своих (Матф. 25, 22; Рим. 2, 6-12; Деян. 10, 42; 17, 31). Как много здесь между нами таких, которые согласятся лучше умереть, чем вынести обличение в грехе пред подобными себе! Какой же ужас поразит этот лицемерный стыд, или точнее, это нечестивое самолюбие, когда пред целою вселенною откроются дела темные? Смирись, бедная душа моя, открой искренно посреднику между тобой и Богом грехи твои, чтобы не подвергнуться тебе позору всемирному.

Содрогается сердце, трепещет внутренность, когда представим, что там обнаружены будут все тайные и явные дела наши. А это будет, несомненно будет. Предметом суда будут все дела наши, добрые и худые, да приимет кийждо, яже с телом содела, или блага, или зла (2 Кор. 5, 10), и каждому воздастся по делам его (Рим. 2, 6). Злость, обман, ненависть, гнев, хищение, пьянство, нечистоты плотския, гордость, тщеславие — все будет предано позору. Сколько льется из уст наших слов праздности! Их принимают даже за милыя шутки. Там не так будут смотреть. Там, за каждое слово праздное, придется давать ответ (Матф. 12, 36). Все тайные мысли, все тайные намерения, все движения сердечные, все желания, бережно хранимые от глаз другого, все будут открыты, как бы они ни были черны, как бы ни были грязны, все подвергнутся обличению и суду. Приидет Господь, Иже во свете приведет тайная тьмы и объявит советы сердечные (1 Кор. 4, 5). Как не плакать, как не рыдать нам о такой ужасной, угрожающей нам будущности? Сколько лицемерия скрывается здесь в наших делах! Сколько притворства, сколько лукавства в замыслах! Гнусные дела прикрывают самою красивою наружностью, и за цену нечестия сердечного покупают одобрение людей. О! там снимут с дел и намерений наших эту маску нечестия, и их гнусность откроется в точном, безобразном их виде. Там откроется, что эти моды времени, эти наряды изысканные — не только суета, но и грязные следы грязных похотей сердца. Отец неразумный! мать легкомысленная! сын века забывчивого! товарищ рассеянный! Сколько вы сеете соблазнов на пагубу сердец! сколько уроков нечестия даете вы душам незрелым и неосмотрительным. О! остановитесь. Жена суетная! понимаешь ли, видишь ли ты, что твои уборы, твоя роскошная одежда, твоя красота придуманная — сеть человекоубийцы диавола, если не по твоему намерению, то по твоему легкомыслию. Как ты будешь отвечать там за погибель душ соблазнившихся, от твоего ли намерения, или от твоего легкомыслия? Иже аще соблазнит единого малых сих, лучше ему, если бы повешен был на шею его жернов, и он потонул в море (Матф. 18, 6). Настанет время, — ангелы Божии соберут вся соблазны и творящих беззаконие, и ввергнут их в пещь огненну (Матф. 13, 41-42). Сокрушайся, душа моя, пока есть время небезплоднаго сокрушения, сокрушайся о всех дарах, которые приняла ты от благодати Божией и растеряла! Грозный ответ отдашь ты за таланты, вверенные тебе. О! горе мне грешному, приявшему так много и от промыслительной руки Божией, и от благодати Христа моего Иисуса. Что принесу, что возвращу Тебе, Владыко мой щедрый! Леность моя и нерадение держат меня на покойном ложе греховном, в праздности и суете. Горе мне, осквернившему чистую одежду крещения! Сколько раз, Владыко мой, возбуждал Ты меня к покаянию и болезнями телесными, и скорбными встречами жизни! Едва просыпался я от сна моего, как опять засыпал Спасителю мой! прежде суда Твоего страшного, обрати сердце мое к Тебе — Богу моему, не отрини мене уклоняющегося от Тебя, не остави мене, оставляющего Тебя, Боже Спасителю мой!

Не думаете ли, други мои, что там затруднятся испытанием всех дел и всех народов земли? Тайновидец говорит нам: И видех мертвецы малые и великие, разных состояний, стояща пред Богом, и книги разгнушася, и ина книга отверзеся, яже есть животная: и суд прияша мертвецы от написанных в книгах по делом их (Апок. 20, 12). Что это за книги разогнутые, по которым судятся мертвецы? Что за книга иная, называемая книгою жизни? Это — знаки всеведения Божия, не имеющего нужды в книгах, для которого известны все наши дела. Всегда праведный и всеведущий — Он строго отличает дела праведников от дел грешников. Всегда благий — Он не оставляет без внимания ни одного подвига повиновения Его воле, не сокрыта от Него ни одна слеза раскаяния, известна Ему чаша студеной воды, поданная во имя Его; Он уже назначил награду жизни любящим Его. Но, увы! Как не много праведных, как много неправедных значится в Его праведном всеведении. Первых одна часть, одна книга; последних много частей, много книг. По сему-то всеведению, праведному и благому, Он будет изрекать последнее решение о вечной участи людей и племен. И совесть каждого покажет там каждому дела его. Если она здесь у нас темна, если здесь многое забывает, многого не досматривает, омрачаемая страстями и суетами: там просветится. Свет правды Божией рассеет мрак ее. Приидет Господь, Иже во свете приведет тайная тмы, и объявит советы сердечныя (1 Кор. 4, 5). Озаренная сим светом совесть покажет нам все ряды прошедшего, ряды мыслей, движений, желаний и дел. Не забудьте еще: тогда как настает великая жатва для поля дел мира, — жателями будут ангелы, которые отделят плевелы от пшеницы, нечестивых от благочестивых.

Пробудимся — спящие в грехах, восстанем от сна самоугождения, да осветит нас Христос, прежде того страшного озарения правдою (Ефес. 5, 14).

Как строг, до какой точности справедлив будет суд последний! Если Господу все известно, если Он столько же справедлив, сколько и мощен: то как грозен будет суд Его! В пламенеющем огне совершит Он отмщение над незнающими Его и непокоряющимися благовествованию Господа нашего Иисуса Христа (2 Сол. 1, 8). Не будут смотреть там на лица: Судия будет святый и праведный (Рим. 2, 11). Никто и ничто не защитит нас на этом суде, — ни друзья, ни сродники, ни те, которым льстили мы в надежде на силу их: каждый из них за себя будет отвечать (Ефес. 6, 9). Повелитель народов будет стоять там, как и последний подданный, в трепетном ожидании приговора. Там каждый будет значить столько, сколько значат его добродетели. Мы привыкли покоить беспечность свою надеждою на благость Божию. Там сретим одну правду, — она отличит в нас святую надежду от надежды беспечной и хульной. Откроет нам и меру сил наших, и меру немощей наших; примет в расчёт меру способов, и нищету нашу. Горе и беда всякой души, делающей зло, но прежде иудею, потом еллину (Рим. 2, 9), — прежде христианину, потом незнающему Христа. Много взыскано будет с меня несчастного, которому дано больше, чем другому (Лук. 12, 47-48).

Други мои! смотрите же за собой, чтобы сердца ваши не отягчались объедением и пьянством и заботами житейскими; бдите во всякое время и молитесь, да сподобитесь избежать всех сих будущих, и предстать пред Сына человеческого (Лук. 21, 34-36). Не дано нам знать, когда настанет страшный день: но то открыто, что он несомненно настанет, — и мы все предстанем судищу Христову. Запасемся же елеем добрых дел, чтобы светильники наши не погасли тогда, как негде будет взять елея (Матф. 25, 7).

Припадаю к Тебе, Господи мой Иисусе Христе, Сыне Бога живаго! Не воздай нам по делам нашим, и да не прогневают Тебя дела наши. Помилуй нас по милости Твоей; даруй узреть Тебя в мире и веселии, хотя бы в числе самых последних рабов Твоих, к славе Твоей и единосущнаго Тебе Отца и Святаго Духа. Аминь.

1845 г.

3. Слово в неделю Сыропустную: призывание к оплакиванию самих себя

«При реках Вавилона, там сидели мы и плакали» (Псал. 136, 1).

Так говорят несчастные пленники — иудеи, лишившиеся любезного, священного отечества. Как листья плакучей ивы, склоняясь над реками Вавилона, вздыхали и плакали они о родном Иерусалиме. Гордые враги, смеясь над несчастными, говорили им: воспойте нам от песней сионских. Как нам петь, отвечали, песнь Господню на земле чужой? Песни родины, песни Господу, прилично ли петь на земле неродной? Полный грустью горькою, скорбью неотразимою, каждый давал обет неизменной памяти о Иерусалиме дорогом: «Если я забуду тебя, Иерусалим, — забудь меня десница моя; прилипни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя, если не поставлю Иерусалима во главе веселия моего» (ст.5-6). Что значит, братия, что церковь в эти недели повторяет нам плачевную песнь пленников вавилонских? Ужели это с тем только, чтобы напомнить нам о былом иудеев? Правда, это былое было горько, слишком горько. Но какая нам нужда до чужого прошлого, если оно прошло и не касалось нас? Нет, не об иудеях заботится мать наша — св. церковь, а о нас — детях своих. Нас призывает она плакать, о себе плачем пленников вавилонских.

Кто мы на земле этой? Что значит для нас мир? Вся тварь воздыхает, стонет, ожидая свободы чад Божиих. Бури разрушительные, землетрясения, разрывающие горы и города, голод, язвы — это стоны природы. Земля — кладбище; смерть и смерть на каждом шагу! Куда ни оглянись, везде горе, везде скорби. Сколько бед, сколько болезней, сколько смертей! Но это — не все. Кому нравятся скорби? Кто может любить скорби? Мы плачем, мы стонем под тяжестью бед, которыми гнетет нас мир. Но, есть беды в мире, которых не только не боятся, но которые считают за счастье, которые любят, за которые отдают всю жизнь свою и губят себя на целую вечность. Что значит мир в глазах миллионов? Им не нарадуются. От него приходят в восторг. Но не таков суд Божий о мире. По суду Божию, мир — Вавилон великий, «мать блудницам и мерзостям земным» (Апок. 17, 5). От мира сего — все, еже в мире, похоть очей, похоть плоти, гордость житейская (1 Иоан. 2, 16). Сын мира не слышит, не чувствует, не хочет знать голоса святого о мире. Вихрь света, блеск золота, обольщения честей, сласти похоти увлекли его, обаяли ум его. Ни о чем не думая, спешит он напиться вод Вавилона до сытости. Ах! пусть остановится, пока есть время. Суд над Вавилоном — над миром грешным изречен и — не переменится. Блага, которыми утешается мир, — цветы погребальные, украшающие путь к погибели. Радости его отравлены ядом греха. Свет обольстителен? Но в том-то и пагуба его. Сколько беззаконий оправдано судом света! Сколько нечестия в его взгляде на жизнь людей! Дела самые преступные, низкие, гнусные скрашены именами слабости невинной, греха простительного. Чтобы жизнь веселая была еще веселее, чтобы жизнь беззаконная была еще беззаконнее, мир составил свои законы, при которых забыт не только Христов закон самоотвержения крестного, распятия похотей плоти и духа, но иногда забываются и внушения естественной совести. Горе тебе, Вавилон великий — мать мерзостей! Как нам не плакать на реках Вавилона — мира пагубного? Он так настойчиво, и так незаметно для нас ловит души наши в погибель. Сколько веков проповедуют нам: «Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей» (1 Иоан. 2, 15)? А люди, как и прежде, любят губящий их мир. «Отврати очи мои, Господи, еже не видети суеты. Достави рабу Твоему слово Твое в страх Твой» (Псал. 118, 37-38). Плачь, грешник, пока есть время. Время летит и уносит с собою спасение от Вавилона. Оплакивай и радости и горе твое. Оплакивай радости: в них много безумия, ужасающей погибели; оплакивай горе: в нем много малодушия непростительного.

Плачь, грешник, странствуя вдали от родины, от небесной отчизны твоей. Где наше отечество? Где наш Иерусалим? Люди так полюбили мир, что позабыли о своей родине. Как это ужасно, особенно для христианской души! Она искуплена кровию Сына Божия не для мира, а для вечности. Где наша родина? Там — на небе: «ибо не имеем здесь постоянного града, но ищем будущего» (Евр. 13, 14). И, о, когда бы мы искали его, как искали все праведники! Как велика потеря наша — потерявших нашу родину! Если бы богач вдруг лишился всех сокровищ своих: потеря его ничего не значит с потерею неба. Соберите все земные потери, соберите все несчастия времени: они ничего не значат с потерею небесной отчизны. Плачут о потере чести; плачут о потере какого-либо золота, плачут о потере родных по плоти. Что значит этот плач? Детский плач! То ли дело, что мы странствует вдали от небесного Отца, изгнаны от Его пресветлого лица? Мы потеряли то, без чего и богачи света, и славные, и умные мира так бедны, так ничтожны, как нельзя более. О чем ухо не слыхало, чего глаз не видел, что на сердце человека не всходило, чего ум представить себе не в состоянии, — таких благ, таких сокровищ, таких радостей лишились мы, изгнанные из вечной родины. Дети, удалённые от родителей, обливаются слезами. Как же нам не обливаться слезами горькими, — нам, которые удалены от истинного Отца нашего? Чем стала душа наша, вкусив первый грех? Она была прекрасна, как образ самого Бога. А теперь? Гнусна и безобразна. Невинность, правота, помыслы высокие и чистые потеряны. Грех покрыл ее струпами страстей. Безобразен вид мертвеца: гораздо хуже душа грешная. Красота, ткани, камни, уборы разорительные — ты думаешь — красят душу? Золотят гроб, — еще хуже: увеличивают безобразие, умножая струпы души. Услышь, Господи, молитву мою и внемли воплю моему; … ибо странник я у Тебя [и] пришлец, как и все отцы мои. Не скрывай от меня заповедей Твоих (Псал. 38, 13; 85, 1; 118, 19). Плачь, грешник, потеряв небесный Иерусалим твой. Повторяй обет святой пленного иудея: «Если я забуду тебя, Иерусалим, -забудь меня десница моя».

Кто мы на этой земле? Пленники плоти, рабы греха. Примечаем ли мы, что, когда хотим сделать что-нибудь доброе, то это для нас крайне трудно? Отчего эта трудность? Отчего эта неохота, эта леность делать доброе? Ужели это естественно? Быть не может. Горе нам грешным! Греху служим мы от юности; во грехах рождены мы. Вдвое горе нам от нас самих. Мы воспитали в себе страсти, и они полновластно владеют нами. Один с молодых лет и до гроба питает в душе страсть к деньгам, другой — злость, тот — суетность мирскую, иной — гордость. По временам приходит нам на мысль вечность, посещает душу, как гость, страх суда Божия. Но, то скажут: ах, теперь не время, — тем и тем заняться надо; то, совершив кое-как молитву, потревожив душу кое-какими воспоминаниями о своих неправдах, принимаемся опять грешить. О, горе нам, грешным! Грехи так овладели нами, что мы стали, как дети слабые и неосмысленные, — боимся отказать в чем-нибудь привычкам нашим. Нам даны были благодатные силы для добра: но мы их расточили или расточаем. Повторяя вчера и ныне грешные мысли, грешные чувства, грешные желания, мы укрепили в душе навык к греху и — ослабили, обессилили благодатную решимость творить закон Божий. Откладывая день за день раскаяние, мы потеряли и искреннее желание каяться. В нас остается чувство добра, воздыхание о добре, да и то слабое, да и то бесплодное, да и то, время от времени, реже открывается. Что жизнь наша? Ряд сует, ряд грехов. Заботы о пище, заботы о доме, заботы по торговле или званию, сменяют одна другую. Таким образом, бессмертная душа наша в постоянной службе тлению. Где же достоинства, по коему человек «не много … умалил его пред Ангелами» (Псал. 8, 6)? Мы «уподобимся животным, которые погибают» (Псал. 48, 13), живем теми же желаниями, теми же наслаждениями, как и они. О, плачь, грешник, — пленник страстей и греха! Омывай слезами несчастный плен свой греховный, моли Вышняго о возвращении тебе свободы чад Божиих. Он не откажет; с любовью примет тебя кающегося и облечет новыми силами для подвига против греха.

Рано ли, поздно ли, нам надобно возвратиться на свою родину. Рано ли, поздно ли, скитальческая жизнь наша по земле кончится. Как же мы возвратимся в дом Отца нашего? С чем явимся пред лице Его? И, во-первых, каков будет наш выход из этой жизни? «Смерть грешников люта» (Псал. 33, 22). И как не быть ей лютою? Совесть, дотоле усыпляемая суетою теперь, когда исчезают суеты, начинает терзать душу грешную. Пред ней открывается геенна, о которой дотоле не хотела она думать. Пред ней открывается вечность с ее муками для грешника, — о чем легкомысленно забывала она. Пред ней — необходимость явиться к Судие грозному и нелицеприятному, которого законы поруганы. О, плачь, грешник, пока не прошло время бесполезных рыданий! Умоляй со слезами Господа о кончине мирной, какова кончина верного христианина!

Иначе, горько будет вступление твое в вечность, еще бедственнее вечная жизнь. Жизнь временная дана тебе только с тем, чтобы искушенный, очищенный страданиями жизни, ты возвратился в дом Отца твоего — как сын умный, с любовью твердою к Господу, с мудростью опытною в добре. Что ж? Каким ты готов предстать к Господу твоему? Где подвиги твои для добра? Где добродетели? Где целомудрие? Где воздержание? Где кротость? Где слезы о грехах? Где борьба со страстями? Какую слабость победил ты в себе? С каким грехом сражался до крови? Не думаешь ли, что так же легкомысленно будут судить о делах твоих там, как судишь ты здесь, или, как судит век лукавый? Там суд не по страстям твоим, а по закону справедливости; не по мнениям людским, а по вечной правде Божией. Там обличены будут все тайные движения сердца твоего, откроют все помыслы гнусные, скрываемые здесь под разными покровами дня и ночи.

И — целая вечность будет вечностью мук грешнику. О, вечность, вечность! Как необъятно продолжение твое! Как неизмерима долгота твоя! Слагаю ряды веков, прибавляю тысячи лет к тысячелетиям и — все это не вечность. И все это не конец мукам грешника.

Отец Небесный, к Которому возвратиться я должен из страны далекой! Укрепи слабого странника на путях заповедей Твоих! Вразуми, утверди меня в страхе Твоем! Подай мне источники слез, да омою ими грехи мои, да, сея со слезами, с радостью пожну плоды мои в вечности! Страх судов Твоих да проникает меня до самого мозга костей моих, рассеивая пред очами моими соблазны Вавилона — мира грешного! Твоя есть сила, Тебе слава во веки. Аминь.

1846 г.

4. Слово в четверток первой недели Великого поста: о покаянии

«Беззаконие мое познах, и греха моего не покрых» (Псал. 31, 5).

Вот пример покаяния — кающийся Давид!

Братия! все мы грешники пред Господом; грехи наши множатся каждый день; каждый день преступаем мы волю Божию, исполняем прихоти сердца, идем вслед за помыслами страстей. Куда же приведут нас грехи наши? Что ждет нас с беззакониями нашими? Что готовит нам беспечное нечестие наше? Или — огонь геенский нам не ужасен? Вечность мук невыразимо-лютых не страшна? Впасть в руки Судии грозно-правосудного — ужели малость для нас? О, как бы это было пагубно! Что-ж? Или же, выход из бездны греха нам закрыт? Прегражден путь к небу? Затворены для нас двери милосердия Божия? Нет! Чего же не достает нам, чтобы спастись нам от грехов? Не достает покаяния, того самого, что было в душе Давида, когда взывал он: беззаконие мое познах, и греха моего не покрых.

Что нужно, прежде всего, чтобы обратиться на путь жизни от пути погибели? Прежде всего нужно увидеть, что мы не там, где надлежало быть нам. Если путник идет не по своей дороге: ему надобно опомниться, сознать, что это не его путь, что путь, по которому он должен идти, совсем другой и — только тогда может почувствовать необходимость возвратиться на свою дорогу. Как нам идти путями спасения, когда не сознаем мы доселе, где ходим, когда не видим, что мы на пути погибели? Как желать нам искренно, пламенно, жизни вечной, жизни по воле Божией, когда доселе не сознали, что живем во мраке грехов, в похотях сердца? Если бы пленные сыны Израиля так же прилепились мыслями и сердцем к Вавилону, как дети Вавилона: стали бы оне плакать о Сионе, лить горькие о нем слезы, стремиться сердцами к родному городу? Горе нам, когда мы остаемся в горьком плену Вавилона, работаем без отдыха страстям и миру погибельному, не думаем о возвращении в Сион небесный и забыли о вечном граде Божием, как будто его нет для нас.

Что может быть страннее — иметь глаза и не видеть грязи на одежде, нечистоты на руках, беспорядка на всем теле? О, Боже мой! куда девалась светлость очей моих? Кто отнял зрение у мысли моей! Весь покрыт нечистотой, — и не вижу нечистоты моей. Все расстроено, все обезображено в душе моей, — и я не вижу расстройства моего. Кто изобразит глубину падения моего? Бессловесному дано видеть земное, — и оно видит землю; а моя душа, которой дано зреть красоты неба, не видит ни небесных благ, ни безобразия земной своей жизни. О, Господи! Ты просвещал очи слепцев, разгонял греховный мрак в душах заблудших; просвети очи сердца моего, да узрю свет заповедей Твоих, и мое погибельное удаление от них!

Братия! Худо мы видим грехи наши. Но будем смотреть на них, и мы увидим более, чем теперь видим; отвратим взор наш от суетного мира, не будем смотреть на предметы мятежных страстей наших; соберем рассеянные мысли наши, остановим, удержим их на одном — на памяти о себе и своих грехах. Если мы решились узнать себя, свои грехи: то необходимо, чтобы на себе самих остановили мы все внимание наше. Иначе, никогда не узнаем мы себя. Как узнать, как рассмотреть себя, когда пред нашими глазами мир с толпою прелестей его, когда мысли наши заняты, наполнены суетами, заботами, впечатлениями земными? Ты, который говоришь, что готовишься принесть исповедь в грехах своих пред Господом, а в тоже время волнуешься заботами житейскими, расчетами по торговле, хлопотами по дому, или помыслами страстей, чтó ты делаешь? Себя ли ты хочешь обманывать, или Бога? Первое безрассудно, последнее страшно. Опомнись! Вот в целом году Церковь назначает тебе несколько дней, чтобы ты собрался с собою, посвятил часы молитвы на обзор дел твоих; а ты и это не многое занимаешь. Бог знает, чем. Мир с его суетами и обольщениями расстроил тебя, рассеял, осквернил душу твою: ужели не довольно того, чтобы бросить его, хотя на несколько часов? О, пагубное ослепление! Беззаконие мое аз знаю, и грех мой предо мною есть выну (Псал. 50, 5). Так познавал себя кающийся Давид. Выну — постоянно, не уклоняясь ни к чему другому, смотрел он на грех свой, — и тогда-то узнал его, как должно было узнать. И беглое ли внимание нужно, когда дело идет о спасении, или погибели души? О! нет, не спеши отклонять взора от греха твоего, всмотрись в него прилежно. Сознал ли в себе грех осуждения? Рассмотри: что такое ты сделал? Взвесь тяжесть греха твоего. Ты увидишь, что восхитил ты себе право Судии всех Бога; будучи грешником, принял на себя лице безгрешного, безумно блуждал мыслию за делами другого и оставил себя самого во власти грехов; гордость, или суетность заставила тебя судить другого, и твой суд оскорбил его, твой суд навел его на грех недовольства тобою, а, может быть, и гнева. Вот как много грехов в одном грехе осуждения брата! Достаточно-ли беглого внимания, чтобы рассмотреть и обсудить несчастную плодотворность, одного греха?

Ты сказал мыслью или словом: грешник я, — и тем доволен и тем кончил исповедь. Нет, исповедь еще не кончена, даже и не начата. Подумай. Ты не доволен был бы судьёй, если бы он не с полным вниманием вошел в дело преступника; ты сказал бы: суд строгой правды требует, чтобы судья силою законов побудил преступника изложить все обстоятельства преступления, открыть место, время, побуждения, соучастников преступления; ты сказал бы: это необходимо, — обстоятельства дают бóльший или меньший вес преступлению, — и ты был прав в отношении к другому. Как же ты не хочешь быть справедливым в отношении к себе самому? Нет, не будь легкомыслен; ты стоишь пред судом Божиим. Покаешься? — Будешь жив. Кайся же. Ты сказал: грешник я. Но в чем? Сколько раз? В каком расположении? Что заставило тебя сделать грех и грехи? Осмотри дела твои, перечти одно за другим преступления твои, дай отчет перед судом Господа, поверь жизнь по всем заповедям. Тут не место небрежности. Ты не был ленив на грехи. Не ленись же каяться; понуждай себя к дознанию грехов твоих, припоминай, каков был ты на молитве, каков в доме? Каков к оскорблявшим тебя, каков к любящим тебя? Каков по обязанностям звания, каков по своей охоте? Каков был в счастье, каков в несчастии? Как смотрел на свое горе, как на чужое? Каков был по влечению давней слабости, каков по новым привычкам? Воздерживал ли тело? Воздерживал ли язык? Воздерживал ли душу от гнева, от страстей? Пройди в памяти все непрямые пути, по которым блуждал ты, пересмотри различные места которые были свидетелями падений, размысли о всех обязанностях совести, которые пренебрегал ты. Вспомни, сколько раз давал ты обещания исправить и переменить жизнь твою и сколько раз нарушал их? Сколько благодатных званий к покаянию в обстоятельствах жизни твоей оставил ты без внимания? — Трудно невозможно дать отчет во всех делах своих? Так. Но это не значит, что надобно довольствоваться общим, глухим, беспечным отзывом о себе. Что это за познание себя? Испытаем, дознаем в себе грехи все, какие можем дознать: вот что требуется от нас!

Беззаконие мое познах, и греха моего не покрых. По сему образцу Давидова покаяния, испытание грехов наших должно быть искреннее. Не скрывай себя от себя и Бога. Скроешь здесь? Откроют там, и к безотрадной скорби. Скроешь от себя? Не скроешь от Бога, и к более тяжкому осуждению. Мы все твердо признаем святость обязанностей христианских: но коль скоро прилагаем их к самим себе, тотчас начинаем ослаблять их строгость; коль скоро начинаем судить себя за неисполнение их, тотчас уменьшаем виновность свою разными предлогами, разными извинениями. Охотно признаем всеобщность правил, но себя самих помещаем в исключение. Самолюбие действует в этом случае и усердно и искусно; оно так успевает прикрывать самые тяжкие измены долгу, что они кажутся малыми недостатками. Но какой это страшный богопротивный труд! Что делает в таком случае самолюбие? Оправдывая нас преступников, оно восстаёт против суда Божия объявляющего нас преступниками. Сокращая пределы власти заповедей Божиих над нами, оно нагло оскорбляет власть законодателя — Бога. И преступно и безрассудно и пагубно желание наше уменьшать вины свои. Грех ищет защиты себе в душе твоей. Вот что значит твоя неискренность в сознании грехов своих! Грех ищет твоей погибели. Если теперь, когда ты собрался изгнать его из души покаянием, ты сам прикроешь его в душе: после он более будет иметь силы над тобою, более и сильнее будет растлевать душу твою. Молись Господу: не уклони сердце мое в словеса лукавствия, непщевати вины о гресех (Псал. 140, 4). Страшись придумывать извинения грехам. Не уклоняй взора например многих, идущих широким путем: в аду будет место и многим. И многие погибающие не защитят тебя от погибели. Они дадут ответ за себя точно так, как с тебя потребуется особый отчет. К чему обращаться к примеру многих грешников? Тебе повелено следовать примеру святых, а не грешников. К чему обращаться теперь к многим? Дело идет не о многих, а о тебе, о твоих грехах; суд над твоими делами, в них требуется отчет. Не ссылайся и на слабость. С слабостями были и святые. Как и всем верующим, тебе дана была благодать, сильная в немощах: что же ты делал? У тебя доставало сил проводить дни и ночи за делами житейскими, или и того хуже, за делами пагубными, а не доставало сил для поста. У тебя доставало терпения терзаться злобою и гневом, а не достало духа перенесть неприятное слово от другого, или легкую потерю собственности. Не прикрывай виновности худой жизни твоей благостью Божиею. Бог милостив? Но благость Его не указывает ли на твою неблагодарность к ней? Он милостив, не взыщет? Напротив — моли Его, чтобы Он взыскал здесь и простил там, наказал здесь нечестие сердца твоего, дабы не погибнуть тебе там. Не взыщет, долготерпелив! Но горе нам, если пребудем нераскаянными грешниками, не воспользуемся долготерпением Его; тогда останется только для нас суд правды грозной. Как бы ни было тяжко расплачиваться за грех, по долгу искреннего покаяния: расплатись. Тяжелее будет казнь нераскаянному грешнику. По степени и свойству болезней душевных, употреби врачество, как бы горько оно ни было. Если чувствуешь холодность в душе твоей, поражай ее ударами обличения строгого; покажи ей реку огненную, червь не усыпающий, смрад вечный чтобы пробудить ее от беспечности, заставить разорвать связь с грехами, дорогими для нея.

Итак, повторяю, для вечного спасения нашего необходимо сознание грехов; необходимо покаяние полное и искреннее. Бог благий и милостивый да дарует нам милость совершать покаяние угодное Ему. Аминь.

1846 г.

5. Слово в пяток первой недели Великаго поста, на утрени: о исповеди

Святая церковь призывает нас ныне к исповеди. Она желает, она требует, чтобы мы не только пред лицем своей совести каялись в грехах своих, но принесли покаяние и пред служителем Божиим. Полезного ли для нас требуют от нас? Необходимое ли дело возлагают на нас?

Для чего исповедь пред подобным нам человеком? Конечно не для Господа. Он знает грехи наши даже и тогда, как скрываем их не только от других, но и от самих себя. Он знает наши тайны сердечные. Но знает ли каждый, что кроется в сердце его? В состоянии ли каждый дать подробный и верный отчет в делах своих? А покаяние необходимо требует полного и верного осмотра не только делам, но и побуждениям нашим. Правда, кому ближе знать себя, как не самому себе? Но нужно ли говорить, что целые тысячи между нами таких, которые слишком мало способны входить в себя, мало знают закон Божий, а еще менее способны поверять себя законом Божиим? Кто ж им покажет их самих, как не служитель Божий? А не должен ли каждый сознаться, что слишком много обманываемся мы в себе самолюбием; многое видим в себе не в надлежащем виде, а многого худого совсем не видим. Итак, благодарение Господу, что Он дает нам помощника, при испытании нашей совести.

Почему тебе не хочется говорить другому о грехах своих? Стыдно? О, если бы это было так! Тогда оставалось бы сказать: потому-то и должен ты открыть все священнику, не исключая никаких дел, чтобы в душе твоей мог пробудиться спасительный стыд, которого ты дотоле, быть может, и не чувствовал, или чувствовал, но не столько, сколько заслуживают дела гнусные. Потому-то и должен ты исповедывать все служителю Божию, чтобы стыд, который пробудится в тебе при исповеди, мог послужить вперед стражем душе твоей против низких дел. Но стыд ли; или, один ли стыд удерживает тебя открыть священнику грехи твои? Будь искренен к себе: гордость живет во всех нас; это — общая наша собственность. А, по ее милости, не любим мы думать о себе низко, не любим казаться даже себе, не только другим, в черном виде. Согласитесь же, может ли быть приятно для гордости нашей исповедь? Если так, то исповедь — дорогое, неоцененное лекарство, когда она смягчает самую опасную болезнь души нашей — гордость. Смирение — основа добродетелей; без нея совершенство духовное в человеке — мечта, и мечта пагубная. Исповедь, заставляя нисходить в глубину души и извлекать на свет один за другим пороки и нечистоты сердечные, сокрушает гордость нашу и засевает в душе смирение.

Земные власти могут класть оковы на руки и ноги; у них есть темница, заточение: но все это связует ли душу? Нет. Гордость не ставит выше себя ничего человеческого. Другое дело — власть не земная, а небесная. Злодеи, которых не могли исправлять никакие казни, пред смиренным служителем Божиим приходили в глубокое сокрушение, и раз навсегда отказывались от прежней жизни. Хищник возвращал чужое, непримиримый враг мирился с врагом, тяжущиеся прекращали тяжбу, ссорившиеся супруги забывали ссору, по внушениям служителя Божия, — потому что он не слуга человеков, а слуга и посланник Божий. О, мудрость земная! как слепа она, отвергая помощь неба, столько полезную даже для земли!

Рех: исповем на мя беззаконие мое Господеви (Псал. 31, 5), так говорит кающийся Давид. Что это значит? Означает ли только сердечное сознание в беззаконии своем? Но об этом он уже сказал, когда сказал пред тем: беззаконие мое познах и греха моего непокрых. Если говорит Давид: исповем на мя беззаконие: то, и по значению слов, он говорит не о сознании греха в своей совести, а о поведении, обнаружении беззакония пред другим. Поверим слова песни Давидовой историей Давида, и найдем тоже. Пророк Нафан обличал Давида в грехе с Вирсавиею, и Давид не ограничился тем, чтобы сознать грех в душе своей; он исповедал беззаконие пред Нафаном, сказал в слух его: согреших ко Господу (2 Цар. 12, 13). Заповедь Божию о исповеди видим еще в законе Моисеевом; там Бог повелел возвестить Израилю: Муж или жена, иже аще сотворит от всех грехов человеческих, и презирая презрит Господа, и преступит душа óна: да исповесть грех, егоже сотвори, и да отдаст преступление истое (Числ. 5, 6-7). Известны различные жертвы за грехи; принося их, исповедовали над ними грехи свои в присутствии жреца, который молился, дабы, для веры в будущую всемирную жертву, не взыскано было за согрешения (Лев. 4, 1-26). Предтеча Иоанн крестил во Иордане только тех, которые, приходя к нему, исповедали грехи свои. Он давал при том особенные наставления мытарям, особенные воину, и особенные людям простым (Лук. 3, 10-15; Матф. 3, 6); а эта частность наставлений, конечно, сообразна была с тем, что неодинаковые открываемы были грехи, или неодинаковое положение душ открывалось исповедью. Что исповедь пред Иоанном не была делом произвола человеческого, о том ясно сказано. Фарисеи не хотели исповедовать Иоанну грехов своих и креститься от него, — и слово Божие говорит о фарисеях: совет Божий отвергоша о себе, не крещшеся от него (Лук. 7, 29-30).

Не понятно, как могут сомневаться в святости исповеди, когда не сомневаются, что покаяние в грехах должно быть искреннее? Если ты искренно каешься, если душа твоя полна скорби о грехах: при таком состоянии чего естественно ожидать от души твоей? Вопли и стон, горькие жалобы на потери, — вот что льется само собой из души скорбной! По крайней мере, тогда как свято чувство души, не может быть грешным выражение чувства; когда свята скорбь о грехах, свято и исповедание скорби о грехах. Напротив, нежелание открыть грех есть признак того, что грех еще нравится душе, что к нему не чувствует она отвращения, что скорбь о нем еще неискренна, неполна и неглубока.

Кто может оставлять грехи, токмо един Бог? В Его деснице — жизнь и смерть наша, пред Ним мы грешники. Он только и может простить, или не простить нас. Согрешил ты пред человеком? В его воле или предать тебя во власть суда, или примириться с тобою. Точно то же пред Богом. Кайся, сколько хочешь: но, пока не скажут тебе, что ты прощен, ты остаешься под ответственностью; — если-ж скажешь сам себе, что прощен ты: это будет новая дерзость, которая не останется без наказания. Правда, и в ветхом завете говорено было, что Бог готов простить кающегося грешника. Но решительный ответ на исповедь зависел тогда от будущего времени, от времени явления Примирителя. Тогда, как явился на земле Сам Сын Божий для примирения правды Божией с виновным человечеством, тогда Сын Божий возвестил людям, что Он, как Бог и примиритель, имеет право прощать грехи, и в Своем же лице Он передал Божественную власть своим рабам Приимите Дух Свят, сказал Он апостолам, имже отпустите грехи, отпустятся, и имже держите, держатся (Иоан, 20, 22-23). Поймите, как установление особенной власти прощать или не прощать грехи людей всего мира соответствовало времени самого полного откровения любви Божией к людям, самой полной близости Бога к человечеству. То, что передано было апостолам в отношении к грехам людей, передано было всем преемникам их, так как не для одного апостольского времени учреждал церковь свою Христос Господь, и так как не для одних апостолов дарован был Дух Святый, действием коего должно совершаться разрешение или неразрешение грешника. И в писаниях апостольских видим, что апостолы Христовы заповедуют преемникам своим продолжать дело примирения грешников с Богом, вручают им власть вязать и разрешать совести, с наставлением о употреблении сей власти. Вспомните, например, как не доволен был святый Павел пастырями коринфскими за их слабость в отношении к открытому грешнику (1 Кор. 5, 2). Итак, вот кто из людей имеет власть прощать, или не прощать грешника. Это те, кому передана сия власть самим Богом, искупителем — Сыном Божиим. Что же сказать о тебе, не призванный пастырь раскола, который сам на себя принимаешь власть Божественную, облекаешь себя правом, которого тебе не дали? Горе слепой дерзости твоей! А спасение ли и тем, которые ожидают от тебя того, чего дать ты им не можешь? Так — преступно, страшно пренебрегать богоустановленною властью, не обращаться к ней за выслушанием приговора грехам своим! Нет, идите к приявшему власть над совестью вашею, идите не как на суд человеческий, но как на суд Божий. Не человек будет произносить приговор вам; он — только слуга Божий, которому поручено именем Бога прощать, или не прощать грешника.

Служитель Божий, прияв власть прощать, или не прощать грехи, не может располагать этою властью ни по своему произволу, ни по произволу людей; он должен будет дать строгий ответ в употреблении сей страшной власти. Потому, он должен во первых внимательно осмотреть, достоин ли, или недостоин грешник прощения грехов?

Дать благодатное прощение недостойному означало бы подвергнуть себя осуждению; да и не означало бы спасения для того, кто примет благодать недостойно. Если же священник должен видеть, достоин или недостоин прощения грешник, а как человек, он может знать это только тогда, как открыто ему будет самим грешником, при пособии испытания, внутреннее состояние души грешной, ее дела, ее мысли, ее расположения: то исповедь пред священником столько же сообразна с волею Божиею, сколько несомненно Божественное установление власти прощать грехи. Итак, исповедь пред священником есть установление Божией воли. Страшись, грешная душа, скрывать дела свои пред служителем Божиим: он принял власть от Бога быть судиею всех дел твоих. — Если ты и успеешь обмануть его, как человека, в положении души своей: то не обманешь Бога, Который, зная все тайное, не оставит без грозного наказания твоего дела, не оставит потому, что ты оскорбляешь собственно не человека, а Бога и Духа Святаго, действующего чрез Божиего служителя.

Служитель Божий приял власть над совестью, для спасения грешника от греха; он врач и учитель грешника. Смотря по состоянию душевной болезни, должен он подать и врачевство; смотря по ошибкам и недостаткам, он должен преподавать и наставления. Если же так: то искреннее желание грешника исцелиться от душевных болезней, искреннее желание идти прямым путем к спасению должно побуждать его искренно исповедовать грехи свои пред душевным врачом и учителем; точно так, как больной телом, искренно желая исцеления от болезни, сам рассказывает врачу о состояниях болезни. Итак, скрывать от священника грехи свои означало бы, кроме дерзости против воли Божией, слепую вражду против своего спасения.

Нужно ли после того говорить, что в первые времена христианства исповедь была святым делом для всех? Ах! разве для того, чтобы обличить нашу холодность к святому долгу? Так как тогда сердца всех горели любовью к Господу: то имевшие несчастие впадать в грехи исповедовали тогда грехи не только вслух служителя Божия, но и вслух целой церкви, и исповедовали их не один час, но по несколько недель выставляли себя пред всеми, между кающимися. О, Боже мой! как далеки мы от лучших рабов твоих.

Словом апостола заключаю: час уже нам от сна востати. Отложим убо дела темная, и облечемся во оружие света (Рим. 13, 11-12). Аминь.

1846 г.

6. Слово в понедельник первой недели поста: о святости поста

Благодарение Господу! Вот мы вступили в подвиг св. поста. Говорю: благодарение Господу! Ибо как не благодарить Бога за то, что начинаем дело святое — пост? Знаю, что за стенами сего храма многие не так думают о посте. Что ж? Вольному воля! Только не от этой воли зависит, чтобы то или другое было святым. До своеволия тех, которые не принадлежат к нам, мы и не коснулись бы, если бы их воля не смущала слабых из братий наших. Итак, для утверждения в подвиге поста рассмотрим святость поста.

Что такое совершенство духовное? Чего оно требует от нас? Оно есть плод самого полного самоотречения; оно есть подвиг, совершаемый для Того, Кто смирил Себя для нас. Если же так: то скажите, какой жертвы не требует от нас духовное совершенство, или христианство истинное? Если же есть полное самопожертвование: то требования его простираются и на нашу плоть; оно предписывает нам — не льстить и пожеланиям плоти; смирять лишениями тело, как требует обуздывать гордость духа и другие душевные грехи. Если станем отрекаться от душевных наслаждений греховных, но дадим полную волю страстям чувственным: это не будет полное самоотречение, это будет служение Господу неискреннее, лицемерное. Христиане! чего не сделал для нас грешных Господь и Бог наш? Он смирял Себя во днях плоти простотой жизни, лишениями телесными. Что же мы за рабы Его, когда живем на всей свободе чувственных желаний и прихотливого тела? Нет! Одно из двух: или мы христиане истинные, и тогда не станем думать, что не для нас дана заповедь о посте, или вовсе напрасно считаем себя евангельскими христианами, если отвергаем пост. Если и в раю нужна была заповедь о посте; если и там для совершенства духовного требовались лишения телесные; если и тот, в ком тело так покорно было духу, не мог обойтись без поста: то легко понять, что духовное совершенство без подвигов телесных не доступно для человека, как самая невозможность.

Что такое человек в настоящем положении? Весь — сосуд греха. Грех живет не в одной душе нашей, он живет и в теле. Он воюет в членах наших, волнует кровь нашу, сотрясает нервы наши. Ласкаемая плоть то предается праздной лени, губящей плоды духа, то мятется движениями несмысленными, готовыми повергнуть душу в ад. И с такою ли плотию думают попасть в рай без поста? Нет, зачем ласкать плоть и без того воюющую против духа? Если дорого нам спасение наше: то нельзя дорожить плотию потому самому, что она исполнена греха. Для нее необходимы строгие точные правила воздержания, правила поверенные и оправданные опытами. Для нее необходим пост, как дело святое и как средство к святости. Пост — дело святое, потому что обуздывает силу греха, живущего в теле. Пост — средство к святости, потому что невоздержание отворяет дверь разврату помыслов и дел, потому что воздержание сообщает мыслям свет, чувствам чистоту, духу свободу и крепость. «Если какой царь, говорит один опытный муж, захочет взять неприятельский город: то прежде всего удерживает воду и съестные припасы, и неприятели, погибая от голода и жажды, покоряются ему. Так бывает и с плотскими страстями. Если человек будет жить в посте и голоде: то враги, ослабев, оставят его душу» [Достоп. сказан. о подвижничестве свят. отцев]. Св. Златоуст учит: «кто постится, тот гасит злые страсти. Кто постится, тот молится с бодрым духом» [Златоуст, беседа 57-я на еван. Матф.]. «Пост делает душу бодрою, облегчает крылья ей, возносит ее выше земного, ведет к мыслям о небесном» [Беседа 1-я на Быт.]. Так говорят о посте люди опытные в духовной жизни! Сам Спаситель назначил для учеников своих пост. Его спросили некоторые: «для чего Иоанновы и фарисейские ученики постятся, а твои ученики не постятся»? Он сказал в ответ: «могут ли брачные гости поститься, когда жених с ними? Придут дни, когда отнимется от них жених, и тогда будут поститься в те дни» (Марк. 2, 18-20). Так, по словам Господа, кто искренно любит Его, кто берет душевное участие в Его великом деле, как брачные гости делят чувства жениха: тот будет сокрушаться, будет поститься, когда Господь их взят будет на страдания и смерть; тот будет освящать время разлучения с Господом постом умиляющим. Так должно быть по свойству любви учеников к учителю, рабов к Господу. Так и поступает доселе православная церковь, освящая время страданий Христовых постом особенным. Евангелие повествует нам, что Сам Господь постился сорок дней. А не служит ли жизнь Его примером для нас? В делах Того, Кого послал нам Отец, не каждый ли шаг свят для нас? Жизнь Его, как и Его учение, — закон для нас, закон веры и благочестия, закон предписываемый и любовью к возлюбившему нас и благоговением к посланнику Сыну Божию. Так и сорокодневный пост Его не может не быть для нас непременным правилом, если только не напрасно носим мы имя последователей Христовых.

Братия мои! кто из святых проповедовал пресыщение, хвалил невоздержание? Никто. Святые любили пост. «Во всем являем себя, говорит апостол, слугами Божиими в изгнаниях, в трудах, в бдениях, в постах» (2 Кор. 6, 4-5). «Порабощаю тело мое, пишет он же, чтобы иным проповедуя, самому не быть нерадивым». Пророки любили пост, мученики любили пост, преподобные изнуряли тело постом. Св. Василий Великий пишет: «все святые соблюдали пост, как отеческое наследие, передаваемое от отца к сыну, так что это стяжание по порядку преемства сохранилось и до нас» [Соч. Василия Великаго. 4, 5]. После того кто же, слушатели мои, говорит против поста? Кто эти проповедники, которым так не нравится воздержание? С какого времени и откуда они явились в христианском мире? Если это не святые: то конечно люди другого разряда; кто эти люди? Осмотритесь и увидите. Это люди, для которых Бог чрево, но за то и кончина их — погибель (Флп. 3, 12).

Позволь спросить тебя, брат мой: кто ты такой? Сын православной церкви! Прекрасно! Но где же дела, которыми принадлежал бы ты к православной церкви? Осмотрись. Если ты считаешь себя в праве пренебрегать уставами церкви: согласись, — св. церковь еще более в праве отказать тебе в своем общении: тебе никто не дал права переменять уставы св. церкви по своему вкусу; а ей дано право Господом изгонять из своего общества непокорных ей. Известно ли тебе, что говорит вселенский собор несоблюдающих поста четыредесятницы? Он говорит: «если не будут соблюдать: клириков извергать (из клира), а мирян отлучать (от церкви)» [Вселен. 6 Соб. прав. 56].

Апостол говорит: «если пища соблазняет брата моего, не буду есть мяса во век» (1 Кор. 8, 13). Вот дело души истинно христианской! любовь к ближнему дорожит спасением ближнего, как своим собственным. Она не дозволяет себе ни одного поступка соблазнительного для других; она отрекается от того, что может повредить слабому и все делает, чтобы содействовать спасению его. Где-ж ваша любовь к ближнему, вы, которые заражаете самый воздух невоздержанием во дни св. воздержания? Где ваши дела назидательные для ближнего? «Горе миру от соблазн», но вдвое «горе тому, кем соблазн приходит». Сильные должны немощи немощных носить, а не себе угождать. Они виновнее слабых, когда примером своим увлекают слабых в соблазн. Не сам ли Господь сказал о соблазняющем брата: лучше было бы ему, если бы с камнем на шее бросили его в воду (Матф. 18, 7-9).

Говорят: «царствие Божие внутри нас». Святая правда! Но понимают ли, как вселяется внутрь нас царствие Божие? Понимают ли, в чем открывается действенное присутствие его в нас? Хотят переселить царство Божие во внутренность полную смрада плотского. Не пойдет никогда. Хотят на почве, пропитанной нечистою влажностью, видеть благовонные плоды ангельской, чистой, жизни. Смешная мечта! Нет, не обманывайтесь, братия, кто сеет в плоть свою, от плоти пожнет тление (Гал. 6, 8).

Говорят: «правила поста стесняют, оскорбляют свободу христианскую». Но разве христианская свобода совместна с жизнью произволов чувственных? С чего вздумали выдавать рабское служение плоти за свободу духовную? Что это за твердость духа, которая не может устоять против пара мяс и котлов египетских? «Вы, братия, призваны в свободу; только свобода ваша не должна служить к угождению плоти» (Гал. 5, 13), говорит нам св. апостол. Христианская свобода не означает жизни без правил, без повиновения закону; напротив она есть строгое служение Богу, смиренное повиновение предписаниям закона и власти. Поступайте, как свободные, не употребляя свободы для прикрытия порока, но как рабы Божии (1 Петр. 2, 16), учит св. апостол Петр.

«В пост, говорят, и службу слушаем мы со скукою и молимся неохотно и в досаде на утомление ни к чему доброму не чувствуем расположения. Отчего это? Не от поста ли»? Нет, лучшие люди не видели в себе таких плодов поста. Если вы чувствуете: поищите в себе причину тому. Подумайте и найдете. После того, как каждый день поблажали вы прихотям плоти, после того, как каждый день и ели вы сладко, до пресыщения, и спали, когда и сколько хотелось, не естественно ли что изнеженная плоть досадует на вас за отказ в любимых вещах и привычках? После того, как в целый год не заставляли себя ни разу молиться, как следует молиться, не естественно ли, что в говение скучаете и утомляетесь на молитве? Согласитесь же, что в той худобе, в той неохоте к добру, замечаете в себе во время поста, виноваты вы сами, ваши дурные привычки. Прибавьте еще, что если во время поста замечаете в себе худое, чего прежде не видели, за то благодарить должны вы пост. Что за тем остается вам делать? Бороться с худыми привычками, терпеливо обучать себя добру, но уже вовсе не порицать пост.

«Пусть пост дело святое, говорит еще другой: но я опасаюсь за мое здоровье, мое сложение слабо и расстроенно, и потому не могу соблюдать поста». Какая нежная заботливость о себе, но только не законная. От какого святого правила не увольняют себя под предлогом слабости? Не можешь поститься, сколько бы хотел, постись, сколько можешь и тогда увидишь, что можешь гораздо более, чем думаешь. Оставь леность: она опасный друг. Спасение души твоей стóит труда. Если бы и так было, что твое здоровье несколько потерпело бы от поста: но когда за эту жертву получишь ты здоровье души, согласись, это много значит для тебя. Ужели душа твоя так мала в глазах твоих, что не стóит и нескольких капель лишней крови, несколько частиц грешной плоти? Как противоречат себе, бедные! Сегодня боятся за здоровье свое, если убавят от стола несколько блюд вкусных и несколько минут времени; а в другое время немилосердно отягчают тело свое, мучат его невоздержанием крайним, неумеренностью несмышлёною. Что это значит? Не обман ли, не насмешка ли над самими собою? Это ли заботливость о своем здоровье? Нет, если жизнь невоздержная и страсти не расстроят твоего здоровья: святое воздержание не повредит ему. Воздержание — необходимое лекарство для расстроенного здоровья. Как ни прочен наш организм телесный, от непрестанной работы органы питания утомляются и ослабевают, расстраиваются и причиняют расстройство; кровь и соки, худо переработанные, портятся; отселе сотни припадков болезненных. Пост все поправляет. Органы пищеварения, не получая нового материала, потребляют прежний, тяготивший их своим избытком; соки за излишеством остававшиеся без употребления и гнившие, перерабатываются и обращаются в пользу; кровь, дотоле густая и неровная в обращении, становится чистою, тонкою и покойною. Новейшая медицина уверилась наконец и в том, что растительная пища питательнее для тела, чем пища мясная и что эта последняя, прибавляет много крови, но тем сильно разгорячая организм, подвергает нервы скорой порче. Итак, если вам жаль бренного состава вашего, вашего слабого сложения: призовите на помощь св. пост. — Он — надежный врач, и верный помощник. Бог любви и благодати да подаст нам силу на совершение подвигов поста, молитвами Пресвятой Богородицы и всех святых. Аминь.

1848 г.

7. Беседа I. На притчу о блудном сыне, во вторник первой недели поста.

Св. церковь, желая пробудить в сердцах наших раскаяние, представляет нам притчу Спасителя о блудном сыне.

Какая это дивная притча! Каждая черта ее дышит жизнью и силою. Каждая черта, при простоте и естественности, полна мыслей глубоких. Как живо и полно представлен в ней грешник на путях его заблуждения! Как трогательно изображено раскаяние грешника! В каких поразительных образах показана любовь Отца небесного к преступным делам его!

Притча сия предложена Спасителем тогда, как фарисеи и книжники винили Его, что Он с грешниками ест и пьет (Лук. 15, 1-2). Им-то Он показывает, как явный грешник, когда искренно обращается к Богу, принимается Отцем небесным, и как тот, кто мечтает о своей праведности, оказывается несправедливым пред Богом.

Намереваясь последовательно объяснить эту дивную притчу Спасителя, на первый раз представим картину грешника.

Человек некий име два сына. И рече юнейший от них отцу: отче, даждь ми достойную часть имения. И раздели им имение (ст. 11-12).

И рече юнейший. Почему же не старший? Спаситель, в этом случае хочет удержать за мнимым праведником, любимым фарисеями, преимущество, — преимущество первенства. В таких мыслях выставляет Он молодого человека, который прежде времени хочет казаться зрелым и нетерпеливо ждет смерти отца.

Отче, даждь ми достойную часть имения. Молодой человек, хочет отделиться от отца, который смотрит за его жизнью; ему хочется быть на своей воле, хочется располагать своею жизнью, по своему усмотрению. Добрый, нежный отец дает ему все нужное для него; но он мечтает о свободе.

Как у отца есть право, так указывает и сын на свое право. Зачем сыну не жить только любовью к отцу вместо того, чтобы жить по правам? Не ослабляет ли он в себе чувства сыновней любви, когда заменяет их в себе другими побуждениями? Или добрый отец не мог дать сам часть сыну, когда бы то счел нужным?

Сын ищет себе свободы. Вот начало, вот первый шаг отступления души от Отца небесного! По-видимому ничего нет преступного, когда желают пользоваться свободою, как даром Божиим. Но эта жажда свободы, это настойчивое требование ее есть уже дело своеволия, гордости присваивающей себе то, что не принадлежит нам. Что значит истинная свобода наша? Истинная свобода, какова свобода святых, есть безмолвная, добровольная покорность воле Отца небесного. Когда же ищут себе свободы: значит тяготятся быть под властью Божией, хотят жить не по воле Божией, дозволяют располагать свободою своевольно. Гордость оскорбляется чужою властью, и по ее внушению тайному, составляют себе правила, несогласные с любовью к Богу, плодят в себе мысли, восстающие на веру, Богом данную нам, умножают желания, оскверняемые дыханием то гордости, то нечистоты плотской. Так, с своею волею первый шаг нам не только бывает шагом преступным, но шагом, который влечет нас от преступления к преступлению. Вот почему христианство так решительно требует от нас отречения от своей воли!

И раздели има имение. Отец мог отказать сыну в его прихотливом желании и заставить его жить под законною властью отца: но какой отец захочет держать сына на положении раба?

Так и Отец небесный, каких благ не дал нам в наше распоряжение! Божие имение есть все, что получаем мы, являясь на свет: и ум, и сердце, и свобода, и блага внешние. И все, что имеем в жизни духовной, есть дар благодати Божией. Наша собственность есть только ничтожество, по выражению блаж. Августина, и, что хуже ничтожества, — грех. Отец небесный не препятствует нам располагать собою по нашему произволу. Он — Отец правды и любви. По требованию правды, Он не принуждает нас делать добро против воли и награждает свободно служение Ему. По требованию любви, Он предоставляет данной Им свободе действовать по ее изволению, но в самых уклонениях ее от закона, дает ей разные вразумления. Таковы дела Божии! Они — святы. Но грешны мы, когда на то, что получаем от Господа, перестаем взирать как на дары Божии, а смотрим как на свою собственность; когда с самоуслаждением думаем: это наши способности, это наши познания, это наши достоинства, это наши богатства, это наши заслуги. Жалкое, опасное самообольщение!

И не по мнозех днех, собрав все мний сын, отыде на страну далече, и ту расточи имение свое, живый блудно (ст. 13). На несколько дней совесть еще могла удержать своевольного сына в доме отца, который так любит его. Но потом страсти, тайно побуждавшие просить наследства, повлекли его на страну дальнюю.

Многие ли из нас, заметив в себе движения преступного своеволия, останавливаются на том, чтобы не идти далее по пути греха? К сожалению, стóит только раз поскользнуться слабой душе, как уже спешно идет она и уходит в страну далекую. Выступив из-под управления Духа Божия и предавшись влечению испорченного сердца, она идет от преступления к преступлению, от порока к пороку, все дальше и дальше от Бога. Бог везде; но грешник удаляет от себя мысль о Боге, теряет его из виду, погружаясь во мрак пороков. Бог везде; но в сердце грешника не проникает благодатный свет Его, встречая препятствие в пристрастиях души к греху. Предавшись стремлению страстей, грешник становится далеким от жизни Божественной, и благодать Божия удаляется от него, гнушаясь нечистотами его.

И ту расточи имение свое, живый блудно. Грешник! посмотри на себя, не растерял ли ты даров Божиих жизнью преступною? Посмотри на себя, чем ты был, и что ты теперь? Тебе дан был ум, способный возносить тебя к созерцанию тайн Божиих. Но как ты унизил, как испортил дар Божий, употребляя его на служение страстям! В чем он ищет себе пищи? Ему не нравится книга жизни вечной — святое евангелие; он находит себе отраду в книгах или безбожных, или нечистых, или тех, где говорят только о выгодах земных. — Тебе дано было сердце доброе, богобоязливое, способное раскрываться для впечатлений небесных, а теперь оно у тебя и черство, и злобно, и все проникнуто нечистотами похоти. Совесть твоя, которая была так внимательна, разборчива ли теперь по-прежнему в отношении к доброму и худому, или она уже не стала и тревожить тебя за худое? А где девались неоценимые дары благодати, которые должны быть приумножены? Где одежда чистоты и невинности, которою облечен ты был в купели крещения? Что доброго осталось в душе твоей? Там ничего нет, кроме страстей грешных: там дышит то страсть к известности земной, то страсть к рассеянию, то страсть к богатству тлеющему.

Изжившу ему все, бысть глад крепок на стране той, и той начат лишатися (ст. 14). Безрассудный сын думал, что он, живя на своей воле, будет всегда жить весело, будет жить так, как душе его угодно. И вот мечты его рассеялись. Он страдает от нищеты.

Была ли когда-нибудь страна заблуждения и порока, та область, где живет душа рассеянная, была ли когда-нибудь страною изобилия и довольства? Ах! в ней всегда нищета и бедность, всегда крепкий голод. Дело только в том, что грешная душа, в чаду страстей, долго не замечает своего положения; долго не чувствует что теснит ее нищета, изнуряет ее крепкий голод. Если же начинает она видеть свою бедность: то это всегда по тайному действию благодати Божией, призывающей заблудшую к возврату в дом родной. «Начат лишатися»: как много сказано сим о внутреннем состоянии грешника! Несколько времени жил он в упоении чувств и не понимал себя. Но вот начинает чувствовать, что не хорошо на душе его; начинает чувствовать скуку, томление, пустоту.

И шед прилепися единому от житель тоя страны. И той посла его на села своя пасти свиния (ст. 15).

Сын богатого отца, сын, тяготившийся и такою нежною властью, какова власть отца, от нужд нищеты отдает себя в рабство чужому человеку, и тот посылает его пасти свиней. Какое унижение! Зачем же несчастный, теснимый нищетой и нуждою, не возвращается к отцу, нежно любящему его? Зачем вместо того, чтобы обрекать себя на низкую долю, не спешит он в дом родительский, богатый и покойный?

Не то же ли бывает и с грешною душою? Почему бы ей тогда, как по милости Божией чувствует она пустоту жизни своей не спешит возвратом к Отцу небесному? Нет, своеволие влечет ее далее на распутие греха. Грешник пытается наполнить пустоту души грубою вещественностью и отдается в рабство греху. — Прилепися единому от житель тоя страны. Жители страны, далекой от дома Отца небесного, это — души, которые живут в забвении о Боге и преданы превратному уму, чтобы делать непотребства (Рим. 1, 22). Душа заблудшая, но еще чувствующая себя и свое положение, пока не в числе погибших. Но несчастная, чтобы заглушить свою тоску по отчизне, она начинает вести жизнь самую низкую. И ум, и сердце, и воля ее порабощены греху. По временам ум хочет освободиться от власти чувственности и бедное сердце вздыхает по свободе святой: но уступает силе навыков и прелестям греха; и несчастный пасет и питает чувственные скотские похоти, которых гнусность так отвратительна. Жалкое состояние!

И желаше насытити чрево свое от рожец, яже ядяху свиния, и никтоже даяше ему (ст. 16).

Распутный сын, покрытый позором, лишенный насущного хлеба, всеми оставлен наконец; мучимый голодом, он желает насытиться хотя тем, чем питаются нечистые животные. Но и в том ему отказывают с презрением. Какая печальная картина!

Мир — жестокий господин. Он не щедр к поступающим к нему на службу; он и в самом начале обещает новому слуге не более, как должность пастуха свиней, но потом начинает явно пренебрегать тех, которые сами унизили себя нравственно. Особенно мир оказывается к ним жестоким тогда, как оставляет их счастье. Но мир делает свое, а благий Промысл имеет в виду свое. Отец небесный, незримо для нас располагающий ходом дел человеческих, поставляет развратного грешника в безвыходное положение для того, чтобы дать ему очувствоваться. Растворяя суд милостью, Он подвергает грешника напастям, потере средств к жизни, болезням, бесчестию, с тем, чтобы болезненными опытами смягчить ожестевшее сердце его и привести его в самого себя.

Слушатели! мрачна картина заблуждений грешника. Для чего изображена она? Не для того ли, чтобы души благочестивые утвердить в благочестии страхом бед, навлекаемых на нас грехом? Не для того ли, чтобы имевшие несчастие впасть в положение заблудшего сына образумились страшною картиною заблудшей жизни?

Господи, Господи! Низведи свет Твой в глубину сердец наших, чтобы озаренные им, трепетали мы пред грехом, как пред самым страшным бедствием! Аминь.

8. Беседа II. О блудном сыне, в среду первой недели поста (Лк.15, 17-20)

В прежней беседе о блудном сыне рассмотрели мы историю своеволий блудного сына. В притче Спасителя за историей своеволий следует история обращения блудного сына (Лук. 15, 17-20). Теперь, когда св. церковь ожидает и нашего искреннего обращения к Богу, прилично нам иметь во внимании, как несчастный сын возвращался к отцу своему.

В себе же пришед, рече: колико наемником отца моего избывают хлебы, аз же гладом гиблю (ст. 17).

Когда распутства довели распутного сына до крайней нищеты: он очувствовался, пришел в себя.

О! когда бы каждый грешник научался скорбями жизни самой близкой к нему истине, что предназначенному для неба не может быть радостей на земле! Сего-то ожидает, сего-то желает от нас Отец небесный.

В себе же пришед. Первое действие, которое должно совершиться в каждом обращающемся грешнике, есть самосознание. Грешник, пока остается грешником, живет вне себя и не знает себя. Многое известно ему, что окружает его, но не известен ему он сам. Желания и мысли грешника рассеяны по предметам страстей его; жизнь его — сон; мечты бродят в сердце его. Он не знает, куда идет? Не знает, что совершается в нем? В каком положении душа его? Все ли в ней цело? Все ли на месте? Нет ли порчи, нет ли расстройства в организме ея? Он не думает об этом, потому что смотрит не на себя. Ничего нет ближе к тебе, как ты сам, человек! и ты не знаешь себя. Какая странность! Не думать о себе, не заботиться о себе — какое жалкое положение! Взгляни на себя, грешник! Посмотри на свое настоящее, подумай о своем прошедшем, брось взгляд на будущее, ожидающее тебя. Вспомни, что ты человек.

В себе же пришед, рече: колико наемником отца моего избывают хлебы, аз же гладом гиблю.

О! как страшно положение, в каком находит себя грешник, коль скоро приходит в себя. «Я умираю с голоду», говорит он. Да, чем питался он доселе? Пищей бессловесных. Как же жить такою пищей? А пищи небесной, которая одна в состоянии насыщать душу бессмертную, приобрести не на что и нечем. Силы расстроены грехом, навыки к добру давно потеряны, дары благодати расточены. Расслаб я, изнемог я от греха, Господи! Нет ни одной твердой мысли, из которой развивались бы желания добрые; нет ни одной доброй решимости, из которой образовалось бы какое либо доброе настроение.

Горько, очень горько смотреть грешнику на свое положение, когда при том вспомнит о благости Отца небесного, когда вспомнит, колико наемником в дому его избывают хлебы. В дому Отца небесного с избытком достает пищи для всего человечества. Он и самых последних рабов, людей самых обыкновенных наделяет благостью своею. Он проводит в довольстве дни жизни человеческой, которые, беспечность людей давно бы сократить могла. Он и для язычников не оставил себя неизвестным, с небесе дожди дая и времена плодоносна, исполняя пищею и веселием сердца их (Деян. 15, 17); Он и им открыл себя в законе неписанном, в законе сердца их. А сын Его, столько дорогой сердцу Его, а сын Его, Которому Он явил столько любви Своей чрез отцов и пророков, которому Он послал для спасения Сына Своего единородного, остается в рубищах и борется с голодною смертью? О! христианин грешник! как горька твоя бедность! как безрассудно твое самоволие, от которого зависит вся твоя бедность!

Востав, иду ко отцу моему и реку: отче согреших на небо и пред тобою, так размышлял в себе блудный сын. Он видит теперь, чего прежде не видал, что глубоко оскорбил он отца своего, когда неблагодарно пренебрег заботливою любовью его и пожелал жить на своей воле. «Согрешил я»; говорит он и не извиняет себя ни молодостью лет, ни пылкостью страстей; «согрешил я», говорит он, и ничем не думает оправдываться.

Нужно ли говорить, слушатели, что каждый грех наш есть оскорбление Отцу нашему небесному, как пренебрежение прав величия Его, как несмысленное презрение благости Его? Что же сказать о жизни, которая есть цепь грехов? Грехи ваши восходят на небо, говорит священное писание. Грех, нарушая святую волю Божию, оскорбляет и небожителей, которым так дорога воля Божия; грешник нарушает мир небожителей, нарушая порядок установленный для вселенной.

Надобно каяться и каяться так, как раскаивается блудный сын, искренно, от всей души. Самолюбие наше внушает нам извинять в себе грехи наши разными предлогами, и мы, если и каемся, каемся в половину. Но о Боже мой! ты будешь судить меня не потому, как говорит мне самолюбие, мое но как говорить будет правда Твоя. К чему же слушать мне самолюбие? И как несправедливы отзывы его о мне! Самолюбие извиняет в нас грехи наши то немощами природы, то примером других, то благостью Божией. Но немощи наши мешают ли нам быть сильными в грехе? Немощи природы помешали ли святым Божиим соделаться святыми? «Не стать же жить наперекор многим? И почему не жить, как живут многие»? Так говорят иные. — Но многие погибающие не спасут ни нас, ни себя, от погибели. Нам велено смотреть не на пример многих, а на пример святых. Если бы и пришлось жить наперекор многим: живи, чтобы не погибнуть. Бог милостив? Но как строга и правда Его к нераскаянному грешнику! О! Господи! не уклони сердце мое в словеса лукавствия непщевати вины о гресех. Не попусти мне по нечестию сердца моего, чтобы придумывал я лукавые оправдания грехам моим. Иначе, к чему это послужит мне? Только к бóльшему осуждению. Грех извиняемый свободнее будет расти в сердце моем; а между тем страшно допускать грех до души и еще страшнее называть грех правдою; — последнее ест дело сатаны.

И уже несмь достоин нарещися сын твой: сотвори мя, яко единаго от наемник твоих. Так говорил кающийся блудный сын.

Покаяние, если оно таково, каковым быть должно, непременно должно быть смиренное. Грешник искренно кающийся, сознается и чувствует, что он грехами потерял права на милости отца к сыну, потому что жил не как сын. Потому он считает за милость, если дозволят ему быть в доме отца в числе слуг. Испытав горечь греха, узнав низость беззаконной жизни, он готов занять самое последнее место, лишь бы это было место в дому Божием; признает за величайшее счастие находиться при вратах сего дома, лишь бы не жить в чертогах нечестия, как бы блистательны они ни были. Ах! Братия! Когда вы приступите к покаянию: не опасайтесь того; что вы слишком унижать себя будете в мнении. Это опасение было бы делом опять самолюбия нашего, которому страшно видеть себя в настоящем своем виде, в виде грязном. Что такое грех? Хуже, чем ничтожество! Где грешнику место? Ему нет места в царстве Божием; ему место — в аду. Поймите же, что как бы низко ни думал о себе грешник, какую бы незавидную долю ни назначал он себе, ниже того не будет он, как унижен он грехами.

Возстав иду к отцу моему. Очувствовавшийся блудный сын не довольствуется тем, что искренно сознает низость положения своего и его виновность, но решается возвратиться к оскорбленному им отцу.

Перемена, какая должна совершиться в кающемся грешнике, не должна ограничиться одним обозрением бедственного положения его; она должна совершиться и в воле его. Он должен решиться, твердо решиться на то, чтобы расстаться с путями, которыми доселе шел он. Он должен решиться избегать всех случаев, которые могли бы пробуждать в нем ту или другую страсть его. Он должен определить себя на то, чтобы употреблять все меры к погашению в себе худых привычек. Тяжки, болезненны эти меры, но он должен избрать их. Иначе грех, оставшийся в колеблющейся воле, опять возобладает им; привычки к любимым слабостям опять возьмут верх над временными желаниями добрыми. Ах! как не мало встречается людей, которых путь усеян добрыми намерениями, но добрые намерения остались неисполненными и путь их склонился к аду. — Истинное покаяние не есть перемена одного образа мыслей, оно есть перемена всей души. Вся душа жила для греха. Вся душа должна и обратиться от греха к Отцу небесному. Стыд пред нищетой своею, отвращение пред гнусностью дел своих, трепет пред правосудием Божиим должны наполнять кающуюся душу и направлять волю ее к новой жизни, к новым делам, к подвигам для Господа. Кающийся грешник должен свидетельствовать перемену мыслей и желаний переменою самых дел. Потому решимость его на добро должна быть твердая, непреклонная ни пред какими внушениями ложной дружбы, ни пред какими советами лукавого века или испорченной природы.

Где взять твердую решимость на добро?

Много твердости и у человека, который для мирских выгод решается на все труды и опасности. Еще больше ее у Господа, не отказывающего никому ни в чем, когда смиренно просят Его.

Братия! путь, по которому душа грешная должна возвратиться к Отцу небесному, открыт самим небом. С сердцами благодарными вступим на путь сей, в славу Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.

1852 г.

9. Беседа III. О блудном сыне, в субботу первой недели поста (Лк.15, 21-23)

Многие из нас в сии дни исповедали грехи свои. Многие удостаиваются причаститься св. таин. Знаете ли, как это много значит! Знаете ли, как надобно радоваться, как надобно благодарить благость Божию! Мы видели только то, что совершилось на небе? О! какая дивная, какая величественная тайна — примирение грешника с небом! Только сшедший с неба Сын Божий мог сказать о том, что совершается на небе при примирении грешника с небом. Послушаем, как Спаситель описывает принятие возвращающегося грешника Отцем небесным.

Еще же ему далече сущу, узре его отец его и мил ему бысть Когда блудный сын был еще далеко, увидел его отец его и сжалился над ним; виновный сын еще не явился к отцу, еще не просит прощения, а отец уже увидел его взором любви и сжалился над ним.

Так принимает и Отец небесный кающегося грешника. Всеведение Его видит и любовь Его жалеет еще прежде, чем грешник является к Нему. Зоркое око любви Его видит грешника еще в бедственном его положении, еще при первом его сознании своего бедствия, еще при первой мысли его о возвращении с несчастного пути греха. Любовь Его всеведущая еще прежде, чем взывает к Нему грешник о помощи, уже спешит к грешнику с помощью. Почти всегда только нужды, только бедствия заставляют грешника вспоминать об Отце небесном, а не любовь, какую он должен бы иметь к Нему: но любовь небесная не удерживает тем милости своей к грешнику. «Он довольно наказан, он наказал себя сам», говорит она и жалеет о несчастном грешнике.

И тек паде на выю его и лобыза его. Тревожимый стыдом и страхом виновный сын робко шел к отцу. Нежный отец побежал к нему, кинулся на шею и целовал его.

О! любовь небесная, любовь непостижимая! Мало того, что не слышно ни одного упрека ее неблагодарному грешнику. Какой прием делает она грешнику! Она обнимает его. Гнусные одежды грешника не отталкивают ее от грешника. Запах скотской пищи, которым проникнулся грешник, питавшийся ею, не удерживает ее. Пред сонмом чистых духов она лобызает смрадного грешника. О! грешник! и ты еще можешь помнить о чем-нибудь, кроме любви небесной? И ты еще можешь дорожить чем-нибудь, кроме любви небесной?

Рече же ему сын: отче, согретих на небо и пред тобою и уже несмь достоин нарещися сын твой. Бывают и такие дети, которые тогда, как отец, не взирая на всю виновность их, принимает их со всею любовью, говорят в себе: «дела идут, как нельзя лучше, — о чем задумываться? Заживем, как жили прежде». Да избавит Бог каждого родителя иметь таких детей.

Грешник милуемый Отцем небесным! Как бы ни велика была в тебе любовь Отца небесного: не забывай, что ты грешник. Не забывай взывать к Нему: Отче! согреших на небо и пред Тобою, несмь достоин нарещися сын Твой. Подумай — при твоем недостоинстве, чем больше оказывается к тебе любви со стороны Отца небесного, не яснее ли, не тяжелее ли становится твое недостоинство? Потому-то велят нам радоваться не иначе, как со страхом и трепетом. Иначе забвение о грехах уже само по себе есть грех и оно же влечет за собою новые грехи, а тем заграждает к нам доступ благодати. Точно так памятование о грехах, смиряя и умягчая сердце наше, отверзает в него вход новым и бóльшим дарам любви небесной.

Рече же отец к рабом: изнесите одежду первую, и облецыте его и дадите перстень на руку его и сапоги на нозе (ст. 22).

При первой встрече с сыном отец ни слова не сказал сыну, но самым приемом сказал ему слишком много. Теперь он не только благословляет, но осыпает его дарами.

Три дара, которых удостаивает Отец кающегося сына, по общему и следовательно справедливому объяснению, означают полный ответ кающемуся грешнику, тот ответ, что Отец небесный принимает его, как милого сына, с щедрою любовью нежного отца.

Что значит одежда для полунагого бедняка? То, что срам его прикрыт, наготы его не видно, ему уже более не стыдно людей. Полунагой, бедный грешник, но грешник кающийся, точно так же получает одежду, т. е. оправдание; срамота грехов его прикрывается милостью Божиею (Псал. 84, 3), нечестие сердца его предается забвению (Псал. 31, 5), и он без стыда может явиться в сонме ангелов. Любовавшемуся собою ангелу лаодикийской церкви Господь говорит в откровении: совещаю тебе купити от Мене одеяние бело, да облечешися и да не явится срамота наготы твоея (Апок. 3, 18). Вот объяснение нечеловеческое одежды, которую получает кающийся грешник!

Кающемуся сыну дается перстень на руку. Перстень у древних носили только благородные и не смели носить рабы (Иак. 2, 2). Так Иосиф получил от Фараона перстень, как самое высокое отличие (Быт. 41, 42; 38, 18). Итак, если кающемуся грешнику дается в награду за раскаяние перстень: это значит, что он получает свободу, дух всыновления, что он уже не раб греха, не сын грешной земли, а сын неба, сын царства небесного, что он уж не томится страхами казней, как невольник и невольник преступный. И сапоги на ногу его. Быть обуту в сапоги означает на языке писания иметь готовность и силу служить евангелию мира (Ефес. 6, 15). Грешник сам по себе слаб, расстроенный грехом, он не умеет свободно ходить по путям заповедей. Кающемуся грешнику дается сила для шествия по заповедям Божиим. Отец небесный говорит ему: «я озабочен и тем, чтобы ты в родительском дому ходил не как рабы, без сапог, — будь покоен, все готово для тебя, ты будешь ходить как сын неба, твердою, свободною, стопою».

И приведше телец упитанный заколите и ядше веселимся, яко сын мой сей мертв бе и оживе, изгиб бе и обретеся, и начаша веселитися (ст. 23).

Сын пришел к отцу голодный. Отец не только поспешил утолить голод его но устроил великолепное торжество.

К кому это обращается Отец небесный, призывая делить радость Его о кающемся грешнике? Откровение говорит нам, что радость бывает на небеси, пред ангелы Божии, о едином грешнике кающемся (Лук. 15, 7. 10). Тоже без сомнения должно разуметь и о святых Божиих, переселившихся с земли на небо. И так видите, какое торжество о грешнике кающемся! Радуется грешник, радуются ангелы и святые, радуется Бог.

Радуются ангелы и святые. Ибо видят непостижимую благость Божию, видят, что брат их, который стоял на краю погибели, помилован и вместе с ними будет славить Господа. Радуется Бог. Ибо Он не хочет смерти грешника и вот грешник спасен. Легко отрадно бывает и нашему сердцу, когда мы успеваем сделать доброе дело для других, помочь бедняку, спасти погибавшего. Но что значит наше благорасположение к другим в сравнении с любовью Отца небесного.

Если же радуются святые и ангелы, радуется Бог о кающемся грешнике: как же не радоваться самому грешнику? Он радуется. Ибо принят так, как нельзя было ожидать. Позор снят, свобода дана, силы укреплены. Мало того, — о нем в торжестве небо. Как велика радость о грешнике кающемся! Она так велика, что и описать ее нельзя. Это такая радость, о которой можно говорить только сравнительно, гадать приблизительно, но которой изобразить нельзя, так как для небесных вещей нет слов на языке земном. Сам Спаситель объясняет торжество неба о грешнике кающемся только сравнениями. Как имеющий сто овец, говорит Он, и потерявший одну из них, оставляет девяносто девять и идет искать пропавшую, а найдя берет ее на плеча и созывает друзей и соседей, порадуйтесь, говорит, со мною, я нашел пропавшую овцу: так и на небе радуются о кающемся грешнике (Лук. 15, 4-7). Как бедная женщина, имевшая десять драхм и потерявшая одну, зажигает свечу, метет комнаты и ищет заботливо потерянную драхму, а когда находит, созывает подруг и соседок, идите, говорит, повеселитесь со мною подруги, я нашла потерянную мою драхму: так бывает радость у ангелов Божиих о едином грешнике кающемся (Лук. 15, 8-10).

Из притчи о сыне погибшем и найденном видим, что отец созывает весь дом свой к веселию: веселимся, говорит он. И потом сказано: и начаша веселитеся, начали петь и ликовать. Небо огласилось песнями радости, хвалы, благодарности о кающемся грешнике. Чудное торжество! Чудная радость! Душа кающаяся, облеченная плотью, может отчасти ощущать эту радость, так как предмет ее она сама: но знает ее только небо.

Ап. Иоанн в откровении своем видел торжество брака Агнчаго с Церковью. Торжество началось, как показывает он, голосом, изшедшим от престола: пойте Богу нашему вси раби Его и боящиеся Его, и мали и велици. За тем слышен глас народа многа, яко глас вод многих, и яко глас громов крепких глаголющих: аллилуия, яко воцарися Господь Бог Вседержитель. Радуемся и веселимся и дадим славу Ему, яко прииде брак Агнчий и жена Его уготовала есть себе (Апок. 19, 5-17).

Таково торжество Агнчаго брака с Церковью! Подобное же торжество бывает о союзе грешника с Богом! Ибо благость Божия такова, что милости, изливающиеся на целую Церковь, повторяются для каждой души, обращающейся к Богу.

О! как не воскликнуть с провидцем Божиим: блажени, ихже оставишася беззакония, и ихже прикрышася грехи. Блажен муж, емуже не вменит Господ греха. Рех: исповем на мя беззаконие мое Господеви и Ты оставил еси нечестие сердца моего. За то помолится к Тебе всяк преподобный (Псал. 31, 2. 4).

Если же кто из каявшихся грешников скажет: я каялся, но не ощущал подобной радости: такому следует сказать: виноват в том ты сам, друг мой! У твоей исповеди не доставало многого, от того и радости у тебя не было. Послушай, чтó говорит нам неложное слово Божие. Приближитеся к Богу и приближится к вам. Смиритеся пред Господем и вознесет вы (Иак. 4, 8. 10). На небе радуются по мере того, как каются на земле.

Слава и благодарение неизмеримой любви Твоей, Отец наш небесный! Аминь.

1852 г.

10. Беседа IV. О блудном сыне, в первую неделю поста. (Лук. 15, 25-32)

Третью часть притчи о блудном сыне составляет история старшаго сына (Лук. 15, 25-37).

Здесь изображен — грешник самонадеянный, грешник обольщенный мечтами о своей приличной, честной, жизни. Отношение к нему Отца небесного дополняет печальную картину его, печальную тем более, что сам грешник не понимает значения ее. Евангельское изображение такого грешника, грешника скрытного, должно быть изучаемо с особенным вниманием, так как без того легко ли нам узнавать его?

Бе же сын его старей на селе: и яко грядый приближися к дому, слыша пение и лики: и призвав единаго от отрок, вопрошаше, что убо сия суть? (ст. 25-26).

Если старший сын отца трудился на поле: это служит к чести его. Но вот что не подает доброй мысли о нем: отчего добрый отец не послал за ним при приеме младшего брата его? Отчего тогда, как созваны все слуги делить радость о найденном сыне, не приглашен к тому же старший сын дома? Верно сын не любил поступать так, как хотел отец, а — как хотел он сам и — его оставили при его воле. Такая мысль о нем оправдывается последующими поступками его. Вот он, едва возвратясь с поля, едва подошел к дому, открыл себя, в каких расположениях был он к дому. Услышав, что в доме веселятся, он вместо того, чтобы с сердечною простотой идти в дом радующегося отца, останавливается и спрашивает: что это такое? Он изумлен тем, что без него веселятся. Как будто в доме отца, помимо его воли, помимо его решения, ничего не должно быть! Как будто отец его не вправе веселиться без него! И от кого же узнает он о происходящем в доме? От отца? Нет, он вызывает к себе одного из слуг. Как это неприлично! Не прилично тем более, что под ряд с гордостью является низость.

Он же рече ему, яко брат твой прииде и закла отец твой тельца упитанна, яко здрава его прият (ст. 27). Слуга говорит о деле, как оно есть. Видно, что это был слуга добрый, простосердечный. А как много есть слуг другого разряда! Слуга доброго господина не только говорит правду, но говорит с добрым намерением. Брат твой прииде, отец здрава его прият, говорит слуга. Эти слова не только выказывают правду, но и доброе намерение — успокоить смущенную душу молодаго господина.

Разгневався же и не хотяше внити. За что разгневался? Чем так оскорблен? Ему сказали отрадную правду, а он разгневался. Бесчувственный сын! Бесчувственный брат! Дикая душа его волнуется страстями дикими, — завистью, гордостью! Он терзается тем, что веселятся в честь другого; в гневе за то, что оказывают любовь другому. Он считает себя униженным оттого, что обращено внимание на другого.

Отец же его изшед моляше. «Какой кроткий, какой добрый отец, восклицает блаженный Иероним; он упрашивает сына принять участие в домашней радости». Да, редко можно найти такого отца между отцами христианскими, людьми облагодатствованными, но никогда между людьми обыкновенными. Эта кроткая любовь — любовь небесная. Она выходит на встречу к грешнику, стараясь привлечь его к себе; она знает его строптивый дух и не смотря на то дышит на него кротостью, ласкою, нежностью сердобольною и снисходительною.

Он же отвещав, рече отцу: се толико лет работаю тебе и николиже заповеди твоя преступих и мне николиже дал еси козляте, да со други своими возвеселился бых (ст. 29).

Не смягчился строптивый сын словами небесной любви, а лишь раздражился и начинает счет с отцом, счет, которым он думал обвинять отца, тогда как каждое слово его улика ему самому. Се толико лет работаю тебе! Что же особенного, если сын трудился в доме отца? Ужели же добрый сын только имеет право гулять и терять время в праздности? Ужели тот, кому труд в тягость, человек порядочный? Нет, более чем слугу, унижает праздность детей доброго отца. Николиже заповеди твоя преступих. А как будто тот и добрый сын, который нарушает волю доброго отца. Николиже заповеди твоя преступих. Но правда ли это? Как же могло случиться, что этот почтительный сын так глух даже к мольбам нежного отца? Как же могло случиться, что сын, почтительный к отцу, так холоден и жесток к брату? Аще кто речет, яко люблю Бога, а брата своего ненавидит, ложь есть (1 Иоан. 4, 20). Глаголяй себе во свете быти, а брата своего ненавидяй, во тме есть доселе (1 Иоан. 2, 9). Таково учение небесной истины! И николиже дал еси козляте. Как? Добрый сын считается с отцом? Добрый сын требует платы от отца за любовь к отцу? Сын ли это? Нет, это наемник, а не сын. Ах! сын потерял любовь сыновнюю, даже живя в доме отца. Не хуже ли он брата, потерявшего ту же любовь вдали от отца? Да со други моими веселился бых. Вот и еще отличие сына доброго! В том, что живет он вместе с добрым отцом, не находит он радости, не находит он радости и в выполнении заповедей отца, тогда как они доброму сыну слаще меда и дороже камней драгоценных (Псал. 18, 11). Он ищет других радостей, других друзей. Что же это за друзья его? Конечно, если бы они похожи были на доброго отца его, то не заменяли бы они отца в его душе. Жажда веселостей, которою томится он в доме отца, показывает, что ищет он друзей греха, веселостей распутства. Чем же разнится он от младшего блудного брата? Разве тем только, что выставляет из себя человека жизни приличной, поведения непорочного.

Егда, же сын твой сей, изъядый твое имение с любейцами прииде, заклал еси ему тельца питомаго (ст. 30).

Домогаясь выставить, как можно резче, несправедливость отца, строптивый сын указывает ему на отношение его к брату.

Егда же сын твой сей прииде. Не называет и брата братом; он так презирает его, что считает за оскорбление для себя называться его братом. Такова гордость! Сын твой прииде — стрела злости и в сердце отцу. Ты, говорит он отцу, хочешь этого распутного признавать сыном своим: пусть он сын твой, любуйся им, только я не знаю такого брата. Тогда как прожил, он твое имение с блудницами, ты принимаешь его так, как не был я никогда принят тобою, это твое дело! Какая злость в сердце гордом! Забыто уважение к отцу, забыта любовь к брату снисходительная. Мало и того, гордость не только беспощадна к известным слабостям брата; она выдумывает слабости. С чего этот милый братец говорит о брате: промотал имение с блудницами? Откуда он узнал это? Добрый слуга, встретивший его, не говорит ему ничего подобного. Ах! как часто бывает, что будучи сами худы, думают худое и о других! Будучи сами расположены к тому, чтобы делать то или другое грязное дело, переносят ту же грязь и на других. Кто не узнает в этом гордом брате иудейских фарисеев и книжников, представителей самонадеянной праведности, нередко блистательной по наружной жизни, но отвратительной по сердечным расположениям! Гордых людей дело — мечтать о себе, что они не как другие люди, не грабители, не обидчики, не прелюбодеи, а люди жизни строгой (Лук. 18, 11). Они не простят брату ни одного проступка, тотчас заметят в глазу его сучец, а у себя не видят и бревна. Они похожи на гроба окрашенные, которые кажутся снаружи красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты (Матф. 23, 27).

Он же рече ему: чадо, ты всегда со мною еси, и вся моя — твоя суть (ст. 31).

Фарисейская гордость сама осудила себя, когда только открылась в словах. Любовь небесная не судит ее, а продолжает дружески вразумлять и пристыжать ее. Чадо: сколько нежности в этом слове. И какой отец говорит это слово? Отец, осыпанный грубостями сына. Как терпелива любовь отца! Сын ни разу не назвал отца своего отцом, а отец говорит: Чадо! как сильно это слово, при всем том, что мягко! Оно так сильно, как никакое жесткое слово! Оно идет прямо к сердцу сына! Оно говорит ему: сын мой! говоришь ли ты со мною, как сын? Ах! приди в себя. Чадо, ты всегда со мною еси, и вся моя твоя суть. Ты не имеешь причин жаловаться на мои отношения к тебе. Не смотря на твои несыновния расположения ко мне, которые ты сам обнаружил теперь и, которые мне были известны, любовь отца всегда была открыта для тебя. Как же тебе желать козляте? Как тебе искать других друзей, кроме друга-отца? Ужели какия-нибудь мои блага дороже тебе, чем сам я? Впрочем вся моя твоя суть. Все, что принадлежит мне, принадлежит и тебе, лишь только оставайся сыном моим; и все это конечно стоит больше, чем могли бы стоить твои труды.

Возвеселитижеся и возврадоватися подобаше, яко брат твой, сей мертв бе и оживе: изгибл бе и обретеся (ст. 32). Вразумление строптивому сыну об отношениях его к брату! Если брат дорог сердцу брата: то возвращение его потерянного конечно должно быть предметом радости для брата. И если брат не радуется о здоровье брата, если счастье погибавшего брата оскорбляет, терзает брата: то в таком брате нет души братской, он убил в себе чувства брата, он оскорбил, унизил, обидел жестоко не брата, но себя самого. Добрый отец препирался с строптивостью сына. Чудная борьба любви с самолюбием гордым! Родители! Вот как вы должны обходиться с худыми детьми! Наставники и пастыри! Вот с каким терпением надобно вам выполнять свое дело. Во первых, виновность наставляемых вами не должна вас останавливать в исполнении вашей обязанности к ним. Как бы много худого ни видели вы в них, вы должны учить их добру, должны наставлять их словом евангельским. — Ваше дело сеять семена. Сейте, не теряя времени в праздности. Что выйдет из того? Взойдет ли что из посеянного вами? Не беспокойтесь о том: будущность не в ваших руках; в вашем распоряжении настоящее. Вы можете только желать, чтобы посеянное взошло. Молитесь Тому, Кто посылает благотворную влагу и тепло плодотворное. Затем смотрите еще на отца, вызвала ли строптивость сына хотя одно жесткое слово из его сердца? Нет, евангельский отец тем больше оказывает нежной кротости сыну, чем больше грубостей высказывает сын. Поступайте и вы, как поступает любовь терпеливая. Грубость и брань в ответ на грубость только раздражает грубого. Если нежность отца не всегда может смягчать злое сердце сына: то злость и шум столько же могут утишать его, сколько масло пламень. Будьте благоразумны по крайней мере для успеха в своем деле. Будьте кротки, хотя бы для того, чтобы не унижать себя пред злыми детьми. Если они заметят злость вашу, если заметят неумеренность или несправедливость гнева вашего: вы останетесь в глазах их злыми и несправедливыми, к их злой потехе, но наставления ваши пройдут без пользы для них и даже незамеченными. «Раб Господа не должен ссориться, говорит апостол о христианском учителе, должен быть приветлив ко всем, учителен, незлобив; с кротостью должен он наставлять противников, не даст ли им Бог обращения к истине» (2 Тим. 2, 24-25).

Наконец изображение гордого сына — картина поучительная для всех и каждого. Как опасно гордое самолюбие для спасения нашего! Как опасно оно особенно тогда, как ведет себя прилично между людьми, чтобы не слышать упрека себе, — допускает грехи тяжкие, но тайно от людей и потому видит уважение к своей наружной честности, к своей видимой праведности. Как много надобно иметь внимания к себе, как строго надобно наблюдать за собою, чтобы смирять в себе гордую мечтательность о своей праведности! Мечтательность гордости так тонка, так хитра, так неуловима, при своем обаянии приятном. Как открывать ее в себе? По ее действиям. Если при известии об успехах ближнего в делах Божиих, ты чувствуешь холодность к нему, видишь в себе готовность унижать его, если не на словах, то в мыслях твоих о нем; вместо благодарной хвалы Богу за брата чувствуешь едкую неприязнь, тайную вражду, злость и зависть к брату: будь уверен, что в тебе много страшной фарисейской гордости. Страшись ее и смиряй самоукорением; молись не иначе, как молитвою мытаря: Боже, милостив, буди мне грешному.

Господи-Господи! даждь ми зрети моя согрешения. Аминь.

1852 г.

11. Слово в неделю православия, в начале обряда православия: о значении церковного суда

Что хотим мы делать, братия? Не такое ли что-нибудь, чем, быть может, оскорбятся некоторые? Не такое ли что-нибудь, за что, быть может, осудят нас некоторые? Правда, суд человеческий не очень важен: суд человеческий может быть далек от истины. Тем не менее надобно заботиться, чтобы не оскорблялась совесть братий нашими поступками, надобно показать, что не мы ошибаемся, а другие. Итак, несколько минут на размышление: что хотим мы делать? что за суд, который хотим повторить?

Спаситель наш Господь Иисус, подавая исцеление больному, прежде чем исцелил его, сказал: отпущаются тебе греси твои. Фарисеи и книжники, услышав слова Его, сказали: сей хулит, кто может отпущати грехи? Книжники были люди ученые; они поняли, и справедливо поняли, что Христос Иисус, усвояя себе власть прощать грехи, усвояет себе то, что принадлежит единому Богу. Сей хулит, богохульствует, говорили они, берет на себя не принадлежащее ему и принадлежащее единому Богу, иначе — похищает власть у Бога. В чем была ошибка книжников? Чего не поняли люди ученые? Они не поняли или не хотели понять, что Христос Иисус есть Сын Божий, также всемогущий, также вседержащий, как и Бог Отец. Дела Его показывали, что Он более, чем сын человеческий, что Он всеведущ и всемощен, как Бог. Но люди были слепы от действия страстей и не видели того. Отец не судит никому же, но весь суд даде сынови, учил еще Сын Божий. Власть судить, власть вязать и разрешать принадлежит Богу, но она же принадлежит и Сыну Божию. Вот кому первоначально принадлежит суд над совестью людей.

Принадлежит ли он еще кому-нибудь? Без сомнения может принадлежат тому, кому даст Сын Божий. Дана ли власть Сыном Божиим кому-либо на земле? Дана. О том говорит сам Сын Божий. Аще и церковь преслушает, учил Он, буди тебе, яко же язычник и мытарь (Матф. 18, 27). Что это такое? Спаситель говорил, что если ты увидишь согрешающего брата: то скажи ему о грехе его наедине. Если не послушает, возьми другого брата. Если и после того не исправится: повеждь церкви. Если же и церкви не послушает: буди тебе яко же язычник и мытарь, да будет он для тебя тоже, что язычник и мытарь, да будет он для тебя человеком, с которым ты более не должен иметь никакого общения: он отверг церковь, отвержен и церковью, и ты, который состоишь в связи с церковью, потому самому не должен быть в связи с тем, который более не принадлежит церкви. — Вот точное учение Сына Божия! Елика аще свяжете на земли, говорит в тоже время Сын Божий, будут связаны на небесех, и елика аще разрешите на земли, будут разрешена на небесех. — Это еще яснее и сильнее. То, что вы разрешите на земли, будет разрешено на небе. Кто вы? Прежде дал власть вязать и разрешать церкви; теперь говорит: вы свяжете, вы разрешите. Кто же вы? Можете видеть, что власть передается не всей церкви, а известным лицам. Кто же эти лица? Не одни ли апостолы? Но Спаситель сказал, что передает власть церкви; след. уже не одним апостолам, след. Каким-нибудь лицам, которые имели быть в церкви после апостолов, которые имели быть преемниками апостолов. Да и почему передает Он великую власть свою? Аще согрешит к тебе брат твой, говорит Он. Что это значит? То, что власть передается по той причине, что возможны согрешающие. Представьте же себе: если во время апостолов возможны были грешники, требовавшие власти вязать и разрешать: что же сказать о временах последующих?

Братия! терпят ли в обществе человеческом непокорных? Нет. И оно подвергает их наказанию. Какому? Иных даже исключает из своего общества, велит умирать смертью политическою? По какому праву? Несть власть, аще не от Бога. Скажите, с чего хотят, чтобы общество духовное могло терпеть у себя непокорных? Как думать, что такое высокое общество, которого члены, живя на земле, живут на небе, не было уполномочено властью отсекать от себя непокорных, или что тоже, предавать анафеме.

В церкви коринфской один человек сделал грех тяжкий грех такой, какого, как писал апостол, не слышно даже у язычников: но коринфяне не обратили на то судебного внимания. И апостол писал: во имя Господа нашего, собравшимся нам и духови вашему, предати таковаго сатане. Изжените злаго от вас самех (1 Кор. 5, 1-5). Вот пример тому, что при апостолах была судебная власть, исключавшая тяжкого и нераскаянного грешника из чистого общества христианского! Вот опыт того, что не себе только апостол усвоял власть поражать грешника наказанием, но говорил, чтобы в коринфской церкви предали грешника сатане.

И так церковь произносит суд на некоторых потому, что суд сей дан ей сыном Божиим.

После того, что сказано о происхождении суда церковного над упорными грешниками, кто посмеет отнимать у церкви право анафемы? На то могут отваживаться только люди, которые влаются и скитаются всяким ветром учения во лжи человечестей, в коварстве козней льщения (Ефес. 6, 14). Церковную терпимость ересей и расколов допускали и могут допускать только люди, для которых истина и ложь, нечестие и благочестие — одно и тоже, люди, которые колеблются на каждом шагу, не имея ни в уме ни в сердце твердой веры; называются христианами, а в душе кланяются то Магомету, то Далай-Ламе. Иначе те, которые знают и любят истину, не могут стоять между истиною и заблуждением. Они, не колеблясь, говорят: это — истина и не может быть ложью; это истина и ее готов я защищать моею кровью; или: это ложь и не может быть истиною; это ложь, и я ни за что не соглашусь преклониться пред нею.

На кого произносит церковь анафему?

Она предает анафеме не признающих бытия и промысла Божия. Но таких людей осуждали и язычники.

Она поражает гневным судом тех, которые утверждают, что Бог не есть Дух, а плоть, или подобный нам человек. И таких людей осуждали лучшие из язычников; а между христианами приближались к ним темные суеверы, полагавшие образ Божий в бороде и усах человека.

Она предает анафеме тех, которые не признают единосущие Сына Божия и Духа Святаго с Богом Отцем и отвергают Святую Троицу. Но дело решенное, эти догматы — отличительные догматы христианского откровения.

Она анафематствует тех, которые утверждают, что пришествие Сына Божия в мир, Его страдание и смерть — не нужны; осуждает тех, которые говорят, что искупление Сына Божия не есть единственное средство к оправданию нашему пред Богом. Но люди, которые не чувствуют нужды в спасении людей Богом, не имеют в себе даже начальных чувств христианской жизни и хуже язычников, сознававших свою виновность.

Она предает анафеме тех, которые не признают безмужнего зачатия Сына Божия и почитают Христа Иисуса простым человеком. — Но это слепые иудейские книжники.

Она осуждает тех, которые утверждают, что пророки и апостолы писали свои писания не по вдохновению Духа Божия и Дух Святый не действует в сердцах верующих; осуждает тех, которые не принимают св. таинств. Но это опять люди, не понимающие ни себя, ни истории человечества и довольные языческою правдою.

Наконец она осуждает не считающих грехом бунтовать против государей. Но это враги человеческие и Божии.

Таким образом церковь поражает анафемою таких людей, которые осуждены откровением Божиим. Послушайте, что пишет возлюбленный ученик Христов Иоанн? Всяк дух, говорит он, иже не исповедует Иисуса Христа во плоти пришедша, сей от Бога несть и есть антихристов (1 Иоан. 4, 3). Послушайте, что проповедует ап. Павел? Он учит: аще кто не любит Господа Иисуса Христа, да будет проклят (1 Кор. 16, 2). Аще мы, или ангел с небеси: благовестит вам паче, еже благовестихом вам; анафема да будет (Гал. 1, 3).

Что скажут еще против суда церкви? Страшно, говорят, подумать, какой грозный суд произносит церковь, — церковь, которой глас, казалось, должен быть гласом одной любви? Да, братия, страшно; страшно потому, что суд церкви есть суд Божий, суд Сына Божия. О! кто даст нам трепет Иеремии, трепетавшего за Иерусалим, поражаемый гневом Божиим? Кто даст потоки слез, которые проливал пророк Божий, оплакивая участь Израиля нечестивого? Но что говорю я о трепете и слезах Иеремии? Такой ли трепет, такие ли слезы, такая ли скорбь необходимы нам, когда слышим суд Божий, осуждающий грешника на вечные муки? О! братия! страшно впасти в руце Бога живаго. А суд церкви, повторяем, есть суд Божий.

Но зачем он — не суд любви? Затем, братия, что нераскаянный грешник не понимает, не принимает суда любви, тогда как церковь одного и желает для всех — спасения вечного. Самолюбивы, величавы, горди, хульницы, нагли, напыщени, сластолюбцы, имущии образ благочестия, силы же его отвергшиеся (2 Тим. 3, 2-5) не внимают никаким внушениям любви и, по гордости своей, ставят себя выше церкви, отделяются сами от нее.

Пусть так, говорят, пусть Арий, пусть Македоний поражены анафемою: к чему же повторяется она теперь? Да, если бы мы были столько внимательны к себе, чтобы не было между нами Ариев и Македониев: церковь не повторяла бы грозного суда своего. Не несчастные мы! Сколько между нами является Ариев и Македониев, даже более дерзких в богохульствах, чем были и те и нагло проповедуют ложь! Сколько людей, которые отлучались, как отлучился гордый Новат, от общения с церковью и употребляют меры увлекать вместе с собою многих других! Не разумея яже глаголют, не понимая, чего хотят, о чем говорят, что видят в обветшавшей грамоте, они упорно уклоняются от тех, которые хотели бы и могли бы сказать полезное душе, уклоняются сами и отклоняют других. Что остается св. церкви в таком положении? Не сама ли любовь обязывает ее поражать суемудрие страхом и бесславием анафемы? Гордость суемудрия находит себе пищу в том, что думает жить ненаказанно по своему. Пусть же слышит она, что есть суд на гордое суемудрие, суд, произносимый на земле и повторяемый на небе. Врач не от жестокости, а по мудрой любви, отнимает заразившийся член тела: он желает тем спасти прочие члены тела от заразы. Тоже самое делает и св. церковь. Страхом суда на непокорных предостерегает она неосторожных от общения с людьми непокорными; предавая позору заблуждение, она спасает умы простые от общения с заблуждениями. Так заповедал поступать апостол Божий: еретика человека, если он по первом и втором наказании, вразумлении не исправится, отрицайся, удаляйся (Тит. 3, 10). Молю вы, братие, блюдитеся от творящих распри и раздоры и уклонитеся, удаляйтеся, от них (Рим. 16, 17).

Нет, не суд, чуждый сердцу матери, выражает собою суд церкви. Вы увидите, вы услышите, как она со всеми чадами преклонит колена пред Господом за спасение заблуждающихся. Вы увидите, вы услышите, как будет она умолять Господа Иисуса заслугами Его, дабы он дал дух раскаяния тем, которые подвергают себя анафеме. О! когда бы сами заблудшие тронулись слезами матери, которые проливает она за них пред Господом и пред всеми святыми Его! Прославляя поборников православия, чего желает церковь, как не торжества для истины, как не славы для того имени, которое одно достойно славы?

Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и во веки. Аминь.

1850 г.

12. Слово в неделю Православия: о необходимости приобщаться Святых Таин

Грозный суд, который вы вскоре услышите, слушатели, относится, между прочим, к «отмещущим вся таинства святая, церковью Христовою содержимая». По благодати Божией, все мы, принадлежащие к православной церкви, твердо содержим святые таинства; не смеем и думать, чтобы можно было отметать их. Но близ нас довольно таких, которые не страшатся отказываться и от такой тайны, какова тайна святой евхаристии; не страшатся даже произносить иногда и страшные хулы на сию страшную тайну. Не для чего скрывать болезни и некоторых из нас, братия. Довольно между нами таких, которые, хотя не отмещут языком святой тайны, и однако ж не участвуют в ней по разным предлогам. Приблизимся к смыслу суда церковного на отмещущих тайны размышлением о том, как нужно нам всем приобщаться святого таинства евхаристии, и как неосновательны предлоги, по которым многие не приобщаются сего таинства.

Кто установил таинство святой евхаристии? Сам Сын Божий, Господь Иисус. Приимите, ядите, говорил Он ученикам, сие есть тело Мое, за вы ломимое. Пийте от нея вси, сия есть кровь Моя нового завета. Слышите ли, Господь Сам повелевает: Пийте от нея вси. Повеление решительное, повеление, относящееся ко всем без исключения, повеление самого Господа. Чего больше? послушаем другого свидетеля о том же. Аз бо приях от Господа, говорит апостол, еже и предах вам, яко Господь Иисус в нощь, в нюже предан бываше, прием хлеб, и благодарив преломи, и рече: приимите, ядите: сие есть тело Мое, еже за вы ломимое; сие творите в Мое воспоминание. Такожде и чашу по вечери, глаголя: сия чаша новый завет есть в Моей крови. Елижды бо, присовокупляет апостол, аще есте хлеб сей и чашу сию пиете, смерть Господню возвещаете, дондеже приидет (1 Кор. 11, 23-25). Что может быть яснее слов сих? Апостол с точностью повторяет волю Господню: приимите, ядите. Апостол передает волю Господа в словах, совершенно ясных и определенных; для всех принадлежащих к новому завету, говорит он, установлена сия вечеря: сия чаша новый завет в крови Моей; все, которые хотят помнить Господа, должны участвовать в сей вечери: сие творите в Мое воспоминание. Апостол присовокупил еще и свои слова о смысле слов Господних; дотоле, говорит он, имеет совершаться сия вечеря, пока приидет Господь на суд, т. е. до скончания века: елижды ясте хлеб сей и чашу сию пиете, смерть Господню возвещаете, дондеже приидет. Теперь спрашивая: нужно ли исполнить волю Господа? Без сомнения, нужно; ибо горе непокаряющимся воле Господа. Нужно ли исполнять такую волю Господа, которая простирается на все времена? Еще более нужно; ибо в этом случае горе каждому, кто бы он ни был, и когда бы он ни жил, если только презирает он эту волю. Итак, подумайте, нужно ли приобщаться вечери Господней, когда она установлена самим Господом, установлена на все времена, установлена для всех?

И что такое предлагается на вечери Господней? Чаша благословения, поучает апостол, не общение ли крове Христовы есть? Хлеб, его же ломим, не общение ли тела Христова есть (1 Кор. 10, 16)? Итак, на трапезе Господней предлагается под видом хлеба самое тело Господне, и под видом вина животворящая кровь Господня. Скажите же, от чего удаляются, удаляясь от вечери Господней? Чем пренебрегают, пренебрегая вечерею Господнею. Страшно подумать!

Какие действия совершает евхаристия в причащающихся ея? Чего лишаются отступающие от нее? Ядый Мою плоть и пияй Мою кровь, говорит Господь, во мне пребывает, и Аз в нем (Иоан. 6, 56). Вот первое действие великой тайны! О, таинство чудное и славное! Приобщающийся тайны евхаристии соединяется с самим Господом. О, дивная, непостижимая благость Божия! Братия! Укажите мне, какого блага — более высшего мог бы желать человек после сего неизмеримого блага? Брение соединяется с Создателем! Грешный соединяется с Всесвятым! Бедный, немощный, полумертвый — соединяется с Животворящим и Всемощным! Чего желать еще человеку? И чего нельзя надеяться ему от такой милости?

И подлинно, послушайте слова Господа: сия есть кровь Моя, говорил Он, за вы и за многая изливаемая во оставление грехов (Матф. 26, 28), т. е., в сей чаше кровь Моя, та кровь, которая изливается во оставление грехов; пийте же ее, — она прощает грехи грешникам, она освящает грешников. Ядый Мою плоть и пияй Мою кровь, имать живот вечный (Иоан. 6, 54), говорит Господь. Итак, вот и еще действие тайны! Она дарует жизнь вечную. Ты страждешь по душе и телу? она — врачевство оживляющее. Ты изнемогаешь в борьбе со страстью? Приступи к святой евхаристии, — она дает новые силы. Кто исчислит все действия чудной тайны, когда она есть тайна жизни? Ощутительный плод вкушения ее является верующим то светом в уме, то радостью в сердце, то покоем сладким в душе, то живейшим осушением любви к Господу, то ревностью к подвигам духовным.

Если же святая евхаристия есть хлеб жизни, дарующий и прощение грехов, и силы духовные: то с чем остается человек, лишая себя сего животворного хлеба? С грехами и страстями. Какое опасное положение!

Но не гадание ли это человеческое? Нет, братия; дело спасения нашего основано не на гаданиях, а на верном слове Господа. Аще не снесте плоти Сына человеческаго ни пиете крове Его, живота не имате в себе (Иоан. 6, 53). Кто говорит слова сии? Сам Сын Божий, Сам Господь наш, Коего каждое слово ей и аминь — верно, непреложно так, как ничто более на свете. Что же значат слова сии? Они очень ясны: кто не хочет причащаться тела и крови Господней, как иудей, не может быть тот живым. Христианин родился в воде крещения; вода крещения, напоенная силою Духа Святаго, образовала в нем нового человека, это духовный младенец. Представьте же себе: если бы вы младенцу не давали пищи и пития, остался ли бы он жив? Нет! Сила благодати, приемлемая в крещении, конечно, сильнее, чем сила жизни, сообщаемая младенцу при рождении; она однажды дана и не истребляется. Но вы знаете, чтó значит земная жизнь для христианина? Знаете, сколько искушений, сколько болезней, сколько опасностей испытывает душа, и по отрождении в воде крещения! До какого изнеможения могут доводить ее грехи и страсти! Где же подкрепление для нее слабой, где пища для нее голодной где утешение для нее, поражаемой скорбями? И до чего может дойти она, изнуряемая грехами и страстями? Случалось ли вам видеть бедного младенца, борющегося с смертью, терзаемого муками разлучения тела с жизнью? Вы видите — он еще не мертв; но какая это ужасная жизнь! Вы закрываете глаза, чтобы не видеть страшной борьбы жизни с смертью. Уверьтесь же, что это точный образ той души, которую много лет, или и всегда, оставляют без пищи небесной. Она именуется живою, она еще не умерла: но страшно положение ее! Смерть духовная терзает ее. Жизнь духовная в ней неразвита, остается в младенчестве; а страсти и грехи иссушили, истерзали, довели ее до совершенного расстройства. Истинно слово Господа: аще не снесте плоти Сына человеческого, не пиете крове Его, живота не имате в себе.

Чем же люди оправдывают уклонение свое от таинства евхаристии? «Мы верим, говорят одни, что святая евхаристия — дело великое: но где она ныне»? Это означает, что ныне, как говорят эти люди, нет у нас церкви, нет и тайны. Несчастные — они враждуют и на церковь Христову, и на страшную тайну. Ослепленные не видят, какая страшная участь ждет их — мятежников. Их ожидает та же участь, какая постигла мятежных ангелов, низверженных за мятеж с неба в геенну, — та же самая, какая ждет всех врагов креста Христова (Флп. 3, 18-19). Нет церкви? Кто это говорит? Не возмутитель ли против самого Господа? В ином виде, хотя и хотел бы, не могу представить его. Ибо Господь сказал нам: церкви Его не одолеют и врата адова (Матф. 16, 18); она стои́т твердо, так как непобедим глава ее Господь; она есть столп и утверждение истины (1 Тим. 3, 15). Говорят: мы верим в тайну. Но, где же та тайна, в которую веруют? Тайна Христова должна быть на земле; она должна совершаться здесь, дондеже приидет, т. е. до скончания века: это словá, это воля Господа. Кто же может отменить волю Господа? Кто может уничтожить определение Вышняго? Не одно ли своеволие, не одна ли вражда богоотступная? Тиру и Сидону отраднее будет в день судный (Матф. 11, 22), нежели людям, которые знают волю Господа, и нагло попирают ее. К кому воззовут они о помощи в день суда? Ко Христу? Но они отвергли Его, отрёкшись от тела и крови Его; не знаю вас, скажет Он им, как вы не знали Меня. К церкви святых? Но над нею ругались они, изгоняли ее из мира, бегали от нее, как от греха. К крови ли Ходатая, очищающей грехи и оживляющей мертвых нас? Они ею не запечатлены, никогда не питались ею. Несчастные! Никто и ничто не защитит их, но все восстанет против них — и Господь и церковь Его, и кровь Его и слово Его! Твердят слепцы: «старцы говорят, что можно спастись без причастия». Старцы говорят? Аще мы, или ангел благовестит вам паче, еже благовестихом вам: анафема да будет. Слышите ли? Если бы и ангел благовестил противное учению апостола, а его учение о евхаристии вы слышали: анафема! Говорят: мы идем по следам подвижников, пребывавших в пустынях без причастия. В чем же подражают они подвижникам? Те жили как ангелы, а они? Те жили в пустынях по обету, а они? Те за блаженство считали для себя, когда могли приобщаться, а они? Ужели отвергать святую евхаристию по упорству в заблуждении, как они отвергают, и не принимать святой евхаристии по глубокому смирению и вследствие обета, означает — одно и то же? После того, не станут ли утверждать, что хула на святыню тоже, что хвала святыне?

Братия! Свято чувство смирения, оно необходимо для каждого; оно — печать истинного христианина. Имейте смиренномудрие всегда, тем более тогда, как приступаете к страшной тайне. Вы приступаете к Господу страшному в величии, грозному в правде. Пусть будет и то, что чувство смирения, чувство недостоинства своего, на несколько времени, удержит вас, вместе с мытарем, вдали от святилища Божия; не дозволит вам дерзновенно приступить к святой тайне. Но помните, что истинное смирение не дозволит себе заменять тайну Господню своим вымыслом, — оно удерживается на время от тайны только для того, чтобы лучшим образом исполнить волю Божию о тайне. Бывает, что и сатана преобразуется в ангела святого (2 Кор. 11, 14). Бывает, что под покровом смирения скрывается только лукавство греха. Надобно поверять себя; надобно поверять дела свои, дела ли они истинного смирения? Смирение оказывает себя покорным власти, себя признает ниже всех, плачет о грехах, подвизается в посте и молитве, страшится суда Божия. Да избавит Бог каждого от смирения лицемеров! Но, не для ангелов учреждена тайная трапеза, а для людей, для людей немощных, слабых склонных к греху до самого гроба. Будь твердо уверен, что если бы ты был и так чист, как чисты ангелы святые, — и тогда ты не должен считать себя достойным причастником тайны. Ты омыт водою крещения, ты очистил себя слезною исповедью: вот твое приготовление к тайне! Ты не престаешь чувствовать себя грешником? Приступи к трапезе, учрежденной во оставление грехов; она попалит терние грехов твоих. Ты холоден и мрачен, сухость тяготит дух твой? Но, если ты таков и тогда, как касаешься источника жизни: что ж будет с тобою, когда ты будешь лишать себя общения с жизнью вечною? Нет, по тому-то самому, что чувствуешь нищету души твоей, спеши обогатиться богатством Христовым.

Другой говорит: совесть обличает меня в тяжких грехах, удерживает грозным судом от трапезы Господней. Если так: слóва нет, — удержись на время от трапезы; омой грехи покаянием, очистись слезами сокрушения. Ядый бо и пияй недостойне суд себе яст и пиет (1 Кор. 11, 29). Но, удержись от страшной тайны для того только, чтобы приготовить душу к тайне покаянием, а не за тем, чтобы мыслью о недостоинстве прикрывать беспечность о душе своей; — не за тем, чтобы творить волю страстей в забвении о вечности. Примеры спасения для тебя показаны. Спеши вслед за плачущею блудницею к пречистым стопам Господа; спеши собрать слез, сколько можешь, — страха, сколько найдешь в душе, и лобызай ноги Господа; прикоснись к очистительному огню плоти и крови Его. Тяжки грехи твои? Но скажи: Господи! не требуют здоровые врачей, а больные; болен я, гноятся струпы грехов моих, от ног до головы нет во мне целого места; исцели, очисти меня. Врачу душ и телес! угль тела Твоего да очистит скверны мои, животворящая кровь да оживит меня, умерщвлённого грехом.

Но вот и еще отговорки от священной тайны: «я занят заботами по дому, по долгу, говорит иной; когда причащаться»?

Никто не станет осуждать усердия к обязанностям службы. Но разве не поставляется у нас в обязанность каждому служащему приступать к святой евхаристии? Много занятий по службе? Божия Богови, и кесарева кесареви (Матф. 22, 21). Много трудов по службе? Но, если труды бóльше для честей, чем для службы, умерь трудолюбие, а пища небесная, к которой зовет тебя церковь, подкрепит силы твои для верного служения отечеству земному. Припомни и то, сколько убито времени, сколько истрачено сил для страстей и пустоты: остановись же хотя на неделю для отдыха душе.

Ты занят заботами житейскими? чтó ты говоришь? Ждет тебя Господь, а ты ссылаешься на заботы о земле. Одумайся. Разве вечная жизнь не стóит твоей заботы? Разве вечные нужды меньше для тебя, чем нужды земные? Разве голод, от которого может погибнуть душа твоя, не страшен тебе? Иначе — с чем ты явишься туда?

Братия! Прославим неизреченное милосердие Сына Божия к нам грешным; устрашимся быть презрителями неизглаголанного дара Его. Аминь.

1843 г.

14. Слово в неделю вторую святого поста. Слово о зависти

«Отчего поникло лице твое?» (Быт.4,6)

Предлагая в сии дни историю первых времён мира и людей, святая церковь недавно читала нам и печальную историю Каина и Авеля. Подлинно, мрачная история! О, если бы нам оставалось только воскрешать в памяти такие печальные примеры прошлого! К несчастью, они не далеки и от нашего времени, от нашей жизни. Что это за дикая страсть, пролившая в первый раз кровь человеческую на землю и что ужаснее, кровь брата своего? Зависть, зависть к преимуществам брата! Так как нельзя нам сказать, чтобы эта страсть не являлась между нами, остановимся на ней размышлением.

Что такое зависть? Это скорбь, которую чувствуют, смотря на счастье ближнего; это душевная мука, которую испытывают при взоре на благополучие другого. Ближнего хвалят, радуются благополучию его; а другой ближний на то досадует. Ближнего позорят, ближнего унижают; а другой ближний радуется тому. Вот положение зависти! Труды, таланты, успехи, богатство, чести, добродетели другого—предмет муки для завистливого. Действительное ли, или только воображаемое, настоящее ли, или еще будущее возвышение ближнего, но оно тяготит, терзает душу завистливую. Скорбят при взгляде на высших, не видя себя равными им; томятся при виде равных себе, желая преимуществ пред ними; грустят при взоре на низших, опасаясь, чтобы они не сравнялись с ними, или даже не превзошли их.

«Отчего поникло лице твое?» говорит Бог Каину. И как не предложить этого вопроса завистливому? Невоздержный, сладострастный, мстительный—увлекаются приманкой удовольствия. Скупой, убийца, вор прельщены корыстью. Каждая другая страсть обещает какую-нибудь приятность, хотя и ненадежную, хотя и преступную;—зависть только мука для души. «зависть — гниль для костей», говорит премудрый (Прит. XIV, 30). Часто сравнивают зависть с адом. И точно, для человека завистливого она есть предварительный ад. Она на земле для людей завистливых есть то чувство, которое терзает демонов в пламени. Видеть и завидовать—вот их мука. Зависть не дозволяет наслаждаться тем, что имеет: потому что терзается желанием того, чего не достаёт. Горесть и досада терзают, как коршун добычу, душу завистливую. Пожалей себя, брат мой; зависть—лютый враг твой; лишая тебя покоя, она делает тебя неспособным устроить твое счастье, дела твои, чувства твои встревожены, мысли помрачены; ты не в состоянии ни обдумать дел твоих, ни выполнить их, как следует. К чему так жесток ты к себе самому? Превращать в бедствие для себя счастье чужое—это варварство безумное!

«Отчего поникло лице твое?» Честолюбие, гордость, самолюбие— вот главные причины зависти! Честолюбец, домогаясь возвышения, считает врагом каждого, кто отличен вниманием других; он скорбит, видя успех другого. Гордый считает одного себя способным ко всему; каждый должен стоять ниже его,—так по его суду о себе! Странно ли, что ненавидит он того, кого возвышают другие? Самолюбивый любит только себя, занят только собою; для ближнего он не желает ничего и, если ближний получил то, чего он желал,—это удар для самолюбия. Как это низко!

«Отчего поникло лице твое?» Я не имею того, что имеет другой. Другой богач и в почестях, у меня нет ни того, ни другого; мои труды не награждены, труды другого отмечены вниманием,—говорит в душе своей завистливый. Остановись, несчастный! Понимаешь ли, чувствуешь ли ты, против кого восстаешь ты! Ты восстаешь против Господа Бога. Богатство, почести, красота, добрая слава, добродетели, таланты—не дары ли Божии? Не Он ли разделяет их по своей воле? Не Он ли наделяет одного тем, другого другим? Он печётся о благе, о спасении ближнего твоего; а ты хочешь разрушить счастье и спасение ближнего. Не враг ли ты Божий? Не возмутитель ли ты против дела Божьего? Ужаснись положения, в какое ставишь себя.—Тяжело видеть, что не всех оделяют поровну? Выслушай ответ евангелия на твой ропот. Работавшие в винограднике завидовали плате, какую получил один из них. Что сказал им хозяин виноградника? отвечает Господь: что за обида вам из того, что даю я вашему брату? Вы получили свое, получили, что следует за труд; будьте же спокойны. Или вы имеете право распоряжаться моею волею, моею собственностью? «Разве я не властен в своем делать, что хочу? или глаз твой завистлив оттого, что я добр?» (Мф. XX, 13-15). Дары земные, дары духовные разделяются не поровну. Но дивись благой мудрости раздаятеля. Прекрасен организм оттого, что самая малая часть его выполняет свое назначение. Ах! если бы ты чаще думал о себе самом: ты нашел бы для себя другой предмет скорби. Выполняешь ли ты твое назначение, умножаешь ли ты данный тебе талант, трудишься ли ты по мере сил и способностей в винограднике Божием? Что, если ты слуга самый худой,—что ни прикажут тебе, делаешь не так, а еще не доволен распоряжениями Господа? Что, если ты не умеешь распорядиться и малостью данною тебе, а терзаешься тем, что другому дано назначение великое? Не безумие ли твоя зависть? Не безумие ли твой тайный ропот на Господа?

«Отчего поникло лице твое?» Заповедь Божия говорит: не укради. А завистливый глаз алчет похитить чужой покой, чужую честь, чужое имущество. Скажи пожалуй, на чем ты основываешь права на собственность ближнего? Чем виноват пред тобою тот, к кому пылаешь ты злобою? У него больше отличий, больше преимуществ, чем у тебя? Но он не отнимает у тебя твоих. Он богаче, он счастливее тебя в торговле? Но он не лишает тебя твоей собственности. Твои труды не успешны? Если и так: это— твое дело, а не дело брата. Он наделен прекрасными талантами? Но не берет у тебя твоих. Он не стоит того места, которое занимает? Положим, что и правда: пожалей о нем, что возложили на него тяжесть, которой не снести ему; а зачем горечь в сердце твоем против брата? Но, правда ли, что не по нём место? Припомни расположение к этому брату, какое имел ты, прежде чем зависть вкралась в сердце твое. Ты уважал его, ты любил его, находил в нем прекрасные качества; а теперь? Не перечтешь, сколько находишь ты в нем пороков. Его любовь к благу общему—стала честолюбием; осторожность—притворством, благочестие—лицемерием, бережливость—скупостью. Отчего это? Он весь тот же, он ни в чем не переменился. Отчего же перемена в твоих отзывах, в твоем взгляде на него? Зависть надела на глаза твои зеленые очки,—и твой брат кажется тебе не в прежнем виде. Кто-же виноват? Одна зависть, которой нечем и извинить своего заблуждения.

Спаситель говорит: «если вы будете любить любящих вас, какая вам награда?» (Мф.5, 46). А зависть не только не имеет любви к врагу, не имеет любви и к любящим. Она готова терзать и терзает, если может, того, кто осыпал ее благодеяниями. Она разрывает самые крепкие узы,—узы родства, вооружает братьев против братьев, родственников против родственников. Какая низость души! Какое помрачение смысла! Ты, который называешься христианином и завиидуешь ближнему, понимаешь ли что ты ниже язычника? Если бы ты пролил кровь врага твоего: Господь не оставить бы ее без отмщения, свойственного убийце. А ты высасываешь каплю за каплею кровь не сделавшего тебе никакого вреда? Чего ты ждешь себе?

«Где зависть и сварливость, там неустройство и всё худое» (3, 16). Сколько бед, сколько слез, сколько разрушений вносит в мир зависть! Это—страшная язва для счастья семейств, для счастья обществ. Из неё возникают эти ядовитые растения, заражающие мир,—жалобы, вражды, клеветы, вероломства, которые, перерождаясь в ненависть, опустошают честь, покой, жизнь людей. До чего довела она сыновей Иакова? Невинный, юный брат Иосиф брошен в добычу зверям, отец растерзан скорбью. Там, где следовало бы быть союзу искреннему простых сердец, увидите людей, которые почти тем только и заняты, что наблюдают друг за другом, отыскивают недостатки друг в друге, следят за каждым шагом, за каждым словом другого и, лишь заметят одно пятно на платье другого, разводят пятно желчью, разбавляют клеветой и обливают другого грязью.

Чем врачевать эту страшную болезнь? Первое средство—смотреть на все земные блага, как велит смотреть св. евангелие, как велят смотреть самые блага. Что значит земное богатство? Гниль и прах. Что слава земная? Звук в воздухе. Что красота земная? Цвет полевой. К чему же столько скорбей о земному? Умрем,— и все земное останется на земле; ничего не возьмем с собою во гроб; только дела наши пойдут с нами. Не цените же мишурного блеска выше того, чего стоит он,—и он не станет тревожить покоя вашего. Где наши блага? На небе. Где наша честь? У престола Судии вселенной. Забудьте же землю и помните небо!

Боге раздает дары по планам Своей премудрости. Твое дело смотреть за тем, что тебе дано. Не озирайся же на чужое, не мешайся в чужое дело. Много надобно тебе труда, много надобно сил, чтобы быть достойным даров, не заслуженных тобой.

Покой, счастье внутреннее может доставить тебе любовь. Старайся прибрести ее. Любовь не завидует. Любовь соединяет все, что разделяет зависть. Просите любви у Господа любви. Уничтожайте искушения зависти мыслями любви. Брат утешен счастьем. Благодарите за него Господа и желайте ему большего счастья. Вам хочется говорить о его недостатках!? Смотрите на хорошие качества его и на свои грехи. Вам представляется случай нанести ему вред? Воспользуйтесь случаем — принесите ему пользу. Если имели несчастье уступить движениям страсти, не прощайте себе того, просите прощения у Господа и спешите загладить вину пред ближним делами любви. По той мере, как укрепляться будет любовь в вашем сердце, зависть будет слабеть и исчезать.

Бог мира и любви да соблюдает сердца наши. Аминь.

1848 г.

15. Беседа в третью неделю поста. «Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее» (Марк. 8, 35).

«Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее» (Марк. 8, 35).

Странное, по-видимому, учение предлагает нам Господь Иисус в ныне чтенном евангелии. Кто хочет, говорит Он, спасти душу свою: тот погубит ее и кто погубит ее Мене ради, тот спасет ее. Отчего это так? Почему нельзя, не погубляя души́, спасти ее и, спасая ее, не погубить? И как это так? Спасая душу погубляешь ее, а погубляя спасаешь? Не наоборот ли? Кажется, что тот, кто решился спасти душу, кто решился употребить все способности к ея Сохранению и преодолеть все препятствия, какие только могут встречаться ему, тот рано или поздно достигнет цели, — сохранит душу.

Чтобы не быть в недоумениях, которые иногда могут оканчиваться ложными убеждениями, вредными для душевного спасения, рассмотрим внимательно, что значат слова Спасителя, произнесённые для нас ныне при кресте Его: «Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее».

О какой душе говорит здесь Спаситель? Не имеет ли Он в виду только временную жизнь, требуя ее пожертвования для Его имени пред гонителями имени Его? Такой смысл прост и слова Спасителя в таком случае мало касались бы нас, которые живем не во времена открытых гонений за веру. Но подлинно, одно ли пожертвование жизнью разумеет Спаситель? Если бы было так, тогда надлежало ожидать, что все возлюбленные Христовы умирали бы не иначе, как смертью мученическою; а вместе с тем награда за подвиг мученический была бы не очень значительна, — возвращение жизни физической за пределами гроба. Сколько первое несогласно между прочим с повелением Спасителя — удаляться из того места, где не принимают верного ученика Христова, столько второе несовместно с благостью небесного Отца.

О какой же душе говорит Спаситель? Всмотримся ближе в слова Его. «Ибо кто хочет»: слова показывают, что слова сии имеют связь с предыдущим. Что же сказано прежде того? И призвав народы со ученики своими, рече им: иже хощет по Мне идти, да отвержется себе, и возьмет крест свой, и по Мне грядет. Иже бо аще хощет душу свою спасти, погубит ю. Итак, Спаситель сперва предлагает заповедь о самоотвержении, о несении креста своего, и последовании за Ним; и потом представляет побуждение к тому — то, что кто хочет душу свою спасти, тот погубит ее. Скажешь ли теперь, что заповедь о самоотвержении и несении креста надобно соблюдать потому, что иначе, сберегая жизнь телесную, можно погубить ее? Но не ясно ли, что побуждение, принимаемое в таком смысле, касается силою своею только случаев, когда надобно жертвовать жизнью: что же побуждать нас будет к самоотвержению, к несению креста, к последованию за Иисусом во всякое другое время, т. е. во всю жизнь земную, исключая опасностей смерти? Притом, в таком случае побуждение слишком слабо было бы в сравнении и с одною заповедью о самоотвержении. Что значит сохранение жизни телесной, хотя бы и самой долгой, в сравнении с подвигом самоотречения? Что значит тоже приобретение в сравнении с таким подвигом, каков подвиг терпеть во всю жизнь, терпеть скорби, страдания, лишения разного рода? Напротив и сила побуждения и естественность смысла слов вполне открываются для нас, когда скажем, что слова: иже хощет душу свою спасти, погубит ю, — означают то, что кто хочет беречь себя для себя, тот наверно погубит себя. Тройственная заповедь о самоотречении, о несении креста, о последовании за Иисусом, по содержанию своему, есть одна заповедь о полном самоотречении. Надобно выполнять эту заповедь, надобно вполне отрещись себя — почему? Естественный смысл Спасителева ответа тот: иначе поступая погибнешь, а — поступая по заповеди, спасешься; или: кто захочет беречь себя, погубит себя, а кто погубит себя для Господа, спасет себя. Итак, не отрекаться от себя и беречь душу свою одно и тоже. Спаситель каждый раз, говоря о спасении или погублении души, прибавляет к слову о душе слово: свою. Кто хощет душу свою спасти; иже погубит душу свою. Что же это значит? То что в человеке, каков он ныне, две жизни: одною жизнью живет он для себя, для своих желаний, для своих страстей, для своих влечений; а другая жизнь та, которую он живет и дышит для Господа. Живя одною первою жизнью, он до такой степени может прилепляться к своему телу, что из всего состава его выйдет только плоть, как и называется такой человек в писании (1 Кор. 15, 50); или — до того может обольщаться гордостью, самомнением, что приблизится к положению духа отверженного: разгордевся в суд впадет диавол. Другая жизнь — совсем другого рода; она живет не для плоти, она только смиряет себя, воздыхает о грехах, плачет о немощах, молит о помощи и — вся, в Господе. Нет ничего в мире, нет ничего в желаниях и расположениях сердца, чего бы не готова была она принесть Господу своему, так как Господь Сам все сделал для нее, отрекся от славы Сына Божия и в образе раба предал Себя на крестную смерть. В одном и том же человеке эти два рода жизни остаются до гроба: но в ином преобладает жизнь для Господа, и только по временам обнаруживается жизнь для себя; в другом преобладает жизнь для себя, и едва заметна жизнь для Господа. Есть ин закон во удех моих, противувоюющ закону ума моего, и пленяющ мя законом греховным (Рим. 7, 23), исповедует о себе небошественный Павел.

Теперь понятно, почему спасая душу свою, мы можем погубить ее, а пагубляя спасать? Пусть жизнь для себя будет жизнью для плоти, что выйдет из того? Смерть души, вечная погибель. Не льститеся: Бог поругаем не бывает; еже бо аще сеет человек, тожде и пожнет: яко сеяй в плоть свою, от плоти пожнет истление (Гал. 6, 7-8). Беспечность может жить для плоти в совершенной забывчивости о последствиях такой жизни; наглое нечестие может даже говорить: где обетование пришествия Его? (2 Петр. 3, 4). То и другое как бы в сонной дремоте говорит: все пройдет и мы поживем спокойно. Но — пусть беспечность и нечестие не обольщают себя пустыми мечтами. Законы вечного непреложны и правда Его назначила каждому должное. Кто сеял семена дел на почве плоти, получит и жатву плоти — тление, погибель. Врагам креста Христова кончина — погибель (Флп. 3, 19). Пусть жизнь для себя будет жизнью ослепленной гордости, тщеславия, любочестия: какой конец будет такой жизни? Другому быть нельзя, кроме того, какой постиг дух гордыни. Бог гордым противится. Мерзость пред Господем всяк горделивый. Гордость живет вне Бога; чему же быть вне Бога, кроме ада и геенны? Тайная гордость защищает иных от низких поступков, заставляет решаться даже на дела великодушия, бескорыстия видимого, честности. Но верен Тот, кто сказал: аще не избудет правда ваша паче книжник и фарисей, не внидете в царствие небесное (Матф. 5, 20).

Вся ваша суть, вы же Христовы, Христос же Божий (1 Кор. 3, 23), учит св. апостол. Вот связь всего существующего! Все для нас готово, и средства к жизни земной, и средства к жизни вечной. Кто измерит беспредельную любовь Божию к нам грешным? Вся ваша суть: но с тем, чтобы вы были Христовы, тогда как Христос есть Божий, от Бога посланный Спаситель, спасающий всех грешников. Если Христовы мы, если все наше приносится в жертву Христу Господу: то Его жизнь становится нашею жизнью, Он вселяется в сердца наша; а со Христом — в чем мы можем нуждаться? Самопожертвование, которого требует от нас Господь, есть прежде всего умерщвление греха в себе и всех греховных похотей; а грех и смерть нераздельны, так же как правда и жизнь. Отселе, елико внешний наш человек тлеет, толико внутренний обновляется по вся дни (2 Кор. 4, 16). Отсекая волю свою, мы даем место в душе воле Господа; умирая для самих себя, живем для Господа; погубляя жизнь самолюбия, жизнь ничтожную, низкую, ты приобретаешь вечную жизнь благодатью животворящего Духа утешителя; не без болезней сей подвиг: но сила Христова совершается в немощах, Дух спослушествует духови нашему, яко есмы чада Божия. За подвиги крестного, но временного самопожертвования готовятся вечная радость и мир на небе. Побеждающему дам сести со Мною на престоле, глаголет верный и истинный.

Темже убо, братие, должны есмы не плоти еже по плоти жити. Аще бо по плоти живете, имате умрети: аще ли духом деяния плотская умерщвляете, живи будете (Рим. 7, 12-13).

Братия! не будем беречь души́ земной, плотской, жаждущей наслаждений чувственных. Иначе, жестоко обмануты мы будем: она, питаемая и раздражаемая нами, доведет нас до погибели. Обуздаем ее постом, охладим ее похоти строгим воздержанием. Будем бдительны: она лукава, прикрывает свои требования то немощью нашею, то мыслью о неважности телесного воздержания; не верьте ей, а верьте неложному слову: — царство Божие несть брашно и питие, но правда, и мир и радость о Дусе Святе (Рим. 14, 17-18). Будем твердо помнить об участи богача, веселившегося здесь светло и там напрасно просившего одной капли воды для охлаждения языка своего (Лук. 16, 24-25).

Душа земная алчет богатств; ей мало необходимого для жизни, она требует серебра, золота, со дня на день больше и больше, — и делает тысячи несправедливостей, оскорблений, беззаконий, обид. О, как погибельна для нас эта ненасытная алчба! Братия! спешите обуздывать в себе эту жажду, чтобы не обратилась она в геенну. Спешите погашать ее делами милосердия, мыслями о грозной участи ненасытных богачей мира. Повторяйте, чаще повторяйте себе слова апостола Христова: приидите ныне богатии, плачитеся и рыдайте о лютых скорбех ваших, грядущих на вы. Богатство ваше изгни, и ризы ваша молие поядоша. Злато ваше и сребро изоржаве, и ржа их во свидетельство на вас будет, и снесть плоти ваша аки огнь, егоже снискасте в последния дни (Иак. 5, 1-3),

Возлюбленный брат! Если придет тебе помысл гордости мирской или духовной; если душа твоя начнет мечтать о себе, утешаться тою или другою собственностью, превозноситься пред тем или другим братом; если начнет она скучать, что не достает тебе той или другой почести, что унижен ты между другими: поспеши вспомнить, что это — шептание змия, ищущаго твоей погибели. Будете яко бози, говорил он невинным прародителям, — и чем стали они? А с твоею душою, и без того израненною грехом, а с твоею душою, которой бедность столько оплакивать тебе надобно, что будет от дыхания дракона древнего? О! не щади в себе самолюбия! обличай его, унижай, посрамляй, поражай мыслью о бесчисленных грехах твоих, дабы иначе оно не низвело тебя во огнь вечный, назначенный духам отверженным.

Если слишком больно нам перенести неприятное слово брата, насмешку острую, укоризну меткую: будем уверены, братия, что и это внушение того же погибельного духа гордыни. Кто же может оскорбить меня, как оскорбил, изранил я себя грехами? От главы до ног все в язвах; время ли думать о том, что говорит о мне брат мой? Время ли гневу на других, когда столько нужно негодования против себя самого? И что мне может сделать слово брата, если несправедливо оно? А если справедливо: не должен ли я быть благодарным за обличение в несправедливости моей, которой, быть может, не видал в себе по гордости? Ничего не доставит нам слава мира, которой так домогается самолюбие наше, ничего не доставит, кроме раскаяния в потере славы пред Господом. Зачем так слепы мы в своей суетности? К чему это домогательство блистать тем, чего не дают нам ни силы, ни средства наши? Зачем безжалостны мы к собственной душе нашей, тревожа ее такими ничтожными желаниями? И однако ж мы думаем беречь ее тогда, как губим!

Братия! Живя для себя, мы только губим себя, с какой стороны ни посмотрим на такую жизнь. Итак, не заставляет ли нас самая нужда посвящать, как можно более дел, как можно, более дней, как можно, более собственности нашей, для Господа нашего? Больно нам расставаться с страстями сердца нашего: а что значат скорби времени, в сравнении с радостью вечною, или же с муками бесконечными? О! скорее, скорее к Господу нашему. Возжада душа моя к Богу крепкому, живому. Когда прииду и явлюся лицу Божию? Вскую прискорбна еси душе моя, и вскую смущаеши мя? Уповай на Бога, яко исповемся Ему: спасение лица моего и Бог мой. Братия! нелегко бороться нам с грехами нашими. Но — несколько мужества, несколько терпения! Еще мало, еще мало и — подвиг окончится, и венцы славы даны будут нам. Не сладко ли, не отрадно ли жертвовать Господу всем, когда все готов Он дать нам, что только можем принять? Ему, Ему единому приносить будем наши труды, наши воздыхания, наши болезни и лишение. О Нем будем радоваться и скорбеть, Его именем освящать наши вечер и утро, полуночь и полдень. Ему отдавать будем, кто что может. У Него ничто наше не пропадет, даже чаша студеной воды, даже лепта убогой вдовы. Он все наше возвратит нам. Для нас же Он требует от нас нашего. Для нас же Он требует от нас — нас, чтобы дать нам Себя Самого. О, как беспредельна Его милость к нам! Не принадлежим ли мы Ему и по зависимости бытия нашего от Него? Но Он хочет, Он убеждает, чтобы мы и по воле своей принадлежали Ему, — и для чего же? Только для того, чтобы обогатит нас благодеяниями и времени и вечности; только для того, чтобы за кратковременной подвиг самопожертвования наделить нас щедротами, непостижимо великими и нескончаемыми.

Распеншийся за нас Господи Иисусе! благодатною силою креста Твоего укрепи наши руце ослабленыя и колена разслабленая (Ис. 35, 3). Влецы нас вслед Тебе и потечем (Песн. 1, 3), чтобы здесь и там славить имя Твое со Отцем и Святым Духом. Аминь.

1847 г.

18. Слово в четвертую неделю Великого поста. О памятовании смерти

«Приближается, душе, конец, приближается, и в нерадении, ни готовишися» (Троп. вел. канона).

Ныне ли еще будут считать проповедь о смерти неблаговременною? Ныне ли еще будут считать слишком тяжкою, слишком мрачною мысль о кончине, никого неминующей? Если и ныне, в дни покаяния и плача, хотят только легких мыслей, легких занятий: как опасно, как страшно такое состояние! О, перестанут ли люди, хоть на время, быть легкомысленными? Приближается, душе, конец, приближается, и не радишь не готовишься. Вот песнь, которую велит нам повторять в св. дни св. Андрей.

Приговор о смерти есть приговор суда Божия над падшим человеком. Но, о Боже, непостижимый в благости Своей! Самый приговор правосудия Твоего есть милость Твоя к нам; самый глагол осуждения Твоего над нами есть вместе голос, спасающий грешника.

Посвятим, братия, несколько минут на размышление о нужде памятования смерти.

Когда не было греха в мире, не было и смерти; не было, казалось, и нужды думать о смерти. Однако ж Сам Бог заповедал невинному первенцу помышлять о смерти; Сам Бог еще тогда, как ввел человека в рай сладости, сказал: «плодов древа познания добра и зла не ешь; ибо в день, в который ты вкусишь их, смертию умрешь». Что бы это значило? Почему и самому невинному, бессмертному, надобно было не забывать о смерти? Почему и тот, кто еще не имел в душе своей ни одного помысла греховного, должен был иметь в виду угрозу тления? Конечно потому, что человек, как тварь, всегда может иметь нужду в страхе; конечно потому, что угроза смерти может иметь действие доброе там, где не успевает любовь, или обещание жизни. Прекрасное дело, если бы человек мог слушаться Господа своего по побуждению любви, если бы всегда свободно и легко мог он идти путем заповедей к Богу своему: но свобода заключает в себе возможность колебания и падения; свобода имеет потому нужду в подкреплении сильном, которое могло бы остановить колеблемость и удержать от склонения к злу: а таков страх смерти. Пока он стоял стражем при мыслях первого человека, человек оставался в невинности, в раю сладостей. Когда же дух злобы склонил его удалить от себя мысль о смерти: не смертью умрете (Быт. Ш, 4.): человек пал. Так и тогда, когда еще не было греха и смерти, уже нужно было не забывать о смерти. Не более ли нужно памятовать о смерти, когда вошедший в душу грех соделал ее склонною к непрестанным падениям? Надобно слишком мало видеть, чтобы не видеть того, что человек, ежеминутно преклоняющийся ко греху, не может без подкрепления спасительного быть тверже против искушения, чем тот, который стоял и мог устоять против греха.

Грех обнаруживается в нас в двояком виде: то является он, как дух гордости, то,—как дух плотоугодия. В том и другом случае мысль о смерти служит врачевством против яда греховного.

Гордость заставляет нас мечтать о себе много; в иных доходит она до того, что их поступки говорят, как будто нет для них и правил, которым они должны повиноваться; будто нет никого, кому должны мы все отдать отчет в своей жизни; доходят до невнимания к закону Божию, к судьбам и распоряжениям Промысла; о всем дают свой суд, все решают по своему, всему дают свой порядок.

Как нужно этой заносчивости ума гордого напомнить, что мы земля и в землю пойдем! Как нужно этому величию указать на неширокую могилу, в которой вместится оно и нехотя! Как нужно этому надмению сказать, что величавые замыслы его сокрушатся о гроб и его независимость ограничится пространством трех шагов земли! Что значит сила нашего духа; что значат все наши знания, когда мы не можем ни увидать, ни отодвинуть предала, которым должно окончиться все земное,—когда за этою доской гробовой целая вечность необозримая, в которой—ни одной точки ясной для ума, оставленного себе самому?

Гордость надмевается почестями, породою, богатством: она различает людей не по их добродетелям, а потому, что один богат, другой беден; один в чести, другой в низкой доле; один в рубище жестком, другой в мягкой и пышной одежде. Но так ли смотрит смерть на нас? О! она всех одною дорогою провожает на суд грозной правды. Она всех равняет в хладной могиле и без миллионов, с одною душою представляет к правосудному. Посмотрите на жилище мертвых: там все равны; суетность пишет на камне, или металле, но слова без смысла, хвалы без значения; ставить на земле имена, титла и в громких словах высказывает одно только то, что все это пустота, что все это было и теперь нет, все это миновалось, как сон, как мечта. Одна земля приняла и богача и бедняка и—все стало землей. Под грудами камня, если угодно искать, найдут только труп смрадный, груду костей сгнивших, прах легкий, как легкомысленна гордость людская!

Гордость славолюбива. Смерть разрушает мечты великие, за которыми так неутомимо гоняются. Пока еще живы, нам удается по временам вынуждать чем-нибудь похвалы и уважение. По смерти похвалы умолкают, или даже превращаются в хулу. По смерти скоро забудут нас, даже, может быть, обрадуются, что мы не будем докучать своими притязаниями на славу. Одни—по равнодушию, другие—по неблагодарности, но и друзья и знакомые, и близкие и дальние потеряют нас из вида. Все, что мы сделали не в намерении угодить Господу, подобно праху развеется. «Отъидет же величание ваше равно пеплу», — говорит Иов (ХШ, 12).

Гордость безрассудна в предприятиях своих. Сколько у нас замыслов обширных, сколько предположений странных, сколько легкомыслия тогда, как не думаем о смерти! Мы откладываем заботу о душе со дня на день. Завтра, думаем мы, покаемся; завтра начнем мы лучшую жизнь. Но, кто дал нам это завтра? Нынешнее утро кому ручается за вечер? Вечер вчерашний ручался ли за нынешний день? Сколько в нынешнюю ночь уснуло сном вечным! Сколько в нынешнее утро простилось на веки со временем! Сколько в этот час, в который беседуем мы, оставляют землю? Какой Исаия придет и скажет нам: «сделай завещание для дома твоего, ибо ты умрешь, не выздоровеешь» (Ис. 38, 1)? Послушайте вы, которые говорите: сегодня или завтра пойдем в такой-то город и пробудем там год; знаете ли, что случится завтра? Что жизнь наша? Пар, который на малое время является, и потом исчезает (Иак. IV, 18, 14). О! зачем мы не повторяем себе часто: умрем, умрем и, может быть, в одну из тех минут, в которую менее всего думаем умереть? Мысль о внезапности смерти, как искра, пробегая по душе, пробуждала бы нерадение наше. Тогда мы не стали бы тратить дорогое время на напрасные мечты, или на слепую беззаботность. Как мы будем жалеть, при последнем часе, о днях и часах, проведенных без пользы, убитых в мечтах и рассеянности! Как мы будем жалеть, что не употребили данного нам времени на занятия важные, спасительные для души! Мудрено ли, что тогда, как мы будем звать при дверях спасения, чтобы нам отворили их, нам скажут: о, «блаженны рабы те, которых господин, придя, найдёт бодрствующими» (Лук. XII, 37). «Бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа, в который приидет Сын Человеческий» (Мф. XXV, 13).

Другая жестокая страсть, которая мучит душу, есть страсть к наслаждениям и богатству. Но если бы мы чаще вспоминали о смерти, эта страсть также слабее и реже возмущала бы душу нашу.

Юность особенно резва и игрива; для наслаждения пренебрегает она образованием ума и сердца. И, при самом образовании, ищет средств развить только страсть к наслаждениям, читает книги, слушает разговоры—только что легкие и игривые, которые оставляют в душе одну пустоту. И в зрелом возрасте престают ли гоняться за удовольствиями? Ищут рассеянности, ищут веселостей и скучают, что не находят на земле рая. Отчего же так неумеренны в страсти к наслаждениям? Оттого, что не измеряют жизни мыслью о смерти. Ах! почему бы не посмотреть на могилу? Почему не вспомнить, что есть гроб, а за гробом другая жизнь, для которой надобно готовиться в этой жизни? Почему не думать, что есть смерть, и эта смерть обращает землю в страну плача и тления. Почему не размыслить, что если и дозволены нам удовольствия в этой жизни: то такие, в которых бы нельзя было раскаиваться по смерти, пред судом Божиим. О, юность беспечная! О, старость с умом юношеским! Зачем бежишь ты мыслью прочь от гроба? зачем с усилием удаляешь от себя мысль о смерти? Гроб может научить тебя мудрости, которой ты не имеешь; смерть может вразумить тебя в цене жизни временной, которой ты не понимаешь.

Что мне делать?—вопиет еще один докучливый голос в душе нашей;—что мне делать? Мне некуда собрать плодов моих? Вот что сделаю: сломаю житницы мои и построю пространнее; и соберу туда все мое доброе; и скажу душе моей: душа! много у тебя лежит добра; покойся, ешь, пей и веселись. Это, братья, голос корыстолюбия. Что же говорит владеющей жизнью и смертью? Бог сказал: безумный! в сию ночь душу твою, возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил? (Лук. XII, 28-29). Вот какой приговор сам Бог произносит корыстолюбцу! Корыстолюбец безумен. Отчего? оттого, что не помнит о смерти;—оттого, что, не думая о близости кончины, думает не о душе, а о богатстве, которое не пойдет за ним на тот свет. Сокровища обманчивые, блага непостоянные, богатство тлеющее! Как мне любить вас при взгляде на гроб? Как дорожить вами, как искать вас с усилиями и тревогой, когда прежде, чем овладеваю вами, вы можете исчезнуть для меня, или если и достигну вас, расстанусь с вами против желаний и надежд? К чему ж тревоги? Пусть буду употреблять, что дано мне, не оставляя надежд отрадных за гробом. Жизнь моя—странствование: так показывает смерть,—и смерть велит мне смотреть на сокровища земные, как па путевой запас и притом обременительный, когда его более, чем нужно для пути,—опасный, когда не употребляю его на то, на что он назначен.

Так, память о смерти спасительна душе нашей; но она же и сладка может быть для вас во время скорбей.

Кто из нас не терпел горя в жизни? И как часто терпят такое горе, которого себе не ждали, которое не спросясь посещает и как будто хочет теснить нас до гроба? Мало того. Путь самой добродетели усеян терниями. Путь Христов—путь скорбей крестных. Между тем путь нечестивых нередко спеется. Так не напрасно ли я очищаю сердце мое, взываете праведник, смотря на благоденствие нечестивых? Не напрасно ли омываю невинностью руки мои, терплю раны всякий день и страдание всякое утро (Псал. 72)? И долго ли страдать и томиться? Долго ль терпеть от греха и грешников?…

Не долго, не долго, отвечает вера и указывает на смерть, а за нею на суд.

Так, смерть прекратит страдания земные; смерть препроводит христианина в блаженную вечность. Утешься, гонимый судьбой путник земли! Скоро ты сложишь с себя тяжелую ношу и успокоишься. Утешься изможденный крестоносец Христов! Скоро страдания твои кончатся и ты соединишься со Христом твоим, Которого ищет душа твоя. Ужели у Бога неправда? Нет! там— за гробом Он рассудит каждого из нас; каждому отдаст свое, смотря по делам нашим. Тому, кто веселился каждый день здесь, скажут там: ты принял благая в жизни твоей — довольно с тебя; твое сердце пресытилось веселостями; теперь другая доля тебе. А тот, кто вместо хлеба питался здесь слезами, кого жизнь поила только горечью, кто с юности до самого гроба не видел дня светлого, отрет там слезы. „Не ревнуй лукавнующему; не завидуй делающему беззаконие. Еще мало,—и не будет грешника, а праведники наследуют землю (Псал. XXXVI). Те, которые со слезами сеяли, с радостью пожнут. Смерть снимает с праведника тяжелые узы, которые тяготят над ним во всю земную жизнь; она разрешит его от тела греховного, которое не дает ему покоя до гроба, воздвигая в нем брани и бури. Смерть рассеет сомнения о странствовании земном. Она откроет нам и цель земных трудов, и значение непонятных обстоятельств жизни нашей. Становясь на краю могилы, христианин как бы становится на возвышенном холме, с которого ясно различает пройденный путь; видит и то, что страдания временные ничего не значат в сравнении со славою, которая ждет его там—за гробом; гроб показывает, как ничтожны цели людей, работающих для мира, и как отрадна, как высока участь тех, которые служат Господу. Так, сладко христианину вспоминать о смерти; она радостна для него, как ангел мира,—он желает скорее расстаться с телом докучливым, с миром коварным и злым, с людьми забывчивыми и легкомысленными в их рассеяности. Здесь грех и скорбь преследую его на всех путях. Там у Господа—мир и спасение.

Не думайте, что христианский страх смерти помешает вам в каком либо добром деле, удержит вас от какого либо благого намерения. Нет, страх смерти, какой питает в себе христианин, растворен упованием живым и сладким; и потому не стесняет, а раскрывает он душу для подвигов великих; не приводит ее в смятение, не производит в ней беспорядка, а вводит порядок и гонит то смятение, какое вводят страсти в душу. Христианин встречает смерть не как грозное страшилище, но как вестника мира. Смерть приходит к нему не для того, чтобы разлучить его с Иисусом Христом, который исполнил за нас правду закона, но для того, чтобы соединить с Ним. Если же не так представляют себе смерть: это значит, что не знают другой жизни, кроме жизни земной, других благ, кроме благ временных, другого Бога, кроме богов века сего. В таком случае, несчастна душа, которую не хотят пробуждать от сна ее страхом смерти; несчастны люди, которые заботятся о том, как бы не дошла до ушей их весть о смерти. Это значит, то же, что у утопающего в волнах отнимают последнюю доску, на которой он мог бы спастись.

Впрочем, чтобы мысль о смерти могла быть назидательною, она должна быть живою и твердою в душе нашей. Надобно быть глубоко проникнутым мыслью о нашей смертности, живо чувствовать, что бренный состав будет перстью, а дух возвратится к Богу; и тогда это живое чувство тленности и смерти будет оживлять душу нашу для деятельности ревностной, укрепит силы наши для подвигов самых трудных. Чем более смерть будет устрашать нас, тем скорее исчезать будут обаяния греха; тем более дорожить будем талантами, врученными нам от Бога. Правда, никто из нас не говорит о себе, что не увидит смерти. Однако ж, не многие ли так живут, как будто вовсе не думают умереть. Всем нам известен приговор правды вечной: наши знакомые, наши друзья в глазах наших исполняют его на себе. Однако ж, не так ли мы ведем себя, что до нас этот приговор как будто и не касается? Мы провожаем других на тот свет; а готовим ли себя в тот же путь? Напротив, мысль о смерти не так ли близка душе нашей, как гость постылый, которого и холодно принимаем мы, и сбываем с рук как можно скорее? Не так ли редко западает она в душу нашу, как холодно принятый знакомец посещаете угрюмого знакомца? Если так: то нечему дивиться, что так мало живем мы для добра.

Чтобы мысль о смерти могла иметь свое спасительное действие, надобно жить и действовать с мыслью о смерти. Мы, живя, умираем; стало быть, ничего нет естественнее, как живя, помнить, что умираем. А ждать для приготовления к смерти того времени, когда уже смерть взойдет в твой дом, приблизится к твоему одру и станет разрушать бренный состав твой, сообразно ли с благоразумием? Кроме того, что смерть никому не дает наперед знать о времени своего посещения, какое приготовление к смерти может быть в душе твоей, когда душа твоя будет вся занята ужасом самой смерти? Какое обращение к Господу, какое раскаяние в прошлом, какая любовь к Спасителю могут быть тогда, когда страдания тела, терзаемого смертью или оставит тебя вовсе без сознания или, при слабом сознании, без всякого мужества и силы? Нет! готовься заранее к смерти. Тогда и лучше будешь вразумляться мыслью о смерти, и больше соберешь плодов для вечности. Тогда-то будем мы располагать жизнь свою так, что нам никогда не страшно будет перейти в вечность. При каждой встрече с искушением сильным, пред грозным взором смерти, будет погасать огонь страсти и чистый пламень любви к Господу будет гореть, не погасая. Во всех словах твоих поминай последняя твоя и тогда во веки не согрешишь, — сказал опытный мудрец (Сир. 7, 89). Тогда пусть посетит нас внезапная смерть: она не приведет в смятение духа нашего; мы встретим ее с признательностью, как благодетельного друга нашего.

И в жизни, и в смерти нашей, да будет славно имя Твое, Боже наш! Аминь.

1847 г.

19. Беседа в неделю пятую Великого поста. (Мк. 10, 35-45).

«Не знаете, чего просите». Какой жестокий ответ на просьбу! Какой резкий приговор достоинству моления! А этот ответ, как слышали мы в ныне читаемом Евангелии, сказаны апостолам Иакову и Иоанну. Чем менее имеем мы прав думать о себе, что лучше понимаем предмет своих просьб, чем апостолы, тем более должны вникнуть в положение апостолов и суд Спасителя, чтобы быть осторожными в желаниях.

«[Тогда] подошли к Нему сыновья Зеведеевы Иаков и Иоанн и сказали: Учитель! мы желаем, чтобы Ты сделал нам, о чем попросим. Он сказал им: что хотите, чтобы Я сделал вам? Они сказали Ему: дай нам сесть у Тебя, одному по правую сторону, а другому по левую в славе Твоей» (ст.35-37).

Иаков и Иоанн были избранные между избранными учениками Христовыми. Целые тысячи были то явными, то тайными слушателями небесного учения Христова. Между ними двенадцать были приняты в число любимых учеников Христовых и названы апостолами. И между сими избранными Иаков и Иоанн были самые любимые, самые приближенные апостолы. Ибо им и Петру оказано то высокое преимущество, что были они свидетелями славного преображения Христова. Они же с Петром были свидетелями тяжкого подвига Спасителя в саду Гефсиманском. При такой близости любимых учеников к своему Учителю не естественно ли было желать им особенного для себя, когда так добр их Учитель ко всем? И заметьте, с какою скромностью предлагают они желание свое? Не прямо приступают с требованием того, чего желают. «Учитель, — говорят они, — нам хотелось бы, чтобы исполнил Ты, чего желаем мы». Что ж это за предмет желания их? «Дай нам, — говорили, — сесть у тебя одному по правую сторону, а другому по левую в славе Твоей». Сидеть по правую и по левую сторону царя означает участвовать в почестях царских, быть первыми из тех, на кого изливаются любовь и милости царские. Сидеть по правую и левую сторону Христа означает участвовать в его славе, как это и выразили ученики, упомянув о славе. Желание Иакова и Иоанна не выражает ли веры в величие Христово? Не выражает ли любви их к Нему, которая не думает о почетных местах во дворе Ирода, не добивается какого-либо значения в службе могущественного кесаря? И, однако, что говорит им Господь? «Но Иисус сказал им: не знаете, чего просите» (ст.38). Как это так? Ученики, которые около трех лет неразлучно пребывали с единственным Учителем своим и внимательно слушали глаголы жизни вечной, не знают, чего просят? Не от того ли, что не все им сказано? Нет, вот близка минута, когда Господь скажет им: «Сказал вам все, что слышал от Отца Моего» (Иоан. 15, 15). Что ж это значит? То, что пока не низшел на них Дух Утешитель, они не понимали всего, что говорено им было, и пока сила вышняя не укрепила их, они ошибались в желаниях своих. В чем же ошибочно было желание Иакова и Иоанна? Они, как сказали мы, желали быть с Господом своим, а не с славными мира грешного. Тут нет ошибки. В чем же ошибка? В том, что желали быть первыми в земной славе Христа, тогда как царство Христово, как говорит им Господь, не принадлежит к миру, тогда как только что пред тем возвестил Он им о земной участи своей: «Вот, мы восходим в Иерусалим, и Сын Человеческий предан будет первосвященникам и книжникам, и осудят Его на смерть» (Мар. X, 33). Итак, понимали ли они, чего просили? Просят первых мест в славе Его, тогда как Он идет на поругания и смерть!

Если же Иаков и Иоанн осуждены за желание чести тогда, как они желали участвовать, хотя и в земной славе, но все-таки в славе Христовой: что сказать о тех желаниях чести, где вовсе не имеют в виду Христа, а только один мир, одну землю? понимают ли эти люди, чего просят? «Если не смерть, то презрение, — говорят, — тому, кто коснется нашей чести пред человеками». И думают, что понимают, чего желают. Дорожат честью пред людьми, тогда как вовсе не люди, а Господь — Судья дел наших. Дорожат честью пред людьми, а не дорожат ни покоем, ни жизнью другого, неприкосновенными уже и потому, что они чужие, а не наша собственность. Что такое земная слава? Колебания воздуха. Есть же, о чем помышлять заботливо. А между тем для этой-то славы, какой не творят неправды? Чтобы достигнуть чести, дозволяют себе все бесчестное: подкуп и обманы, лесть и неправду. И думают, что понимают, чего домогаются?

«Можете ли пить чашу, которую Я пью, и креститься крещением, которым Я крещусь?» (ст.38), — спросил Спаситель искавших первенства. Чаша, на которую указывает Христос, есть та самая, о которой Он молился в саду Гефсиманском: «Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия» (Матф. 26, 39). Крещение Христово, есть крещение кровью, совершившееся на кресте. Итак, спрашивая искавших первенства, могут ли они пить чашу Его и креститься крещением Его, Спаситель побуждает их испытать самих себя, в состоянии ли они участвовать в страданиях и кресте Его? Для чего же это испытание своих сил? Для того, что ежели бы предмет желаний был не по силам: то и при всей его святости, желать его, значило бы не понимать, чего желаешь. К чему домогаться того, чем не могу я пользоваться? Иаков и Иоанн на предложенный вопрос отвечали: «Можем», можем пить чашу, можем креститься». Но если они и хорошо поняли слова вопроса, то ответ их был также поспешен, также не основан на точном самоиспытании, как и обещание Петра следовать за Иисусом на самую смерть.

«Чашу, которую Я пью, будете пить» (ст.39), — сказал Господь. Это значит, что будете время, когда Иаков и Иоанн выпьют чашу страданий за Христа, но только не теперь они способны к тому; Он уже готовь к чаше своей, «чашу, которую Я пью», но они еще будут готовиться к ней. Вот Он стоит в молитве пред чашею своею, а они что делают? Спять, бессильные и для того, чтобы провести один час в бдении. Иудеи берут Его и ведут на страдания, а они «оставив Его, все бежали» (Мк. 14, 50).

Ты, который так недоволен своею долею и так нетерпеливо ищешь другой, тревожно домогаешься занять высшее место, высшее значение в кругу людей! Испытал ли ты себя? Узнал ли, что это место по тебе? Что если ты слишком мал для места? Над тобой будут смеяться. «Нет, — говоришь ты, — я знаю себя, знаю свои силы; но, тогда как другие хуже меня и давно занимают видные места, я все остаюсь на прежнем». Друг мой! согласишься ли ты с тем, что ты по крайней мере не лучше Иакова и Иоанна, не крепче Петра? Если же они могли ошибиться в себе, по человеческому самолюбию, и вовсе оказались не тем при встрече с искушениями, чем представляли себя прежде, того: как же тебе не наложить молчания на говорливое самолюбие свое? Как же тебе не сказать себе: «Точно ли я хорошо знаю себя? Точно ли не пал бы я, если бы вступил на путь, к которому так стремлюсь? Теперь я живу покойно, хотя и не окружен блеском: а что, если блеск будет раздражать только мои нервы и не даст мне покоя до гроба? Что если страсти, найдя себе пищу, повлекут меня от одного порока к другому и доведут к самому аду? Нет, да будет воля Твоя с рабом Твоим, Боже мой!». Каждая должность, каждое занятие требует особенных познаний, особенных способностей. Пусть же каждый, прежде нежели решится приняться за то, или другое занятие, испытает себя, по силам ли оно его? Только легкомыслие стремится неудержимо к честям и званиям, обольщаясь наружным блеском их. Но мудрый говорит: «Чрез меру трудного для тебя не ищи» (Сир. 3, 21). И людям виднее бывают слабости того, кто стоит выше других. Если же видное место есть место власти: какой ответ, о, Боже мой, надобно давать на суде Твоем! Сколько своих грехов, а потребуют отчета и по делам подчиненных. Чем настойчивее кто ищет высшей должности, чем смелее садится на первом месте: тем вероятнее заключение ваше, что он или не испытывал себя и вовсе не знает себя, или испытывал, но обманулся при испытании, и потому горько ему будет, когда неожиданно столкнут его.

«И, услышав, десять начали негодовать на Иакова и Иоанна» (ст.41). Вот и еще плод домогательства первых мест! Пока не было между апостолами желающих первенства, не видно было между ними неприязни. Показалось желание первенства, явились и негодующие. На Иакова и Иоанна сердились прочие за то, что тогда, как все двенадцать оставили равным образом все для Иисуса и потому всем обещаны престолы, двое домогаются особенных почестей. Смотрите, братья, и между апостолами дух превозношения нарушает мир общества их: чего же ждать для наших взаимных отношений, для нашей любви? Между нами дух превозношения конечно не так тих, как между апостолами. О! как он бывает дик у нас! Мало того, что бурно стремится он к своей цели, он, в порывах своих, намеренно оскорбляет ближних, сталкивает с пути, встречающихся на пути, бросает в других брань и клеветы, мстить как за оскорбление за то, что другой стал выше других. Тут ли место любви? Если же трудно быть оскорбляемым и не чувствовать оскорбления: то представьте, сколько досад пробуждает дикая страсть к первенству? Сколько ссор, сколько вражды, сколько волнений ненависти! Так духом гордости и любочестия иссушается любовь.

«Иисус же, подозвав их, сказал им: вы знаете, что почитающиеся князьями народов господствуют над ними, и вельможи их властвуют ими. Но между вами да не будет так» (ст.42-43). Новое побужденье не искать первенства! Домогаться преобладания над другими свойственно только язычникам, превозноситься и властвовать — дело грешного мира. Это их печальное отличие. Отчего же так? Тем, которые не знают славы Божьей, ни достоинств духа бессмертного, остается искать только славу человеческую; тем, которые не имеют твердых надежд, что взойдут на небо, остается тешиться земным величием. Между же христианами, которым известна слава небесная, этому не должно быть. Как же свойственно поступать христианину?

«Кто хочет быть бо́льшим между вами, да будет вам слугою» (ст.43). Кто хочет быть большим между вами, будь вами слугою. Спаситель не говорит, что между христианами не должно быть властей и начальников. Напротив, Он прямо учит, что между христианами должны быть бо́льшие, только не с свойствами первенствующих языческих. Между христианами, если кто хочет быть великим, не иначе достигнет величия, как произвольным смирением; если кто выше других по власти, по званью, любовь к званию велят ему быть слугою других, жить не для себя, не для своего покоя, а для пользы вверенных ему; от того-то рабом ли кто остается, рабство не унижает его, потому что он служит Богу, независимо от людей (1 Кор. 9, 19); по христианскому учению начальник «есть Божий слуга на добро», как Его же слуга и раб (Рим. 13, 4).

«Ибо и Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих» (ст.45). Если бы не легко казалось христианину смиряться пред подобными себе, особенно же первому по власти не увлекаться мечтою о первенстве: то вот пример самый поучительный для смирения, убеждение самое непререкаемое. Если Сын Божий, явясь на земле в образе сына человеческого, не требовал себе услуг, а с тем и явился, чтобы служить людям и положить жизнь свою за их спасение: то кто из людей имеет право отказываться от служения людям? Какой христианин может быть христианином, не следуя стопам Христа Господа своего, отказываясь подражать смирению Его?

О! Господи Иисусе! дай нам силы смирять докучливое самолюбие наше, да Ты един будешь славен в делах наших! Аминь.

21. Беседа в пятую неделю поста, на литургии, о жизни св. Марии египетской

Святая церковь предлагает в сии дни покаяния пример и молитвы подвижницы Марии Египетской. Читали ли вы, слушатели, истории сей жены, дивной покаянием? Повторите, если читали; тем более послушайте, если никогда не читали и не слушали. Читают же истории беззаконий, часто самых бесстыдных беззаконий. Как же не послушать историю покаяния, историю дивных подвигов для вечного спасения? Ужели кому-либо больше нравятся зловония греха, чем благовония добродетелей? Если так: худо очень худо. Пусть поспешат исправить испортившееся обоняние, чтобы совсем не потерять его. На сей раз предложу вам одну часть жития чудной Марии.

Семнадцать лет жила Мария для одного греха, в богатом торговом городе Александрии; семнадцать лет вела жизнь самую нечистую, утопая в любодеянии; семнадцать лет была сосудом дьявола, отвратительным для Господа. Называю жизнь теми именами, какими именовала ее сама Мария, будучи святою. Пожалуй, люди найдут другие названия этой жизни. Чего не бывает у людей! У них есть и невинные слабости, и грехи, чуть не равные добродетелям. Но «не обманывайтесь, братья, — говорит нам апостол, — не обманывайтесь: ни блудники, ни малакии, Царства Божия не наследуют» (1 Кор. 6, 9-10).

Мария, по побуждениям греха, отправилась в Иерусалпм на праздник поклонения Кресту Господню. По примеру других она пошла и в Иерусалимский храм. Но неудержимая на путях преступной жизни она никак не могла переступить порога святилища. Три, четыре раза покушалась она войти в храм. Но каждый раз тайная, незримая сила не допускала ее в храм Божий. Неукротимая грешница в первый раз задумалась, чувства взволновались, в совести раскрылась мрачная картина протекшей жизни. Она увидела, наконец, что есть Всевышний, которому гнусны дела ее; увидела, что нет общения между ней — сосудом мерзостей и храмом Всесвятого; нет общенья между ней, которая погубила столько душ, и тем, Кто положил душу Свою за спасенье душ; нет общенья между ней — вместилищем нечистоты, и тем крестом, на котором пролита кровь пречистого Агнца и Сына Божья. Горькие слезы полились из глаз ее; она поражала грудь свою ударами, в безнадежии. Терзаемая скорбью, взглянула и увидела она на стене притвора икону Богоматери! И луч надежды блеснул в мрачной душе её. Она обратилась к Пресвятой Деве с мольбою — явить ей бедной грешнице милость, вознести молитву её к Сыну Господу и открыть доступ к животворящему кресту Его; она произнесла твердый обет не жить более для греха, а посвятить себя Господу, на раскаяние и слезы. Молитва была услышана. Новое усилие войти в храм не было остановлено. Она вошла и, пораженная милосердием приемлющего такую грешницу, как она, поверглась пред животворящим древом, орошая землю ручьями слез. Еще раз, поручив себя защите Богоматери пред ее образом, Мария отправилась за Иордан на трудный подвиг покаяния. Так произошла благодатная перемена в бывшей грешнице!

Много мыслей возбуждает сокрушенная Мария. Во глубине греха была она. Но отвергнута ли небом? Нет! Преклонилась к слезам ее Матерь Божья и преклонила к ней Сына Своего. Грешник! Как бы глубоко ни пал ты в бездну греха, смотри на грешницу Марию, не отвергнутую небом. Не допускай до души отчаяния. Обратись в сокрушении сердца к Господу. Провел ли ты большую часть жизни в забвении о Боге, в рассеянной, нечистой жизни? Вспомни, Мария не скоро образумилась; пришедшая в себя —принята небом. Будет ли тебе дано знамение о готовности принять тебя или нет, о том нет нужды заботиться. Слово Господа верно, как и дело. «Живу Я, говорит Господь Бог: не хочу смерти грешника, но чтобы грешник обратился от пути своего и жив был» (Иез. 33, 11). Для людей вернее всего, когда слово запечатлено клятвою; и Господь снисходит в этой людской немощи; с клятвою уверяет, что не хочет Он смерти грешника. Будь же уверен, грешник, что Господь только ждет твоего обращения. Смиряйся в душе пред Господом, становись вместе с мытарем на задней стороне храма, считай себя недостойным взирать на небо и тайны святые; но будь с упованием на благость неба. По примеру Марии, моли преблагословенную Деву, моли молитвенников неба, дабы они предстали за тебя недостойного пред престолом великого Бога и испросили тебе милость Его. И это смирение, будь уверен, принято будет, как лучшая жертва.

«Мытари и блудницы вперед вас идут в Царство Божие» (Матф. 21, 31), — сказал Спаситель фарисеям и книжникам. Это слово исполнила на себе Мария. Благодать Божья коснулась ее сердца не напрасно; искра Божья, явившаяся в мрачной душе её, не потухла; пробужденный голос совести не замолк. Быть не может, слушатель мой, чтобы и нас с тобою, в то или другое время, не касалась благодать Божья. Искупитель, призвавший Себе Марию, и ныне Тот же пастырь добрый, ищущий заблудших овец; Он и ныне ударяет в двери сердца нашего разными случаями, то неудачами нашими в делах или болезнями, то благословением путей наших. Но что ж? Мы — беспечные, или пропускаем без внимания прикосновения благодати, или, хотя и трогаемся ими, но скоро забываем их. Как много надобно нам плакать, чтобы Господь не поразил судом праведным нашей невнимательности к Его попечению о спасении нашем!

Во дни Спасителя притекали к Спасителю великие грешники — мытари, блудницы, разбойники; но фарисеи, люди соблюдавшие, по наружности, законность и приличие, редко, весьма редко обращались к Нему с искренней душей. Так и ныне люди, знатные праведностью своей, не думают, что им должно каяться. Они говорят: «В чем нам каяться? Слава Богу, — мы не разбойники, не блудники, не воры; а малых грехов Бог не взыщет». Несчастные! они не видят, не чувствуют, что цепь ежедневных, ежечасных, так называемых, малых грехов их стала уже так длинна, что давно конец ее висит в аду; они не видят, что эта цепь, скрепляемая ими каждый день, каждый час повторением грехов, так крепка стала, что им не разорвать ее холодными бездушными молитвами. Друзья мои! самое страшное состояние души — это состояние гордой бесчувственности и самонадеяния беспечного.

Молитва мытаря оправдала его оттого, что она была молитвою сокрушенного сердца, молитвою души, полной чувства виновности пред Господом. А надменному фарисею не помогли даже пожертвования в пользу храма. Молитесь, друзья мои, усердно молитесь, с сокрушением души, как грешники. Ибо все мы грешники пред Господом. Все мы должны принадлежать Ему, как Его создания; все в нас должно служить Ему, а не греху. Он так благ, что все сердце должно служить Ему, и все кости наши должны исповедаться Ему. Потому-то, кто ни тепл, ни холоден, тому глаголет Он: «Извергну тебя из уст Моих» (Откр. 3, 16). Устрашимся холодности к вечному спасению. Присмотримся к себе внимательно; испытаем себя совестью строгой. Пересмотрим жизнь нашу по всем заповедям, проверим с законом все действия, все отношения наши. Перечтем преступления, не оставляя ни одного без справедливого суда. Не станем извинять себя ни общей слабостью, не помешавшей святым быть святыми, ни примером многих; в аду будет место и многим, если не покаемся все. Не станем ссылаться на благость Божью, которая блага не для того, чтобы мы были грешниками, неблагодарными пред нею. Будешь судить себя, как бы стояли мы пред судом Господа, грозного в правде. И тогда-то покаяние наше может быть так же животворно, как покаяние св. Марии.

Приглашая любовь вашу выслушать продолжение истории св. Марии, в следующую литургию, молю Господа Иисуса, да ниспошлет Он свет Свой в сердца наши, чтобы узрели мы, по примеру Марии, множество грехов наших и прославили благость Его, долготерпевшую нам. Аминь.

Говорена в домовой церкви. 1848 г.

22. Беседа в пятую неделю поста. На литургии, о том же: о жизни св. Марии Египетской

Мы оставили в прошедшей беседе св. Марию на пути ее в пустыню, куда удалилась она для подвигов новой жизни. Посмотрим теперь на жизнь ее в пустыне.

Когда преподобный старец Зосима увидел в первый раз Марию в глубоко дикой пустыне: он до того поражен был ее видом, что думал — пред глазами его не человек, а дух. Так измождена была плоть ее! От солнечного зноя она вся почернела; волосы были белы, как волна. Приняв ее потом за многолетнего пустынника, Зосима просил ее, бежавшую от него, остановиться для пользы души его, и, услышав ответ: «Авва Зосима! я жена, — брось мне твою мантию, чтобы прикрыла я наготу мою. Изумленный тем, что называют его по имени там, где никто не мог знать его, он уже не сомневался, что Бог открывает ему необыкновенную рабу свою. Когда он спросил о пустынной жизни ее, она отвечала так: «Если не ошибаюсь, — сорок семь лет, как оставила я св. город Иерусалим, и ни с кем с того времени не видалась. Сперва питалась я хлебами, которые принесла с собою, пока не вышли они, — потом растениями пустыни. Когда одежда моя износилась, много терпела я от зноя солнечного и от стужи. Часто до того ослабевала я, что не могла держаться на ногах и падала. Старец спросил о внутренних подвигах ее. Она отвечала: «этот вопрос приводит меня в трепет, лишь подумаю я о тех страшных опасностях, которым подвергалась я, о тех нападениях, которые вытерпела я от испорченного сердца моего. Целые семнадцать лет испытывала я жестокие и непрестанные искушения. Когда начинала я есть, чувствовала, что мне хочется есть мяса или рыб египетских. Сильно хотелось мне пить вино. В миру я очень любила это питье, так что часто напивалась до излишества, а в пустыне не всегда имела и капли воды, чтобы утолить мучившую меня жажду. Мои беспорядочные страсти влекли меня и ко многому другому. Тогда я начинала рыдать и терзать мою грудь. Я предавала себя Матери Божией и вспоминала обеты, которые давала я пред ее изображением. Когда я долго таким образом плакала, поражая тело мое ударами: то внезапно свет озарял меня и покой возвращался в сердце мое. Часто мучения старых страстей моих, казалось, гнали меня вон из пустыни. Тогда бросалась я на землю, орошала ее слезами, возносила сердце мое к Пресвятой, и Она никогда не отказывала мне в защите». Так говорила Мария.

Не правда ли, друзья мои, страшны были искушения Марии? Жестоки подвиги ее? Чудна помощь, посылавшаяся ей с неба?

Страшны были искушения Марии оттого, что слишком раздражены были страсти долгою жизнью в грехе. Как надобно нам страшиться, друзья мои, чтобы не раздражать в себе страстей долговременным снисхождением к их алчности! Счастливы юные души, если со дней юности начнут покорять себя игу заповедей Христовых. Иначе, чем долее живут по воле страстей, тем тяжелее возвращаться на путь спасительный. Страсти, удовлетворяемые в течении лет, чем далее, тем более становятся дики, неукротимы, разрушительны. Отсекайте в себе дурные пожелания, укрощайте худые наклонности, в самом их начале, пока они еще не окрепли в душе. Часто утешают себя мыслью, что та или другая слабость маловажна, что в том или другом грехе еще успеют исправиться. Проходят годы, начинают чувствовать, что жили худо, решаются отказываться от давней слабости. Но слабость так возобладала душою, что не чувствуют себя в силах преодолеть ее, и то, что вначале так легко было победить в себе, теперь требует подвигов жестоких.

Невыразимо жестока была борьба, которую вытерпела Мария, со страстями. Но путь к царствию Божию и для каждого тернист. Худые привычки увеличивают тяжесть подвигов для подвижника спасения. Но кто бы ты ни был, друг мой, на небо нельзя взойти без труда. Просторная дорога, гладкий путь, веселая жизнь ведут в ад. «Царство Божие, — говорит Спаситель, — берется силой» (Матф. 11, 12). Итак, выбирай одно из двух — вечное блаженство и здесь труды, или покой на земле и вечные муки за гробом. Итак, благословляй Господа, когда Он посылает тебе скорби и бедствия, отнимая пищу у страстей и налагая на них узду против твоей воли.

Впрочем, если путь к царствию Божию труден, то это не значит того, что жизнь подвижников благочестия беспомощна и безотрадна. О, нет! Близок Господь ко всем призывающим Его искренно. Помощь Его готова для каждого, кто просит помощи. Смотрите на св. Марию. Господь не медлит подкреплять и утешать рабов Своих, когда это нужно. Как бы ни были сильны страсти, как бы ни была жестока борьба, воздвигаемая ими; просите помощи свыше, и помощь подана будет. Чем сильнее восстанет буря греховная на душу, тем неотступнее просите и примите; — получите желаемое, когда, оставив всякую надежду на себя, повергнете пред Господом и свои грехи, и свои немощи; когда воззовете из глубины души: «Господи! беден я, грешен я, погибаю, спаси меня Спаситель мой!». И он подаст спасение, утешит, подкрепит, обрадует, так что забудете все горечи, и исчезнуть все препятствия. До какого торжества над немощами нашей природы, до какого торжества над самою внешнею природою возвышала благодать Божья подвижников благочестия! Посмотрите на св. Марию, эту утопавшую некогда во грехе грешницу.

Св. Мария, говорить история её, просила старца Зосиму принести ей в Великий Четверг будущего поста Тело и Кровь Спасителя. В начале поста, сказала она ему: «Ты не можешь выйти из монастыря». И точно в следующий пост Зосима лежал болен, когда братья пошли за Иордан для уединенных подвигов. Когда приблизился Великий Четверг, Зосима уже выздоровел и пошел на берег Иордана с Телом и Кровью Господа, которую нес в чаше, взяв и корзинку плодов. Вечером он увидел святую на противоположном берегу. Она ознаменовала воду крестом и пошла по ней, как по твердой земле. Подойдя к старцу, она, по выслушании Символа веры и молитвы «Отче наш», причастилась святой Евхаристии и, воздев руки на небо, произнесла в слезах: «Ныне отпускаешь рабу Твою, Владыка, по слову Твоему, с миром, потому что видели очи мои спасение души моей». Обратясь к Зосиме, оно сказала: «Прости меня за труд, который причинила я тебе: но не откажи мне еще в милости — в следующий пост приди на то место, где в первый раз говорила я с тобою». В следующий пост Зосима с прочими братьями пошел в пустыню. Первою заботою его было отыскать святую и спросить об имени её, что доселе забывал он сделать. Когда пришел он на место, нашел её уже мертвой. На теле её лежала надпись, которая говорила, что усопшая называлась Мариею, а вместе означен был день, когда почила она. Зосима похоронил ее в могиле, которую выкопал посланный Богом лев.

Так подвизалась и почила в пустыне св. Мария.

Позволят ли мне ублажить пустыню, воспитавшую для неба св. Марию? Да, блаженна пустыня, возвысившая до такой чистоты такую грешницу. Чем была Мария, живя в шумном мире? Гнусною грешницею. Чем стала Мария, подвизаясь в пустыне? Ангелом на земле.

Но скажут: «К чему эта похвала пустыне? Разве нельзя найти спасения в мире?».

Не сомневаюсь, друзья мои, что и в городах, и в селах находят спасение рабы Божьи. Не сомневаюсь, что на всяком месте можно и должно благословлять Господа. Но, подумаем и о том, зачем Мария, начавшая покаяние в городе Иерусалиме, удалилась доканчивать покаяние в пустыне? Ужели ошиблась она? Ужели допустила дело ненужное, бесполезное для души? Конечно, не скажете, что легче могла ошибиться св. Мария, чем мы, грешные. Мария испытывалась в пустыне, и испытывала пустыню сорок восемь лет. А согласитесь, опыт — великий учитель; это не то, что мечты людей, которые говорят о духовных предметах только понаслышке, и потому знают о них столько же, сколько слепые о цветах. Послушаем и другого учителя, ни для кого непререкаемого, — слово Божье. «Он уходил в пустынные места и молился», — говорит Евангелие о Спасителе (Лк. 5, 16). «Посидите тут, пока Я пойду, помолюсь там» — на пустынной горе», — говорил Спаситель пред крестной своей смертью (Матф. 26, 36). Что значат эти действия Спасителя? То, что чистая молитва требует всевозможного отлучения души от всего сотворённого, чтобы всецело быть с Господом; то, что для совершения совершеннейшей молитвы и самый чистый дух, каков дух Богочеловека, имел нужду в пустынном удалении от мира. Вот одобрение пустыне в непререкаемой жизни Богочеловека! Если же сам Господь Иисус находит пустыню нужною даже для Себя: то что сказать нам немощным о себе? О, Боже мой! как мы легкомысленны во всем, что относится к спасению нашему! Мы представляем себя такими крепкими, что считаем для себя соблазны мира ничем. А на деле и легкая скорбь до того возмущает дух наш, что мы совершенно теряемся; на деле и пустые забавы мира до того занимают собой, что мы бегаем за ними точно, как дети. Нет, не будем обманывать себя. Кроме того, что мир разнообразием предметов, нужд, забот развлекает внимание наше, в нем целые толпы образов, раздражающих ваши слабости, страсти, похоти. Сочтите тысячи прихотей, развлечений, приличий, необходимостей дома, семейства, общества, придуманных тщеславием, роскошью, страстью к деньгам. И измерьте взором сердце ваше, — не отзывается ли оно более или менее, чаще или реже, на каждое прикосновение предметов и принадлежностей века грешного? Не забудьте и того, что измерить все слабости сердца, увидеть все язвы, наносимые ему грешным миром, почувствовать всю цену духовной чистоты, возможно не иначе, как при озарении сердца светом благодати. О! как не сказать после того: блаженна пустыня, воспитавшая св. Марию для неба! Те, которым открывал Господь всю немощь их и возбуждал жажду служить Ему без развлечения, не находя в себе сил противоборствовать миру, бежали из мира, как Лот из Содома, чтобы повторять с апостолом: «Не имеем здесь постоянного града, но ищем будущего» (Евр. 13, 14). Другое дело, по сознанию немощей своих, по недостатку сил, нужных для пустыни, но отваживаться на подвиги пустыни; это прилично христианскому духу смирения; это значит, что христианская жизнь имеет свои степени совершенства, как и в дому Отца небесного много обителей. Потому не опасайтесь: не позову я всех в пустыню. Желаю только, чтобы все сознавали свои немощи; желаю, чтобы страшились, все страшились обольщений грешного мира.

Владыка Господи! молитвами святой матери нашей Марии сохрани умы и сердца ваши от губительных стрел мира и страстей. Аминь.

1848 г.

The post 🎧Филарет Черниговский (Гумилевский). (отд. 6) Слова и беседы в Святую Четыредесятницу. (озвучено избранное) appeared first on НИ-КА.

1. Беседа в неделю 3-ю по Пасхе о явлении Господа Савлу

Чудное событие — событие с Савлом на пути в Дамаск! Много поучительного и назидательного представляет оно собою.

Синедрион иудейский, желая прекратить дело Евангелия Христова, посадил апостолов в темницу и потом объявил строгое приказание — не говорить ни слова о воскресшем Иисусе (Деян. 4:1-5, 17-40). Когда же ученые иудейские, вступив в спор с Стефаном, раздражены были победою Стефана над ними, и взволновав народ, предали Стефана суду синедриона (Деян. 6:9-14); когда Стефан доказал синедриону, как велика вражда иудеев против Бога израилева: Стефан по решению синедриона побит был камнями за городом (Деян. 7). Это была первая жертва фанатической злобы! Савл был при том, и не только ободрял убиение невиновного Стефана, но смерть мученика зажгла в нем фанатическую ревность против Назарянина (Деян. 7:58, 22:20). Савл положил кончить дело ненавистного учителя, во чтобы то ни стало. Он стал гнать даже до смерти последователей учения Иисусова (Деян. 22:4), «терзал церковь, входя в домы и влача мужчин и женщин, отдавал в темницу» (Деян. 8:3). Не довольствуясь кровавыми делами в Иерусалиме, он выпросил у Синедриона полномочия и людей, чтобы также преследовать христиан и в Дамаске. С такою душою, с такими расположениями шел Савл в Дамаск (Деян. 9:1, 2; 22:5).

Когда он, сопровождаемый служителями, приближался к Дамаску и христиане Дамаска были в страхе за свою участь: «внезапно осиял его свет с неба. Он упал на землю и услышал голос, говорящий ему: Савл, Савл! что ты гонишь Меня? Он сказал: кто Ты, Господи? Господь же сказал: Я Иисус, Которого ты гонишь. Трудно тебе идти против рожна» (Деян. 9:3-5).

Какой чудный свет! Апостол сам говорил: «около полудня вдруг осиял меня великий свет с неба» (Деян. 22:6); и при другом случае свидетельствовал: «свет, превосходящий солнечное сияние, осиявший меня» (Деян. 26:13). Свет полудня уступил сиянию света небесного; сияние солнца тускло было пред сиянием небесным. И какого полудня свет? Полудня восточного, палестинского, полудня самого ясного и светлого! Итак, это — не блеск молнии. Ученый Савл очень знал атмосферическое явление и не мог назвать его чужим именем. Тем более это не призрак воображения. Явление сопровождалось очевидными физическими изменениями. Так это — свет Божий, это — слава Божества. В таком свете явился Иисус, преследуемый Савлом. И Анания (9:17), и Варнава (ст.27) говорят, что Павлу явился на дороге Господь. Павел видел Иисуса в прославленном человечестве. В земной жизни Иисуса видим одно такое же явление. На горе Фаворской Иисус преобразился; лицо Его сияло как солнце, ризы Его были белы, как снег. Петр, Иаков и Андрей в восторге смотрели на эту славу, и приведенные в смятение — пали. На Савла видение навело ужас, и он пал слепой. Какова слава Господа Иисуса! Каково же величие, в котором явится Он для совершения суда над вселенною! Как разнообразны будут действия славного явления того на людей!

Савл не только видел свет, но слышал слова Господа, предлагал вопросы и получал ответы. Спутники его, по словам Луки, «стояли в оцепенении, слыша голос, а никого не видя» (Деян. 9:7); по словам Павла, «свет видели, и пришли в страх; но голоса Говорившего не слыхали» (Деян. 22:9). Это значит, что сияние света до того поразило их, что они стояли исступленными, слышали голос, но не понимали слов. На столько они были вразумлены, чтобы понять и передать необычайность события. Сияние света небесного было в полдень: это — не призрак! Поражение света испытали спутники Павла до того, что приходили в исступление. В их глазах зрячий Савл стал слепым. Чудо осязаемое и особенно для Савла. Явление Господа было собственно для Савла, а не для спутников его. Они — только свидетели.

«Савл, Савл! что ты Меня гонишь?» — говорил голос Савлу. Савл, так низко думавший о Назарянине, вовсе не думал, чтобы явившийся в такой славе был Иисус. «Кто ты, Господи?» — спрашивал он и услышал ответ: «Я Иисус, которого ты гонишь». Савл преследовал верующих. Но Христос живет в верующих: кто преследует их — преследует Его. Он одно с ними. Он глава — они члены; в страданиях членов принимает участие и глава. Савл преследовал Иисуса и потому, что по неведению, по ослеплению ревности, ненавидел все дело Иисуса: Его учение, Его жизнь, Его дела. Как должны страшить душу христианскую те люди, которые примером жизни и словами неразумия своего отклоняют от Христа Господа души, искупленные кровью Его. Они, делая зло душам христианским, гонят Самого Христа Господа.

«За какое доброе дело хотите вы убить Меня?» — спрашивал Иисус иудеев. Точно так спрашивает Он теперь и Савла. Никакая злоба врагов не может отыскать пятна ни в жизни, ни в учении Иисуса. Напротив, Он так свят, так покорен воле Отца небесного; Он дышит такою любовью к людям, что только благотворит им; учение Его — такой чистый небесный свет, какого не видала вселенная. «Савл, Савл! за что же ты Меня гонишь?» Спрашивает, дышащий любовью.

Бедное человечество! Бедная душа моя!

Савл гнал Иисуса по неведению. Он знал Его только в том виде, в каком изображали Его заклятые враги добра — фарисеи и книжники. Злостные толки худых людей увлекли пылкую душу его на худой путь. Думая быть человеком Божьим, он оказывался врагом Божьим.

Сохрани Бог от того состояния, когда душа, увлекаясь страстями, начинает любить грех до того, что ей ненавистным становится добро.

«Трудно тебе идти против рожна». Пастырь гонит стадо овец, с длинным и острым шестом в руке. Может ли овца идти против этого шеста, которым гонят ее? Если бы стала бороться с острым жезлом, то изранила бы только себя. Точно так опасна, неумна борьба против учения Христова, явная ли она, или тайная. Напрасны гонения, воздвигаемые одним, многими, всеми. Все это будет только несчастьем для гонителей. Невер, нечестивец, сколько бы ни восставали против истины и благочестия, ничего не сделают истине и благочестию. Ясна, светла истина, как свет Божий; тепло, живительно благочестие, как жизнь Божья. Невер и нечестивец, ненавидя их, преследуя их, наносят только себе бесчестие и пагубу, потому что оказываются врагами того, что всего дороже для человека, врагами высокого, чистого, святого, без чего человек — не человек. Так показывает и история церкви христианской! Так показывает и история лиц!

«Встань и иди в город; и сказано будет тебе, что тебе надобно делать» (Деян. 9:6). Так сказал Господь, по сказанию Луки. Но св. Лука опускает здесь кое-что. По повествованию самого Павла, переданному св. Лукою в другом месте, Господь сказал ему и свою волю о его служении церкви. «Встань и стань на ноги твои; ибо Я для того и явился тебе, чтобы поставить тебя служителем и свидетелем того, что ты видел и что Я открою тебе, избавляя тебя от народа Иудейского и от язычников, к которым Я теперь посылаю тебя открыть глаза им, чтобы они обратились от тьмы к свету и от власти сатаны к Богу, и верою в Меня получили прощение грехов и жребий с освященным» (Деян. 26:16-18). Таково было общее очертание деятельности Павловой в отношении к другим! Павел в последствии говорил галатам: «Я принял его [Евангелие] и научился не от человека, но через откровение Иисуса Христа» (Гал. 1:12). Все, что надлежало проповедовать другим, Павел узнал от Самого Господа; а что ему надлежало делать с собою, о том он должен узнать в Дамаске, тому научит его Анания.

Когда Савл понял, кто говорит с ним: он «в трепете и ужасе» спрашивал: «Господи! что повелишь мне делать?» (Деян. 9:6). Явление Господа произвело потрясающее действие на Савла, сопровождавшееся решительно переменою его; он уже не гонитель Иисуса; он трепещет пред Ним; он ожидает только воли Его, готовый выполнять ее, во что бы то ни стало; он решился на все, что угодно Господу; своей воли он более не хочет знать и отдает всего себя Господу. Когда привели его слепого в Дамаск: то три дня «он не ел и не пил» (Деян. 9:9). Он горько раскаивался теперь в прошлом заблуждении. Эта скорбь так была искренна, так была глубока, так сильно терзала душу его, что ни пища, ни питье не шли на ум Савлу. Он долго, долго и после того помнил — помнил до гроба, что был он «хулитель и гонитель, и обидчик» (1Тим. 1:13), что гнал он церковь Божью (Кор. 15:9). Он ничем не извинял вины своей пред Господом; признавал себя врагом Божьим, достойным всякой казни. Терзаемый покаянием, «он теперь молится», как говорил Господь Анании (Деян. 9:11). О чем молится? О том, чему научало раскаяние, о прощении грехов: о том, на что указывало небесное явление, — о ниспослании сил, необходимых для лучшей жизни, чтобы любить и проповедовать то, что дотоле гнал он. «Я покажу ему, сколько он должен пострадать за имя Мое» (Деян. 9:16), — так говорил теперь Господь Анании о Савле. Господь видел, что кающийся и признательный Савл готов страдать за Него, и обещает Савлу свою всемощную помощь, с которою не сокрушат Савла никакие страдания. Высоко звание, к которому призван Савл: но на кого возлагает Господь более тяжести, чем на других, тому посылает и более сил. «Ибо по мере, как умножаются в нас страдания Христовы, умножается Христом и утешение наше» (2Кор. 1:5), — так говорил сам Павел. Каких страданий не перенес Савл за Господа Иисуса! И краткий перечень, какой он делает страданиям своим (2 Кор. 11:20-32; 12:9-12), изумителен.

Брат мой! Если ты особенным образом возбужден на подвиги благочестия, если получил ты довольно света и теплоты душевной с неба: будь верен призванию небесному, чтобы идти путем тернистым и тесным. Кого взыскал Господь милостью своей: не имел ли Он права ожидать от того искренней готовности переносить скорби и нужды за славу имени Его? Не довольствуйся первыми чувствами раскаяния: оно свято, но еще должно принести плоды, достойные любви искренней. Не смущайся и горечью бед готовых: Тот, кто призвал тебя, даст тебе вытерпеть столько, сколько и не думаешь. Опыт научит тебя, что значит терпение; по опыту узнаешь, что «от терпения [происходит] опытность, от опытности надежда, а надежда не постыжает» (Рим. 5:3-5).

Савл обращен был одним явлением Господа! Как это так? В глубине души Савловой было доброе и прежде того: он любил закон Божий. Он ошибался, допускал увлечения и страстность человеческую: но зерно души его было доброе. Без того — пусть говорят ангелы, пусть воскресают мертвые, пусть является Господь в громах и молнии: нечестивец содрогнется и останется нечестивцем. Если бы Савл не верил в Моисея и пророков: дивный свет и обличение Господа приняты были бы также, как приняты испорченными фарисеями чудеса Господа: «если Моисея и пророков не слушают, то если бы кто и из мертвых воскрес, не поверят» (Лук. 16:31).

Не говори: Бог милостив, дождусь чуда, и тогда иной буду. Иным тебя без тебя не сделают. Делай твое дело, пользуйся тем, что дано тебе; не пропускай мимо глаз милостей Божьих; исполняй волю Божью, открытую о тебе в писании. О, Боже мой! если я, такой грешник, и еще живу, и еще каждый день и каждый час льются на меня дары твои: не чудеса ли это благости Твоей? и я остаюсь холоден к ним, не благодарю за них, не каюсь в моем недостоинстве, не приношу плодов покаяния! Чего же жду я себе? Брат мой! пренебрежением к дарам Божьим мы призываем на себя гнев Божий, а не милость Божью. Удобряй почву сердца твоего покаянием и страхом Божьим, чтобы семена слова Божьего могли укрыться в глубине души твоей и дать после ростков стебли с зерном; призывай молитвою росу и дождь благодати на засеянную землю, без того явится засуха и погибнет все.

Молись: молитва все даст тебе. Савл молился, и чего не получил! И язычники, и иудеи, и свои, и чужие были против Савла; но с благодатью Божьей, данной по молитве, он победил все, — победишь и ты.

2. Слово в неделю 4-ю по Пасхе о христианской свободе

«Если Сын освободит вас, то истинно свободны будете» (Ин. 8:36)

Если скажем, что свобода есть независимость от всего оскорбляющего лучшую природу человека: скажем ли не согласно с здравым смыслом? У кого ум и сердце на месте, ничего не скажет он против такой мысли о свободе. Да, если в жизни ничто не останавливает правильного хода жизни, если жизнь духовной природы нашей развивается по ее лучшим требованиям; если воля определяет свою деятельность чистыми, духовными требованиями природы, известными с именем нравственного закона: не есть ли это истинная свобода, какой только должен желать человек?

Свобода, свобода — чарующее слово! Кому не дорога ты, свобода? И как много ныне хлопочут о свободе! Венок летит на голову, лишь только проронит кто слово о свободе, хотя бы слово и неумное. Что же ты такое, милая для всех свобода.

Быть свободным, говорят, значит не подчиняться ни чьей сторонней воле, жить и действовать так, как хочется, поступать всегда и во всем по своей воле, по чувствам и влечениям своего сердца. Но — это не свобода, а своеволие; это не свобода, оживляющая человека, а произвол, губящий жизнь человека; это — не мир природы ограниченной с Творцом безграничным, а война против Бога и брань человека с самим собою. Кто внес в общество людей такую мысль о свободе? Тот, кто сказал первым людям: «будете, как боги». Нечего сказать, надежный учитель! Свобода есть независимость, но от чего? От несообразного с духовной природой.

Истинная свобода есть то же, что любовь ко всему лучшему, любовь чистая к Богу и человечеству, то же, что добровольное и охотное подчинение своей воли закону Божьему. «Буду ходить свободно, ибо я взыскал повелений Твоих» (Пс. 118:45), — говорит с восторгом один из лучших людей. И как быть иному? Всеведущий законодатель знает природу человека, как никогда не может знать ее сам человек, при всех пособиях умозрительной и опытной мудрости своей. Потому закон, даруемый Богом человеку, есть самое верное, самое полное выражение лучших потребностей человеческой природы, есть полный и живой образ деятельности, вполне сообразной с существенными нуждами человека, есть самое лучшее, самое счастливое, самое живительное развитие жизни человеческой.

Беда наша вот в чем: «закон духовен, а я плотян» (Рим. 7:14). Где взять силы исполнять закон? Где взять мощь, чтобы развивать в себе жизнь по лучшей оживляющей норме жизни? «Если Сын освободит вас, то истинно свободны будете», — говорит Сын Божий (Ин. 8:36). Истинно только тогда и является свобода в человеке, когда он начинает жить под влиянием незримой благодати Христовой; всесильная благодать Божья исцеляет испорченный душевный организм и дает силы развивать жизнь по лучшему образцу жизни. «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас» (Мф. 11:28), — говорит Сын Божий. О! какой это сладкий голос! Какой это добрый призыв! Под сенью благодати Христовой душа точно находит себе покой, какого нигде не может найти; под незримым, но мощным, правлением силы Божьей жизнь ее течет самым широким потоком. «Закон положен не для праведника» (1Тим. 1:9), потому что поступать по закону Божьему для него то же, что жить и действовать по влечениям своего чистого сердца, потому что он выполняет гораздо более, чем могут сказать все земные уставы.

Посмотрите на жизнь истинных последователей Евангелия. Жизнь их запечатлена характером той чудной свободы духа, той самостоятельности и независимости, которой не найдете ни в одном ученике философских школ человеческих. В числе святых Божьих видите вы царей и подданных, пастырей и пасомых, богатых и бедняков, старость и юность, мужчин и женщин, но при всем различии пола и возраста, званий и отличай общественных — один и тот же дух евангельской свободы одушевляет всю их жизнь. Без гордости и самохвальства они говорят истину Евангелия как безгласным, так и голосистым земли, обличают пороки и растление людей, не смотря на опасности для себя. Они не гоняются за ветром духа времени, не заискивают его благосклонной улыбки, не льстят его наклонностям: если он прямо идет против закона Божьего, они говорят ему о том в глаза: если он прикрывает ложь кое-каким добром, они отдают честь добру и выводят на свет ложь. Один страх Божий пред их глазами: но никаких людей не боятся они, ни ученых, ни невежд, ни фанатиков, ни индифферентных, ни Неронов, ни Аманов, ни демагогии, ни олигархии. Во время общественных бед, войны опустошительной, язвы всепогубляющей, когда все другие теряют голову и падают духом, они со свежей мыслью отыскивают меры против зла и являются ангелами утешителями. При самых внезапных переворотах счастья, при самых тяжких ударах жизни, хотя страдают они, но страдают молча; в темнице и оковах также мужественны и тверды, как и под венками почестей. Если владеют богатством и отличены вниманием общим, не допускают до себя ни гордости, ни роскоши, щедро разливая покой и довольство на других. Такова жизнь истинных христиан!

«Всякий, делающий грех, есть раб греха» (Ин. 8:34). «Где Дух Господень, там свобода» (2Кор. 3:17). Какие это глубокомысленные изречения! Где грех, там рабство! Грех не сроден нашей душе, — она создана для Господа и живет только в воле Божьей. Грех налагает оковы на душу, стесняет деятельность ее, расстраивает ее жизнь, убивает ее. Рыба не в воде, птица не в воздухе умирают: точно также душа в чуждой для нее атмосфере греха. —Посмотрите поближе, что делает грех с душей? Благо призрачное, обманчивое, ядовитое предпочитает она истинному благу; стесненная в порывах к небесному, томится она во мраке, скрывающем от нее светлый образ истины; а сердце, погрязшее в низких наслаждениях, изнуряет тоской о небесной отчизне; воля теряет энергию для добра, как невольник с цепью на шее. Своеволие греха не долго пользуется даже тем ничтожным остатком произвола, который дает возможность переходить от одного порока к другому. Предавшись одной страсти, человек теряет удобства отравлять себя другими, не смеет переменить предмета наслаждений. Вот от чего бывает, что скупец томит себя голодом, — слуга плотской похоти расточает миллионы отцовские, — тщеславный делает то же для пустого звука известности. Страсть порабощает все себе, — и ум в услугах у нее, и сердце бьется лишь ею, вся деятельность, внутренняя и наружная, определяется ее капризами. Бывает, что голос совести с силой восстает против деспотизма нажитой страсти: но сила страсти одолевает все умные рассуждения и — оказывается на деле жалкий раб греха.

Так евангельская, духовная свобода — не одно и тоже с свободою гражданскою; духовная свобода может быть собственностью царя и подданного, раба и господина, вельможи и бедного ремесленника. В каком же отношении находится духовная свобода к гражданской?

Без влияния свободы духовной свобода гражданская — печальное преимущество. В таком положении свобода гражданская — для одних средство к угнетению ближних, для других — предлог к своеволию и буйству.

Начальствующий по праву звания пользуется большей свободой гражданской, чем подчиненные ему. Представьте же, что не хочет он и знать требований духовной свободы; представьте, что он — невольник самолюбия и своенравия, для которых все готов делать: чем он тогда будет для подчиненных? Мучителем. Он требует не того, чего требует закон, а что внушают ему злые страсти его; не исполни воли его преступной и — тебя заставят страдать. Напрасно вы будете взывать к правосудию, к начальству высшему, к голосу соседей: изворотливый ум сильного доведет вас до положения более печального, более горького, чем было до жалоб. — Напротив, если дух евангельской свободы одушевляет начальника: он стоит выше самообольщения, выше гордости и тщеславья; как бы ни были обширны права его; он не только не оскорбит вас неправдою, но благодушием и благодеяниями усладит для вас и власть свою. Он носит меч в своей руке, но только против разврата и буйства, — не он, а закон подвергает наказаниям обманщика, вора и убийцу.

Ныне нередко называют законную власть деспотизмом. Это ошибка, печальная ошибка. Самый жестокий, самый бесчеловечный деспотизм, это лишь произвол подчиненных, тот произвол, которому вовсе незнакома истинная, христианская свобода. Вредно бывает для благосостояния общественного преобладание сильных лиц, злоупотребляющих своей властью. Но своеволие и буйство народа, разожженного страстями, — страшно, по самому большинству лиц; в слепоте невежества оно в состоянии предать все разрушению, порядок, законы, власть, быт семейный и самую религию. Припомните, не эта ли пагубная свобода в стране, гордившейся образованностью, ниспровергла все священные права семейные и общественные, погасила науки, осквернила храмы, совершила не слыханные зверства и жестокости, предала сотни тысяч людей невинных разным смертям? Там, где нет свободы христианской, свободы ума и сердца от страстей, там свобода гражданская, если при напряженных усилиях и явится между людьми, то на короткое время и не в точном виде, а за тем сменится ужасами бесчеловечия; буйство страстей, свергнув узы призрачные, наложит действительные, свергнув благотворные и необходимые, наложит лишние и гибельные, свергнув благое иго порядка и человеколюбия, беспощадно отягчит безначалием и тиранством. Воры и убийцы — не то же ли, что люди, не стесняющие себя законами гражданскими? Такова свобода гражданская без христианской свободы!

Духовная, христианская свобода, как живая любовь во всему доброму, поставляя человека выше страстей и расчетов своекорыстия, заставляет его действовать в обществе гражданском с полным самоотвержением для блага других. Так она действует при уничтожении рабства в государстве: она не оскорбляет при том ничьих прав собственности, а располагает любовь христианскую принести посильную жертву для блага ближних; она не ищет при том себе простора и покоя на счет других, а желает только покоя другим. Она усовершает известный порядок гражданский, более и более приближая его в духу Евангелия, изменяя к лучшему постепенно, мирно и тихо, не нарушая ни в ком деятельности истинно-разумной и свободной. Возьмем ли свободу печатного слова? Не следует, говорят, налагать никаких оков на слово: слово — дар Божий, данный для всех. Но прежде всего, напрасно принимают печатное слово за дар Божий, оно — собственность не многих, добытая трудом их. Пусть поставят его на его месте, на месте ремесла, благородного во власти благородной души, и пошлого в руках пошлого человека. Если бы печатное слово было только словом болтуна, оно не было бы к его чести, а для других было бы только скучно. Но печатное слово может быть и словом клеветника изворотливого, готового измучить вас в инстанциях суда. Оно может быть словом желчной злости, для которой отрада — страдание целых обществ, словом тщеславия, беспощадного к покою миллионов. Тогда, как устное слово, как бы оно гнило ни было, очень недолговечно и ограничивает действия свои тесным кругом людей, печатное слово, если оно гнилое слово, будет плодить гниль в сердцах людей целые века, и, тогда как устное слово есть — дар Божий, данный для всех людей, печатное слово — занятие редких. Что же после того печатное слово? Деспотизм немногих над целыми миллионами и над целыми поколениями, деспотизм самый оскорбительный, если деспотствуют люди пустые, а между тем он самый мощный и самый опасный из всех деспотизмов: он налагает свои мысли и заблуждения, свои страсти и предрассудки дикие на общества и не одного века, а ряда веков. Никакая власть, никакое правление не может устоять против разрушительного действия печатного слова. Слова нет, это — деспотизм очень приятный для самолюбия деятелей: но тем более опасный для душевного здоровья и общего блага, и одобрять его могут только люди, которым не дороги ни совесть, ни смысл здравый. Христианская свобода, как свобода любви, слишком дорожит здоровьем душ человеческих и их независимостью; безгранична область, где она может действовать, разливая свет знаний плодотворных: но она не дозволит себе говорить, а тем более печатать, слова гнилые, и, если другие заметят проскользнувшую в словах ее гниль, с благодарностью воспользуются этим замечанием. Такова истинная свобода!

«К свободе призваны вы, братия, только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти, но любовью служи́те друг другу» (Гал. 5:13). Живите «как свободные, не как употребляющие свободу для прикрытия зла» (1Петр. 2:16). О! если бы каждый из нас сознавал и чувствовал превосходство духовной свободы, дарованной Христом Иисусом человечеству! Он и не подумал бы о ложной свободе, о которой мечтают иные. Свобода истинная, свобода христианская, устраивает и на земле царство мира, счастье семьи, общества, государства. Ложная свобода или своеволие страстей вводит с собой расстройство, напасти и беды, слезы и горе в семейство, общество, государство. 

Будем молиться, дабы силами благодати явилась в нас животворная свобода, в славу Отца и Сына и св. Духа. Аминь.

3. Слово в неделю 5-ю по Пасхе о новом вине в ветхих мехах

Отдадим справедливость новой философии. Самонадеянная прежде, она в недавнее время стала искать помощи у христианства, стала признавать нужду христианской заповеди о любви для блага обществ. Считающиеся представителями людей умных согласны ныне с тем, что любовь и братство, проповеданные Господом Иисусом, составляют лучшее врачевство для недугов общественных. По требованию любви христианской желают, чтобы человеческие законы были снисходительны к несчастным преступникам. Во имя той же любви желают, чтобы люди, несмотря на различие сословий и званий, были равны пред законом, и чтобы бедность и незнатность рода не лишали человека гражданского значения. Во имя той же любви требуют, чтобы добытое трудом человека принадлежало трудившемуся, а не было присвоено другим лицом, не бравшим участия в труде. Все это прекрасно! Все это вино новое, чистое, свежее!

Но вот о чем забывают: новое вино не надобно лить в мехи ветхие, как говорит Спаситель наш (Лук. 5:37). Если новую заповедь Спасителя думают осуществить только средствами человеческими, — это ветхие мехи. Какие средства человеческой природы могут преобразовать враждующий, завистливый, разделенный страстями мир людской в одну семью братской любви? В человеческой природе нет их: двигатели ее — своекорыстие и самолюбие гордое. Или думают, что людям стоит только пожелать, чтобы действовать в духе любви христианской, — и преобразование людей кончилось? Желания еще не дают того, чего желаем. Один из лучших людей говорит за себя и за всех: «Желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу» (Рим. 7:18). Ни наука, ни самый высокий ум не дают нам сил для осуществления высоких идеалов. Время увериться в том опытами тысячелетий. Ни философы, ни законодатели, оставившие образцовые теории, не одарили ни себя, ни других ни золотником новых сил. Как ни умничай, а надобно согласиться со словами Спасителя нашего: «Рожденное от плоти есть плоть» (Ин. 3:6). Все происшедшие от Адама не могут сами по себе стать выше наследственной природы. Грех — начало всех несчастий, а от него не освободиться человеку самому по себе. Потому грех и несчастье всегда будут сопутствовать человеку на путях жизни его и станут разрушать лучшие планы его.

Одна возможность для человека исполнять высокие идеалы —  помощь небесная, принятие и усвоение благодати Божьей. Для того, чтобы осуществить в себе новую заповедь Христову, надобно родиться свыше (Ин. 3:7), надобно преобразоваться силою Духа святого (Ин. 3:6). Можно усвоить себе умом философию Гегеля, философию Платона, всякую другую философию человеческую: но, чтобы усвоить себе философию Христову, для того мало быть слушателем этой философии. Думают, что могут усвоить евангельское учение о братской любви, помимо помощи Христовой? Напрасная мечта! Во Христе Иисусе, победителе греха и смерти, человечество имеет второго Адама, духовного, животворящего (Кор. 15:45, 17). Если не от Него начинается поколение людское, то это ветошь, ни к чему негодная. Только Он своим Духом может обновить печальное существование человека.

Новое вино в ветхих мехах — потеря доброго вина и порча самим мехам. Такова судьба тех обществ, которые пытаются осуществить в себе христианское учение о братской любви без полного духовного обновления, без живой и возрождающей веры в Господа Иисуса. Сердца ветхие, своекорыстные, гордые, самолюбивые проповедуют любовь для других, но сами не знают ее, сами ничего не сделали для нее, не пожертвовали ей ни одной страстью, ни одной привычкой. И что выходит? Перевороты разрушительные, потрясения, ниспровергающие существующий порядок и не созидающие ничего прочного. Отчего это отсутствие устойчивых начал общежития, эта тоска, это недовольство настоящим, эта неуверенность в будущем, эта робость при выполнении прекрасного? Не от того ли, что новое вино льют в ветхие мехи? «Прогресс, прогресс», — кричат. А на деле оказывается только ломка старого — и ничего дельного; на деле, по-прежнему, невинного теснит сильное богатство, и счастливый нечестивец распоряжается судьбой людей честных. Тратят силы, тратят средства — и все без пользы, занимают людей работами — и все работы только ослабляют людей бедных, знакомя их с новыми нуждами, с новыми бедами, тяжелыми уже по самой новости. Был давно, очень давно философ-царь, который понял философским умом важность любви христианской для общества языческого, заставил язычников построить больницы и дома милосердия: но долго ли стояли между язычниками заведения Юлиана? Они рассыпались подобно карточным домикам при первом дуновении ветра. Вот наглядный опыт того, что не удержать ветхим мехам вина нового!

Нет, надобно иметь не одно знание учения Христова. Надобно глубоко чувствовать испорченность свою, и этим чувством привлекать на себя благодать Христову, чтобы с ее помощью воплощать в себе новую заповедь Христову. Прежде всего, надобно как можно менее мечтать о себе, о своих силах и совершенствах, и как можно искреннее молить Вседействующего и благого о Его милосердии к бедным людям. Заповедь о любви без мысли о самоотречении — менее, чем иудейская заповедь, и уже вовсе не Христова заповедь. «Покайтесь и веруйте в Евангелие», — тем начал проповедь свою Спаситель; тем начинается и жизнь христианская.

Пусть неотступною будет на всех путях наших уверенность, что мы — ветхие меха, и Он только может переделать эту ветхость заново. Надобно всем молиться за себя и за других, дабы свет небесный озарил глубины сердец человеческих, и они приняли бы новое вино с расположениями новыми, достойными вечности счастливой. Тогда одни осудят в себе своекорыстие, волнующееся против нового закона, другие поймут, что свобода Христова есть отречение от всякого преступного самоволия, от всякой животной страсти, и любовь, покорная святым заповедям Божьим. Дух Христов, и только Он один может преобразовать сердца людей.

4. Слово в неделю 2-ю по Пятидесятнице о ложных пророках

«Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные» (Мф. 7:15).

Лжепророки, в словах Спасителя, тоже, что лжеучители, или такие учители, которые, под видом истины, передают ложь и под видом добра, наделяют пагубою.

Берегитесь, говорит Господь, таких учителей, как берегутся яда, который может скрываться и в красивом цветке; берегитесь, как берегутся змеи, которая, укрываясь в кустарнике или под листьями, может нечаянно напасть на вас и нанести смертельную рану.

Нельзя не удивляться тому, что оказываются охотники быть в числе учителей лжи. Согласитесь! что это не великая честь им… Истина дорога для каждого; а люди изобретают ложь. Странно. Но не думайте и того, что эти люди действуют по твердому убеждению. Убеждение можно иметь только в действительном, а ложь — вымысел, призрак, ничто. Ложь не может иметь силы убеждения для того, кто изобретает и распространяет ее. Основание ее для души только в самой душе, в ее порче. Апостол убеждает держаться «доброй совести, которую некоторые отвергнув, потерпели кораблекрушение в вере» (Тим. 1:19). Видите, под каким условием можно отказаться от истины и принимать ложь? Под условием отречения от благой совести. Бессовестность — вот основание лжеучителей! Печальное состояние!

Что касается до нас: проповедники лжи, как и всякое другое зло, попускаются с тем, чтобы мы не спали, если не хотим потерпеть вред от зла. Итак, наше дело быть зоркими.

Как узнать лжеучителя?

Бог истина и он один источник истины. Потому то, что возвещено Им для нас, есть несомненная правда. Все же мысли происхождения земного, человеческого, непорочны, перемешаны с недоумениями, с ложью и неправдою. Итак, не может быть истиною то, что несогласно с истинами созерцательными и практическими, открытыми в слове Божьем и проповедуемыми церковью. Вот главная мера для поверки всех учений! Потому не слушай тех учителей, которые или льстят страстям человеческим или под видом новых открытий передают мысли несогласные с догматами церкви. «Но если бы даже мы или Ангел с неба стал благовествовать вам не то, что́ мы благовествовали вам, да будет анафема» (Гал. 1:8). Так говорит апостол Божий.

«Так говорит Господь Саваоф: не слушайте слов пророков, пророчествующих вам. Они постоянно говорят пренебрегающим Меня: «Господь сказал: мир будет у вас». И всякому, поступающему по упорству своего сердца, говорят: «не придет на вас беда» (Иер. 28:16, 17).

Ныне говорят: «У нас есть судья в голове, следуй ему; на что тебе еще другой закон? Ты не ребенок, чтобы ходить в школу, т. е. в церковь и учиться у людей, которые не имеют ни образования, ни звания света». Так говорят называющее себя людьми просвещенными.

Понимаете ли, что это голос ложных пророков? Понимаете ли, что этим учением вовсе отвергается откровение Божье? Ах! внутренний закон наш уже давно стал потемнен и бессилен. При нем одном чем были бы мы и поныне? Тем же, что и предки наши — язычники; мы были бы людьми, ходящими во мраке (Ис. 9:2); жили бы в похотях своей плоти и были бы безбожными в мире (Еф. 2:3,12). Ужели этого желать надобно? Избави, Боже, от такого страшного ослепления! Нет, с одним законом внутренним, с одним разумом нашим нельзя быть безопасным даже и при руководстве слова Божьего. Тогда каждый будет понимать писание по-своему, и слово Божье превратится в игрушку страстей, как это и видно на опыте. Потому-то Отец небесный «поставил одних Апостолами, иных пастырями и учителями, к совершению святых, на дело служения, доколе все придем в единство веры и познания Сына Божия, в мужа совершенного, в меру полного возраста Христова» (Еф. 4:11,13). Потому-то церковь есть столп и утверждение истины (Тим. 3:15). Пусть, по примеру вавилонян, поднимают на смех сионские песни. Не тревожьтесь, они погибнут по примеру вавилонян.

Разум, говорят, по естественному развитию своему, дойдет до истин высших, самых чистых: к чему откровение? Разум дойдет, …, следовательно, поныне не дошел! А сколько времени прошло, как начал он идти? Более 7000 лет… Есть же надежда на то, что дойдет. Чтобы рассеять мечты свои, пусть посмотрят на действительность, пусть зорко рассмотрят, до чего успел дойти разум, по естественному развитию своему, в продолжении 5000 лет, до пришествия Христова? «Надобно ждать, — говорил лучший мудрец того времени, — надобно ждать, пока возвещено будет, как должно вести себя в отношении к богам и людям». Алкивиад спрашивал: «Когда же это будет, Сократ, и кто будет этот наставник? Со всею радостью последовал бы я ему, кто бы он ни был» (Platonis Alcibeadis). Лучший теоретический ученик лучшего практического мудреца рассуждал: «Благочестию учить никто не в состоянии, если не будет предшествовать сам Бог, как вождь и наставник» (Platonis Epimonides). Вот лучшее, что находите вы в долгой жизни язычества! Разум дойдет… Требуют веры в слова и обещания! Но как же это? То говорят, что вера дело неумное; то требуют веры. И кому же «доверять велят»? Людям! Когда? Тогда, как не велят доверять Богу. Пусть извинят, но заносчивость доходит до нелепостей.

Апостол Петр пишет: «Были и лжепророки в народе [иудейском], как и у вас будут лжеучители, которые введут пагубные ереси и, отвергаясь искупившего их Господа, навлекут сами на себя скорую погибель» (2Пет. 2:1).

По этому наставлению апостола, если бы пришлось вам слушать человека, который стал бы отвергать нужду в искупителе Христе Иисусе или учить о Нем, несогласно со словом Божьим, отвергая Его божество или человечество: будьте твердо уверены, что это учитель пагубной лжи, которого не следует слушать. Пусть он владеет даром слова, пусть он умен и с познаниями обширными: не обольщайтесь тем — участь его решена апостолом: он погибнет.

Тот же апостол возвестил: «Знайте, что в последние дни явятся наглые ругатели, поступающие по собственным своим похотям и говорящие: где обетование пришествия Его?» (2Пет. 3:3, 4).

Не слышите ли ныне таких, которые говорят: «Добрым человек бывает тогда, когда для того, чтобы получить приятное себе, делает приятное другим». Иначе это значит, что надобно жить только в свое удовольствие; другого начала жизни нет, как удовлетворение влечениям природы; пока жив, пользуйся жизнью, наслаждайся всем, чем и как можешь. Не правда ли, что это те люди, на которых указал апостол, как на учителей наглых, забывших и об уме, и о совести? Это люди, для которых нет ничего высокого: ни честности бескорыстной, ни жизни загробной, ни духа свободного, ни Бога.

Апостол Иуда писал: «Вкрались некоторые люди, издревле предназначенные к осуждению, которые оскверняют плоть, отвергают начальства и злословят высокие власти» (Иуд. 1:4, 8, 11).

Итак, встретятся ли вам люди, для которых нипочем все власти, нипочем законы, для которых свобода означает необузданную вольность жить, как кому угодно, — твердо помните, что это люди, назначенные к осуждению, которым давно возвещено горе. Ныне нередки проповедники такой свободы. Как и в давнее время они «злословят то, чего не знают» (Иуд. 4:10) и хвалят то, чего вовсе не понимают. Не слушайте их и помните слова апостола: «начальники не страшны для добрых дел, а для худых» (Рим. 13:4).

Апостол Павел писал: «Дух же ясно говорит, что в последние времена отступят некоторые от веры, внимая духам обольстителям, запрещающим вступать в брак» (1Тим. 4:1, 3).

Итак, если услышите, что будто ныне нет благословенного брака и будто дозволительно вооружаться железом против плоти, не отказываясь от ее похотей: твердо знайте, что это говорят духи- обольстители, отступники от веры, проповедники учения бесовского.

Дух лжи изворотлив: в разные времена является в разных видах и всегда прикрывая пагубный дух свой наружностью приличною и даже обольстительною. «Приходят к вам, — говорит Господь, — в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные». Иногда не легко узнать лжеучителя по содержанию учения его. По чему же узнать, что под овечьею шкурою скрывается волк? «По плодам их узна́ете их», говорить Господь (Мф. 7:15, 16). Это значит, что если не узнаете их по содержанью ученья, можете узнать по их делам. Дела на языке писания не редко называются плодами, например, «сотворите же достойный плод покаяния», т. е. дела (Мф. 3:8). Узнайте лжеучителей по делам их, частью тем, которые сами они делают, частью по последствиям ученья их. Ложь не может снести успокаивающего света в нашу жизнь, потому что в ней самой нет света, она мрак. Таковы же плоды учителей лжи. Мысль свою Господь объясняет далее так: «Собирают ли с терновника виноград, или с репейника смоквы?» (Мф. 7:16). По общему правилу, всякое растение или дерево приносит свои плоды: репейник репьи, а не виноград, и виноградная лоза виноград, а не репьи. Точно так дела учителей лжи непременно пагуба. Собственные дела их или гордость сатанинская, или разврат; последствия ученья их таковы же. Если они успевают закрыть от глаз людских свои нечистые дела, следствия ученья их откроют их. «Дела плоти, — говорит апостол, — известны: они суть блуд, нечистота, вражда, ссоры, пьянство и тому подобное» (Гал. 5:19, 21). Если не все вместе, то многие из дел таких непременно украшают жизнь учителей лжи, или являются следствиями ученья их. Так описывает лжеучителей и апостол: «Люди, — говорит, — самолюбивы, сребролюбивы, горды, злоречивы, клеветники, не любящие добра, более сластолюбивы, нежели боголюбивы, имеющие вид благочестия, силы же его отрекшиеся» (2Тим. 3:2-5). Итак, «по плодам их узнаете их». Учители лжи говорят: «мир, мир!», но это только слова. Они говорят, что желают общего блага. Но это только слова. Смотрите на дела их: они ищут только своего (Фил. 2:4). Разделяют людей в мыслях, поднимают их друг против друга, заводят войну, доводят до сцен кровавых и печального расстройства. Так всегда было! Так всегда и будет!

Еще одно слово о нас самих. Берегитесь лжеучителей, говорит нам Господь… Я не отвечаю, говорит иной, за те понятия, которым научен, в которых воспитан; мое дело быть верным этим мыслям, а за неверность их даст отчет Богу тот, кто сообщил мне их. Да, лжеучитель будет строго отвечать за передачу ложного учения. В этом нет никакого сомненья. Но несомненно и то, что не оставят в покое и того, кто принимал ложь. Тебе дан смысл, чтобы отличать истину от лжи? Дан. Тебе дана любовь к истине, чтобы отрекаться от лжи и принимать чистые, святые мысли? Дана. Как же ты считаешь себя не подлежащим ответу за то, что держишься лжи, принятой от другого? «Если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму», — сказал Господь (Мф. 15:14). Слышите, оба будут в яме, а не один. Апостол говорит: «Не приняли любви истины для своего спасения. И за сие пошлет им Бог действие заблуждения, так что они будут верить лжи, да будут осуждены все, не веровавшие истине, но возлюбившие неправду» (2Сол. 2:10-12). Страшные слова! Появление учителей лжи вызывается не одной их волей, а волей слушающих; они являются с их пагубой от того, что не хотят принимать истины, любят неправду, благоволят к нечестию. Как же нужно беречься! Аминь.

5. Слово в неделю 3-ю по Пятидесятнице о пытливости

«Но он [Фома] сказал им: если не увижу на руках Его [Христа Господа] ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю» (Ин. 20:25)

Простота веры — прекрасное дело: с ней так покойно душе. Но не один апостол Фома не довольствуется простым доверием словам других. Многие также, как и Фома, не прежде хотят верить, как испытают и дознают. Грех или не грех — пытливость?

И тем, и другим быть может.

Разум — дорогой дар Божий. Пренебрегать им грешно, надобно усовершенствовать его, надобно питать его приличной пищей — познаниями, надобно расширять деятельность его упражнением. Вот главное оправдание пытливости! Но разум есть ли в нас высшая способность или же служебная? Без сомнения, воля выше разума, она располагает всей деятельностью души, а, следовательно, и деятельностью разума. Итак, пытливость не должна быть целью для самой себя. Потому-то она может быть и делом святым, и делом грешным. Потому-то апостол не с похвалой отзывался об афинянах: «Ни в чем охотнее не проводили время, как в том, чтобы говорить или слушать что-нибудь новое» (Деян. 17:21).

Когда домогаются испытывать не открытое в откровении о Боге: не грех ли это? Зачем касаться того, о чем не сказано там, где сказано все нужное для спасения нашего? Не значит ли это не доверять благости Божьей? Не значит ли это увлекаться, сознательно или без сознания, мыслью, будто разум наш может проникнуть глубже и взойти выше, чем мудрость слова Божьего, чем ум Божий? Так грех, и грех допытываться ответов на вопросы: что творил Бог, прежде чем сотворил мир? Как Христос Иисус преподается в тайне Евхаристии всем и везде весь? Сколько потрачено времени и сил на разрешение подобных вопросов! И все понапрасну, все — без плода для души, или точнее со вредом для нее, потому что за бесплодный труд и трату времени будут взыскивать с нас.

Грех допытываться будущей судьбы своей, далее предела положенного. Нам сказано в писании и говорит здравый смысл, что хорошо нам будет, если будем жить хорошо, и худо, если станем жить не по воле Божьей. Вот открытая судьба наша! Допытываться более подробных ответов — дерзость никогда не безвредная, как оскорбление доверия к промыслу Божью, и как пустая трата времени. Чтобы узнать будущую участь, обращаются к картам, к цыганам, к ворожеям, к магнетизерам, к вызывателям духов, или к стологаданию. Что все это значит? Грешное малодушие, на минуты дерзкое. «Не должен находиться у тебя прорицатель, гадатель, ворожея, чародей: ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это» (Втор. 18:10-12). Вот ясная воля Божья!

Грешна любознательность, жадно читающая книги опасные для души. Кто знанием своим обязан узнавать пути лжи и нечестия, например, учитель веры, наставник юношества, тот, хочет или не хочет, читай подобные книги; да и он может безвредно читать их, частью потому, что у него уже готовы против яда лекарства, частью же потому, что помощь Божья обещана служителю Божьему. — Но к чему всем другим читать опасные книги? Для того, чтобы предостеречь себя от падений самим знакомством с низостью лжи и нечестия? Но в таком случай необходимы твердость ума и твердость воли, чтобы лукавое изложение лжи не увлекло за собою слабой мысли, и обольстительные картины греха не завлекли воли в смрадную грязь. — Есть ли у вас твердый ум и твердая воля? Пусть не оскорбятся, если скажем, что самая большая часть страстных охотников и охотниц до книг опасных развратом и пустотой вовсе не знают себя, что они такое: дети ли слабые, но по крайней мере простодушные, или дети довольно уже испорченные капризами страстей? Если допускаете первое, то надобно согласиться, что безбожно грязнить чистые детские души всякой нечистотой людских глупостей, тем более, что так нужно нам время для занятий лучших. Предположим второе? Тогда должны согласиться, что бесчеловечно отравлять больное дитя снадобьями вредными. Хотят лечить себя? Почему же не посоветоваться с доктором, вместо того, чтобы глотать, не понимая, что глотают? «Не будьте дети умом: — говорит нам апостол, — на злое будьте младенцы, а по уму будьте совершеннолетними» (1Кор. 14:20).

Не умна, не честна пытливость, когда стараются узнавать тайны ближних своих, не быв обязанными к тому званием. У иных пытливость эта доходит до того, что подкупают служащих у соседа деньгами, ласками, обещаниями, чтобы выпытать то и другое. Отчего это? Отчего эта хлопотливость о другом? Оттого, что о себе вовсе не думают: если бы занимались своей душей, если бы узнавали свои грехи, свои душевные болезни, свою нищету: то не взошло бы и на ум узнавать о соседе. Когда свой дом горит, спешат спасти в нем, что можно, если нельзя спасти всего; не время хлопотать о соседе. Далее к чему эта пытливость о другом? Для того только, чтобы узнанное недоброе о соседе разгласить везде, передать и другим соседям, и каждому встречному. Подобные люди большей частью бывают болтливы и пусты до того, что неспособны говорить ни о чем полезном. Иные же и еще того хуже: узнают о тайнах соседа с тем, чтобы иметь способы вредить ему. Это — уже злость сатанинская.

Свята любознательность, направленная к открытому вам в писании о Боге. «Сия же есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа» (Ин. 17:3). Жизнь вечная — в том, чтобы знать Бога и Спасителя нашего. Как важно для нас такое знание! Для всех ли? Без сомнения, для всех. Для кого же не нужна вечная жизнь? Хочется или не хочется нам, вечность ждет каждого и вечность не одинаковая, — покойная для истинно и искренно знающих Христа, знакомых с ним не одной мыслью, а полной душей, — и очень неспокойная, страшная, для не желающих знать Христа. Итак, чего хотите? Без сомнения, покойной вечности! Узнавайте же Христа искренней душей. Умный христианин не пропускает дня, если не мешают другие обязанности, чтобы не выслушать или не прочитать св. книги, проповедующей о Боге и Христе. Слушать или читать слово Божье — для него самая питательная пища. Для иных скучно, не питательно слово Божье? А что значит, когда и хорошая пища не принимается желудком? Желудок засорен, надобно поправить его. Итак, полечите душу вашу покаянием и вам слово Божье покажется райской пищей. Иначе встретитесь с судным приговором Господа: «Люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы» (Ин. 3:19).         .

Свята пытливость, допытывающаяся тайн души своей для ее спасения. Дороже душевного спасения, конечно, нет ничего для нас. Но не зная себя, можем ли спасти себя? Нет. Как лечить больного, не зная, что за болезнь у него? Какие поражены его части? Какова степень ее? От каких причин явилась она? Надобно узнать все это и надобно потом сообразить, какие и в какой мере дать лекарства. Так многое надобно нам узнать о себе самих. Душа наша больна и при том у каждого своей болезнью, у иных весьма сложной и весьма мудреной, так что много надобно употребить времени, чтобы допытаться до полного значения болезни. Как долго надобно всматриваться в свое сердце, чтобы дознать свои склонности и свои страсти! Надобно доведаться, что в нас есть и чего не достает, какие есть добрые качества и каких нет, как охранять в себе доброе и как ослаблять худое. Казалось, так как никого нет ближе к нам, как мы сами: то легче всего нам узнать самих себя. Но беда в том, что от верного самосознания заслоняет нас наше самолюбие с его отпрысками: ему очень не хочется видеть нас в нашем подлинном виде, весьма не нарядном, и оно всячески закрываете нас от нас самих, пороки наши выставляет в виде слабостей извинительных, сомнительные дела называет подвигами геройскими и чего-чего не творит оно с нами! Извольте допытаться правды.

Не грешна любознательность наша и тогда, когда стараемся собрать познания, нужные по нашему званию. Если ученый новыми исследованиями усовершенствует свою науку, художники — свое искусство, ремесленники — свое ремесло: это — занятия добрые. При таком занятии каждый из них служит своим дарованием людям и Богу, уменьшает нужды бедного человечества и себе доставляет честными трудом средства жизни. Премудрый говорит: «Мудростью устрояется дом и разумом утверждается… Проходил я мимо поля человека ленивого и мимо виноградника человека скудоумного: и вот, все это заросло терном» (Притч. 24:3, 30, 31).

Само по себе понятно, что познание предметов нужных и полезных для жизни временной имеет важность очень ограниченную. Дни нашей жизни — коротки, а предметы не грешной пытливости — не одинаково важны. Не умно не только наполнять голову сведениями пустыми и вредными, но и не делать выбора между полезными.

Каковы бы ни были предметы нашей пытливости: надобно полагать меру пытливости. Если жажде пытливости хотят удовлетворять столько, что не достает времени выполнять другие обязанности, например, обязанность молитвы, обязанность звания: это — уже дело страсти и, следовательно, не дело святое, а грешное. Надобно всегда помнить, что мы живем не для себя, не для своих прихотей, а для Господа Бога. Апостол говорит: «Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто» (1Кор. 13:2). Значит, без святой любви самые блистательные познания — ничтожны. После того нет нужды говорить о том, что грешно жаждать познаний только для земной известности или для земной корысти. — Гоняться за ветром — занятое неблагодарное, пустое до досады.

Будем жить так, чтобы жизнью нашею славилось великое имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

6. Слово в неделю 4-ю по Пятидесятнице «И в Израиле не нашел Я такой веры» (Мф. 8:10).

«И в Израиле не нашел Я такой веры» (Мф. 8:10).

Чудное явление! Римский сотник и, следовательно, с детства язычник, удостоен такого высокого одобрения со стороны Господа. «Истинно говорю вам, и в Израиле не нашел Я такой веры», — так сказал Господь о сотнике капернаумском окружающим Его. — Без сомнения Спаситель не имеет здесь в виду таких людей, каков был богоприимец Симеон и немногие подобные ему. Но если и большинство Израиля, большинство тех, которым даны были обетования, возвещены пророчества, предложены наставления в вере истинной, не имели такой веры, какую имел римский сотник; — не унижение ли это Израилю? Не честь ли сотнику? Не явление ли это необыкновенное и достойное изучения? Так, капернаумский сотник вполне заслуживает того, чтобы рассмотрели мы качества его, для нашего назидания. 

Старейшины иудейские, повествует святой Лука (Лк. 7:4, 5), свидетельствовали о сотнике: «Он достоин того, чтобы Ты оказал ему милость: «ибо он любит народ наш и построил нам синагогу». По такому отзыву, сотник столько был внимателен к вечным потребностям души своей, что, не смотря на положенье свое в свете языческом, не смотря на невыгодные отзывы язычников об иудействе, признал достоинство откровенного ученья, — признал искренней душей так, что построил за свой счет дом молитвы и изучения закона Моисеева.

Да, холодность к вере, равнодушие к Богу, источнику всего доброго и прекрасного, как бы ни были блистательны дарования ума и сердца, показывают в человеке не человека, а что-то близкое к животному или к духу отверженному. Ибо тогда в человеке нет жизни человеческой, также как живой дух человеческий, отличие и украшение человека, не может не любить Бога своего и Его истину. Сообразите после того, что значат христиане, для которых вера лучшая, вера самая чистая и самая высокая, какова вера христианская, — предмет самого холодного внимания, если только не презрения? О земной жизни, о ее удобствах, о ее удовольствиях заботы днем и ночью, а о религии святой, если говорят, то вовсе не для нее самой; о церкви Божьей, где должны воспитываться и усовершенствоваться все высокие потребности духа, поминают лишь для того, чтобы блеснуть умом, в сущности мелким, и отпустить колкости злости на счет служителей ее. Любовь к святой вере называют, фанатизмом. Если хотите, можете услышать и широкие толки о вере: но о какой? О всякой, только не о преданной откровением Божьим; о всякой, какую кому захочется призвать по расчетам страстей, по произволу ума, состоящего на службе у своеволия. Это называют правом свободы, правом совершенствующегося человечества. О! Боже мой! что скажешь Ты на суде Твоем этим христианам? Кровь Сына Божьего, пролитая за людей, ни во что вменена. Евангелие, возвещенное в сопровождении стольких чудес, оказалось не нужным, оно заменено торговыми книгами или произведением ума, опьяневшего от своеволий. Напрасно были посланы апостолы во вселенную; напрасно воспитаны Святым Духом отцы и святители церкви! Братья! люди заставляют природу духовную считать за одно и то же истину и ложь, святость и нечестье, путь жизни и путь погибели: но природа, оскорбленная насилием, грозно отомстит людям за себя в свое время. Это так верно, как верно то, что мы существуем. Это так верно, как верно то, что есть Бог правды, Бог всемощный и грозный против нечестия.

Другая черта, указываемая Евангелием в капернаумском сотнике, — эго его сердечное сострадание к больному служителю своему. Он просит старейшин иудейских упросить Врача о помощи (Лук. 7:4), поручает передать Господу Иисусу просьбу его: «Слуга мой лежит дома в расслаблении и жестоко страдает» (Мф. 8:6). Какая нежная любовь к слуге звучит в этих словах! Сколько забот о больном рабе!

Братья! Апостол говорит христианам: «Если же кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного» (1Тим. 5:8). Что это значит? Отчего такой строгий приговор немилосердному христианину? Оттого, что отличие христианской веры — любовь. «По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Ин. 13:35), — сказал Господь наш. Потому если христианин не имеет любви заботливой о счастье другого: он не христианин, в нем нет существенного отличия христианина. Поскольку же и лучшие язычники оказывают сострадание к несчастным: то несострадательный христианин — хуже и язычника. Так христианский начальник, христианский господин, христианский хозяин дома должны заботиться о здоровье и счастье служащих и подчиненных, должны помогать им в их нуждах, сколько могут. Они должны твердо помнить, что подчиненные их — братья им по природе и во Христе, и что милосердый Господь усвояет себе то, что сделано будет для этих невидных людей. «Алкал Я, — скажет Он на суде, — и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня… Так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне» (Мф. 25:42—45). О! худо будет душам черствым и холодным, глухим и слепым для скорбей братьев своих!

Сострадание к больному слуге заставило сотника искать помощи для него. Но где взять помощь? Он слышал о чудесах галилейского Учителя и вероятно сам был очевидцем некоторым из них. Душа его уже признавала в Нем чудотворца. Любовь сострадательная, заботливая о больном слуге, расширила веру его в Чудотворца. «Господи! — говорит он Иисусу, — Слуга мой лежит дома в расслаблении и жестоко страдает». Можно бы принять воззвание: «Господи», за выражение почтительной учтивости, но не в устах сотника благоговейного и верующего. Он считает довольным сказать о сильной болезни слуги и уже уверен, что без просьбы его благой Господь примет участие в больном и мощный Чудотворец исцелить его. Вера его в Иисуса так была высока, уважение его к Нему так было велико, что по его вере стоит Господу Иисусу сказать слово и слуга его будет здоров. «Хотя я и подвластный человек, — говорит он, — но, имея у себя в подчинении воинов, говорю одному: пойди, и идет; и другому: приди, и приходит; и слуге моему: сделай то, и делает» (Мф. 8:9). Твое ли слово не выполнится? Скажешь больному: будь здоров и будет здоров. Сотник признает в Иисусе всемощного властителя над природой, Того владыку, которому все покорно.

Христиане! зачем мы жалуемся, что нас тяготят скорби необлегчаемые, несчастья неотвратимые? Если бы молились мы с такой же вседушевной верой, с такой же глубокой искренностью, как молился сотник: не тяготили бы нас скорби. «Не совершил там [в своей отчизне] многих чудес по неверию их», — свидетельствует евангелист (Мф. 13:58). Мы столько же малодушны бываем в несчастье, сколько самонадеянны в счастье: а то и другое от того, что нет в нас искренней, благоговейной веры в Господа. Гордость наша столько же труслива бывает в бедах, сколько заносчива в часы покоя: вере святой, надежде, обращенной к Господу, нет в нас места. Слово Господа непреложно: «Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: «перейди отсюда туда», и она перейдет. О чем ни попросите Отца во имя Мое, даст вам» (Мф. 17:20; Ин. 16:23). Так будем молиться искренно Господу, будем молиться всею душей, и всемощная благость подаст все нужное нам для времени и вечности. Будем молиться, как молился сотник. Господи! Тебе все возможно и, если благоугодно мудрой благости Твоей, пошли помощь Твою. И помощь будет послана, в том или другом виде.

Евангелие указывает еще высокое качество в сотнике — глубокое смирение, качество всего более нужное для нас грешных. — Сотник был лицом почетным по званию своему; а римский сотник в Иудее значил очень много: участь города была в его руках. Капернаумский сотник снискал себе и другое величие, кроме величия власти: за его услуги, за его благодеяния местные иудеи высоко уважали его. И при такой силе власти, при таком общем уважении сотник понимал духовную свою бедность, как очень немногие. Когда Господь Иисус сказал: «Я приду и исцелю слугу», сотник отвечал: «Господи! не трудись; я не достоин, чтобы Ты вошел под кров мой». Так мало он о себе думал! Так смирение его не земное вошло в спор с благостью небесной, признавая себя не стоящим посещения ее.

О! Боже мой! И я, приступая к великому таинству Твоему, говорю устами: «Я недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой». — Но это говорят уста, а сердце? Ох! оно холодно и немо. Оно не трогается, оно не содрогается от мысли о безграничном величии Твоем и о недоступной святости Твоей. Оно не трепещет от ужаса перед тяжестью грехов и беззаконий моих. «Боже! будь милостив ко мне грешнику!» (Лк. 18:13) Друзья мои! когда приступаете вы к Св. Причастию: будите душу свою от бесстрастия: старайтесь восчувствовать гнусность грехов и нечестий своих; трепещите пред величием Того, кто идет под кров души вашей. Кто мы и кто Он? Если бы и не было у нас грехов более, чем волос на головах наших, кто мы пред Беспредельным? Что у нас своего, кроме грехов? Дарования ли ума? Доблести ли воли? Почетные ли звания? Богатство ли? Здоровье ли? Красота ли? Все, все — не наше. И к тому же за все это должны мы дать отчет Господу; должны отвечать, так ли, на то ли употребили бы данные дары, на что даны они? Как же не безумна в нас каждая мысль гордая? Как не преступно каждое движение самоуслаждения? У каждого из нас страдает болезнью расслабления душа его, которая выше всех блага мира. Господь хочет войти в дом души его, готов ввести жизнь и силы в расстроенный организм. Надобно только, чтобы душа искренно сознала, живо чувствовала свою немощь, сокрушалась о грехах своих. Тогда душе сказано будет: «Как ты веровал, да будет тебе» (Мф. 8:13).

Усвоим себе качества капернаумского сотника, одобренного Господом. Усвоим любовь к святой вере, любовь к несчастным братьям, веру живую и смирение святое. Тогда и каждому из нас скажет Господь в вечности: «Как ты веровал, да будет тебе». Аминь.

7. Слово в соборном храме: когда начинать воспитание в вере

«Придите, дети, послушайте меня: страху Господню научу вас» (Пс. 33:12).

«Мы будем развивать умственное и нравственное образование в детях; до религиозного нам дела нет». Так сказал кто-то недавно из числа молодых педагогов.

Если новый педагог только не считает себя довольно сведущим в истинах св. веры, чтобы быть наставником веры: признание его — дело умное и доброе. Смешно учить тому, чего сам не знаешь. Или нет, не смешно, а страшно: дело идет о вечном спасении или вечной погибели людей. Ответ за неуспех в таком случае не может быть легким. «Горе тем, которые зло называют добром, и добро – злом» (Ис. 5:20). По любви христианской нельзя желать, чтобы кто-нибудь явился в разряде тех учителей, «каковым», по суду апостола, «должно заграждать уста: они развращают целые домы, уча, чему не должно, из постыдной корысти» (Тит. 1:11). Учить благочестию — не легкое дело. Напротив, легко быть может, что вместо благочестия научишь нечестию, если не словом, то примером. Один из искренних священников, умирая, говорил: «Если бы знал я, что такой строгий ответ надобно давать за прихожан, согласился бы быть до гроба, пастухом овец, а не принял бы на себя сана священства». Так в этом смысле слова педагога прекрасны.

Но если он думает, что можно давать правильное образование, умственное и нравственное, без веры: он ошибается, во вред себе и другим. Где свет для ума, если не в вере? Где прочные начала для жизни, если не в христианском учении? Французская революция показала на деле, что без святой веры люди становятся зверями; бьют и режут людей также спокойно, как и животных. В опытах видели, что для людей без веры не святы ни семейное счастье, ни гражданский порядок, ни закон, ни правительство. Да и как быть иному? Кто не боится Господа Бога, в ком нет ни капли страха Божьего, — может ли тот уважать что-нибудь на земле? Он и собою дорожит не более, как червем. Да, познание веры, воспитание в духе святой веры необходимо для каждого, — без него невозможно никакое совершенство человека, ни умственное, ни нравственное. Без Бога немыслимо ничто, и без жизни для Бога невозможна правильная жизнь ни ума, ни сердца. Образование ума и сердца, без воспитания религиозного, мало назвать мечтою, это — несчастье для человека и общества. Общества, которые допускают педагогов-безверов, — жалкие общества. Там, где вся забота устремлена не на связь человека с Богом, а только на связь его с миром, может образоваться только человек мира, человек времени, человек земной, но не тот, который создан по образу Божьему. А стоит ли такой человек имени человека? Безбожие мертвит, убивает дух человеческий, а вера, и только одна вера, животворит его, соединяя его с Богом, источником всякой жизни. Нравственные внушения людские, без веры, сухи и холодны, непрочны и изменчивы, как все временное. Только вера нисходит в самое сердце человека и возбуждает в нем готовность, одушевляет его твердостью — жертвовать всем для добра. Потому воспитание религиозное должно начинаться никак не позже умственного или нравственного.

Говорят: «Мысли о Боге и Его откровении слишком высоки для дитяти; оно еще слабо, неспособно понимать эти мысли. Пусть приводят человека к Богу тогда, как разовьется ум его».

Но те, которые считают веру недоступною для души дитяти, не понимают своей души и ее отношения к вере. Давно сказано одним учителем веры: «Душа наша — по природе христианка». Жизнь религии начинается вместе с жизнью души. Первое пробуждающееся в человеке чувство есть пробуждение в сердце религии. Первые ощущения привязанности его к отцу и матери —  явления религиозные. Развивайте эти начала религии, воспитывайте эти семена благие, посеянные самим Творцом, и вы увидите пред собою дитя умное и доброе. Ум дитяти не может усвоять себе истины веры на столько, чтобы давать в них отчет самомыслительный. Но в нем живы память и воображение, чтобы усвоять себе начала веры. Разум дитяти слаб, но зато свободен от тумана, наводимого предрассудками и страстями; потому в его мыслях отражаются образы веры в их чистом и целом виде: вера принимается не столько умом, сколько сердцем. Чистые сердцем зрят Господа. Сердце дитяти чисто, как зеркало, нежно, как воск, и потому оно легко принимает наставления веры. Справьтесь с опытом; опыт скажет вам то же. Добрые отец и мать молятся после обеда или перед сном; ребенок, смотря на них, делает то же. Мало того, — он спрашивает отца или мать: кто такой Бог? Добр ли Он к нам? Если родители умны: как легко им нежную любовь ребенка к ним самим возвышать до любви к Отцу небесному! Как легко им простые вопросы ребенка о владельце дома, села, обращать в ответы о Владельце неба и земли! Дитя с наслаждением слушает такие разговоры родителей, они близки к уму и сердцу его; оно и спрашивает о таких предметах с любовью и слушает ответы с радостью. Зачем же хотят делать насилие влечениям доброй детской души? Почему отказываются развивать добрые семена, посеянные Творцом души нашей?

Другие говорят: «Какие за детьми грехи? От чего остерегать их?» Правда, детский возраст — возраст невинности, в сравнении с другими возрастами. Но так ли он невинен, как кажется иным? Отцы и матери не налюбуются детьми своими, но не слишком ли много они любуются? Присмотритесь к нравственному миру юной молодежи? Нет ли в нем побегов зла? Не заметите ли в детских шалостях подготовки к крупным преступлениям? В юных возрастах не видно ни пьянства, ни воровства, ни дикого насилия и пр. Но если мальчик привык часто ссориться с другими за безделицу, а под час и поколотить их: думаете ли вы, что в зрелых летах он не отделает так своего соседа, что попадет и под суд? Точно то же должны вы сказать о других семенах зла. А как ловко умеют дети притворяться, скрытничать, лицедействовать? К каким сложным хитростям прибегают они, когда хотят обмануть мать или отца? А капризы своенравия, а упрямая стойкость в своем — добрые плоды души? Как же вы, любя детей, хотите оставить их без того воспитания, которое так зорко смотрит за всеми, самыми малыми, движениями зла?

Откладывать религиозное воспитание человека до позднего времени — значит подвергать его крайним опасностям! Это значит предоставлять свободу развиваться в нем злым семенам и еще под влиянием самого возраста, столько незрелого для добра. Всего легче соблазнить душу дитяти: она так проста, так восприимчива. Дитя не знает по опыту пагубных последствий заблуждения и порока; оно не подозревает ни в ком обмана и отдается каждому впечатлению. Потому, если сердце его не ограждено страхом Божьим, оно легко может увлекаться влияниями зла. Вступая в свет, оно встречается и с людьми худыми, и с предметами, возбуждающими худое в душе. Что спасет его от падений, если не посеяны в нем истины святой веры, не воспитаны чувства благоговения перед Всевышним? Не увидите в нем Иосифа, твердого перед лицом соблазна: Иосиф с детства проникся любовью к Богу и потому отвечал соблазну: «Как же сделаю я сие великое зло и согрешу пред Богом?» (Быт. 39:9). Если в детском возрасте усердно посеяны в душе человека семена благочестия, пусть в лета бурной молодости он по временам и будет увлекаться на сторону зла, но когда ум его начнет зреть и неприятные встречи жизни станут приводить его в себя: с какою силою заговорят в душе его наставления, слышанные в детстве! Как разовьется в нем жизнь прекрасная, дотоле ослабляемая порывами легкомыслия! Но не ожидайте ничего подобного от того несчастного юноши, который с детства своего ничего не слыхал и не знал о святой вере, а семенами злого мира щедро был засеваем. Надобно заботиться о том, чтобы в самом первом возрасте не были внушаемы нежным душам какие-либо мысли, не совсем согласные с чистым учением христианским: иначе на доброй почве возрастут засеянные плевелы, и когда будет сеяться слово Божье, оно может остаться бесплодным; дорогие, небесные ростки его подавлены будут прежде выросшими терниями заблуждения и греха. Слишком позднее или в дни детства небрежно преподанное наставление в вере не имеет верного, спасительного действия на душу. Не свыкшись с истинами веры, она легко падает под первыми нападениями дерзкого сомнения. Чтобы проникнуться высочайшими истинами, душа должна теперь бродить по тернистым путям сомнений и мучиться над решением вопросов пытливого ума. А если бы в сердце ее с детства жила благоговейная любовь к предметам веры; эта любовь облегчала бы для ума решение вопросов его; он легко находил бы подтверждение верованиям сердца в истории человечества, в книге природы, в устройстве души вашей. Без того ум принужден испытывать борьбу с неизвестностью, чтобы дойти до покоя; должен повторять ошибки, давно признанные ошибками, наносить раны душе, чтобы лечить ее; а бывает, что, измученный трудами, становится он добычей уныния, и для развлечения отдается на волю чувственных веселостей и наслаждений низких, и является полное одичание души. Печальная картина!

Кого нам слушать надобно? Людей или Бога? Наука самых умных людей — не надежна. Такова она во всех случаях! Такова она в отношении к воспитанию детей! То ли дело — наука Божья? Люди считают детей неспособными к принятию уроков веры. Обманываются они. Высший наставник наш, Господь Иисус, всеведущий и мудрость вечная, не только не считает детей неспособными к усвоению внушений веры, напротив говорит: «Таковых есть Царство Небесное» (Мф. 19:14). Чему велит учить детей откровение Божье? «Отцы, — внушает апостол, — воспитывайте их [детей] в учении и наставлении Господнем» (Еф. 6:4). «Без откровения свыше народ необуздан, а соблюдающий закон блажен» (Притч. 29:18). Так говорит боговдохновенный мудрец.

Отцы и матери! если вы любите детей (а как вам не любить их?): прежде всего и более всего заботьтесь, чтобы они с ранних дней своих воспитывались в страхе Божьем. От того зависит их счастье, временное и вечное. От того же зависит и счастье отчизны вашей, которым должны вы дорожить. Если вы любите самих себя (а как не любить себя?): бойтесь пренебрегать религиозным воспитанием детей ваших. С кого взыщется погибель ваших детей? С вас. С вас взыщет Господь, если дети ваши, за которых пролита кровь Сына Божьего, по вашему небрежению о них, погасят в себе искры святой веры и явятся свирепыми дикарями в христианском обществе. Горе, горе вам! Там, за гробом, собственные дети ваши будут призывать на вас месть правды Божьей.

8. Слово в Топальском храме об употреблении дара слова

«Кто не согрешает в слове, тот человек совершенный» (Иак. 3, 2).

Дар слова — высокое отличие человека. Но люди так не задумчиво обращаются с этим даром, что нельзя не усомниться, ценят ли достоинство этого дара, или же употребляют его, как попало. Апостол Иаков признавал делом только совершенного человека не грешить словом: «Кто не согрешает в слове, — говорил он, — тот человек совершенный». Так важно правильное употребление высокого дара слова.

Как же надобно пользоваться даром слова?

Для чего дан нам дар слова? Неуместное, говорят, дело допытываться, для чего дан? Мы видим, что дан — и только. Жаль, что не видят более того. Уже давно отсылал Господь подобных мудрецов поучиться у бессловесных. «Вол знает владетеля своего, и осел – ясли господина своего; а Израиль не знает [Меня]» (Ис. 1, 3), — так говорил Господь Израилю. Да, стыдно человеку стоять ниже бессловесного; стыдно не признавать того, что дар слова, как и все дары Божьи, нам дан для славы имени Божьего. Всеведующий не имеет нужды в том, чтобы мы открывали Ему мысли и чувствования в словах; но мы имеем в том нужду. Слабые чувствования наши становятся сильными, когда возбуждаем их словами, и за словами хвалы имени Божию идет в след и сердце со своею хвалою. Да и одною ли душей должны мы служить Господу? «Все кости мои скажут: «Господи! кто подобен Тебе?» (Пс. 34:10) Душа, полная мыслей о величии Божьем, говорит: «Хвалите имя Господне, хвалите, рабы Господни» (Пс. 134:1). О! как можно иначе говорить о Боге, как не с благоговением глубоким, как не словами хвалы и благодарений? И какое занятие более достойно человека, как не прославление имени Божьего? Согласитесь же, что если людей, посвящающих себя молитве и хвале Божьей, называют людьми пустыми, то это не менее, как печальное оскорбление здравому смыслу. Ныне много охотников говорить и устно, и письменно. О! если бы все эти страстные охотники до слова и гласности страстно любили славу Господа своего! Если же большая часть слов рассыпается вовсе без мысли о Господе, вовсе без страха Божьего в сердце: пусть извинят за слово не мягкое — эти потоки звуков не выше, не умнее мычания бессловесного. Презрительные возгласы против веры, насмешки над святым, обличают более, чем непонимание веры, — обличают потерю человеческого вкуса.

Мы хотим, говорят, очистить веру от старых предрассудков; а на деле у них заботы только о нуждах страстей грязных. Не жалкое ли это извращение души бессмертной? Другие, для того, чтобы оправдать бессильную неправду, призывают Бога во свидетеля, клянутся во лжи, как будто Всесвятой защитник лжи и грехов их. Не хула ли это имени Божьего? Не призывают ли тем гнева Божьего на нечестивую голову свою? Иные веселы до забывчивости, пока улыбается им счастье; но теряют голову в несчастье и поднимают ропот на провидение Божье, изрыгают хулы на Бога и Его распоряжения. Пусть удержат нечестивый язык свой. Пусть придут в себя. Также как иные несмысленно говорливы в бесславии имени Божьего, другие становятся немыми, когда слава имени Божьего требует слова их. Ложный стыд, человеческий страх, апатия к добру налагают молчание на уста, тогда как надлежало словом правды остановить легкомыслие, обуздать наглость в их хулах имени Божьего. Молчат и молчанием подписывают свое согласие с нечестием. Боятся за себя, боятся неудовольствий со стороны бессмыслия и становятся на сторону бессмыслия. Как это низко! Как это преступно! Кто постыдится Меня и Моих слов, того постыдится и Сын человеческий, когда придет в славе своей. Так говорит нам Господь.

Язык — средство передавать наши мысли и чувствования другим; в распоряжении разумного существа, назначенного для вечности, он средство — служить другим для вечности. Язык — средство открыть ближнему незнаемую истину, укрепить слабого в добре, предостеречь ошибающегося, утешить печального. Все совершенство, все счастье наше и ближних зависит от выполнения воли Божьей в нас. Слово наше — могущественное пособие выполнению всесвятой воли Божьей в нас. Как много, как часто может каждый делать доброе другим словом своим! Каждый день являются случаи удержать другого от опасностей греха, облегчить его беду, умножить его радости. Но так ли бывает между людьми?

Язык должен доставлять утешения ближним; а как часто придумывают остроты, чтобы как можно больнее уязвить другого. Грабитель отнимает у других имущество: дело черной души. Более ли красивы, более ли человечны дела клеветы, которая отнимает у другого доброе имя, а иногда и счастье всей жизни? Пусть же помнят, что по суду апостола: «клеветники Царства Божия не наследуют» (1Кор. 6:10).

«Горе сшивающим чародейные мешочки под мышки и делающим покрывала для головы всякого роста, чтобы уловлять души!» Так говорить Адонай Господь (Иез. 13:18). Что делают, как не развращают души, когда тяжкие грехи, гнусные грехи представляют в таких образах, что те оказываются чуть-чуть не добродетелями, когда преступления, вопиющие на небо, называют не более, как слабостями извинительными? Не значит ли это вести других за руку в ад? Простодушная невинность гибнет от слов жалкой слепоты людской. Апостол говорит: «Язык – небольшой член, но много делает. Посмотри, небольшой огонь как много вещества зажигает! И язык – огонь» (Иак. 3:5, 6). Какой это язык? язык страстей. Слепой эгоизм, погоня за ветром мирским, жадное своекорыстие, не понимая ни себя, ни других, поднимают шум, чтобы расстроить все связи мирной жизни, ослабляют законное повиновение родительской власти, безглазому дают права зрячего и губят счастье тысяч. «Никакое гнилое слово да не исходит из уст ваших, а только доброе для назидания в вере, дабы оно доставляло благодать слушающим» (Еф. 4:29). Гнилое слово — плод гнилого сердца, и оно может вносить в сердца только гниль и порчу.

Самое печальное злоупотребление языка — обман, ложь с целью воспользоваться ошибкой другого. Есть люди, которые хвалятся тем, что умеют обманывать. Есть люди, которые считают ложь дозволенным делом для некоторых случаев. Жалкие дела! Христиане лучшие, христиане первых времен были не таковы: они не допускали, они не терпели ни для каких случаев ни лицемерия, ни коварства, и никакой либо лжи. Бог — истина, и им созданы мы для истины. Все несообразное с истиной и правдой — предмет отвращения Божьего. Совесть, чувство внутреннее, говорит каждому против лжи: лжец невольно стыдится, когда уличают его во лжи. Для какой бы высокой цели ни допускали ложь: она всегда преступна. Так учит откровение Божье. «Мерзость пред Господом – уста лживые» (Притч. 12:22). Ложь от дьявола. Он «не устоял в истине, ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи» (Ин. 8:44). «Не говорите лжи друг другу, совлекшись ветхого человека с делами его» (Кол. 3:9). «Отвергнув ложь, говорите истину каждый ближнему своему» (Еф. 4:25). Ложь — сильное препятствие для вселения благодати в сердцах наших. Дух святой, источник благодати, не терпит лжи: Он Дух истины и любит только истину. Потому ложь также несовместима с благодатью, как тьма со светом. Пусть ложь допускается по нужде, но все она вражда против благодати. Пусть ложь не наносит чувствительного вреда другому; но она в душе, допускающей ложь, производит вред, ослабляя любовь к истине. Так будьте правдивы и искренны в слове, во всяком случае. Слова изысканные, притворно-любезные, притворно-почтительные приятны на вид, но не фальшивы ли они? Они вводят в обман, одуряют других. И они же, как ложь, — едкий чад, который удаляет от души благодать св. Духа — Духа истины.

Люди сыплют слова, не думая о том, что делают. Апостол говорит: «Если кто из вас думает, что он благочестив, и не обуздывает своего языка, но обольщает свое сердце, у того пустое благочестие» (Иак. 1:26). Это значит: если кто не удерживает языка своего, но тешится словами своими, обманываемый движениями самолюбия: тот напрасно думает видеть в себе что-нибудь доброе. Какое тут благочестие, когда с языка потоком льются из нечистого сердца глупости и нечистоты? Господь говорит: «Добрый человек из доброго сокровища сердца своего выносит доброе, а злой человек из злого сокровища сердца своего выносит злое, ибо от избытка сердца говорят уста его» (Лук. 6:45). Пусть говорливые уста и не движутся испорченным сердцем: но сколько льется из них пустых, бесполезных слов! Они никому не вредны? Не вредны тому, кто слушает их, но вредны тому, кто говорит их. Так судит Тот, Кто будет судить всех нас. «Говорю же вам, — говорит Он, — что за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда: ибо от слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься» (Мф. 12:36, 37). Каждое пустое, бесполезное слово, которое не служит ни к славе Божьей, ни к пользе ближнего, подвергнется суду, — за него придется давать отчет и выслушать осуждение. Это подтверждает Господь и в последующих словах: «Если, — говорит, — слова твои не были пустыми, а служили к славе Божьей, они доставят тебе радость; иначе же ожидай вечного горя: слова — дела твои, в твоей воле говорить или молчать». Содрогнемся же за самих себя.

Один подвижник сказал о себе: «Каждый раз, как разговаривал я с другими, находил себя худшим, чем был наедине». Конечно, это — частный опыт; но он повторяется гораздо чаще, чем думают люди; все мы склонны к худому и каждый по-своему. Потому-то во всяком случае надобно проверять себя, что вынесли мы из разговора с другими, и если беседа была злая, нанесла вред душе, должны уклоняться от таких бесед.

Надобно приучать себя к тому, чтобы, прежде чем говорить, увериться, следует ли говорить и как говорить; надобно поставлять себя пред судом Божьим и дознавать, не будем ли осуждены им за слова свои. При таком испытании не будет места болтливости и наглой дерзости; при нем будем говорить только святое и полезное. Бог благодати да даст нам служить словом в Его славу и во спасение свое и ближних. Аминь. Топаль, июня 17.

9. Слово в день св. Апостолов Петра и Павла о безразличии в вере

«Для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых» (1Кор. 9:22).

Так подвизался прославляемый ныне апостол Павел! Полный любви ко всем, пламенея желанием привести ко Христу как иудеев, так и язычников, он обращался с иудеями, как иудей, с язычниками, как язычник, с немощными, как немощный. «Для всех я сделался всем, — говорит он, — чтобы спасти по крайней мере некоторых». Чудная широта любви Павловой!

И эту-то любовь, снисходительную ко всякому для его спасения, иные хотят признавать за одно с равнодушием к вере! Страшные мечты времени! Говорят: «Нетерпимость в вере — оскорбление человечеству; пусть каждый верить по своему!» Терпимость в вере — дело умное и благое. О том — ни слова. Но равнодушие в вере — нечестие.

Проповедники безразличия в вере выдают себя за поборников счастья и совершенствования общего — за друзей человечества. Напрасно, — они гасители света, враги общего счастья.

Ни счастье общее, ни нравственное совершенство невозможны на земле, когда предоставляют каждому жить по желаниям испорченной природы. Чего ожидать для людей, когда снимают со страстей самую прочную узду — правила святой веры? Вера — душа народа. Когда гаснет она в народе: то он превращается в безжизненный труп, быстро разлагающийся, предающийся тлению. При равнодушии к вере, ум, неодушевленный высокими побуждениями, лишенный твердых оснований для деятельности душевной, будет идти не вперед, по прямому пути истины, а станет блуждать по разным распутицам, не понимая, где он бродит и куда идет. Возможно ли тут совершенствование? Возможно ли заботиться лишь о неприкосновенности свободы каждого, без понятия и без заботы об истинной свободе? Это значит требовать совершенного равнодушия к счастью и несчастью ближних, полного равнодушия к их судьбе. Это ли любовь к другим? Если бы я спокойно смотрел на то, как огонь истребляет дом соседа моего, а ни шагу не сделал, чтобы спасти из дома его что-нибудь: ужели и тогда я друг соседа моего? Что же значат заблуждение ума и страсти сердечные для бедного человечества, как не пожар, самый страшный? И к этому требуют равнодушия? Нет, не сердечное желание счастья и совершенства для других, а холодный эгоизм, бездушное своекорыстие, нечестивая жажда жить только самому покойно и весело, хотя бы другие гибли: вот тайные, но подлинные учители безразличия в вере! Пусть не обманывают ни себя, ни других нарядом чужим; любовь истинная, любовь чистая к другим не ограничивается ни местом, ни званием, ни народностью — она обнимает иудея и язычника, магометанина и последователя Христова; но почему? потому, что любить и уважает в каждом образ Божий. Отселе понятно, что любовь истинная не может уважать в человеке то, что вошло в него не от Бога, что оскорбляет в нем Господа, что губит самого человека. Любить и лелеять последнее, значило бы желать пагубы другому, и это возможно только для индифферентиста, но не для друга человечества; любовь к ошибающемуся брату заставляет меня скорбеть о его печальном положении, заставляет изыскивать средства вывести его из заблуждения, не быть холодным к его положению. Дорог душе падший брат мой, и потому-то говорю ему: «встань, брат, иди к Отцу, ожидающему тебя».

Говорят: «живи хорошо, и всякая вера будет хороша». Нет, нельзя жить хорошо, если вера плоха. Если в вере нет сильных побуждений к святой жизни, то жизнь не будет святою, а слабою и худою. Если вера говорит: «не нужны подвиги, а нужна только вера, нужно рассуждение ума: великих Павлов, великих Антониев — не ищите в истории этой веры; их не было и быть не может». Если вера освящает леность и боготворит самость: чего ожидать от жизни, как не пороков своекорыстия и плотоугодия? Жизнь язычника была грязна от того, что боги его были грязны. Не ожидайте ничего другого для людей и их обществ, кроме расстройства и бед, если ум испорчен мыслями ложной веры. Ум — начало жизни душевной, и с его порчею неотразима порча всей души. Жизнь душевного организма начинается мыслью, мысль пробуждает чувства и располагает волю. Если мысль твоя ложна, то и чувства, и расположения воли будут нечисты и неверны; потому, чем чище мысли веры, чем духовнее помыслы о Боге и человеке, тем и жизнь совершеннее. Потому требование: «живи хорошо, прежде чем узнаешь веру», — требование, лишенное смысла, требование ума темного, не дающего себе отчета в словах.

«На земле, — говорят, — так много вер, так много путей, что не знаешь, чего держаться: покойнее всего идти путем, на какой кто попал».

Как? Вечное спасение свое предоставляют на волю случая? К чему же дан смысл человеку? К чему дана рассудительность? Или ум наш — звук без значения? В вещах житейских пользуются им и получают от него много услуг; отчего же не пользоваться им в деле вечного спасения? Обдумывают же и с успехом, что может быть полезным или вредным для здоровья, для чести, для счастья! Как же не хотят быть рассудительными в деле крайней важности, от которого зависит вечная участь? Святые не родятся на земле, а они образуются подвигами самоиспытания, занятиями усильными ума и воли. Родятся люди язычниками, родятся иудеями; но странно думать, что рождение язычника от язычника обязывает его оставаться язычником до гроба; странно забывать, что размышление дает правила для жизни, достойной человека, а добрая воля принимает и выполняет их (Рим. 1:19, 28; 2:14).

Освящают безразличие веры? Понимают ли, что делают с собою? — Оскорбляют в себе природу человеческую. От нее требуют, чтобы для нее было все равно — истина и ложь, святость и нечестие, путь жизни и путь погибели. Это уже слишком много; это насмешка над смыслом человеческим, покушение отнять у человека всякий смысл. Почему не быть одинаковым к той и другой стороне? Оттого, что это невозможно. Одно из двух: или душа моя на стороне веры, на стороне истины, или она против веры, против истины; там и здесь быть мне нельзя. Проповедники безразличия в вере то же показывают своим опытом, своими делами. Не находясь душей на стороне веры, они восстают против преданных вере не только дерзким словом, но и делом насилия и жестокости; безразличие у них только на языке, а в душе — презрение и ненависть к истине и святой вере. Присмотритесь ближе к делам их, и дела покажут, что у них на душе: у них не достает спокойного терпения и на столько, чтобы оставить без резкой, без злостной выходки два-три слова, сказанные вами в защиту истины и в обличение ошибки их.

Если и возможно равнодушие к истине и лжи, то не иначе как болезнь души, болезнь страшная. Больному всякая пища кажется безразличною: и кислая, и сладкая, и горькая, и соленая; отчего это? не от того, что пища такова, а оттого, что бедняк потерял вкус: у него расстроен желудок, его пожирает огонь. Таково же состояние души индифферентиста. Преобладание страстей чувственных, жажда жить весело на земле расстроили душу его, и она потеряла вкус к сладостям небесным. Пусть же он пригласит врача духовного исцелить болезнь его: но ненормального состояния своего пусть не желает для других, если есть еще в нем совесть.

Говорят: «Высшие истины — истины, служащие иредметом веры, доступны ли для ума? Если нет, то для чего поднимать из-за них споры?»

На первый взгляд — умилительное смирение ума; но всмотритесь ближе, и откроется гордое лицемерие. Не к тому приводит искреннее сознание того, что у нас есть и чего нет. Опыт говорит нам, что в человеке есть непреодолимая потребность решать вопросы веры. И тот же опыт говорит, что, хотя не достает в нас сил решать все высшие вопросы веры, но есть приемлемость к решениям готовым, есть возможность усвоить себе наставления неба. Если же так, то что остается нам делать? Остается не заглушать в себе холодностью и небрежением стремление духа к решению высших вопросов. Нет, искреннее сознание в слабости ума заставляет нас искать помощи у неба, побуждает дознавать наставления истинного откровения Божьего, изучать подлинную волю Божью о нас, со всем благоговением и ревностью. Вот что значит искреннее, истинное смирение ума! Искренно ли говорят о слабости разума проповедники безразличия в вере? Нет! — вовсе не то у них на уме, не то на душе. Они только прикрывают в себе желание гордого своеволия — не принимать ни чьего закона и живя так, как хочется; а жить им хочется и живут они только по влечениям животной природы, без мысли и забот о вечности и Боге. В другое время они прямо говорят: «Только то и должно быть признаваемо истинным, что оказывается таким, по моим соображениям, полезным для моей личности». Помощи небесной они не ищут и не желают: они довольны собою, как нельзя более. Судите же, не отвратительно ли это лицемерие гордости, одетой личиною смирения?

Равнодушие к вере святой, оскорбляя все лучшее в душе нашей, означает страшное нечестие души против Господа. Только нечестивое неверие может думать, будто для Бога, ума чистейшего и благости вечной, все равно, идешь ли ты путем лжи и нечестия, или путем чистой святости. Не послал ли Он Сына своего на землю показать людям верные пути к небу? Не послал ли Сын Божий избранных учеников проповедовать Евангелие Его всей вселенной? Не установил ли Он да земле церкви своей в «столп и утверждение истины» (1Тим. 3:15)? Вот где воля Божья о людях! Испытайте писания: в них жизнь вечная. Испытайте писания, но не без руководства опыта, не без руководства церкви. Вы плодите множество произволов с именем вер. Это дело вашего произвола. Бог не того желает: Он открыл, волю свою спасающую. Он — един, в вера Его – одна. Если не все люди принимают высокое средство ко спасению — открытую небом истину: кто виноват в том, кроме самих людей? Они не принимают его, оттого, что не хотят принять; а не хотят оттого, что нажитыми привычками, вековыми страстями подавляют в себе приемлемость к высшему добру. Пусть же не хулят благости небесной, желающей да всех спасения.

Одобрено ли безразличие в вере в откровении Божьем? Нет. «Кто не со Мною, тот против Меня; и кто не собирает со Мною, тот расточает» (Мф. 12:30), — сказал Господь наш. «Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня» (Ин. 14:6), — сказал Он же. Возможно ли более ясное учение о необходимости одной веры для спасения, именно веры, возвещенной Им? Он допускал сообщение с самарянами, которых иудеи считали врагами своей веры и отвращались. Ученики его, еще не вполне знакомые с духом учения Его, хотели низвесть огнь на самарян, не принявших Учителя их. Но Господь удержал их от того и сказал: «Не знаете, какого вы духа» (Лк. 9:55). И однако не показывают ли нечестия в холодности к вере грозные обличения, которые изрыгал Он на неверующие грады? (Мф. 11:21-22). «Если и церкви не послушает, то да будет он тебе, как язычник» (Мф. 18:17), — говорил Господь наш. Точно так же учили и поступали апостолы. По их наставлениям, ничего нет общего между Христом и велиаром (2Кор. 6:15), между христианством и язычеством. «Но если бы даже мы или Ангел с неба стал благовествовать вам не то, что́ мы благовествовали вам, да будет анафема» (Гал. 1:8), — говорить святой Павел. Вот как нужно единство в вере! Вот как страшно безличие в выборе веры! Будьте «одно тело и один дух», — поучает Апостол Божий (Еф. 4:4), «дабы мы не были более младенцами, колеблющимися и увлекающимися всяким ветром учения, по лукавству человеков, по хитрому искусству обольщения» (Еф. 4:14). Что значат по суду откровения вводители новых вер? «Злые делатели (Флп. 3:2), посланники лжи и сосуды клятвы, сквернители и слуги страстей» (Иуд. ст.4:12). Стоят ли же они того, чтобы слушать их? «Возлюбленные! не всякому духу верьте, но испытывайте духов, от Бога ли они» (1Иоан. 4:1). Аминь.

10. Слово в сельском храме: что стоите весь день праздно?

«Что́ вы стоите здесь целый день праздно?» (Мф. 20:6)

Есть два рода людей праздных. Одни не любят заниматься ничем дельным; другие бывают заняты, но не делом.

Первые не любят вовсе труда; бродить без дела из дома в дом, предаваться забавам и разговорам пустым, есть и спать — вот любимый круг их занятия! Таковы бывают люди, которым худое воспитание внушило полагать благородство в бездействии; таковы бывают многие ремесленники, которые часто чувствуют слепую скуку — заниматься работою, и увлекаемые мечтами о своих способностях обращаются от работы к безделью; таковы же бывают поденщики, занимающееся делом, пока смотрят за ними; таковы бывают земледельцы, которым нипочем жена и дети, лишь бы им было весело.

Гораздо более встречается праздных второго разряда. Эти люди, вместо того, чтобы усердно делать должное по состоянию и званию своему, по времени и обстоятельствам, в которых находятся, занимаются или вовсе сторонним для них, или пустым, недостойным имени человека христианина.

«Что́ вы стоите здесь целый день праздно?»

По общему чувству, праздность — вещь неприятная, состояние неправильное, незаконное, чего отвращается душа: жизнь требует движения, а праздность — походит на смерть. И для земной жизни необходим труд: ни чести, ни денег, ни пищи, ни платья не добудешь праздностью. И в раю должен был трудиться человек: ему надлежало усовершать душу свою, чтобы приближаться к образцу ее Всесовершенному. Грех вызвал человека на труд покаяния. Крещение приглашает трудиться для приобретения высоких добродетелей христианских.

В конце жизни, совесть и Бог, конечно, не многих, или не очень многих, осудят за праздность в отношении к земным занятиям. Но значит ли это, что все земные труженики — святы? Заниматься не делом — праздность преступная, как и та, которая не любит вовсе труда. Все мы призваны трудиться в винограднике Божьем; награды раздаются тем, которые работали в саду Божьем. Что это значит? Это значит, что все труды наши должны быть посвящены славе имени Божьего, и что они должны совершаться под влиянием неба.

Одна мысль о Боге возвышает душу: как же высока жизнь, когда вся она посвящена Ему, Он — источник совершенств, и только то, что стремится к Нему, может быть совершенным, по мере приближения к Нему. Где наш покой? Где свет? Где радость? В Нем одном, в связи с Ним. Так «едите ли, пьете ли, или иное что делаете, все делайте в славу Божию» (1Кор. 10:31). Что труды, неосвященные именем Божьим — гниль и ветер.

Только крайнее неразумие, только вражда против самих себя могут удерживать нас от труда для Бога нашего, от служения Ему искреннего. Он так благ, награждает более, чем стоят труды наши. Самая малая работа для Него не остается без платы! И стакан воды, поданный бедняку для Него, и каждый вздох сердечной молитвы не забываются Им. Он сам облегчает своею благодатью своих тружеников, подает им помощь при встрече их с препятствиями, утешает в скорбях и все делает, чтобы работа их шла успешно.

Пророк говорит: «Вы сеете много, а собираете мало; едите, но не в сытость; пьете, но не напиваетесь; одеваетесь, а не согреваетесь; зарабатывающий плату зарабатывает для дырявого кошелька» (Аг. 1:6). Таковы труды для одной земли, для одного времени. Мир — жестокий господин: требует многого и дает мало, очень мало. Обещает горы богатства, и за раз лишает всего; обещает веселости и удовольствия, а посылает скуку и томление; почести его — дым, слова — звук. Отчего так? Души бессмертной не насытят тленные блага, и мир, хотя бы и хотел, не в состоянии успокоить желаний вечной души.

Как же слепы мы, Боже мой, столько трудясь для земли, которая питает только скукою! Как слепы мы, проходя мимо Того, Кто в состоянии так осчастливить нас!

Трудно угождать Господу? Трудно успевать в добре? Нет, гораздо легче, чем воображает леность праздная. По ее милости, тяжело делать добро и очень легко творить грехи, как будто там и здесь не мы одни трудимся. «Теперь же, если хочу, могу я быть близким к Богу», — говорит блаж. Августин. Да, если хочу, каждое слово, каждая мысль, каждое занятие будут служением Богу. Пусть душа моя и мыслями, и желаньями обращена будет к Богу: она, освящая себя, будет совершать угодное Ему. Правда, привычки к греху не легко побеждаются. Но благость небесная! когда и кому отказывала Ты в помощи? какая привычка не была побеждена при твоем пособии душей, искренно ревновавшей о добре?

Христианство возлагает на верующего труд непрерывного упражненья сил и способностей, данных ему от Бога, — труд не для себя, а для славы Божьей. Сущность сего труда — беспощадная критика человека самому себе, всему, что он думает, чувствует, делает, и непрестанное стремление приближаться в совершенствах к Отцу небесному. Христианство предоставляет человеку полную свободу — выбирать себе вид труда и занятий внешних, по его наклонностям и способностям. Для него все равно, будет ли христианин ученым, художником, ремесленником, земледельцем, лишь бы живо чувствовал свое отношение к Отцу небесному и ходил достойно небесного признания. Оно не насилует природы; напротив, помогает природе, освящает каждое дарование и дает свои пособия развивать каждый дар Божий. За что же жалоба на тяжесть труда в винограднике Божьем?

Нам не переменить значения жизни временной: оно определено свыше. «Что стоите праздно?» — говорит нам каждый день, указывая на вечность. Пусть капризное самолюбие недовольно этим напоминанием. От того дело не переменяется. Жизнь временная — время сеяния, а жатва — за гробом. Умный земледелец не пропускает времени, когда следует пахать землю и засевать ее семенами: иначе он остался бы без хлеба. Умный христианин не пропускает жизни земной мимо глаз, без труда и занятий усиленных, тем более, что очень высоко значение труда его. Он возделывает землю сердца своего сокрушением, засевает душу подвигами любви к Богу и ближним, испрашивает молитвой благодатный дождь на почву свою. Так трудится он до гроба и переходит в ту жизнь с надеждами на покойную вечность. «Делая добро, да не унываем, ибо в свое время пожнем, если не ослабеем» (Гал. 6:9).

Ах! надобно трудиться, пока есть время. Кто знает, настанет ли для нас завтрашний день, чтобы провести его с пользой после убитого в праздности нынешнего дня? Жизнь рассеянная, жизнь без мыслей высоких — ни в каком случае не радость душе. Она — предмет гнева Божьего. Если теряем данную благодать от бездействия, надеясь получить новую: безрассудная надежда! За пренебрежение к благодати Божьей, за равнодушие к милости небесной должны мы ожидать воздаяния правды Божьей, а не дара благости. «Итак, возьмите у него талант и дайте имеющему десять талантов, а негодного раба выбросьте во тьму внешнюю» (Мф. 25:28, 30). Вот какой приговор готов для нас!

Неприятно, тяжело писать печальную картину дел праздности. Праздность наделяет расслаблением сил душевных. Чем менее упражняются в добре, тем более слабеет добрая воля, так что наконец душа как бы поражается параличом, не движется для добра, даже не думает о добром. Есть насекомые, которые охотно держатся в грязи. Такова душа праздная. Воображение ее наполнено нечистыми картинами, от которых воспламеняются грязные страсти. Пиры, гулянье, забавы, дела гнусные — вот что на уме ее! Не станет средств для жизни безмысленно-веселой? Принимаются за средства преступные, обманы, игру бессовестную, воровство и, пожалуй, за убийство. С языка праздных людей льются речи грязным потоком; о добром они не умеют и говорить; быв испорчены сами, они разбрасывают нравственную порчу во все стороны. Несчастны семейства, в которые попадают эти люди: юность, невинность, супружеское счастье, семейный покой гибнут от них, как от чумы. Страха Божьего не доищитесь в душах их, — они давно потеряли его. Праздный — блудный сын!

Да избавит Бог каждого от несчастья быть со страстью к праздности. Аминь.

11. Слово в Гамалеевской обители: о душевном мире

«Мир вам» (Ин. 20:21).

Мир возвестил и даровал воскресший Спаситель ученикам своим. Желанием мира начинаются и оканчиваются послания апостолов. «Мир Божий, — говорит апостол, — который превыше всякого ума, соблюдет сердца ваши и помышления ваши во Христе Иисусе» (Флп. 4:7). Среди мира, волнуемого столькими переворотами, с сердцами столько доступными для малодушия и движения разных страстей, мир душевный — истинно великое благо для людей.

Желая всего благого для живущих в обители сей, и я желаю ей мира. Мир вам, сестры о Господе!

Чем выше, чем нужнее нам благо Божье, тем более должны мы дорожить им, тем искреннее должны принимать меры для сохранения сего блага. Храните, сестры о Господе, мир в сердцах ваших, спокойствие духа, довольство души. И для того, чтобы сохранялось в вас это великое сокровище неба, примите к сердцу три совета пастырской любви моей: не вмешивайтесь в чужие дела, не будьте слишком чувствительны к неприятным случаям, храните чистоту совести.

Не беспокойтесь о делах, не касающихся до вас.

Отец и мать семейства должны надзирать за поведением детей своих и всех живущих в доме их. Это — святая обязанность. Начальник гражданский, начальник военный собирают сведенья о поведении подчиненных им, принимают меры против увлечений страстей людских, наказывают или одобряют других. Они на то поставлены и, если бы не делали того, общества страдали бы от воров и людей дурных. Точно так пастырь должен зорко смотреть во все стороны по кругу паствы своей. Точно так начальник и начальница обители должны заботиться о спасении вверенных смотрению их; они должны узнавать пути сердец их и то духом кротости, то родительской строгостью направлять души к жизни духовной. С них взыщет Господь, если они не делают того.

Но какая совесть одобрить, если человек занят целый день только тем, что до него не касается; если рассказывает и даже выдумывает вести о пятом и десятом, с утра до вечера толкует и беспокоится о том, что делает такой-то, что делает такая-то; если переходит из дома в дом, из кельи в келью, чтобы узнать и передать другим новости оскорбительные для сестры и брата, судить и рядить о делах, которых вовсе не понимает? Согласитесь, что такие люди вредны и себе самим, вредны и другим, не могут иметь мира ни с самими собою, ни с другими. Они не могут иметь мира с самими собою, не только потому, что много тревожатся за других, но особенно потому, что, оставаясь с самими собою, наказываются совестью за неразумную страсть свою. «Бедная душа! — так говорит совесть такой душе, — тебе сказано: «внимай себе», смотри за собою, оценивай дела твои, готовь ответ за себя Судье вечному, спеши творить дела добрые, нужные для твоего спасенья. Сколько же успела ты в добре?» Увы! о своем положении, о своей участи вечной и заботы нет на уме; все были хлопоты о других. Сколько грехов положено на душу в этих хлопотах! И пересуды, и смех неумный, и ложь, и клевета, и пустые речи, и жестокость к сестре и брату, и бесстрашие пред Богом. И все это только по милости пустоты душевной. Сколько искушений, сколько греха внесено тобою в сердца слушавших тебя! Что ожидает тебя от других за твое пустословие и злословие? Те, которые оскорблены, твоим легкомыслием и оскорблены, конечно, вовсе незаслуженно, если узнают о твоем злословии, по праву станут удаляться от тебя, как от змеи; если же и не узнают, какими глазами будешь ты смотреть на них? Будешь лицемерить? Это новый сатанинский грех. Несчастная страсть! Пагубная страсть!

Сестры и братья! если под влиянием любви благожелающей будет беспокоит кого мысль об ошибках другого: пусть, призвав помощь Божью, скажет тот наедине другому об ошибке его, или скажет о том старшей или старшему, но не вслух многим. Такое дело будет делом святой любви. Принесет ли или не принесет пользу слово его другому: пусть о том он не беспокоится. И слово Божье не каждому из нас приносит пользу, и Господу не нравятся наши худые дела: но Он терпит. Храни и ты молчание, когда слова не принесли пользы. Лучшая помощь больному — молитва. Молись за больную душу. Молитва может низвести благодать Божью на больного, а что ближе к молящемуся, низведет свет и покой на самого молитвенника.

Величайший враг нашего покоя есть самолюбие наше. Эта слепая любовь к себе не видит в нас худого, а хочет видеть одно доброе. По ее милости нам хочется, чтобы хвалили нас за все, даже и за то, что при случае и сами мы не одобряем в себе. По ее милости мы очень чувствительны: легкая похвала надмевает гордость нашу, легкий укор оскорбляете нас; тем более, когда говорит нам неприятную правду прямо о нас, выходим мы из себя, вступаем в споры и брань. Самолюбие наше оскорбляется и тем, когда хвалят другого: это кажется унижением нашей чести, наших достоинств. О! любите смирение, чтобы сохранять мир в душе. Зачем нам служить самолюбию, когда оно и слепо к нам, и завлекает нас в грехи? О тебе говорят неправду? Полно, так ли? Напротив, не более ли в тебе грехов, чем указывает глаз человеческий? Нет, скажи в душе твоей: «Спаси, Господи, сестру и брата: они напоминают мне о немощах моих, о которых я так худо помню; а как много у меня грехов! спаси меня, Господи, молитвами брата и сестры». Тогда ты почувствуешь тихий покой, который хотело нарушить в тебе самолюбие слепое. Если по Божьему попущению, для обучения тебя терпению и смирению, злой человек постоянно будет преследовать тебя клеветой и бранью: тогда особенно нужно быть глухим к крику самолюбия, а так как это бывает трудно, очень трудно, надобно молить Господа о помощи, об умирении волнений самолюбия. Иначе в таких случаях от самолюбия ничего не услышишь, кроме неправды, ничему не научишься, кроме гнева, вражды, злобы, и бедное сердце твое будете страдать, терзаемое грехом; тогда особенно помни о множестве грехов твоих, которые нужно очищать раскаянием и скорбями, и смирение будете низводить за собою в душу твою ясность мыслей и тишину чувств.

Самолюбие тревожит нас не только при невыгодных отзывах о нас, но оно же вступается и за все близкое к нам, как за собственность дорогую. Оно дорожит и здоровьем нашим, и пищей, и одеждой, и деньгами. Потому поднимает оно в нас бурю, когда отнимают это дорогое для него. Но почему оно дорожит всем тем? Только потому, что находит в том пищу для себя, пищу для гордости, тщеславия, неги рассеянной, беззаботной жизни. Уже это показывает нам, как должны мы быть осторожны при потере или недостатка средств жизни земной, чтобы не малодушествовать по одному внушению греха. Имущество, пища, здоровье конечно нужны для жизни: но все же жизнь наша во власти Божьей. Будем благодарить Господа, когда Он посылает нам утешения жизни. Но благословим Его и тогда, как отказывает Он в чем-либо, по Своему благому усмотрению. Будем довольны тем, что дают. Многое ли нужно для жизни? Ах! Святые Божьи довольствовались очень немногим. То малое, что дано нам, составляет роскошь, изобилие излишнее, в сравнении с тем, чем жили святые. Устыдимся же преступного неразумия своего.

Одна только есть святая причина душевного беспокойства: тревога совести, оскорбляемой грехом. Этого беспокойства не следует нам и бояться. Напротив, ничего нет печальнее, ничего нет несчастнее души, в которой совесть заглушена привычками к греху. Да избавит Бог каждого от такого состояния! Но печаль, возбуждаемая совестью, желается только при существовании греха. Кто же может желать себе самих грехов? Грехи – яд души, расстраивающий ее на целую вечность. Они мука для души во времени и вечности. Так старайтесь о том, чтобы не допускать до души грехов и особенно тяжких. Оберегайте сердца ваши от дыханий греха, во всех его видах; охраняйте чистоту совести. Если и при борьбе вашей с грехом грех коснется души вашей, у вас есть врачевство — искренняя исповедь. Не скрывай своих искушений. Многие из святых подвергались искушениям и освобождались от них, как скоро открывали их другим. Князь тьмы боится света; он ночью ищет добычи и с появлением дня скрывается. Как отец гордости, он бежит от тех, которые в кротости сердца открывают раны души. Бывает, что сильно тревожатся грехами неважными и не тревожатся важными. Открывайте всю душу вашу духовному отцу или духовной матери, и что скажут они, тому следуйте в мире совести. Оберегая таким образом душу от греха, вы будете наслаждаться покоем тихим, миром благодатным. Тогда не только здесь будете мирны, но покой ваш земной будет залогом покоя вечного. «Велик мир у любящих закон Твой», Господи (Пс. 118:165). «Бог мира будет с вами» (Флп. 4:9). Аминь.

12. Беседа в неделю 13: беседа о виноградарях («Притча о виноградарях … косвенно касается …и  каждого человека»)

«Выслушайте другую притчу: был некоторый хозяин дома, который насадил виноградник» (Мф. 21 33).

Притча о винограднике произнесена вслух  иудеев, для их вразумления. «Притчу слышасте», как говорит Господь иудеям, обращая внимание их на значение назидательной притчи. «Притчу слышасте»,  говорить Он и нам, братья. Для того и записана притча в св. евангелии, чтобы мы слушали ее. Для того повторяет ее вслух нам св. церковь, чтобы поучались мы из нее спасению. Если мы благоговейные слушатели Христовы; надобно слушать притчу Христову.

«Некоторый хозяин дома, который насадил виноградник, обнес его оградою, выкопал в нем точило, построил башню и, отдав его виноградарям, отлучился» (ст. 33).

Человек домовитый или хозяин дома означает Бога владыку всего мира. Виноград—иудейский народ, избранный Богом. Ограда, точило—яма, которую выкапывали в винограднике, чтобы выдавливать в ней вино из ягод; башня, которую ставили для наблюдения за целостью сада.—Все это—образы попечения Божия о иудеях. Ограда закон, данный  иудеям; точило—жертвенник, на котором источалась кровь жертв прообразовательных, указывавших на лучшую жертву Искупителя мира. Башня—скиния, замененная потом храмом. Делатели виноградари— первосвященники, учители и вожди народа. Ах! как много сделано благостью небесною для иудеев! Св. Лука говорит о господине виноградника: «отъиде на лета многа». Что это такое? отлучился —дал время для развития насажденного виноградника и принесения плодов, под заведыванием приставников. Господь не стесняет свободы человеческой, а предоставляет пользоваться ею по усмотрению. Иудеям предоставлено было по воле их принять заповеди и обетования Божии и служить Богу свободно, к счастью своему. Чего желает для людей благость небесная, как не того, чтобы свободным произволением устрояли счастье свое вечное? «Лета многа», обнимают время от Моисея до появления первых пророков, о которых говорится далее.

«Когда же приблизилось время плодов, он послал своих слуг к виноградарям взять свои плоды; виноградари, схватив слуг его, иного прибили, иного убили, а иного побили камнями. Опять послал он других слуг, больше прежнего; и с ними поступили так же» (ст. 34-36).

Плоды, каких ожидал Бог от иудеев,—суть дела благочестия и чистой веры. Рабы, посланные к иудеям, были пророки. Они должны были видеть с утешением в иудеях высокие добродетели достойные забот Божиих: но видели пороки языческие и обличали их. Они должны были вести иудеев к высшему совершенству и озаряли умы их новыми и более ясными наставлениями о Спасителе мира: но встречали со стороны иудеев упорство и ненависть. Неблагодарность и злоба иудеев были так велики, что они поступили с посланниками Божиими, как с преступниками общественными. Иных из них били и заключали в темницу, как Аналою (2 Пар. 16, 17—20) и Михея (3 Цар. 22, 24. 27); других побили камнями, как Азарию (2 Пар. 24, 20). Бог посылал рабов своих пророков одних за другими. Но с новыми послами поступали как и с прежними. За обличения платили им побоями и смертью. Спаситель в другой раз прямо говорил иудеям: „вы дети тех, которые избили пророков». И потом прибавлял сердечную жалобу свою: Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе» (Мате. 21, 31. 37). Ап. Павел так изображает судьбу рабов Божиих: „иные замучены были; другие были подвергаемы посмеянию и побоям, также узам и темнице; камением побиваемы были, перепиливаемы были, от меча умирали» (Евр. 11, 35-37). О, вожди—вожди народа! тяжка ваша ответственность пред Богом. Если иные злодеяния совершает народ и без вашего непосредственного участия, без ваших соизволений на то: и тогда суд Божий возлагает на вас вину, потому что вы должны были воспитать в народе благочестие, а воспитали в нем нечестия и жажду крови невинных.

«Наконец, послал он к ним своего сына, говоря: постыдятся сына моего» (ст. 37).

Терпение небесного Владыки не истощалось злыми делами людей. После того, как иудеи то прогоняли, то убивали посланников небесных, Отец небесный открыл пред лицем иудейского народа самый поразительный опыт любви своей. После рабов послал Он для вразумления людей Сына Своего, или как передает св. Марк: „имея одного Сына любезного, напоследок и Его послал» (12, 6).—Св. Лука дополняет картину любви словами: «что Мне делать? Пошлю Сына Моего возлюбленного» (20, 13). Потрясающая картина любви небесной! Притча говорит: «послал он к ним своего сына, говоря: постыдятся сына моего». Всеведущий знает все, что есть и что будет. Но любовь небесная как бы не хочет знать того, что люди не воспользуются новыми опытами благости ее и продолжает являть благость; любовь небесная желает, чтобы люди поняли величие новой благости ее и выставляет пред ними это величие; „указывает, что должны они были сделать, потому что им должно было устыдиться» (Златоуст, в 68 бес. на Мф. 3). Сын Отца небесного является в притче как свидетель истины Божией, как небесный и самый великий учитель. Христос Иисус точно начал служение свое людям призыванием к покаянию и вере.

«Покайтеся и веруйте во Евангелие» — так проповедовал Он. И какой обильный свет небесный принес с собою на землю Сын Божий! Какое чистое, какое высокое, какое всеобъемлющее учение предлагал Он людям! Как сильны были наставления Его! „Никогда не говорил человек, как говорит сей человек», сознавались даже некоторые из иудеев. И чем же все кончилось?

«Но виноградари, увидев сына, сказали друг другу: это наследник; пойдем, убьем его и завладеем наследством его. И, схватив его, вывели вон из виноградника и убили» (Ст. 38. 39).

Здесь притча переходит в пророчество и в пророчество такое, которое открывает не только будущие дела, но и самые тайны сердец. Господь изображает ту печальную действительность, которая открылась спустя несколько дней после беседы. По повествованию св. Иоанна, вот что было спустя дня три. Первосвященники и фарисеи в собрании составили совет о Иисусе: „что делать? — говорили. Этот человек творит много чудес. Если оставим Его: то все уверуют в Него и придут римляне и завладеют и местом нашими и народом». Каифа решил: „лучше нам, чтобы один умер за людей” (Иоан. 11, 48-50). Видите, что было на сердцах? Боялись того, что великий чудотворец привлечет всех к себе. Боялись, что потеряют они значение свое в народе, лишатся столько дорогой для них чести и власти, останутся без первенства в винограднике Божием. Господь видит, что происходит в сердцах врагов Его, видит яснее и далее, чем видят они сами. Они прикрывают тревоги самолюбия кровожадного видами любви к отчизне: но Господь открываете им, что собственно происходит в глубине сердец их. Он говорит им, что только по своекорыстным видам они решаются на убийство: убием Его, да наше будет достояние (Лук. 20, 14). И на уме нет того у этих людей, чтобы вспомнить, сколько уже пролито святой крови св. пророков.—Вместо того, чтобы из жизни отцов поучаться страху Божию, они решаются убить величайшего из пророков, Того, Кого сами же признают чудотворцем. Изумительное ослепление! Слова: «удержим достояние его»,—без сомнения слова не умные. Умно ли думать, что господин виноградника или Отец небесный оставит не наказанною смерть Сына Своего, или не в силах отнять собственность из рук похитителей наглых. Но разве страсти наши могут говорить и поступать умно? Их обыкновенное дело отуманивать ум и доводить нас до глупостей. Враги же Иисуса, как открывал Сам Он, действовали под влиянием князя тьмы, открытого врага власти Божией (Иоан. 14, 30. Лук. 22, 31. 23, 53). Так страшное решение произнесено и оно выполнено, как предсказано в притче. Преданный Пилату, как враг кесаря, Иисус выведен из города на место, нарицаемое лобное (Лук. 23, 33) и там распят. Апост. Петр говорил иудеям об иудеях, что они не знали, что делали, распиная Иисуса (Деян. 3, 17). Да, они не понимали тайны примирительной смерти Христовой и не признали в Иисусе Мессии (Деян. 13, 27). Но все это отчего? Оттого, что заняты были только одною землею и не думали о духовном, ожидали от Мессии только земного величия, земного счастья, земной власти. От того-то хотя и видели по временам духовное величие Иисуса, но увлечённые страстями земными убили Начальника жизни (Деян. 3, 15). О! земля—земля! как пагубно обаяние твое для духа бессмертного!

Итак, когда придет хозяин виноградника, что сделает он с этими виноградарями? Говорят Ему: злодеев сих предаст злой смерти, а виноградник отдаст другим виноградарям, которые будут отдавать ему плоды во времена свои (Ст. 40.41).

Если бы вопрос Спасителя предложен был самым несправедливым, самым несовестливым судьям; и те, но крайней мере из опасения показаться худыми людьми, отвечали бы: злодеев предаст смерти, а виноград передаст другим. Так поступили и книжники. Враги Иисуса произнесли приговор самим себе, конечно, не поняв на первый раз, что дело идет о них самих. Св. Лука замечает, что некоторые прибавили: «да не будет» (20, 16). Это значит, что эти поняли, к кому относится приговор правды и ужаснулись. Ужаснулись всего более того, что виноградник отнят будет из рук их и передастся другим стражам, другим начальствам.

«Иисус говорит им: неужели вы никогда не читали в Писании: камень, который отвергли строители, тот самый сделался главою угла? Это от Господа, и есть дивно в очах наших? Потому сказываю вам, что отнимется от вас Царство Божие и дано будет народу, приносящему плоды его» (ст. 42. 43).

Людям, занятым землею, не хотелось видеть в смиренном Иисусе Мессию и потому не хотелось допустить, что бы относился к ним грозный суд Божий. Но Спаситель обличает их словами псалма и произносит решительный приговор об их участи. Псалом 117 сами иудеи признавали за пророчественную песнь о Мессии и его церкви. Народ предшествовавший и сопровождавший, встречая Иисуса как Мессию в Иерусалиме, повторял в восторге слова псалма: «благословен грядущий во имя Господне!» Осанна в вышних!» (Мф. 21, 3). Ап. Петр говорит в синедрионе о Иисусе: «Он есть камень, пренебреженный вами зиждущими, но сделавшийся главою угла» (Деян. 4, 11). Так пусть фарисеи и книжники отвергаюсь Иисуса: но они тем самым выполняют над Ним пророчество о Мессии. Они бросают Его как камень ни к чему негодный: но по воле Божией Он оказывается в основании здания, при соединении двух углов. После того, что ожидает иудеев? Отнято у них будет царствие Божие и передастся народу, который приносить будет плоды. Так с твердостью сказал  Господь вслух иудеям. Несчастные иудеи! они и поныне бродят по всему свету, рассеянные гневом Божиим за смерть Сына Божия.

Притча о виноградарях прямо относится к иудеям: но косвенно касается она всего рода человеческого и каждого человека в особенности. Войди в себя, кто бы ты ни был. Не вложил ли Бог и в твое сердце семя любви к благочестию? В детстве служили тебе оградою родители, родственники, учители. Ты живешь в обществе христианском. Сколько тебе уроков для добра! Пред тобою слово Сына Божия. Ты читал и чувствовал, как оно животворно. Пастыри и учители церкви—стражи нового винограда Христова: они по долгу заботятся, чтобы сад Божий был с плодами ожидаемыми. Не думай, что безнаказанно могут пренебрегать их наставлениями. Любишь ли ты Господа Иисуса, как требует любовь Его к тебе? Христианам дано более средств для выполнения воли небесной, чем иудеям. О! не объять уму человеческому всей широты и высоты любви Божией, излившейся на нас во Христе Иисусе. Но тем страшнее быть неблагодарными пред такою любовно. Иногда ты вовсе забываешь о своем Господе и живешь умом и сердцем по своим прихотям, как отступник и мятежник. Сказать ли тебе, что из того будет? Если станешь идти этим путем: участь твоя будет подобна участи иудеев. Все лучшее умрет в тебе; чувство добра и благочестия, которое услаждало тебя, притупится. Страшись страсти иудейской к земным выгодам, распявшей Сына Божия! Иначе можешь дойти до того, что отнимется у тебя царствие Божие.

Пожалуй, и ныне в след за ложными пророками говорят: мир, мир меж нами! Но надолго ли это? Что значит эта жажда разнузданности для страстей, закутывающаяся именем гуманности, человечности? Не ею ли дышали избивавшие пророков? Ложные пророки улыбались новизнам развратного язычества, которые жадно перенимаемы были у соседей народом иудейским. Не видно ли того же и ныне? Там и здесь раздаются возгласы против отсталости в мыслях, против обветшалой веры, против византизма: там и здесь требуют новой веры, новой жизни,—жизни и веры по уставам материальных порядков. Но не смущайся тем, чтитель истины Христовой! «Кто упадет на камень сей, разобьется и на кого он упадешь, того раздавит», так сказал Господь наш и—слово Его не изменится. Слово Его исполнилось нал иудеями, исполнилось над другими врагами Христовой истины, исполнится и над каждым новым врагом. Истина Христова, при всем том, что нападали и нападают на нее, не переменит своего места,— она камень неподвижный; она не изменяема и не заменима; она вечна, как вечен Бог. Ничего, крому замешательства в мыслях, кроме жалких противоречий себе самим и вечным законам правды не найдете в словах людей, которые восстают против Христовой истины: чем более, чем упорнее они восстают на нее, тем очевиднее становится их слабость и несостоятельность. Они—жалки. Сын Божий после того, как убит был людьми, явится еще раз, только в виде Судии и тогда раздавит преступных людей.

Братия! долг каждого из нас хранит виноградник Христов, св. веру и ее установления.—Дороже св. веры ничего нет для нас на земле. Оберегайте ее от вольномыслия и вольнодумства: за ними вслед идут мрак и пагуба. Не доверяйте учителям лжи: они могут говорить красно, но в словах их яд для умов и сердец; это волки одеты в овечью шкуру.—Повинуйтесь пастырям церкви: им вверены слово Божие и таинства; кто слушается их, слушается не людей, а Бога.

Долг каждого из нас возделывать виноградник Божий, приносить плоды ожидаемые Господом. Пользуйтесь благодатными средствами спасения. Как не дорожить спасением вечным? Жизнь коротка, а вечность беспредельна. Ходите «достойно звания», в которое призваны вы небом, со всяким смиренномудрием и кротостью (Еф. 4, 1-3). Звание христианина высоко: много надобно трудиться, чтобы выполнять его.

О! да продлится над нами милость Твоя, незаменимый Спаситель наш! Аминь.

13. Беседа в неделю 15. Беседа о законнике (Мф. 22, 35-46)

Низка философия саддукейская: в ее взоре также ничтожна душа человеческая, как и жизнь червяка; желания ее, как и желания червяка, ограничиваются только темь, чтобы есть и пить. Не дай Бог видеть между нами саддукеев!

Но и те, которые хотят и мыслить и жить не по-саддукейски, могут еще не быть в царствии Божием. Так показывает ныне чтенное евангелие.

«Законник, искушая Его, спросил, говоря: Учитель! какая наибольшая заповедь в законе?»

Законник слушал ответы Спасителя саддукеям и утешался основательностью ответов. Так говорит свят. Марк (12, 82). Потому если св. Матфей говорить о законнике, что он приступил, искушая Ею: не будем объяснять это в невыгоду законнику.— И по одобрению, какое дал законнику Спаситель (ст. 34), видно, что законник приступил к Спасителю не с намерением врага. Искушение его было собственно дознанием истины; он желал разрешить свои недоумения, утвердить свои догадки голосом великого Учителя.—Если так думали современники законника и он с ними, если Моисей дал 365 запрещений и 244 повелений, всего 613 правил: то в таком числе правил, конечно, не все равно важно. Какая же заповедь важнее всех других? Мнения учителей о том неодинаковы: одни заповеди о приношении Иегов жертве считали первою заповедью; другие очень чтили субботу, третьи—обрезание. Тем более настоит нужда узнать верное. И вот законник хочет узнать отзыв о том великого Учителя. 

Иисус же отвечал ему: «первая из всех заповедей: слушай, Израиль! Господь Бог наш есть Господь единый; и возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим …- вот первая заповедь!»  (Мар. 12, 29).

Чтителей закона поучает Спаситель точными словами самого закона (Втор. 6, 5). Чем начался закон Божий? Как Бог един: так Его прежде всего и более всего надобно любить. Вот начало закона! Нет предмета для любви выше Бога. Бог—высочайшее благо и благо единственное. Он—начало и конец всего. Им существуем мы и для Него существуем, так что без Него жизнь наша—пагуба. Потому Его должны мы любить более всего. Должны любить Его всем существом своим, должны любить всем сердцем—всеми движениями чувства, всею душою—всеми стремлениями воли, всею мыслью—всеми действиями ума, и всею крепостью—всею душевною и телесною деятельностью. Вот первая по порядку и большая по важности заповедь! (Мф. 22, 38). Она потому и первая в ряду заповедей, что есть самая важная по достоинству содержания. Итак, к чему же столько споров о важных и неважных заповедях? Закон в руках законников.

«Вторая подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя». Эта заповедь ниже первой по предмету своему: там—Бог, здесь— человек. Но она важна по связи с первою; не любя ближнего, не можешь любить Бога. Ближний—прекрасное создание Бога; высокие качества его, ум, свобода, господство над природою—пред нашими глазами. Кто не уважает этого высокого создания Божия, кто преследует его ненавистью: в том нет места для любви Божией; пренебрегая созданием, он оскорбляет Создателя. В сущности, кто искренно любит Бога, тот не может не любить ближнего. Потому кто понимает и принимает сердцем заповедь о любви к Богу, для того не нужна заповедь о любви к ближнему.—Но для людей с чёрствым сердцем и с грубым умом, для людей, которые уверяют, что любят они Бога, тогда как ненавидят брата, надобно объявить, что есть вторая заповедь: люби ближнего. Люби ближнего как самого себя. Вот мера для любви к ближнему! Себя любим мы: это—дело жизни нашей. Но почему должны любить себя? Потому что жизнь нам не нами дана, потому что мы—создание Божие. Точно так должны мы любить другого, как создание Божие: но рукотворенное в человеке,—его страсти, его заблуждения стоят только сожаления нашего.—Люби ближнего, как себя. Умеряй порывы себялюбия любовью к ближнему.

Не делай и не желай другому того, чего себе не желаешь. Больно тебе, когда смеются над тобою: не насмехайся же над другим. Тяжело тебе, когда никто не хочет разделить с тобою горя твоего: спеши же делить горе ближнего твоего. Старайся делать для другого все то, чего себе желаешь.

«В сих двух заповедях состоит весь закон и пророки».

Все, чему учат книги Моисеевы, называвшиеся на языке иудеев законом, все, чему учат книги пророков,—сокращенно содержится в двух заповедях: люби Бога, люби ближнего. Никакая мудрость иудейская не найдет там больше того. Все частные предписания и запрещения закона, все увещания и поучения пророков—раскрытие заповеди о любви святой. Любовь к Богу и ближнему—корень всякой святости и без нее невозможно духовное совершенство. Так это объяснено и для христиан. Апостол говорит: «Если имею [дар] пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что [могу] и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы» (1 Кор. 13, 2. 3).

По повествованию ев. Марка, законник, выслушав ответ Спасителя, сказал: „хорошо, учитель! истину сказал Ты, что любить Бога и ближнего—есть больше всех всесожжений и жертв». Законник не только с восторгом одобрил слова Спасителя, но прибавил, что и по его разумению любовь к Богу и ближнему выше всех жертв, хотя иные и не так думают. «Иисус, видя, что он разумно отвечал, сказал ему: недалеко ты от Царствия Божия» (Мар. 12, 33. 34). Но суду всеведущего, законник отвечал разумно и он не далек от царствия Божия. Он разумный человек и близок к царствию Божию по своим расположениям, потому что ценит любовь выше жертв. Это немало значило для законника. И однако он только не далек от царствия Божия,— но еще не в царствии Божием. Что такое значит? Чего недоставало законнику? Это показывает Спаситель в разговоре с другими книжниками.

«Когда же собрались фарисеи, Иисус спросил их: что вы думаете о Христе? чей Он сын? Говорят Ему: Давидов» (Мф.22, 41, 42).

Фарисеи собрались около Иисуса, без сомнения, с тем, чтобы каким-нибудь вопросом поставить Его в затруднение, как уже не раз обнаруживали они это намерение. Сердцеведец видит сердца их и не только разрушает ковы их, но ставит их самих в безвыходное затруднение, показывая им заблуждения их. «Что вы думаете о Христе?», — спрашивает Он их. Чей Он сын? Спаситель предлагает вопрос любимый иудеями,—вопрос о Мессии; предлагает вопрос важный не для одних иудеев, на который надобно было отвечать почтительно. Спаситель знал, что будут отвечать Ему фарисеи. Общая вера иудеев ожидала Христа, как потомка Давидова. В этом вера их и не ошибалась. Так говорили о Мессии пророки. Но иудеи такие, каковы были фарисеи, видели в Мессии не более, как сына Давидова, царя земного, и не понимали, что вместе с тем Он будет вечный царь и Сын Божий. Эту ошибочную веру разделяли даже и некоторые из добрых иудеев, каков был одобренный Спасителем законник. В этом-то заблуждении и хочет обличить их Спаситель. Как ожидал Спаситель, так и отвечали на первый вопрос Его фарисеи: «Мессия—сын Давида», — сказали они.

«Говорит им: как же Давид, по вдохновению, называет Его Господом, когда говорит: сказал Господь Господу моему: седи одесную Меня, доколе положу врагов Твоих в подножие ног Твоих? Итак, если Давид называет Его Господом, как же Он сын ему? (ст. 43-45).

Признавая ответ фарисеев справедливым, Спаситель предлагает им сличить мнение их о Мессии царе земном со словами Давида. Вы правы, говорит Он;—Мессия—сын Давида. Но почему же Давид духом, или как передает св. Марк, духом святым, след. не по своему мнению человеческому, а как пророк, глаголющий по вдохновению Духа св., называешь Христа Господом? «Рече Господь Господеви моему: седи одесную Мене», — говорит Он. Сказал Иегова, Бог истинный; сказал Господу моему, Адонан, что также означает Владыку неба и земли, Бога истинного. Так самое название Мессии Господом вселенной показывает, что Мессия—не сын только человеческий. Мало и того. Сказал Иегова: «Седи одесную Мене». Это значит тоже, что Мессия призывается к участию к славе и власти Иеговы. С кем же Иегова может делиться властью, как не с равным Ему? Итак, напрасно книжники и фарисеи с неистовым негодованием называли Иисуса богохульником за то, что Он «Отца своею глаголаше Бога, равен с творя Богу» (Иоан. 5, 18). Господь Иисус говорит о себе, как о Христе, то самое, что говорит о Христе Давид. Виноваты сами фарисеи и книжники, если читая так часто Давида и пророков не хотели понять Давида и пророков. Виноваты они, что земные помыслы, гордые мечты их о земном царстве Мессии и об участии их в этом земном величии закрывали в их взоре учение пророков о вечном духовном, царствии Мессии и Его божественном величии. Виноваты они, что ограничивали желания и надежды свои только землею, жили для одной земли, и потеряли из виду духовное. Спаситель в обличение их мог указать на многие другие изречения пророков, показывавших в Мессии Сына Божия. Он мог указать на слова Михея, который говорит, что исходы Мессии «от дней века» (5, 1); на слова Исаии, называвшего Мессию Эммануилом (7, 14), Богом крепким и Отцом вечности (9, 15); на Иеремию, по словам которого Мест—Иегова—правда наша (23, 6). Но Спаситель указывает на такие слова Давида, где Мессия является и Сыном Давида и Сыном Божиим,—и при том грозным Судьёй. Для чего это? Чтобы пробудить в гордых душах фарисейских страх Божий, заставить их содрогнуться за самих себя; Он повторяет слова Давида о Мессии, как властителе вселенной, грозном для врагов Его. Иегова говорит Адонаи Мессии: «седи одесную Мене, дондеже положу враги Твоя подножья ног Твоих».—Пусть же знают враги Мессии, что они не останутся ненаказанными, что они будут доведены до самого печального, до самого горького унижения.

«И никто не мог отвечать Ему ни слова; и с того дня никто уже не смел спрашивать Его» (ст. 46).

Слова Спасителя поставили врагов Его в такое затруднение, что они не смели сказать ни слова в ответе на вопрос Его о Христе сыне Давида. На этот раз они чувствовали справедливость обличения Его и молчали. Они сознались, что более не в состоянии уловить премудрого Учителя в словах Его и потому отказались от попыток вступить с Ним в спор. Не правда-ли, что этого довольно для славы истины Христовой? Но довольно ли для любви Христовой? Ах! она желала бы большего от них, для них самих. Она желала бы не временного сознания в ошибке, а полного исправления их, полного раскаяния в нечестиях сердца и смиренной веры в Спасителя душ; но этого не было в черствых душах их. Св. Марк говорит при том: и мног народ послушание Его в сладость (12, 37). Это без сомнения облегчало скорбь Господа Иисуса о нераскаянных фарисеях.

В заключенье беседы нашей повторим содержанье осмотренных наставлений Спасителя. Любовь к Богу и ближнему, любовь искренняя и полная,—вот что должно дышать во всех поступках наших, во всей жизни нашей! Но где нам взять такую любовь? Господи Иисусе? Ты—Сын человеческий и потому знаешь наши немощи. Ты—Сын Божий и потому можешь подать нам все, чего нет у нас. Ты ожидаешь, Ты требуешь, чтобы обращались сердца наши к Тебе, как к Сыну человеческому и к Сыну Божью. Упорны сердца наши; сокруши их страхом Твоим. Спаси нас,. Спасителю наш! Аминь.

14. Слово в неделю 16. О верности в малом

«Верный в малом и во многом верен» (Лук. 16,10).

Обыкновенно думают и говорят: не важное дело грешить в делах неважных, лишь бы в великих быть верным воле Божией. Что например, за важность сказать неправду или обмануть при продаже? Великое ли дело не соблюдать поста?

Так многие говорят и так многие поступают!

Но не так учит евангелие. «Верный в малом, — говорит Господь, — верен и в великом; а неверный в малом неверен и в великом» (Лук. 16, 10).

Не приучаясь верности в малом, нельзя устоять в верности тогда, как потребуются больше сил и больше твердости: в делах великих встречаются и препятствия великие, да и помимо препятствий они требуют сил великих. А есть ли у нас большой запас сил? Мы еще и не узнали, как много у нас сил; а мечтаем о делах великих! Надобно в точности испытать свои силы: надобно много раз поднимать тяжести незначительные, надобно приучиться к верности и ловкости при подъёме камней невеликих. После того будем поднимать и тяжесть большую. Если же не начинали делать первого: то под тяжестью большою надорвем свои силы. Точно так и в жизни нравственной, в жизни духовной.

Надобно сперва приучиться порядку и труду в жизни обыкновенной, домашней. Тогда и жизнь духовную можно начинать с надеждою на успех. Если в тесном семейном кругу жили на несчастие себе и другим, все и всех расстроили: можно ли ожидать добра от заведывания делами великой общественной области? «Кто не умеет управлять своим домом: тому, как печься о церкви Божией?» (1 Тим. В, 5). Странно надеяться увидать себя на самой высокой ступени лестницы, когда еще не поднимались на три первые ступени. Не высоки добродетели язычника: но без них нельзя остановиться христианину. Иначе скажут: «из-за вас хулится имя Божие у язычников» (Рим. 3, 24). Те которые берут на себя дела великие, оказываясь каждый час неверными в малом, обманывают себя и других мечтами. Чем оказывается на опыте нравственность шумных людей, подобных Лютеру? Обманчивым светом. Таково христианство лучших протестантов! На словах—ангелы, на деле—поклонники золотого тельца.

Как много охотников до высоких должностей, до почетных званий, до видимых мест! но если бы верно отправляли малые должности, узнали бы меру сил своих, узнали бы, что едва кое-что и кое-как делают они и в тесном кругу своем, а от больших трудов—избавь Боже! Зачем без сил и уменья браться за дела мудрёные? Уже ли для того, чтобы позорить себя и вредить другим? Неумно, преступно высокою должностью губить себя и других, по милости неспособности своей.

Песчинка мала: но миллионы песчинок составляют гору. Что составят повторяемые каждый день малые грехи? К чему ведёт постоянная неверность наша в малом?

При ней привыкают пренебрегать и великими обязанностями, и начинают жить, как бы вовсе нет для нас закона и суда; укоры совести, сперва довольно резкие, со временем притупляются, и ее голос замолкает в душе; наступает состояние страшное, состояние нечувствия и бесстрашия. Так, нарушая святость поста, не забывают ли со временем вовсе о долге распинать плоть со страстями и похотями? Не живут ли, наконец, так, как бы не было у нас других потребностей, кроме животных? А в таком случае к чему и называться христианами? Не стоят и названия человека.

Кто в духовном быту, как и в мирском, умеет пользоваться малыми случаями,—рано или поздно соберёт большое богатство. Для великих дел не часто выпадают случаи, тогда как каждый день, каждый час перед нами проходят невеликие вещи, но которые требуют постоянной деятельности нашей. С виду— это встречи мелкие, но присмотритесь и увидите, что они имеют значение не малое для нас. Присмотритесь и увидите, что мелкие встречи дня вызывают нас на борьбу то с ленью и негою, то с гордостью и тщеславием, то с завистью и своекорыстием, то с нечистою плотью. О! как много дорогих вещей можем собирать в свое сердце, если будем соблюдать верность воле небесной во всех случаях дня! Любовь не должна дремать,—она должна быть постоянно доброю, и любовь живая, деятельная обращает в свою пользу каждую минуту. Не только в часы молитвы она всею душою при Господе своем, но с Ним же она и в поле, и в доме, и на ложе ночном и в разговоре с другими, и за трапезою любви. Так то, пользуясь всеми случаями, верная душа собирает большое богатство духовное. Так-то, снискав твердую верность Богу своему в случаях дня, она оказывается верною и в великих подвигах.

Спаситель наш своим примером показал нам, что не должны мы пренебрегать делами малыми. На Нем лежало величайшее дело, какого никто не совершал от начала мира—спасение всего рода человеческого. И однако Он исполнил закон обрезания; живя в доме воспитателя Иосифа, был в повиновении обязанностям семейным (Лук. 2, 51); велел Петру заплатить дань за себя и за Него (Мф. 17, 24). Фарисеям говорил Он: «сие надлежало делать (суд и милость) и того не оставлять (десятины с мята я аниса) (Мф. 23, 23). Допускал ли Он когда-нибудь ложь? О, нет! Кто уличит меня в неправде? говорил Он врагам своим. Лжецов называл Он детьми духа тьмы. За всякое праздное слово дадут люди ответ в день суда, говорил Он. Жизнь его—обличение всем мечтателям.

Будем же стараться выполнять по совести, со всею точностью, не великие поручения, дела не важного звания.—Тогда жизнь наша окажется полною хвалы Божией и прославляемый нами Бог удостоит нас славы и здесь и там. Аминь.

15. Слово в день рождения св. Иоанна Предтечи против нерадения о спасении

«Час уже нам от сна востати» (Рим. 13, 11).

Так говорит нам апостол! Так говорит в нынешнем чтении, когда празднуем память великого подвижника пустыни—св. предтечи.—Почтим же и апостола и предтечу размышлением о словах апостола.

«Час уже нам от сна востати».

 Что это за сон, от которого хотят освободить нас. Это сон нерадения о спасении души. Если совесть молчит, разум не видит нужного для вечности, воля — без действия для добра неизменяющегося: не сон ли это души? Пьют грехи как воду и множат нечестие каждую минуту, а думают, что все в порядке и беззаботно проводят время: не сон ли это пагубный? Пусть душа друга земли, интересов материальных, занята образами времени, пусть толпы образов сменяются в ней толпами: но и во сне телесном то же бывает с нами; здесь мечты и грезы, не тоже ли там? Душа бессмертная живет тогда, когда живет для вечности, когда выполняет волю Господа своего. Если же нет того с нею: самые усиленные труды не более как горячешный бред. Пусть другие не опьяняются грехами, но не отличают себя и ни одною добродетелью; ленивые и робкие на зло столько же ленивы и нерешительны на добро. Не сонные ли это люди? «Час уже наш от сна востати».

Проснись, грешная душа моя! Пора делать дела Господня, пора трудиться для душевного спасения. Дорожи временем, дорожи каждым часом. Коротка жизнь земная, но не для того, кто наполняет ее благими делами; она коротка, она исчезает у тех, которые тратят ее бессмысленно, в развлечениях и трудах не в славу Божию.—Дорожи временем. Оно уходит неудержимо. Сколько уже прошло его без пользы или и со вредом для тебя! Дорожи часом. Если пройдет он: то уже не возвратится к тебе. Если настанет другой час, это будет другой, а не прежний. Дорожи часом: все время жизни земной должно быть наполнено делами согласными с волею Божиею. «Призвал нас Бог не к нечистоте, но к святости» (1 Сол. 4, 7). Ни одной минуты нет у нас, которую бы в праве были мы употребить по прихоти сердца. Мы—не от себя и не для себя. «Не будьте нерассудительны, но познавайте, что есть воля Божия» (Еф. 5, 17). Дорожи каждым часом. С каждым часом ты близишься к смерти, к пределу, которым оканчивается время купли и заслуг. Время дорого: им покупается блаженная вечность. Как пропускать его мимо глаз, беззаботно? Если бесконечное будущее зависит от сна или деятельности: необходима осторожность, чтобы не предаться даже дремоте. О! «да не спим, как язычники, но да бодрствуем и трезвимся» (1 Сол. 5, 6).

«Час уже наш от сна востати». В побуждение к тому апостол говорит: «ныне ближе к нам спасение, нежели когда мы уверовали» (Рим. 13, 11). Ныне, во время христианского откровения, легче нам спастись, чем иудеям и язычникам. У нас и более благодати и более познания и более побуждений ко спасению, чем было прежде. Ужели оставим все это в небрежении? Проснись, душа христианская! Отец небесный для нашего спасения не пожалел Сына Своего. И мы будем губить себя сном греховным? Сын Божий нисходит на землю, чтобы возвестить волю Отца небесного, открыть лучшее, самые верные, пути ко спасению. Ужели и после того люди станут жить, как жили язычники? «Если ангелами возвещенное слово было твердо и всякое недослушание получило праведную казнь: то, как мы избежим, вознерадев о толиком спасении»? (Евр. 2, 23). Для того чтобы открыть для нас небо и низвести на нас воды благодати, необходимой для исцеления расстроенной души нашей, Сын Божий смирил Себя даже до смерти, смерти же крестный (Фил. 2, 8). Ужели все это понапрасну? Ужели мы будем пренебрегать столько дорогою милостью неба? Ужели станем презирать страдания и смерть Сына Божия? О! Это было бы страшное нечестие! «Молим, не вотще благодать Божия прияти», — говорит нам апостол (2 Кор. 6, 1).— Пусть когда была ночь невежества языческого, пусть когда был мрак гаданий, перемешанный с мраком суеверий иудейских, люди творили дела тёмные и спали во грехах. Но братья, христиане! не к лицу нам христианам жизнь языческая; не к лицу нам «ни пирования и пьянства, ни сладострастие и распутство, ни ссоры и зависти» (Рим. 13, 13). „Спящие спять ночью и упивающиеся упиваются ночью. Мы же, будучи сынами дня, да трезвимся, облекшись бронею веры и любви и шлемом надежды спасения» (1 Сол. 5, 7. 8). Не к лицу христианам простирать попечения об удобствах земной жизни до страсти (Рим. 13, 14).—Как ни хвали жизнь материальную, как ни выставляй в красивом виде успехи ее: это не жизнь христианская. Не того ожидает от нас божественный Основатель веры нашей. «Огня приидох во врещи на землю», — говорит Он, и как хочу Я, чтобы он возгорелся. Господь желает, чтобы в сердцах наших горел огонь ревности к подвигам благочестия, к выполнению воли Божией. «От дней Иоанна крестителя царствие небесное входит насильно и усильные искатели достают его» (Мф. 11, 12). Таково отличие христианской жизни?

Не станем говорить, что дело спасения слишком тяжело для нас. Ленивый говорит: «лев на пути» и не трогается с места. Будем толкать ленивого. Не бредь, скажем ему. И по устройству Вечного душа любит добро вечное: есть в ней и знание Бога, есть и отвращение от греха и тления.—А для христианина сколько пособий благодатных! Близ боящихся Его спасение Его (Псал. 84, 10). Лев на пути, — говорит ленивый. А когда зовет куда страсть: нет никаких препятствий. Для чрева, для чести, для корысти каких не предпринимают трудов, каких не преодолевают опасностей! К чему же это лукавство? Отважны и сильны для дел греха, а слабы для добрых подвигов! Мы слабы для добра всего более оттого, что по милости лени увеличиваем в своих глазах слабость свою и принимаем на себя, в обессиление себя, труды и подвиги для греха, по требованию страстей. Бедный человек! ты боишься трудов оживляющих тебя и выносишь труды и скорби, убивающие тебя. Что жизнь твоя? Мука. Живешь, как случится, в мятежной суете; желания дикие терзают душу. Нет покоя от них ни днем ни ночью; мысли, чувства, желания черные теснят, давят душу, так как по неотразимому суду совести они низки, преступны, недостойны бессмертной души,—так как, для того, кто живет в забвении о вечности не светит ни один луч отрадной надежды. О, братия! «час уже нам от сна востати». Придем в себя, прогоним леность, понудим себя к подвигам благим.

Нерадение о спасении души в христианине—тоже, что небрежение о благодати Божьей; а как страшно пренебрегать благодатью Божиею! Что ожидает такую душу? Отступление благодати. «Врачевали мы Вавилон, но не исцелился; оставьте его» (Иерем. 51, 9). «Я ожидал, что он принесет добрые грозды, он принес дикие ягоды? оставлю его в запустении: не будут ни обрезывать, ни вскапывать его, — и зарастет он тернами и волчцами, и повелю облакам не проливать на него дождя» (Исаия 5. 1-6). Суд Божий одинаков и для народа и для частного лица. Если душа оставляет в небрежении заботы о ней неба: то и небо оставляет ее. Бог не досылает на нее более росы благодати и она становится сухою землею, на которой не растет ни былинка. Страшное состояние, но неизбежное! Смрад грехов удаляет от нерадивой души благодать небесную; бесчувствие закрывает ее от прикосновений благодати Божией. Она слышит слово Божие и не трогается им; видит примеры добра и не увлекается ими; наряду с другими терпит наказания и получает благодеяния, но не становится лучшею. Страшное состояние! Грешник, не видит его и оттого-то состояние его еще более страшно. О, грешник! гони от себя нечувствие страхом суда Божия. Трепещи пред мыслью, что бесчувствие удаляет от тебя благодать.

Там, за гробом, пробудят нас, если здесь сами не пробудимся.—Пред светом правды Божьей там и нехотя увидят себя грешники в подлинном виде и не пустят там в места покоя ни любодеев, ни убийц, ни любящих ложь (Апок. 22, 15). Там пробудят и пастыря нерадивого о душах, купленных кровью Сына Божия; пробудят и властителя, жившего по прихотям самолюбивой и гордой души; пробудят и судью, торговавшего правдою; пробудят и родителей, обучавших детей не страху Божию, а путям греха; пробудят и слуг лукавых, питавшихся обманом и воровством; пробудят и купца, богатевшего всеми неправдами. «И ввергнут их в пещь огненную и ту будет плачь и скрежет зубов» (Мф. 13, 42). Такова правда Божья! Нам не переменить ее. Все готово для спасения нашего по эту сторону гроба; а там плата за ту или другую жизнь. Здесь время каяться и нераскаянность—самая грозная опасность для нас, самое величайшее бедствие.

Отче небесный! Ты не требуешь ничего свыше сил детей Твоих. Если в ином холодность и неподвижность—дело духовного организма: Ты не осудишь независящего от воли его. Ты осудишь только нерадение о высшем совершенстве, осудишь невнимательность к последствиям сонливой лени.

Прости мне столь частые опущения долга моего, благий и милостивый! Подай мне помощь Твою исполнить с ревностью то, что дозволяют мне силы мои. Твоя есть сила и слава во веки. Аминь.

16. Слово в единоверческом храме о единстве в вере

«Умоляю вас, братия, именем Господа нашего Иисуса Христа, чтобы все вы говорили одно, и не было между вами разделений, но чтобы вы соединены были в одном духе и в одних мыслях» (1 Кор. 1, 10).

Какою кротостью и какою сладостью дышат слова апостола! Он не пишет: приказываю вам, хотя и имел право приказывать, как посланник Божий. Он пишет: «умоляю вас». Мало и того, он и смиренную просьбу предлагает не от своего имени. Он умоляет именем самым великим и самым сладчайшим, умоляет именем Господа нашего Иисуса Христа. Как не послушаться такого увещания! Как не покориться такому внушению, хотя бы и не хотелось того капризному самолюбию!

О чем же просит апостол? О том, чтобы христиане одинаково веровали и по одинаковым правилам жили. Будем ли мы непокорны апостолу? Да не будете того с нами!

В области человеческой мудрости обыкновенны споры к несогласия в мнениях.—По самолюбию здесь каждый хочет думать по своему—и каждый хочет, чтобы его мнение было принято другими. Каждому хочется если не выдумать новую мысль, то, по крайней мере, одеть ее в новую одежду и не желательно, чтобы другие осуждали этот наряд, придуманный, быть может, не очень удачно. Отсюда споры и перебранки личных самолюбий. Да и помимо самолюбия, где общий, безошибочный, руководитель? Разум? Он точно прекрасный дар Божий, которого надобно бы слушаться, как голоса Божия. Но каков он у человека? У каждого свой разум, не одинаково настроенный, а что печальнее всего, послушный страстям, к тому же неодинаковым. Дороги идеи ума прирожденные: они даны свыше. Но если на них одних основывать систему мыслей, то легко завлечься в умозрения тонкие, но бесплодные и ложные, особенно под неуловимыми влиянием воображения мечтательного. Если принять за руководство один опыт, то дойдешь до умения жить довольно приятно, но ничуть не выше умного животного, да и то еще только для себя. Опыт—дело личности, очень ограниченной: но разности положения, наблюдающего и наблюдаемого он дает сведения очень не согласные между собою. Поверять ли умозрения опытом? И здесь оказывается несогласие: один дает более важности опыту, другой—умозрению. Таким образом, в области мудрости человеческой слышим непрестанные споры, не умолкающий шум мнений, борьбу убеждений и сомнений.

Но с чего быть разностям мнений относительно членов св. веры? Один у нас учитель веры Христос Иисус; один истолкователь учения Дух Святого; одно основание верований—откровение Божие. «Сын Божий, Иисус Христос, … ибо все обетования Божии в Нем `да’ и в Нем `аминь’» (2 Кор. 1, 19-20); Дух Святый есть Дух истины и всегда один и тот же (1 Кор. 12, 11). Откровение Божие верно, как верен сам Бог: за 6 и за 2 тысячи лет говорит оно одну истину спасительную для людей. Оно является нам как писание и предание: но там и здесь объясняет одно и тоже, передает одну веру и в одном духе. Можете сказать, что писание— тоже, что умозрение в философии и предание—тоже, что там опыт. Но то и другое здесь—не человеческое, а Божие и потому самое верное. Не говорим о писании, предание церковное есть опыт, составившейся под влиянием Духа Божия, дело духовной жизни, длившейся века, жизни, которая вся есть плод Духа Божия. Итак, пусть с умом, жаждущим истины святой, изучают писание и предание, пусть с чувством духовным образуют по этим началам верование свое: что может выйти из того? Тогда будут жить жизнью Божиею, тогда будут становиться «един дух с Господом» (1 Кор. 6, 17); здесь нет места ни спорам, ни сомнениям, как нет места ни разноречиям, ни противоречиям в уме Божием.

В области знаний разума разнообразие и перемена мыслей считается движением к совершенству, стремлением к единству.— Это и естественно. Здесь истина не дана: ее только ищут. Оттого одна система мыслей сменяется другую; приёмы ума, в известное время громкие, забываются в другое. Умы сильные увлекают за собою целую толпу умов слабых, из которых иные, не успевая следовать за быстрым полетом чужих мыслей, вызывают в зрителе улыбку своими падениями. Вот является мыслитель с новыми мыслями и за ним устремляется толпа, забывая того, за кем бегала пред тем с изумленным взором; здания прежнего гения ломаются без пощады, на потеху зевающих; новое здание вызывает и удивления и восторги. Но это также не на долго, до появления другого счастливца природы, в сущности не так счастливого, как это кажется на первый взгляд, потому что и его ждет печальная участь предшественников его. Кажется, область знаний расширяется усилиями даровитых людей. Но достигли ли покоя? Нет. Жажда лучших знаний не утолена. Много новых знаний; а человечество ни на волос не лучше. Что такое—самое восхождение по степеням знания? Горькая насмешка над слабостью ума, тем более оскорбительная, что это восхождение по степеням оказывается явлением частным, явлением в том или другом народе, а не явлением в целом человечестве.—И вот вся философия человеческая, вот все движение мысли к истине! Печальная картина; но ею тешатся, за неимением лучшей.

Не так в области верования святого. Здесь разность мнений вовсе не есть движение к совершенству; напротив составляет отступление от истины Божьей. Здесь истина дана: искать ее не нужно, а нужно только усвоить ее умом и сердцем. Здесь самое малое отступление к произволу есть измена святой вере. Здесь не нужны многие учители: один здесь учитель—Господь Иисус, Сын Божий. О самом Духе Св. сказано: «не от Себя говорить будет, но будет говорить, что услышит, и будущее возвестит вам» (Иоан. 16, 13); т. е. Он будет объяснять не что либо новое, а те же самые истины, которые уже возвещены Христом Иисусом. Так вера истинная—одна. Апостол строго осуждает всякое мнение несогласное с благоговествованием раз навсегда возвещенным. «Но если бы даже мы или Ангел с неба стал благовествовать вам не то, что мы благовествовали вам, да будет анафема» (Гал. 1, 8). Что ж это значит? говорят. Остается повторять одно и то же? Как это скучно, как это недостойно ума человеческого! Напротив, ничего нет достойнее ума человеческого, как сродняться более и более с истиною Божиею. Не так ли? Думают, что легко усвоить себе данную истину Божью? Напрасно. Много надобно времени, много надобно труда, чтобы изучить во всей обширности одну какую либо мысль откровения Божья. «Широка заповедь Твоя зело», — исповедался Давид. Есть степени веры святой: они ни в каком случае не исключают знаний начальных, но чем выше восходят, обогащают душу верующую большим утешением, большею силою воли. Скучно ли это для бессмертного духа? О! в этом счастье его!

После того что могут значить распри в вере? Что значат расколы и ереси? Ересь—явная борьба с истиною откровенною и, следовательно, со своим спасением вечным. «Неверующий уже осужден», — говорит Господь (Иоан. 3, 18). В расколе, в распре об обряде, на первый взгляд, не много опасного. Но не то на деле. Блаж. Иероним говорит: «нет ни одного раскола, который бы не выдумал себе ереси, чтобы уверить, что он совсем отступил от церкви» В самом деле, возьмем русский раскол, раскол для букв. На первый взгляд, это не более, как жалкая бедность смысла.—Но каких дерзостей, каких нечестий против св. веры не говорил Аввакум? И в нынешнею виде своею не оскорбляет ли раскол таинства священства, таинства св. евхаристии? А это уже не произвол в обряде, а произвол в вере. Возьмем раскол Лютера. Казалось, вначале Лютер только отклонился от ошибок, от своего папизма, которых конечно не одобрят не только христианский дух, но и здравый смысл человеческий. Но подняв споры, Лютер сделал шаг, один шаг от веры, но за которым уже последовал необозримый ряд отступлений от св. веры. В озлоблении против высокомерия римского он отказался со всем от суда церкви, поставил на месте его суд разума. После же того, если св. писание каждый в праве объяснять по своему разумению, поверять своим умом: то откровенная вера останется известною только по имени,—на месте ее будет гулять произвол разума. Так это и оказалось в протестантской церкви: произволы за произволами являлись в ней, ересь за ересью, пока в последнее время не дошли до решительного отступления от Христа Господа.—Чем еще опасны расколы? Бл. Августин поучат: «раскольникам ни к чему не служит ни хранение девства, ни дела милостыни. Все эти дела приобретают заслугу в св. церкви: но бесполезны для раскола оттого, что он расторгает единство церкви и святую любовь». «Ничто так не оскорбляет Бога, — поучает св. Златоуст, — как то, если кто производит разделения (в церкви). Хотя бы мы совершили множество добрых дел: подвергнемся осуждению не меньше тех, которые терзали Христа, если будем расторгать целость церкви».

Откуда могут происходить разделения между христианами по делам веры? Св. вера не допускает разделений в вере. Откуда же являются они? Св. апостол пишет: «Умоляю вас, братия, остерегайтесь производящих разделения и соблазны, вопреки учению, которому вы научились, и уклоняйтесь от них; ибо такие [люди] служат не Господу нашему Иисусу Христу, а своему чреву» (Рим. 16, 17. 18). Ап. Иуда говорит об отделяющихся от церкви: «поступающие по своим нечестивым похотям, душевные, не имеющие духа» (Иуд.1, ст. 18. 19). Итак, вот источник ересей и расколов—самоволие, которому хочется жить по похотям нечистых страстей, самоволие гордое, удалившее от себя дух благодати! Какой нечистый источник! Не думаете ли, что найдете другой, более чистый источник? Не трудитесь, не найдете. Апостолы хорошо знали сердце человеческое, видели все тайные изгибы его, как никакой мудрец не в состоянии видеть. Опыты веков подтвердили справедливость суда их о происхождении ересей и расколов. Во все времена все так называвшиеся преобразователи веры заклеймены одною печатью: суть телесные, духа неимущие, Господу не работают, но своему чреву; вместо духа благодатного дышат духом самолюбия гордого, неуступчивого, раздражительного, тщеславного, мстительного и суетного.

Так, братья, будем по наставлению апостола и мыслить в исповедовать одинаково о св. вере, прославляя Отца и Сына и св. Духа. Аминь.

17. Слово в неделю 19. Слово о самовольном учительстве

«Не многие делайтесь учителями, зная, что мы подвергнемся большему осуждению, ибо все мы много согрешаем» (Иак. 3, 1).

Что запрещает этими словами апостол? Звание ли учительства, или самовольное принятие на себя высокого звания? Обратимся за объяснением, прежде всего, к наставлению Господа Иисуса. Спаситель говорит о фарисеях: любят «чтобы люди звали их: учитель! учитель!». И потом, обратясь к народам и ученикам Своим, сказал: «А вы не называйтесь учителями, ибо один у вас Учитель-Христос, все же вы — братья» (Мф. 23, 7. 8). Спаситель не говорит: пусть не будет между вами учителей, но не называйтесь учителями. Без учителей нельзя быть в церкви: если должны в ней учиться истине и благочестию, то должны быть и учители. Св. ап. Павел прямо писал, что «Бог положил в церкви учителей» (1 Кор. 12, 28). Не только показывал он существование в церкви учителей, но говорил, что учители от Бога. Не люди сами по себе придумали в церкви учителей,—учителей церкви поставляет Бог: «Бог положил учителей». Равенство братий по любви и смирению не исключает звания учителей и учеников. Спаситель осуждает в фарисеях самолюбивое величание их званием учителей; их страсть к учительству, самовольно принятому. Тоже самолюбие гонит Он и из общества учеников Своих. «Не называйтесь учителями», — говорит. Не восхищайте себе звания учителя сами по себе, не вызывайтесь учить других, когда не призваны к тому; а когда и призваны, не возноситесь званием, которое принадлежит вам только по дару благости небесной, так как первоначально и существенно «един есть ваш учитель: Христос».

После сего, открывается смысл слов апостола. Фарисейская страсть к учительству прокралась с перешедшими в христианство иудеями и в христианскую церковь. Об этом прямо говорил ап. Павел: «ты, говорит, считаешь себя путеводителем слепых, светом для тех, которые во тьме, наставником невежд» (Рим. 2, 19. 20). Против сей-то беды пишет и апостол Иаков: «не многие делайтесь учителями» (Иак.3,1).

Мы не верно поняли бы мысль апостола, если бы подумали, что апостол не желает видеть великого числа учителей. В церкви христианской как бы ни было велико число способных учителей: оно не может быть излишним. В училище премудрости Божией есть чему учить и учиться; в целую вечность не изучим всего, что открыто Сыном Божиим. Только за грехи людей, только по нежеланию их изучать мысли вечной премудрости, премудрость посылает или не очень великое, или даже весьма малое число способных учителей. О чем же говорит апостол? Истинно-духовные учители, доколе могут скрываются от людей, закрывая смирением и от себя и от других способность к учительству. Когда призывают их к званию учительства: они умоляют с Моисеем: «Господи! пошли другого, кого можешь послать» (Исх. 4, 13); или говорят с Иеремиею: «о, Господи Боже! я не умею говорить, ибо я еще молод» (Иер. 1,6). Так существенное отличие истинных учителей не искать учительства, а уклоняться от него. Потому, если являются «многие учители», если многие спешат торопливо занять или самовольно сами себе ставят кафедру учительства: дело плохое. «Не многие делайтесь учителями»: своевольное искание учительского достоинства — не путь истинных учителей, не путь рабов Божиих; ужели же желают не быть рабами Божиими? Сохрани Бог! Так апостол осуждает самовольное принятие на себя высокого звания учителя.

Усиливая предостережение свое, говорит он: «не многие делайтесь учителями, зная, что мы подвергнемся большему осуждению, ибо все мы много согрешаем».

Побуждение сильное не искать учительства: учитель подлежит более строгому осуждению, чем ученик. «Большее осуждение примет». Апостол говорит не по примеру ораторов, которые включают себя в число слушателей на словах, выключая из них в душе.  Нет, он говорит по искреннему убеждению в том, что кто бы ни был учитель евангелия, он подвергается опасности тяжкого осуждения за свое дело и должен приступать к званию учителя со страхом и трепетом. Если же так думал о себе апостол, что должны думать о себе обыкновенные учители? «Говорю, что думаю и чувствую. Не думаю, чтобы нашлись между священниками многие, которые спасутся, напротив, гораздо более таких, которые погибнут, и это от того, что дело требует великой души», — так говорит св. Златоуст (Беседа 3 на Деян. Апостол.). Учитель должен отвечать не только за себя, но и за учеников своих, с него спросят, не ввел ли он кого учением своим в ошибку и заблуждение? Не сказал ли лишнего? Не опустил ли нужного? Во время ли поспел на помощь? Не проповедал ли себя вместо Христа? Не был ли примером соблазна, вместо того, чтобы быть примером добродетели? Он в сильной опасности тем более, что все мы, сколько бы ни были внимательны к себе, слабы, много грешим. «Если говорим, что не имеем греха: то обманываем сами себя, и истины нет в нас» (1 Иоан. 1, 8).

Если же и те, которые поставлены в учители самим Богом, если и те, которые очищены избирающею благодатью Его и ограждены повиновением закону избрания, должны быть в сильном страхе за себя: как же те, которых не посылал Бог учить, дерзают выставлять из себя наставников церкви? Как они без всякого страха и опасения принимают на себя право, не данное им? Как они до того самонадеянны, до того горды, что вовсе не думают о своей человеческой немощи, о своей склонности к ошибкам, заблуждениям, грехам? Долго ли им бедным до того, что своими нечистотами внесут они порчу в служение учительства? О, почему бы им не помнить, что гордость, облекшая их званием учителей, не обещает им ничего доброго? Удержится ли она от того, чтобы не вступать в споры о своей важности с учителями правимыми волею Божией? Самый темный невежа, но полный гордости, считает себя умником первого сорта и других ставит ни во что. Гордость самозваного учителя в состоянии разделять, а не соединять чад церкви, составлять себе своих учеников, а не руководить учеников Христовых, заводить соблазны, смятения, расколы, ереси к скорби церкви Божией и в оскорбление Господа, столько заботливого о единстве стада своего. Таковы были, таковы всегда будут дела самодельного учителя!

Апостол Иоанн пишет: «Я писал церкви; но любящий первенствовать у них Диотреф не принимает нас. Посему, если я приду, то напомню о делах, которые он делает, понося нас злыми словами, и не довольствуясь тем, и сам не принимает братьев, и запрещает желающим, и изгоняет из церкви» (3 Иоан. 1, 9. 10). Смотрите, каковы подвиги страсти к первенству! Диотреф, о котором не известно, была ли в нем искра здравого понятия о вере и церкви, не принимает Иоанна, любимейшего ученика Христова, зрителя таин Бога Слова, великого пророка о судьбах церкви новой! Диотреф не уважает того, что писал избранный между апостолами, осыпает его укоризнами, выгоняет из церкви учеников его и запрещает другим принимать их. Видите ли, до чего может доходить гордость человеческая? Понимаете ли, какие бессмысленные беспорядки, какие богопротивные дела, какие нелепые нечестия совершает в церкви желание быть первым по собственному счету? Вот что значит гордость, довольная собою! Она не желает быть в зависимости от наставников, определенных Богом, кто бы они ни были!

Не правда ли, что надобно твердо помнить заповедь апостола: «Не многие делайтесь учителями».

Вот оставленные в звании учеников, вместо того, чтобы принимать всякое слово учения, как земля принимает всякую каплю воды, отважно допытываются: так ли говорит учитель? Кстати ли говорит? Не слишком ли строго? Не слишком ли мягко? Зачем о том, а не о другом, говорит? Судите сами, ученики ли это слушают учителя, или судьи его полномочные? Друг мой! Не вступайся не в свое дело; не учи учителя, как ему учить; смотри на себя самого, добрый ли ты ученик? Смотри на твое сердце, каково оно? Добрая ли земля, способная принять семя в глубину, или камень, едва прикрытый землею, или дорога утоптанная, или же и рыхлая земля, но засоренная дурными травами? Вот о чем надобно тебе заботиться! Довольно для тебя труда, если займешься собою, как следует.

Ныне говорят: ты не ребенок, чтобы ходить тебе в шкоду, т. е. в церковь. Кого там слушать? Людей без образования и знания света?…

Но в том-то и беда наша, что мы любим считать себя умными и зрелыми, любим зваться учителем, но не любим быть учениками. Не того ожидает от нас Христос Господь.

Не нравятся учители? Диотрефу не нравился и апостол: но кто был виноват в том? Пусть осмотрятся, не находятся ли в числе Диотрефов? Если, осуждая учителей за незнание, разумеют незнание светских приемов: тогда стоят и ниже Диотрефа, тогда не понимают какое просвещение нужно для учителя церковного. Тогда не окажется ли, что очень немногое понимают, что должен знать ученик?

Ныне много является учителей и много недовольных отцами и учителями церкви! По духу мира, по духу гордости житейской это естественно: там столько же учителей, сколько голов, кое-как мыслящих. За то каких басней, каких лжей не услышите там? Какому нечестию не научитесь, если достанет охота? И это, пожалуй, назовут поступлением вперед, просвещением и расширением ума. Сохрани Бог каждого от такого просвещения: это не просвещение, а омрачение ума. Возможно ли совершенство без помощи Христа? В мире христианском, где только и возможно усовершение, велят изучать истины Божии при руководстве опыта, велят прислушиваться к голосу лучших людей, людей просвещенных и светом слова Божия и светом благодати. Не того же ли требует и здравый смысл, требуя поверки мыслей опытом? И как полагаться на себя, когда знаешь немощь свою? Так в мире христианском немного учителей, зато они все надежные, все знают одну истину, учат одной истине, идут и ведут по одному пути. Какое счастье быть учениками таких учителей!

Пусть так, скажут: но ужели христианство дозволяет только избранным для звания учителей наставлять других? Нет, скажем и мы, следуя апостолу. Апостол учит: «вразумляйте друг друга псалмами, славословием и песнями духовными» (Кол. 3,16). Только, как видите, это вразумления частные и братские, необлеченные правом власти, а внушаемые только любовью. Этими вразумлениями предполагаются другие вразумления, с которыми надобно им сообразоваться, чтобы не быть вразумлениями своеволия.

Почему, говорят, не признают за учителями раскола прав учителей церкви? Странный вопрос! Странный потому что он сам себя разрешает. Если это учители раскола: то вовсе не учители церкви. Иначе церковь была бы и учительницею истины и единства, и учительницею раскола и заблуждения. Иначе церковь была бы и церковь единою и церковью разделенною, приняв в состав свой учителя раскола. Те, которые хотели бы стоять за Диотрефа, стояли бы не за апостола, и наоборот, кто за апостола, тот против Диотрефа. Пусть выбирают одно из двух: Диотрефа или апостола, раскол или церковь. Так говорит здравое размышление!

Почему церковь, отказываясь от учителей раскола, не отказывается от детей раскола, не перестает учить их? Потому что церковь, по высшему определению, обязана учить: Бог поставил в церкви учителей. Пусть люди не хотят слушаться установления Божия: но не может не слушаться его церковь Божия. «Горе мне, аще не благовествую» (1 Кор, 6, 16). Пусть «первенстволюбец Диотреф не приемлет нас», пусть не принимают жалкие слушатели его: это их дела; за свои дела они расплатятся на суде Божием, не мягком для всякого самоволия. Церковь по долгу любви молит, дабы свет небесный просветил сердца, омрачённые гордым самоволием. Она, по долгу звания, увещевает их к раскаянию: придите в себя, говорит, расстаньтесь с гордостью, которая и высших духов претворила в духов тьмы, отверженных Богом. Не свои слова говорим, говорим им слова апостола, что они «поступают по своим нечестивым похотям, отделяясь от единства веры» (Иуд. ст. 18).

Таково учение апостольское об учителях! Аминь!

18. Беседа в неделю 24. Беседа об антихристе

Апостольское учение об антихристе, предлагаемое во 2 послании солунянам весьма важно: оно касается мирового события; им решается загадочное смешение добра со злом в мире. Личность антихриста, имеющего сосредоточить себе зло, действующее ныне по частям, показывает собою значение частных явлений зла, так нередко обманывающих собою многих. При таком значении предмета не дивно, что начиная с первых времен христианства, очень много трудились над уяснением откровенной мысли об антихристе. Не дивно и то, что многие попытки объяснения были неудачны.—С 16 века реформация пустила вход мысли о папе-антихристе; в отечественной церкви с 17 в. распространены самые дикие толки раскольничьи об антихристе.

В предостережение от толков своеволия, рассмотрим не человеческое, а боговдохновенное, учение ап. Павла об антихристе, предложенное во 2 посл. солунянам (гл. 2, 1-17).

Содержание апостольского учения кратко может быть выражено так: апостол предостерегает солунян относительно дня Христова (ст. 1-2); указывает на времена великого дня—на предварительное появление антихриста (3-7); представляет судьбу антихриста и его слуг (8-12); прилагает учение свое к жизни христиан (13-17).

«Молим вас, братия, о пришествии Господа нашего Иисуса Христа и нашем собрании к Нему, не спешить колебаться умом и смущаться ни от духа, ни от слова, ни от послания, как бы нами посланного, будто уже наступает день Христов. Да не обольстит вас никто никак» (ст. 1. 2).

Солуняне в след затем, как приняли евангельское учение о крестном пути ко спасению, подверглись кровавому гонению со стороны язычников (1 Сол. 2, 14). На земле все восстало против них. Им оставалась только вечность. В таком положении желания и надежды их обращены были к небу, они ждали утешения только от Господа Иисуса. Апостол во время пребывания своего у солунян утешал их мыслями о пришествии Христовом, грозном для нечестивых и отрадном для праведных (2 Сол. 2, 5); и в первом своем послании к ним много говорил о том же (1 Сол. 1, 10; 2, 19; 3, 13; 4, 13-17; 5, 1-4. 23).—Но при тяжести скорбей, тяготевших над солунянами, — они стали нетерпеливо ждать пришествия Христова; а иные перетолковывали учение апостола во вред себе и другим; «уже настаёт день», говорили некоторые, переходили с этою вестью из дома в дом, возбуждали волнения и, не занимаясь делами звания, кормились за счет труда других. «Но слышим, что некоторые у вас поступают бесчинно, ничего не делают, а суетятся» (3, 11). И вот апостол успокаивает возмущаемых людьми пустыми.

«Молим вас, братия». Не смотря на несомненность будущего пришествия Христова, заклинаем вас тем же пришествием и всеобщим собранием к Нему. Таково значение здесь слова «молим» И в первом послании к солунянам (4,1) «молим» употреблено в значении усильного прошения, заклинания.

Напрасно некоторые хотели понимать под пришествием Христовым суд над Иерусалимом за кровь Христову. «Приидет прославиться во святых Своих», сказал пред тем апостол (2 Сол. 1 , 10), что очевидно относится к последнему пришествию Христову, и никак не может быть приложено к суду над Иерусалимом. В 1 послании к солунянам он соединяет пришествие Христово с воскресением мертвых (1 Сол. 4, 15. 16). Ясно, что это есть последнее пришествие Господа.

«Молим вас, братия, о пришествии Господа нашего Иисуса Христа и нашем собрании к Нему». Апостол в первом послании своем сказал, что все истинно верующие, как восставшие от мертвых, так и оставшиеся до того времени живыми, все вместе восхищены будут в сретение Господне на облацех на воздусе и с Ним останутся неразлучно (4, 17). Их-то разумеет апостол, когда говорит: «о нашем собрании». Для них такая блаженная судьба—предмет пламенных желаний. И этим-то упрашивает апостол солунян. Побуждение сильное: напоминание о предназначении блаженном.

«Не спешить колебаться умом» — колебаться, как бывает с кораблем во время бури (Лук. 21, 25). Живое, картинное, изображение состояние солунян! Возмущаемые и своими мыслями, и особенно внушениями людей не твердых в вере, солуняне не обуревались и колебались подобно кораблю, так что от робости и неопытности подвергались опасности погибели. Апостол умоляет не волноваться до того, чтобы теряться в уме, от ложных толков, будто уже наступает день Христов, предавая так скоро забвению наставление апостола.

«Не смущаться ни от духа» —не приходить в ужас от духа (Мф. 24, 6). Здесь разумеется ложное учение выдававших себя за вдохновенных людей, так как истинное пророчество не может говорить несогласного с откровением Божиим. Это тот же дух, о котором говорит ап. Иоанн: «не всякому духу верьте, но испытывайте духов, от Бога ли они, потому что много лжепророков появилось в мире» (1 Иоан. 4, 1-3). Св. Тимофею ап. Павел указывает на «духов лести» (1 Тим. 4, 1). Солунян возмущали такие люди, которые говорили, будто им по вдохновению известно, «будто уже наступает день Христов»; возмущали духи обольстители, о которых апостол говорил: «да не обольстит вас никто никак».

«Ни от слова, ни от послания, как бы нами посланного». Обольстители старались подкреплять свою ложь словесным, вымышленным ими, наставлением апостола и даже посланием, которое будто бы писал апостол. В предостережение от такого обмана апостол показывает, как отличать подлинное послание его от подложных (3, 17. 18).

Таким образом апостол, не ослабляя ожидания Судии вселенной, удерживает солунян от доверия толкам суемудрия, будто уже настает день Христов.

«[Ибо день тот не] [придет], доколе не придет прежде отступление и не откроется человек греха, сын погибели» и пр. (ст. 3) апостол дает при сем самим читателям подразумевать слова: день Христов не наступит, пока и пр. подобная умолчания (Лук. 13, 9; Рим. 5,12.)

Что разумеется у апостола под «отступлением»? Ныне легко понять, что напрасно относили это к отступлению от власти римской? Она давно пала без всякого значения для времени антихриста. Но, принимая здесь духовное отступление, мало видеть в нем одно уклонение ума от правых мыслей веры. Отступление по библейскому употреблению означает уклонение от веры и благочестия, иначе нечестие всей души (2 Пар. 29, 19. Иер. 2. 19). И Спаситель говорит о последнем времени: «по умножению беззакония охладеет любовь многих» (Мф. 24,12). Следовательно, напрасно протестанты усиливались частные своеволия папизма возвести в значение отступления последних времен. Принимают это отступление заодно с отступником. Но это значило бы без всякой нужды, по произволу, отступать от буквального значения слова. Сам апостол говорит, что «сын погибели» увлечет за собою неверовавших истине (ст. 10. 11). Следовательно, неверие людей, или что тоже отступление, предполагается предшествующим явлению и обольщениям сына погибели; и отступление относится не к отступнику, а к другим лицам. В послании к Тимофею апостол писал о последнем времени: «в последние дни наступят времена тяжкие. Ибо люди будут самолюбивы, сребролюбивы, горды, надменны, злоречивы, родителям непокорны, неблагодарны, нечестивы, недружелюбны, непримирительны, клеветники, невоздержны, жестоки, не любящие добра, предатели, наглы, напыщенны, более сластолюбивы, нежели боголюбивы, имеющие вид благочестия, силы же его отрекшиеся» (2 Тим. 3, 1. 2.). —Таким образом апостол указывает в будущем времени, во времени пред появлением антихриста, зарождение полного отступления от веры и благочестия, которое к явлению антихриста раскроется в ужасающем размере.

«И откроется человек беззакония». Как о Христе Спасителе говорится, что Он, действующий ныне между верующими и в их сердцах невидимо, некогда явится видимо для суда всеобщего, так и человек греха, ныне незримо действующей в людях грешных, в свое время явится видимо.

Кто этот «человек беззакония»?

Блаж. Августин видит в сыне погибели «не одно какое-либо лицо, но всю область тьмы, борющуюся с истинною церковью Христовою». Подобную мысль принимали некоторые из наших раскольников беспоповцев.

Но вся связь мыслей показывает, что у апостола Павла человек беззакония—лицо неделимое. Он не только «человек беззакония, сын погибели, но он явится в лице Христовом, и будет действовать как лице сильное. Апостол говорит, что этот человек в известное время откроется. Но дух антихристианский действовал уже при апостолах: ап. Павел говорит о врагах креста Христова (Фил. 3, 18 19); ап. Иоанн прямо сказал: «и теперь появилось много антихристов» (1 Иоан. 2, 18). В своем описании сына погибели апостол отличает этого человека погибельного от других погибающих, которых он будет главою (ст. 4. 11).

Не есть ли этот человека беззакония сам диавол? Но апостол называет его человеком; и, следовательно, это не диавол в образе человека и не воплощенный диавол. Ап. Иоанн в откровении своем говорит: «И он сделает то, что всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку их или на чело их, и что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его» (Откр.13, 16. 17). По этому описанию антихрист будет каким-то властителем земным, который в звании царя, будет выдавать законы и управлять людьми.

Последуем за изображением его у св. Павла. Человек беззакония, по изъяснению св. Иринея: «орган, вместилище греха, величайший грешник, какого не было и не может быть подобного» между людьми; иначе раб и творец греха (Прит. 6, 12. Исаия, 55, 71).

Сын погибели—определенный на погибель и виновник погибели многих (Апок. 17, 8. 11).

«Противник» — кому? Последующее показывает, что антихрист будет противиться Богу и всему священному (ст. 4); Спаситель говорит, что он будет выдавать себя за Христа (Мф. 24, 5).

«Превозносящийся выше всего, называемого Богом или святынею». Гордость его будет так велика, что он будет ставить себя выше всякого Бога, верно ли или неверно признаваемого за Бога. «Святынею» то, что считается за предмет священный и чтится благоговейно. Для антихриста ничего не будет священного, кроме его самого. Тайновидец говорит о звере: «и даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно» (Апок. 13, 5).

«Так что в храме Божием сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога». Что это за «храм Божий», где будет гадиться антихрист? Храм Божий, по самому названию, не есть храм глаголемаго бога, а храм Бога истинного. Итак, можно разуметь или храм Иерусалимский, который назывался и был храмом Бога истинного, или общество верующих, так как апостол говорит: «Разве не знаете, что вы храм Божий» (1 Кор. 3, 16), или храм христианский. Но не следует понимать здесь первого, так как апостол знал печальную участь Иерусалимского храма, предсказанную Спасителем, а мы и из истории знаем, что все попытки восстановить этот храм были бесполезною борьбой с решением неба. Да и если бы антихрист воздвиг Иерусалимский храм: это был бы храм антихристов, а не Божий. Если же понимать под храмом Божиим верующих: то в таком случае у апостола слова: «выдавая себя за Бога», были бы напрасным тождесловием; тогда надлежало бы выразить мысль апостола так: будет являться в виде Бога между верующими и будет показываться богом. Одно из двух изречений—лишнее. Да и собрание верующих тогда не было бы храмов Божиим, а сонмищем сатаны. После сего остается разуметь под храмом Божьим храм христианский. Правда, христианский храм нигде в нов. завете не называется храмом Божиим: но он называется церковью Божьей, собранием Божиих людей (1 Кор. 11, 22.), что по смыслу одно и тоже с храмом Божиим (1 Кор. 3, 16). Подтверждением тому, что у апостола под храмом Божиим разумеется освященное здание, служит и то, что по его словам антихрист будет ставить ниже себя всякое «священное». И так антихриста будет садиться в храме христианском как бог, и обольщенные им будут по его требованию покланяться ему, как Богу. Иначе он будет вытеснять из храмов христианских служение Христу Господу и введет поклонение ему антихристу, как Богу. Тайновидец говорит: «И отверз он уста свои для хулы на Бога, чтобы хулить имя Его, и жилище Его, и живущих на небе… И поклонятся ему все живущие на земле, которых имена не написаны в книге жизни у Агнца, закланного от создания мира» (Апок. 13, 6. 8).

Может ли это быть? Ужели такой грубой лжи и нечестия не отвергнут с презрением чтители единого Бога? И когда же? Тогда как верующие будут обогащены опытами времен прошедших, когда познания их о истине могли бы быть и обширнее и чище.

В объяснение этой странности апостол говорит, что антихрист будет выдавать «себя за Бога». Чем же? Знаменьями и чудесами, о которых далее говорить апостол ст. 9. Но так как эти знаменья и чудеса, по словам самого апостола, будут ложные: то все еще остается сомнение: как могут люди—христиане дойти до такого ослепления, что станут покланяться ложному богу? Путь к тому откроет в душах их нечестие сердечное. «Они не приняли любви истины для своего спасения, — говорить апостол, — И за сие пошлет им Бог действие заблуждения, так что они будут верить лжи, да будут осуждены все, не веровавшие истине, но возлюбившие неправду» (ст. 10, 11). Вот психологическое объяснение явления странного и страшного! По благоволению к неправде, по отвращению от истины принимают самую грубую ложь. В известной мере тоже явление оказывается и ныне. Сколько гениев сколько полубогов, создано уже в христианском мире! Не видим ли, до какого странного и страшного самообольщения доходили даровитые люди, под влиянием забывчивой гордости? Не говорим о сильных военачальниках, о великих государях. Вот известный о. Аввакум! Человек, пред взором беспристрастным,—образец самого печального невежества. Как, казалось, такой осязаемый невежда мог казаться себе и другим человеком не пошлым? И однако гордость его была непомерная,—он выставлял себя и учителем непогрешным, провидцем Божиим, таким, пред которым все современное должно падать в прах. Нечестие ума и сердца идет вперёд.

«Не помните ли, что я, еще находясь у вас, говорил вам это?» (ст. 5). Уже и тогда, как апостол устно проповедовал солунянам истины небесные (Деян. гл. 17), он говорить им о втором пришествии Господа и о событиях, которые должны предшествовать ему. Почему говорит о том апостол? Конечно по тому случаю, что какие-нибудь учители иудейские, не расстававшиеся с мечтами о царстве Мессии, сообщили солунянам неправильное толкование пророчества; апостол, проповедник чистой истины, передал солунянам верное наставление о пришествии Христовом. Но, как видно, не все солуняне воспользовались учением апостола.

«И ныне вы знаете, что не допускает открыться ему в свое время» (ст. 6). Удерживающее—то, что сдерживает, что препятствует (Рим. 1, 18. Лук. 4, 42). Что же такое препятствует явиться антихристу? Но словам Феодорита это есть отступление всех язычников от идолопоклонства; тогда только явится антихрист, когда откроется царство Христово; а царство Христово откроется по уничтожению идолопоклонства. Феодорит, очевидно, поставляете в соотношении удерживающее с отступлением; он в этом справедлив, но у апостола показывается отступление от веры, а не отступление от идолопоклонства. Потому надобно, найти другое явление, соответствующее отступлению. Отступление отворяет двери антихристу, удерживающее не пускает его. Итак, удерживающее с характером и свойствами совершенно противоположными отступлению. Там холодность к истине,—здесь должна быть любовь к истине; там нечестие, здесь благочестие живое. Так не трудно было понять солунянам, не трудно понять и на, что препятствием появлению антихриста служит искренняя любовь христиан к чистому евангельскому учению, видная и в опыте. Пока христиане держатся евангельского учения, не взирая на гонения со стороны мира, пока любовь их к Господу жива и плодотворна; это сдерживает власть злодействующего в мире; это не допускает ему усиливаться до того, чтобы открылся человек беззакония. «Когда настало время, Бог послал Сына своего» (Гал. 4, 4): так и для явления антихриста есть свое время. С какого года начнется это время, знает только Бог. Дело христиан твердо помнить, что живое благочестие—твердая защита против антихриста.

«Ибо тайна беззакония уже в действии, только [не совершится] до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь (точию держай ныне дондеже от среды будет» (ст. 7). Тайна беззакония вызывает на мысль «тайну благочестия» (1 Тим. 3, 16). Хотя беззаконие и благочестие противоположны одно другому: но в действии того и другого есть сходство. Тайна благочестия начинается в человеке, в народе, в человечестве с малого, и незримо достигает разных возрастов. Точно так тайна беззакония началась еще во времена апостолов, с людей смешивавших в душе своей светлые христианские мысли, то с оземленившимся иудейством, то с грубым язычеством; это беззаконие непрерывно действует в истории мира, являясь то в том, то в другом виде, и время от времени растет незаметно (1 Тим. 4, 1. 7. 2. Тим. 2, 14. 17. 1 Иоан. 2, 18. 19; 4, 2—4). Не дивно, что люди успехи беззакония считают за прогресс человечества. Рационализм и материализм не принимаются ли за прогресс человечества, тогда как первый есть прогресс гордости духа, а второй—прогресс скотской жизни. Беззаконие не так легко высмотреть, как кажется другим: оно прикрыто своею тайною, обольщающею видимостью добра, истины, пользы. На деле все это только видимость, а не действительность: но легко ли узнать это? Казалось, не трудно понять, что самолюбие и жизнь животная—основные нечестия в человеке и человечестве и потому успехи их—успехи беззакония. Но первое дело—и самолюбие, и жизнь животная—наша собственность: как не защищать их, с сознанием и без сознания? Затем, чего не говорят, чего не делают, чтобы дать полный простор тому и другому? «Тайна беззакония деется» с успехом.

«Пока не будет взят от среды». Эго выражение употребляют о людях и вещах, которые сходят со сцены действия, так что более не выказывают своей силы. «Дабы изъят был из среды вас сделавший такое дело» (1 Кор. 5, 2),—значит: пусть в вашем обществе не будет деятелем соделавший такое беззаконие. «Изыдите из среды их» (Кол. 2, 14),—живя в мире, будьте мертвыми для мира, не участвуйте в его делах нечестивых. И так слова: «пока не будет взят от среды», значат: пока не перестанет обнаруживать свою силу.

О ком же это говорится? Кто этот «держай»? Прежде всего, несомненно, что «удерживающее» и «держай» —не одно и тоже. Апостол ясно и определенно отличает одно от другого, показывая в одном событие, в другом лице. Златоуст и другие понимали под «удерживающим» власть римской империи. Но давно уже очевидно стало, что эта власть не была страшна для антихриста: она пала очень давно, а антихрист против ожиданий давних не явился. Странно понимать под «удерживающим» властителя земного, какого-либо верховного представителя власти и порядка человеческого. Будто человек, кто бы он ни был, и может с успехом противодействовать такому страшному лицу, каков антихрист! Будто представитель всей возможной власти человеческой и может сдерживать того, кто действует заодно с сатаною! Нет, удерживающий антихриста должен быть с силами более, нежели человеческими, должен быть с помощью Божества. Таким образом, остается видеть под удерживающим — Духа утешителя. Это так должно быть и потому, что и удерживающее антихриста—любовь к истине и святости возможна в людях только при действии Св. Духа. Следовательно, как скоро есть любовь святая в людях, то это значит, что в них есть Дух Святый. «Если бы он говорил о Духе, то говорил бы не обинуясь, но ясно», — замечал Златоуст. Напротив он потому и говорит не прямо, что каждому истинному христианину известно, кто противодействует злу в человечестве, кто оживляет грешного человека.—«Разве не знаете, что вы храм Божий, и Дух Божий живет в вас?» (1 Кор. 3, 16), говорит апостол.

Итак, антихрист явится тогда, когда любовь к истине и святости охладеет в людях и грехи людей заставят Духа утешителя предоставить их собственным их силам.

«И тогда откроется беззаконник, которого Господь Иисус убьет духом уст Своих и истребит явлением пришествия Своего» (ст. 8).

Апостол не ограничился тем, чтобы показать солунянам явление страшного антихриста. Любя их, он к утешению их открывает и участь этого страшного врага Божия и человеческого.

«Убьет духом уст Своих». Это предсказал еще пророк Исаия в пророчестве об отрасли Иессеевой: Мессия «и жезлом уст Своих поразит землю, и духом уст(ен) Своих убьет нечестивого» (11, 4). В этом пророчестве дух устен отвечает слову уст. Итак, и у апостола дух устен тоже, что слово Господне. «Дух уст» в значении силы сокрушающей сравнивается с сильнейшею бурею (Иов. 4, 9. Прем. 5, 23; 11, 20). Та же мысль и здесь. Господь Иисус так легко и всецело низложит антихриста, что дунет на него и он исчезнет, иначе скажет слово и его не будет. «Убиет». В апокалипсисе Иоанна говорится, что антихрист живой снизойдет в ад (Апок. 19, 20). Соединяя одно с другим, получаем такую уверенность что антихрист словом Господнем определен будет на погибель неизбежную; и так как он будет человека, а переселение человека с земли в другой мир невозможно без преобразовался организма телесного; то нисшествие антихриста в ад соединено будет с мгновенным изменением тела его, к увеличению его мучений.

«Упразднит» (истребит): отнимет силы для деятельности, с уничтожением порядка дел его (1 Кор. 15, 24. 26. 2 Кор. 3, 7.); иначе прекратит беззаконное преобладание антихриста. Чем же? Явлением пришествия Своего, величием и славою, с какими явится Он для суда над вселенною: так как то будет «явлением славы великого Бога» (Тим. 2, 13), единого могущественного Господа господствующих (1 Тим. 6, 15).

«Того, которого пришествие, по действию сатаны, будет со всякою силою и знамениями и чудесами ложными и со всяким неправедным обольщением погибающих» (ст. 9-й.). Связь с предыдущим такая: упразднит, хотя сила антихриста будет страшная. «Пришествие, по действию сатаны» означает ли только появление, рождение по действу сатаны? Хотя известно, что и в самом рождении существа скрывается зародыш будущих способностей, имеющих развиться в последствии: но если бы одно рождение антихриста совершилось под влиянием сатаны, он был бы человеком беззаконным, но не мог бы назваться человеком беззакония, равносильным самому беззаконию,—в нем могло бы оставаться еще кое что человеческое. Итак, пришествие антихриста по действу сатанину означает всю вообще земную жизнь его, устрояемую под влиянием сатаны. По откровению Иоанна «дал ему (антихристу) дракон (сатана) силу свою и престол свой и великую власть» (Апок. 13, 2). По объяснению Дамаска на, «всякое дело сатаны примет он на себя и вся мощь диавола соединится в нем».

«Будет со всякою силою и знамениями и чудесами ложными». Слова эти иногда бывают в писании синонимическими и только служат оттенками необыкновенного явления. В круге дел антихриста будут дела необыкновенные и разного рода, которые будут казаться чудесами, но это—не истинные чудеса, возможные только для Промыслителя вселенной и Его посланников; это будут ложные чудеса, иначе явления необычайные, которые несправедливо будут считаться чудесами,—каковы были дела Елимы волшебника (Деян. 13, 8. 9) или знамения лжехристов и лжепророков (Мате. 24. 24). Дела антихриста соединены будут «со всякими обольщениями погибающих». Вот объяснения тому, почему необычайные дела антихриста будут знамениями и чудесами. Знание сил природы, очень возможное для ученика сатаны, соединяться в нем и будет со всеми обольщениями, на какие только способен любимый сын сатаны: обманы ловкие и наглые, лесть бессовестная, обещания и угрозы громкие—все будет пущено в ход.

«И за сие пошлет им Бог действие заблуждения, так что они будут верить лжи, да будут осуждены все, не веровавшие истине, но возлюбившие неправду» (11, 12). Дальнейшее объяснения страшного явления! Слушатели антихриста будут люди, которые «любви истины не прияша», люди, не возлюбившие истины, «погибающие», не захотевшие верить истине (ст. 12), открытой Христом Господом (Гал. 5, 7. Рим. 2, 8) и худо известной им из другого источника. Следствием такой холодности к небесной истине будет то, что по Божию попущению они полюбят вместо истины ложь и верить будут обману, примут от всей души вместо истинной ложную религию. «Пошлет им Бог действие заблуждения» —равносильно выражение: предаде их (язычников) Бог в неискусен ум творити неподобная (Рим. 1, 28). Бог никогда не хочет ни того, чтобы грешник обманывался, ни того, чтобы погибал он. Но так, как грешник хочет обманываться: то Бог допускает исполняться воли грешника. За то, что люди благоволили к неправде и не верили истина: откроется над ними суд правды Божией; за то, что не хотели они верить истинным чудесам, поверят они ложным. И как это легко бывает с гордостью человеческою, на ее посрамление! Считают ни почем великие дела Божии;—и падают в страхе пред ловким обманщиком. Не ходят в храм Божий и идут к ворожее.

«Мы же всегда должны благодарить Бога за вас, возлюбленные Господом братия, что Бог от начала чрез освящение Духа и веру истине избрал вас ко спасению. И так братия, будьте постоянны и сохраняйте предания, которым вы научены или словом или посланием нашим. Сам же Господь наш Иисус Христос—да утешит ваши сердца и утвердит вас во всяком слове и деле благом» (ст. 13-17). Так апостол прилагает наставление свое о антихристе к солунянам! Люди, которые условливают собою явление и силу антихриста, показаны вам (ст. 10-12). Таковы ли вы, чтобы смущаться за себя и волноваться мыслью, что настал день Господень? Вовсе нет. За ваше положение надобно благодарить Господа. Вам остается быть только твердыми в учении неба, переданном вам словесно ли или в послании (1 Кор. 15, 3). Помощь небесная для вас готова. С радостью молю Господа о новых  успехах ваших. Так говорит апостол.

Если бы после сего спросили мы себя: не явился ли уже между нами антихрист? Не настал ли день Господний? С твердою уверенностью сказали бы мы: нет. И сказали бы не от себя, а следуя наставлению апостола. По его наставлению, явлению антихриста, должно предшествовать отступление от веры и благочестия и уже за явлением антихриста последует день Господень. А по милости Господа Иисуса в церкви русской искренно любят веру и св. благочестие. В ней благоговейно чтут слово Божие, не дозволяя произволу каждого толковать изречение его по своему. В ней очевидны действия Духа утешителя—различные чудеса и дарования духовные, те действия, при которых невозможно явление антихриста. Пусть некоторые холодны к вере и благочестию; но это плевелы среди пшеницы, а когда же не было плевелов? Пусть люди темные и своевольные блуждают по произволам сердца и не хотят соединиться со св. церковью. Такие были еще и при апостолах, и еще больше их было после того—кафары, новатиане, донатисты и пр. Да приведет их Бог в познание истины! Нам остается, как и солунянам, быть твердыми в вере, преданной нам Богом и возрастать в совершенстве христианском в любви к Богу и братьям.

Да подаст нам сладчайший Спаситель наш силы для преспеяния во всяком деле благом! Аминь.

19. Слово о важности веры для общества в день венчания на царство государя императора 

(имп. Александра Николаевича)

«Сие есть живейшее желание наше,—свет спасительной веры, озаряя умы, укрепляя сердца, да сохраняет и улучшает более и более общественную нравственность,—сей верный залог порядка и счастья». Так говорил благочестивейший государь наш при начале своего царствования! Вера и жизнь по вере — вот основы благоденствия общественного, говорит царь обширнейшего царства. Так ли это на деле? Если размыслим о том: думаем, лучшим образом почтим нынешнее торжество.

Нужно ли говорить, что без Бога мы нищи и мертвы? Могут мечтать о себе, как о начале всякой жизни, научной, художественной, государственной: но мечта остается мечтою, а жизнь в нас не от нас. Счастье наше зависит от выполнения воли Божией. В чем состоит эта воля для нас? В открытых для нас теоретических и практических мыслях.

Так, первое условие благоустройства нашего—хранение святой веры, той, которая открыта для нас небом. Искажать эту веру, оскорблять ее холодностью и небрежением—страшно. Это значило бы оскорблять Бога; это значило бы лишать себя света живительного, не заменимого ничем другим. «Сия же есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа» (Ин. 17, 3). «Верующий в Меня имеет жизнь вечную» (Ин. 6, 47). Так говорить Сын Божий.

Слышно, говорят: «вера—дщерь неба, а мы—земные; нам до неё дела нет, пусть же и она не мешается в наши дела; нам нужны граждане, а не жрецы; деятели общественные могут терпеть веру, как дело не худое, и не столько нужное, чтобы дорожить ею».

Ужели правы эти люди? О! нет и нет. Вера чистая, святая, открытая небом, дорога не только по отношению к вечной жизни, но и к жизни временной. Религия Господа Иисуса, при всей ее возвышенности и духовности, содержит в себе живительные начала для всех отраслей жизни земной, до того, что всякое уклонение от этих начал влечет за собою расстройство жизни.— Сколько ни строили теории общественного строя: все лучшее в них оказывалось собственностью христианства и всякое несогласие с началами христианскими оказывалось ложью вредною или суетою отяготительною для хода дел. Вера чистая, небесная, не мешается насильно в дела обществ земных, она кротка и мирна.—Но худо бывает обществам земным, когда они гонят ее прочь от себя, когда они думают жить без ее услуг. Бедное самолюбие людское! Оно боится за власть свою над людьми, тогда как не только не хотят отнять ее у него, а хотят усилить. Поразительное явление и его пропускают мимо глаз: даже члены разбойничьей шайки для успехов общего дела своего связывают себя клятвою. Так нужна религия для прочности обществ человеческих. Так непрочны все связи общественные без связи религиозной! И это даже тогда, когда у людей религия не самая лучшая, не самая живительная, какова религия христианская. Без внушений веры святой, без христианского благочестия люди служат государству до тех пор, пока государство служит им, иначе они служат вовсе не государству, а себе самим, своим видам личным; юстиция, финансы, торговля, искусства, науки—в услугах лицам и повертываются на все лады и виды по расчетам самолюбия личного. Все беспорядки общества можно уничтожить переменою учреждений, увеличением или уменьшением прав?—Нет, пока деятели плохи, дела всегда будут выходить плохие. А деятелей способных лучших, образует только христианство. Потому лишь легкомыслие забывчивое, или своекорыстие нечестивое могут выставлять св. веру делом неважным для общества. Потому не друзьями общественного блага, а людьми вредными, врагами и злодеями человечества, должны быть признаваемы те, которые оскорбительно говорят об отношении веры к государству. Да сохранит Бог Россию от влияния подобных людей!

Слышно, говорят другие: «веруй, как хочешь, только будь честен; пусть храм и мечеть, синагога и капище стоят одно подле другого; только бы не мешали друг другу и не возмущали общественного порядка; в государстве все веры—под одним уровнем и нет преимущества ни для одной».

Что это такое? Ужели ложь и истина—одно и тоже? Ужели нет разности между чистою истиною и истиною, перемешанною с грезами больной души? Или можно одинаково любить и уважать как истину, так и ложь? Или ложь может быть благодетельна для общества, как благотворна истина? Если так: пусть откажутся от здравого смысла; пусть не выставляют в себе и друзей человечества.—Тот, кто хочет одинаково уважать все верования: уважать и любить только себя, свои летучие мнения, а не человечество, развивающееся по законам данным свыше; он — человек без характера и определённых мыслей; он, по слабости смысла и воли, неспособен ни на какую жертву для добра и человечества, самый пустой и лишний человек в обществе.— «Верь, как хочешь, только будь честен». Легко сказать бессмыслицу, но не легко оправдать ее. Если талмуд говорит еврею,—обманывай и обкрадывай христианина: как же еврей будет честен? Если вера душителя говорит ему,—как можно больше убивай людей: и душитель—полезный член человечества? Если язычество греческое освящает гнусности, истребляющая род человеческий: и питомец его примерный деятель общества? ― Легко сказать: «будь честен»: но на чем основать в душе честность? Будь честен, говорили и языческие философы, а вместе учили и лгать, и обманывать, и красть, и мстить, и отнимать жизнь у себя и детей. Отчего это? От недостаточных религиозных мыслей. Чем чище, чем святее, чем возвышеннее вера: тем лучше являются граждане, тем крепче и счастливее общества человеческие. Так говорит опыт веков! Так говорит здравый смысл! Отделять веру от строя государственного может только борзописец на бумаге, но не отделяет их жизнь народов.

Терпимость вер—умное дело: но она не означаете безразличия в вере. Умная терпимость искренно любит и благовейно чтит веру открытую небом, ревнует о ее целости, радуется успехам ее, открывает все способы для ее славы и отклоняет все препятствия мешающие быту ее. Того требует от нее уважение здравого смысла к истине, уважение сердечное к прекрасному, любовь души к возвышенному и святому. При таком отношении к чистой, святой, небесной вере, умная терпимость дает место и мнениям человеческим, иначе верам, смешанным с ложью,— дает место по снисхождению к слабостям человеческим. Она знает цену им и отнюдь не ставит их в уровень с верою небесною: но терпит их по любви к слабому человечеству. Оставьте расти и куколь и пшеницу до жатвы, сказал Господь наш. Послушное голосу его общество христианское так и поступает: не теснит, не гонит, не преследует, заблуждающихся.—Оно не опускает случая с любовью указывать им на их ошибки, предлагает свободе выбирать лучшее и если не слушаются, не берется за меры принуждения. Такова истинная, святая, умная терпимость вер! При такой терпимости небо благословляет общество благословеньями земли и неба,

Фанатизм вредит для обществ человеческих? Это правда: но он столько же несовместим с чистою любовью в св. вере, сколько близок к душе индифферентиста (равнодушного, безразличного к вопросам знания, морали, общественной жизни – от ред.). То и другое известно из опыта.—Вспомните, как проповедовавшие о равенстве общем, в угоду своей воли рубили несогласным с ними головы на эшафотах, гласили просвещение, оскверняли храмы Божьи, лили потоки крови человеческой. Молитвами рабов своих да избавит Господь Россию от страшных людей, каковы фанатики—индифферентисты!

Неправильное направление деятельности народа, его желаний, забот, трудов или как говорят, неправильное развитье стихий народной жизни—вот причина пагубы для народов и государств! Общество или государство в своем составе—тоже, что человек. Как в человеке есть видимое и невидимое, телесное и духовное: так в жизни государственной есть своя духовная и вещественная сторона. В человеке дух знает Бога, благоговеет пред Ним, стремится исполнять волю Его, готовится к вечности; а тело просить пищи, одежды, жилища, покойного жития и пр. В государстве духовную сторону составляет св. вера с ее учреждениями, а вещественная сторона его—все приемы видимой жизни,—земледелие, промыслы, торговля и пр. Закон нормального развития жизни в человеке и народе требует, чтобы каждая сторона жизни развивалась по ее требованиям и относительному значению. Человек становится животным, когда живёт только животною жизнью; он тогда теряет значение человека и губит себя. Точно тоже бывает с государством,—и оно расстраивается и гибнет от преобладания вещественного над духовным.

Пусть в каком либо государстве, в глазах народа, составляется предприятие за предприятием, и все в видах благоустроения одного внешнего быта,—являются планы за планами, книги за книгами то о земледелия, то о путях сообщения, то о мануфактурах и торговли и пр. Равно в обществе только и будет речей, что о том же вещественном быте, как будто кроме жизни проходящей ничего нет для человека более, и помимо земного нечего ему желать и ожидать. Пусть к тому же все порядки семейной и гражданской жизни не напоминают ни о чем духовном, напротив бросают тень на светлый лик св. веры, колеблют любовь к святому, охлаждают сердце для всего высокого, мертвят дух. Что тогда произойдет в народе и государстве? Тоже что в человеке, когда он питает и греет только животную жизнь свою, извращение и расстройство жизни, пагуба; народ мало по малу превратится в труп смрадный и отвратительный,—и люди и небо отвернутся от него. Вещественное, какую бы красивую форму ни давали ему, без силы и духа рассыпается; оно держится только незримыми началами жизни.—Когда погасает в народе дух веры: народ становится непотребным пред лицом Божиим и отвергается Богом; а отверженному Богом чего ждать кроме погибели? И все это оттого, что неправильно стали развивать стихии народной жизни, забыв, что в человеке и народе, кроме тела, есть дух.

«Бога бойся и заповеди Его храни, яко сие всяк человек» (Еккл. 12, 18), сказал древний мудрец. И никакая мудрость не отыскала и не может отыскать другой нормальной жизни для человека и народа. Отказаться человеку от данных ему законов вечных— тоже, что отказаться от жизни или уверять себя, что бытие—мечта. В бреду горячки, как и в бреду страстей, это бывает: но кто же горячку назовет желаемым состоянием? Человек, как и государство, живет лишь тогда, когда благоговеет всею жизнью пред Господом.

Так благочестие искреннее, живое, христианское—твердая и незаменимая опора государству. Оно смиряет в нас все движения самолюбия—страсти к корысти, к власти, к наслаждениям,—эти источники всех безчиний н бед людских, этих разрушителей государственного строя. Любовь христианская всемощна: на какие жертвы не готова она для других? Кто нас разлучит с любовью Божией? — говорит она. Благоговейная пред Богом, она служит отчизне с усердием полным и намерениями бескорыстными, приносит в жертву все свое. Законы государственные для нее не тяжесть: она для Господа своего совершает более, чем требует закон. Ни обиды людей, ни низость звания, ни тяжесть трудов не ослабляют ее энергии для добра.—Если вера Христова владеет сердцами людей: то и при несовершенстве гражданских учреждений в обществе обитает правда и с правдою покой общий,—каждый заботится о другом и уменьшаются нужды общие; со временем же несовершенные учреждения гражданские преобразуются советом любви бескорыстной.—Такова любовь христианская!

Будем молиться, чтобы Господь всем участвующим в правлении отечественным кораблём даровал и очи видеть, и твердость миновать подводные камни на пути его плавания. Будем молиться, да во всех нас выполняется желание помазанника Божия—хранить основы государственного строя, во славу Божию. Аминь.

20. Слово в день Воздвижения Креста Господня: об утешениях при кресте

Нет человека на земле, который не хотел бы владеть благом услаждающим все горести души. А как много скорбей на земле! Они неизбежны здесь ни для кого. Где найти защиту против скорбей времени? Путешествуют по морям и суше, тратят труды н издержки, стараясь найти желаемое счастье. И как часто концом всех трудов бывает одно крушение духа! Где же течет светлая и чистая струя счастья для души нашей? Нигде более, как при подножии креста Христова.

― Тяжело терпеть потерю богатства, добытого трудом, особенно если не находят потом помощи в вопиющей нужде и у тех, которые могли бы помочь. Но лишаясь утешения человеческого не находят ли утешения у подножья креста Христова? Кого видим мы на кресте? Видим Господа нашего, Который служа спасению людей, не  имел где главы приклонить, с Которого нечестивые сняли последнюю одежду и оставили нагим, Которого в жажде поили желчью и уксусом. Для чего терпел Он все это? С тем, чтобы доставить в вечности покой и довольство тем, которые терпеливо переносят нищету, голод и жажду. «Он, будучи богат, обнищал ради вас, дабы вы обогатились Его нищетою» (2 Кор. 8, 9). Помните эту благодать великую и утешайтесь в нищете своей все нищие Божьи. Вы лишены временного и тленного богатства: а на кресте возвращается вам вечное богатство. Вас не окружают почет и довольство, которыми окружает богатство: но вас окружает честь земной участи Господа вашего. Вы не блистаете среди знати земной: но вступили на дорогу знати небесной. О! благословляйте Господа за долю свою.

― Тяжело переносить клеветы и незаслуженно терять доброе имя. Это несчастье тяжелее потери богатства. Но кто терпел такие поношения, какие терпел Господь наш? Он Господь славы—на кресте позорном? небесная святость распята среди злодеев. «Кто обличить меня во грехе?», — смело говорит Он врагам своим и за земную, человеческую жизнь свою. И однако, вот Он обесчещен, обесславлен, оставлен землею и небом. О! как тяжелы скорби бесславия Его! Что значит пред этим бесславием взносимое на меня грешного бесславие? Грешнику разве прилична слава? Не бесславие ли—законная доля его? Пусты, несправедливы люди приписывая мне грех, которого по милости Божьей не имею я: но сколько других грехов на мне! Сколько нечестий и беззаконий, которых не видят люди, и видит Бог мой! Так крест Христов—учитель и утешитель мой. Он говорить мне о моих беззаконниях, за которые распялся Господь мой и велит смириться волнующейся гордости мой. Он говорит мне о славе, в которую взошел со креста невинно страдавший Господь и утешает меня надеждою, что и меня ошибкой поносимого не забудет Господь во царствии Своем. Апостол Христов учит нас: «так как вы участвуете в Христовых страданиях, радуйтесь… Если за имя Христово злословят вас: то вы блаженны; ибо Дух славы, Дух Божий, на вас почивает» (1 Петр. 4, 13. 14). Пусть другие незаслуженно пользуются славою, а тебе достается в удел темная неизвестность: не ревнуй успевающему здесь в пути своем, не завидуй творящему законопреступление (Псал. 36, 7). Он спеет среди радостей для вечного страдания, а ты спеешь среди скорбей для вечного блаженства.

― Как не страдать, если тело покрыто ранами жгучими, или организм совсем расстроен, от неправильного ли обращения крови, или от другой какой причины? Страдание тяжелее становится, когда искусство врача напрасно истощается в средствах прекратить страдания больного. Где же найти облегчения страдальцу? В участии друзей? Если друзья не умные будут развлекать больного пустыми разговорами: это не облегчение больному, а новая тяжесть на совесть его. Другое дело, если укажут ему на крест Христов. Да, страдание распятья—самое страшное страдание и как же переносит его Христос Иисус? Молча, ни словом, ни движением не обнаруживая какой либо нетерпеливости. После того вам ли, грешным рабам Его, быть нетерпеливыми в своей болезни? Господь терпит муки за наши грехи: а наша болезнь—не плод ли грехов наших? Он страдает для того, чтобы в свое время «преобразить тело смирения нашего» и облечь его в славное бессмертие (Фил. 3, 21). Пусть же гниет грешное тело наше: нам дано будет тело лучшее, тонкое, светлое, облеченное красотою небесною, лишь бы мы очистились здесь от грехов покаянием. «Верно слово, — говорит нам с полною уверенностью апостол Божий, — верно слово: если с Ним умерли, то с Ним и оживем. Ежели терпим, то будем и царствовать с Ним» (2 Тим. 2, И. 12). Болезнь телесная, переносимая в виду креста Христова, очищает тело от порчей, внесенных в организм грехом, очищает душу от движений самолюбия и молитвою низводит в нас крепость небесную.

― Тяжела потеря близких сердцу, отнимаемых у нас смертью. Потеря супруга или супруга, потеря детей милых, потеря отца или матери, сестры или брата невольно исторгает горькие слезы. Не утешают в этой потере ни богатства, ни чести, а еще более увеличивают горечь ее, выставляя бессилие всего земного. Где помощь этой скорби? Безотрадна скорбь язычника на гробе близких сердцу его:—он теряет их навсегда. При кресте Спасителя скорбь о смерти растворяется сладкою надеждою на жизнь бессмертную. «Христос воскрес из мертвых, первенец из умерших» (1 Кор. 15, 20). Жив начальник наш, наша глава, с Ним живы и все подчиненные Его, все члены тела Его. Не скорбите об умерших, говорит нам апостол: «если мы знаем, что Иисус умер и воскрес, то также и умерших во Иисусе Бог приведет с Ним» (1 Сол. 4, 13. 14); мы соединены на веки с теми, которых смерть разлучила с нами на время. Грех ввел в мир смерть. Христос, удовлетворивший за грех правде и ниспославши дух жизни, ввел в мир жизнь.—Не все мы умеем пользоваться здесь жизнью Христовою; тоже могло быть и с отошедшими от нас. Итак, нам остается молиться пред крестною жертвою за отошедших от нас, да покроет она собою грехи их. Так говорит нам крест Христов!

―Тяжки, очень тяжки, для души—муки пробудившейся совести. Взор на необозримые заблуждения ума, на необъятно великие преступления пред святостью Божиею отзывается в сердце тягостью, подавляющею грешника. Пока спит совесть,—грешник покоен, но чем долее сонь ее, тем мучительнее пробуждение ее. Тогда всякая неудача в жизни, всякое падение легкое кажутся стрелами гнева Божия. Куда деваться? Где найти покой? Каяться в грехах? Но что значит наше покаяние пред винами нашими? Беспредельная правда оскорблена; а последствия грехов разве в нашей власти? Будем ли приносить жертвы за грехи, милостыню, дары храмам Божиим? Но все доброе—постоянный долг наш, а прежние долги остаются не оплатными. Где же покой для угрызений совести? На кресте Спасителя и нигде более. Только взор веры на распятого Сына Божия возвращает душу от безнадёжного уныния к спасительному покою. Крест Иисусов, говорит вера душе, вот жертвенник очищения всемирного. «Если бы кто согрешил, — учит апостол, — то мы имеем ходатая пред Отцом, Иисуса Христа, праведника. Он есть умилостивление за грехи наши и не только за наши, но и за грехи всего мира» (1 Иоан. 2,1. 2). Так беды жизни и разрушительные явления природы более не страшат собою грешника, не кажутся казнями мстительной правды Божией: правда Божия примирена с нами на кресте. Пред крестом душа кающегося восклицает: «помяни меня, Господи: когда приидешь в Царствие Твое!»—и слышит со креста сладкий глас сладчайшего Иисуса: «истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю» (Лук. 23, 42. 43).

Внутренние скорби не оканчиваются скорбями покаяния. По временам самые твердые последователи Христовы, забывая сладость правды распятого Иисуса, приходят в неизъяснимое уныние, искушения, задерживающие совершенствование духовное, ослабление жара ревности о благочестии поставляют их иногда в такое состояние, что они чувствуют себя как бы оставленными небом, без сил, без помощи, отверженными от лица Божия; воды скорбей до того умножаются в душе их, что как бы готовы поглотить их, И здесь-то особенно взор веры на распятого Господа исполняет утешением скорбные сердца. Надежды, возбуждаемые этим взором, прочны и безграничны. Отец небесный дал нам Сына Своего: чего же после того не даст Он нам? Сын Божий испытал немощи наши: как же не поспешит Он со своею благостью подкрепить нас в оставшихся для нас скорбях? Испытанный во всем, за исключением греха, Он с любовью принимает участие в наших страданиях (Евр. 4, 15) и если оставляет на время нас одних, но с тем только, чтобы живее чувствовали мы свое бессилие и искреннее звали Его на помощь. Он Сын Божий, столько же мудрый и благой, сколько и мощный: придет время и Он подаст помощь,—не устоят против Его силы никакие силы ада, никакие искушения греха.

Так для всякой скорби нашей утешение прочное, утешение сладкое—в кресте Христовом. «Поклоняемся страстям Твоим, Христе и славим славное Твое воскресение». Аминь.

21. Слово по освящении храма: «В дом Господень пойдем» (Пс.121,1)

(Храм в Рыхловской пустыне)

«В дом Господень пойдем» (Псал. 121, 1).

Помяни, Господи, любовь рабов Твоих к славе имени Твоего, создавших и воссоздавших храм Твой! Люди не всегда внимательны к услугам или же скоро забывают их. Благость вечная! и лепта брошенная в храм Твой замечается Тобою и бури времен не заглаждают в Твоих мыслях ни одной жертвы принесенной Тебе. Твердо верим, что дом Господний давно построенный и ныне вновь украшенный и в вечности будет ходатаем за рабов Твоих. Тебе подобает слава, а для нас слава Твоя—блаженство.

Собравшиеся в храм сей! довольно ли мы чувствуем цену храма Божия? «Возвеселихся о рекшем мне: в дом Господень пойдем», говорил царь и пророк Давид. Чувствует ли радость сердце наше, братия, когда зовут нас в дом Господний?

В дом Господень пойдем. Храм Божий—храм учения и просвещения. И какого учения? Не человеческого, столько обманчивого, а учения Божия. Как высоко ценил учение Божие лучший человек! Оно мне дороже золота, — говорит он, — оно слаще всякого сота устам моим.—Нигде нет такой пищи для всех высоких потребностей души нашей, как в слове Божием. Здесь врачевство для всех болезней души нашей; а как их много у нас! Здесь решение на все сомнения пытливого ума. Здесь утешение для всех скорбей бедного сердца.—Как же жалки люди, невнимательные к слову Божию, предлагаемому в храме! Жадно пьют гнилую воду книг людских и пренебрегают водою свежею, живительною, дающею вечную жизнь. Платят деньги и деньги дорогие за изделия нечистых сердец; а церковь предлагает небесное учение даром и ее не хотят слушать. Сколько есть не умеющих читать! Сколько умеющих читать, но не умеющих понимать! И для всех в храме готовы услуги, лишь приходи и слушай. Здесь истина и правда говорит открыто, не взирая на лица, хотя и не касаются ни чьей личности по личным капризам. Здесь слушают истину пред лицем Божиим и каждый сам, по голосу строгой правды, поверяет состояние души своей. Никакая школа, никакая кафедра, не имеет такого права на вниманье к себе, какое принадлежит храму Божию. И как благотворны слова храма Божья! В церковь, — говорит св. Златоуст, — влетает коршун и вылетает голубь, входить волк, а выходить агнец. Безумные страсти утихают, больные пороками исцеляются, когда слушают церковные поучения о вечности и о назначении нашем, о том, для чего мы созданы, куда идем и что ожидает нас за гробом.

«В дом Господень пойдем». Дом Господень—дом хвалы и славословий Господу. «Позна вол стяжавшего его и осел ясли господина своего: Израиль же Мене не позна».—Так жаловался Господь на неблагодарных иудеев. Христиане! Мы более были бы преступны, если бы и к нам относилась эта жалоба. Далеко более оказано нам благодеяний, чем Израилю. Отец небесный послал к нам не пророков, а Единородного Сына Своего. По ходатайству Сына Он послал нам и Духа благодати. За тем не говорим о том, что все, чем пользуемся мы в земном быту, здоровье, воздух, пища, платье, дом, дети, друзья, все подается нам Отцем небесным.—Как же не пойдем мы в дом Господний воздать хвалы и благодарения за необозримые милости Божьи в нам?

«В дом Господень пойдем». Дом Господний—дом прошений и молитв, возносимых Господу. Кто скажет, что ему не о чем просить Господа? Мы и нищи и слепы и наги. Если же так: не странно ли, что мало посещают дом молитвы? В храме Божьем совершается такая молитва, какой нет и не может быть ни в каком другом месте. Здесь возносится бескровная жертва Сына Божия, повторяется крестная молитва Его пред Отцем небесным за людей преступных. «Сие творите в мое воспоминание»,- заповедал Он сам и в исполнение волн Его повторяется жертвоприношение Его за людей. Поспеши же присоединить твое Имя к именам, воспоминаемым при возношении сей величайшей жертвы. Вера в крестную жертву Сына Божия творит чудеса. Христиане первых времен, христиане—предки наши дорожили тем, чтобы имена их были поминаемы во время святой литургии.

«В дом Господень пойдем». В храме Божием все вызывает на молитву и хвалу. Здесь лики святых Божиих, дышащих и одушевляющих благоговением небесным. Здесь общество подобных нам; но на их лицах и в их очах то восторги хвалы Богу, то умиление сердца кающегося.—Здесь все, на что смотрит око, все, чем может поражаться слух, располагает к благоговению и молитве. «В храме стояще, на небеси стояти мним». Дивно ли, если и тот, кто приходит в храм холодным и рассеянным, невольно поражается чувством умиления при взгляде на красоту Господню и на благоговейно молящихся, при слышании молитв церковных, простых и поразительных.

Странно, а говорит иной: я помолюсь и дома, и не идет в храм. Брат мой! предоставляю твоей совести поверять, сколько ты молишься дома, развлекаемый шумом мыслей и дел суеты земной.— Но подумал ли ты, что одно пренебрежените твое к дому бескровной жертвы Сына Божия, одно предпочтение простого дома дому Господнему—уже грех нелегкий? Что такое храм Божий? Святилище, из которого Бог, Отец щедрот, проливает токи благодати, святилище освященное благодаттю. Как же пренебрегаешь ты домом благодати? В доме молитвы многих молитва двух или трех искренно молящихся низводит благодать и на всех собравшихся в храме. Господь сказал: «где два или три собраны во имя Мое, там и Я среди них».—Слово Его непреложно.—Будь же добр к себе самому,—не лишай себя благодати храма. Будь осторожен: не забывай заповеди апостольской. Апостол предписал: «единодушно едиными устами славьте Бога и Отца Господа нашего Иисуса Христа» (Рим. 15, 16).

«В дом Господень пойдем». —Тот, кто понимает высокие преимущества дома Господнего, кто светлым взором духа смотрел на отношения свои к Богу, как любил дом Господний! Он желал не только часто посещать дом Господний; Он желал жить в доме Господнем во всю жизнь свою. «Одного просил я у Господа, того только ищу, чтобы пребывать мне в доме Господнем во все дни жизни моей» (Псал. 26, 4); так говорил царь Давид. После того понятно, что счастливы вы, братия обители пустынной: вы каждый день славите Господа в Его доме; с радостью каждый из вас можеть повторять с Давидом: «благо мне прилеплятеся Богови, паче неже жити в селениих грешничих». Но Господь снисходителен и к живущим в миру. Житейским заботам предоставил Он шесть дней в неделю и оставил для Себя самого только один день.—Страшитесь же быть непризнательными и наглыми пред милостивым. Не отнимайте у Господа недельного дня. Идите в дом Господень служить Всеблагому в день сеемый. Пусть, по крайней мере, один день будет памятником того, что вы дети не дурные пред Отцем небесным. С скорбью говорю вам, что, занимаясь работами в воскресный день, вы только собираете гнев Божий на свои головы: рано или поздно правда Божия откроется в грозном виде и взыщет свое с вас. Берегитесь похищать собственность Божию и если касались ее, покайтесь.

Отчего не любят ходить в дом Божий? Оттого, что не любят Господа Бога, а любят грехи. Любя Бога, нельзя не любить дома Божия. Точно так любя все, кроме Бога, естественно быть холодным к дому Божию. Для одного деньги стали идолом сердца: как же ему служить двум богам? У другого вся душа занята предметами другой страсти, так что в ней нет и места для Бога и служения Ему. Что делает страсть с душою? Предмет страсти— преступный: но душе хочется наслаждаться любимым предметом,— он ей дорог. Потому избегает она того, что пробуждает укор за преступное наслаждение. Поелику же совесть всего скорее пробуждается в храме Божием, где так многое будит душу от сна преступного: то душа, полюбившая грех, всячески уклоняется от храма и богослужения его, а для облегчения своего придумывает разные предлоги к уклонению. С усилением греха, в душе нерасположение к дому Божию доходит даже до дикой ненависти к храму и его богослужению. О! Боже мой! дай нам видеть глубины преступного сердца нашего.

Други мои! долго ли нам остается на земле ходить в дом Господний? Как уже много времени потеряно нами! Будем дорожить оставшимся, будем ходить в дом Божий, как можно чаще, будем пользоваться благодеяниями храма, к временному и вечному счастью нашему. Аминь.

22. Слово в неделю 26 (Уменье жить. «Итак, смотрите, поступайте осторожно, не как неразумные, но как мудрые» (Еф. 5, 15))

Не заповедуется ли нам (апостолом Павлом) то уменье жить на свете, которое извлекает выгоды для земной жизни из всего, с чем встречается,—из людей, из обстоятельств, из вещей? Много ума требуется и для того, чтобы угадывать и выбирать, что может быть полезно для нашей временной личности, чем и когда можно отклонить от себя опасности для чести, для кармана, для самолюбия. Да, много задают подобной работы прекрасному дару Божию. Но стоит ли выгода трудов? Достойна ли работа дара Божия?… Нет, апостол не низводит высокого учения своего в низкий круг жизни. «Поступайте как чада света», говорить он (Еф. 5, 8). Иначе—поступайте, как просвещенные благодатью Божьею, которая дается для приобретения вечной жизни. «Не имейте общения с делами тьмы» (Еф. 5, 10). Не допускайте греха ни до желания, ни до мысли: «плотская мудрость», мудрость заботливая только о покое плоти—«смерть, а мудрость духовная жизнь и мир» (Рим. 8, 6).

Так апостол требует осмотрительности в жизни духовной, в делах душевного спасения. Здесь нужно, по его суду, уменье жить. Если бы внутри нас не возникало так много влечений, чувств, мыслей, в сущности не согласных с волею Божией; если бы и около нас не было ничего враждебного или опасного душевному спасению: конечно, тогда не много нужно было бы надзирать за собою. «Посылаю вас как овец в средину волков; будьте мудры как змеи, и просты как голуби» (Лук. 10, 9). Так говорит Спаситель апостолам. Да, чем дороже блага, которые могут быть отняты у нас злыми встречами; чем важнее всего временного вечная душа, которой могут нанести вред те или другие случаи, или принести пользу те или другие меры, тем более нужна нам духовная осмотрительность.

Мудрость духовная умеет находить средства для отклонения опасностей духовных и выбирает лучшие пособия для успеха в добре. Значит ли это, что она когда-либо, для целей прекрасных, может допустить средства бесчестные и оскорбительные для чистой совести, каковы ложь и обман? О, нет, никогда. Жизнь христианина, по всем отношениям, должна быть чистая и свята. Для цели высокой, святой, христианин пожертвует жизнью, но не позволит себе ни лжи, ни обмана и ничего подобного. Отец лжи—диавол. Как же ставить себя под влияние такого страшного отца? Путями ада не попадешь в рай. «Не прельщайтесь, Бога не обманете» (Гал. 6, 7). Мирское благоразумие неразборчиво в средствах: но духовная мудрость—другое дело. И опыты показали, что незаконные средства, употреблявшиеся для дела святого, доставляли такой же успех делу святому, какой доставляют делам житейским, ― призрачный и временный, которого конец—стыд и позор. Таковы были успехи деятельности иезуитов в Китае и в других местах! Мудрость духовная располагает только средствами чистыми и святыми.

Духовная мудрость не предлагает младенцу той пищи, которая питательна для возрастного и вредна для дитяти; она назначает занятия, сообразуясь с силами. Пылкая юность нипочем считает идти навстречу опасностям и берет на себя тяжелые подвиги. Но опытная мудрость говорит ей: не спеши выпускать из души жар, путь долог, и не надейся на свои силы, они обманчивы; иди тише и дальше уйдешь. Неопытность, сколько горячая в начальных подвигах, столько же бывает малодушна при встрече с искушением, с временным охлаждением души. «Что мне делать, отец,—одолела меня беспечность?» Так жаловался один авве. Старец отвечал: «это—болезнь душевная. Для больных глазами, когда болезнь сильна, и малый свет кажется резким. Так и малодушные тотчас смущаются и малою беспечностью, и думают, что они уже крайне беспечны, тогда как крепкие духом более радуются в искушениях» (Луг духовный, гл. 163). Опытная мудрость знает, какие лекарства нужны для какой душевной болезни и какие питательные средства прибавляют силу организму в том или другом состоянии его. «Каждому предприятию, — говорит св. Василий Великий, должно предшествовать рассуждение; без него и то, что кажется добрым, обратится в грех, если делается не в свое время или без сохранения меры». Да, и в духовных вещах всему свое время и своя мера. Как земледелец испытывает почву земли и замечает время, чтобы не бросать семян понапрасну; как хозяин дома осматривается кругом, чтобы выбрать случаи и способы устроить свое хозяйство лучшим образом: так христианин пользуется временем и способами для умножения духовного богатства своего.

Против уклонений мысли от истины, духовная мудрость употребляет поучение в законе Божием и поверку себе самому. «Священные писания, — говорит апостол, — могут умудрить нас во спасение, при вере во Христа Иисуса» (2 Тим. 3, 5).

Против ослаблений воли нужно возобновлять в себе решимость воли жить для одного добра. «Напоминаю тебе, чтобы ты разжигал дар Божий, — говорит апостол ученику своему Тимофею (2 Тим. 1, 6). «Трезвитесь, бодрствуйте», — пишет ап. Иаков (Иак. 5, 8). Бодрствование—необходимое средство для преспеяния в жизни духовной. Оно зорко смотрит за желаниями, так часто несогласными с законом, за воображением и внутренними ощущениями, нередко — вмешивающими нечистое в дела чистые; оно же не уступает шагу пред нападениями греха (1 Кор. 16, 13).

Стремления чувственности нашей незаметно наклоняют душу нашу к нечистоте. Похоть плоти нипочем для мира; но не так понимают ее люди духа Божия (1 Иоан. 2, 16). Потому христианская мудрость велит обуздывать чувства и чувственные влечения, налагает на тело воздержание. Иов говорит: «я положил завет с очами моими, чтобы и не думать о деве».

Христианская мудрость рассуждает о лицах и вещах по их существенной стоимости, не обольщаясь наружностью их. Как ни красива наружность, она не существенность, потому и обманчива: вместо радости—приносит горе. Сообразно с тем, мудрость располагает и своими отношениями к вещам и людям.

Мудрец Божий говорит: «Общающийся с мудрыми будет мудр, а кто дружит с глупыми, развратится» (Прит. 13, 20). Связи с другими могут доставлять нам много приятного и полезного: но могут быть и вредными. Наш образ мыслей, и наши правила жизни могут получать одностороннее направление, если мы останемся только с самими собою и не слышим советов и рассуждений опытности. Умный и искрений друг может предостеречь нас от многих ошибок, навести нас на лучшие мысли и усилить любовь к добру. Потому «мудрый слушает советы» (Прит. 12, 15). Только надобно быть осмотрительным в выборе товарищей и друзей. Не бывает ли, что приятная наружность, прекрасный дар слова, образованный ум завлекают в сообщество с человеком души самой испорченной? Вступив в связь с ним, незаметно принимают от него его легкомыслие, его глупости и пороки. Блаж. Августин, оплакивая несчастья своей молодости, исповедовался: «я блуждал в такой слепоте, что стыдился не иметь столько же бесстыдства, сколько было его у товарищей; я становился день от дня порочнее, чтобы за честность не прослыть у них бесчестным. Боже мой! Ты видел, с каким наслаждением шатался я по улицам Вавилона и как утешался я, валяясь в грязи, как будто в бальзаме. Отчего это? О, враждебное дружество! ты столько развращаешь сердца молодых людей, что они не для своей выгоды и не с тем, чтобы сделать другому вред, а без намерения, для одной шутки, делают зло. Ах! бывало только скажут: пойдем с нами, сделаем то и это,—и я стыдился не предаваться всем глупостям».

Апостол говорит: «умейте пользоваться временем, потому что дни злы» (Еф. 5, 16). Когда писал это апостол, христиане много страдали за свою веру, терпели насмешки, презрение, ненависть, темницу, казни и среди таких бед были в опасности изменить св. вере, признать ложь идольскую за правду. В наше время не грозят нам темницею и мечем за веру нашу. Но не грозят ли убеждениям христианским свои опасности? Нет ли между нами людей, которые не скромнее язычника и иудея, отзываются о св. вере и благочестии? Нет ли людей, которые, называя себя передовыми людьми, смеются над всем святым, хотя и не могут дать себе отчета в словах своих? Нет ли людей, которые высокое имя свободы принимают за одно с жизнью разгульною, и жизнь, по влечениям грязной, скотской чувственности, готовы выдавать за жизнь нормальную? За одно с этими людьми подвизается обыкновенная для многих неприязненность ко всему святому. И вот клеймят самыми позорными именами как учреждения благочестия, так и каждого, кто сходит с путей порочной жизни на путь благочестия. Неправда ли, надобно иметь довольно ума, чтобы защитить лучшие убеждения и пред самим собою и пред другими? Надобно иметь довольно твердости духа, чтобы оставаться на стороне истины и святости, а не на стороне лжи. Из стыда или боязни отказываться от истины и изменять благочестию низко и преступно. Для покоя временного, для корыстей обманчивых, для жизни тлеющей ломать совесть свою и подвергать себя опасностям вечности—неумно, страшно.—Будь тверд для истины и святости, хотя бы это стоило и крови!

Мирское благоразумие осуждает и праведника на крест, если толпа кричит: «распять его». Это значит плыть по воде. Конечно, плыть в таком случае легко: но куда доплывешь? Христианская мудрость не самонадеянна, чтобы полагаться только на свое рассуждение: но не боится стать и против общего мнения людей, если имеет в виду несообразность людского мнения с судом вечного Бога; она знает, что толпа людей часто бывает только игрушкою ловких людей, для которых совесть—вещь пустая, которые возбуждают в толпе то или другое мнение для своих видов и оглашают, в виде общего мнения, мнение, нужное только для них одних и вовсе вредное для общего блага. Христианская мудрость не самонадеянна, чтобы свои опыты жизни выдавать за безусловно верные и осуждать все новое. Но она знает и то, что многое из нового, бывает только новый вид старого зла. Потому не увлекается она возгласами толпы против всего старого и в пользу нового.

Иногда надобно бывает говорить безумному соответственно безумию его. Как же это делать? Люди, которые говорят тебе недоброе, или ниже тебя по состоянию и возрасту, или равны тебе, или же выше тебя. Для каждого нужен свой ответ. Если осмеливающийся говорить тебе против веры и благочестия ниже тебя: говори ему с твердостью в защиту святой истины и помолись Господу, чтобы вывел его на прямую дорогу. Это долг твой в отношении к меньшому брату; за невыполнение долга ты будешь отвечать пред Господом. Если хулитель веры равен тебе: увещевай его братски, с любовью кроткою и нежною. Переменится он,—благодари Бога. Не переменится,—не смущайся, но не переставай молиться за него. Если смелый оскорбитель выше тебя: пусть молчание твое отвечает ему, что ложь не становится от того истинною, что ее высказывает лицо высокое; когда же потребуют слова твоего: скажи со всем уважением к нему и к истине. Во всяком случае, твердо помни, что ты оберегаешь не личность свою, а только истину. Личность пусть помнут—потерпи. Остерегайся и того, чтобы выставлять как бы напоказ людям твои убеждения и величаться ими: твое дело отдавать честь св. истине и благочестию.

Ты должен говорить правду, но не без осмотрительности. Бывает, что, открывая истину, подвергают опасности покой многих и никому не приносит пользы. Бывает, что под видом искренней приязни выпытывают у тебя тайны с тем, чтобы употребить во вред тебе и другим.

Отношения наши к другим должны дышать желанием добра. Но если видишь, что добром твоим не способны пользоваться, что исполнение добрых желаний больше нанесет вреда другим, чем пользы: откажись от желаний, по крайней мере, на время. Зачем бросать бисер под ноги нечистых животных? Береги святыню.

Нет нужды слишком возмущаться наглостью проповедников той или другой лжи и спешить воевать с ними за истину. Будь терпелив, «поступай осмотрительно». За истину не бойся,—она сама оправдает себя, и ложь явится в своем виде. Вот свежий опыт! «Теперь мы, — говорит хроникер петербургских ведомостей, — довольны тем, что не мы одни равнодушны к так называемому прогрессу, начинают раздаваться голоса против этого прогресса, ознаменовывающего себя разрушением как в материальном, так и в нравственном отношении отсутствием положительных целей, прочных начал и убеждений в обществе, мелочностью, пустотой и продажностью интересов, и, наконец, нескончаемым весельем, шумом и гамом какой-то всеобщей вакханалии, наводящей уныние на всякого, кто еще сколько-нибудь сохранил ум и сердце от влияния атмосферы, мало по малу и, однако, безщадно добивающей разумные предания и интересы общества» (С.-Петерб. Ведом., 1861, н.245). Видите, правда и вышла наружу! Прежде сказать, что-нибудь против шумно прославляемого прогресса, значило вызвать против себя брань всякого рода. Теперь начинают видеть, кто таковы наши прогрессисты. Так всегда бываете с людскою ложью!

Итак, смотрите, поступайте осторожно, не как неразумные, но как мудрые» (Еф. 5, 15)

23. Беседа на слова: «На небо очи мои возвожу к Тебе, Слове! Ущедри мя, да живу Тебе» (Антифон, 6 гл)

(Беседа в храме с. Шкрябина)

«К небу очи мои возвожу, к Тебе, Слово; смилуйся надо мною, чтобы я жил для Тебя»

Прекрасна песнь Дамаскина! Она кратка, но как обильна мыслями.

  «На небо очи мои возвожу». На небо, а не на землю, должен быть устремлен взор наш. Земля—страна чужая для вас. Что мы на земле? Путники: пройдем по ней и только. Где страна постоянной, нескончаемой жизни нашей? Не на земле, не на этой проклятой земле. Все земное изменчиво, проходит как тень, пробегает как волна, увядает как цвет, исчезает как дым. Жизнь земная—ряд сонных грез, то лёгких, то тяжелых, и всегда обманчивых. Богатство—беглец; начальство—тяжесть; подчиненность—бремя; бедность—оковы; счастье—мучитель; слава—звук; благородство—старая кровь; юность—зной летний; старость— печальный запад. Где же жизнь? В жизни не для земли, а для неба. На небе—Бог и в нем все счастье наше. «Наше же жительство — на небесах», — учит апостол (Фил. 3, 20). И тому же учит сама душа наша, которой ничто земное не может напитать, которая рвется за пределы времени, жаждет вечной истины, вечной красоты, вечного добра. Она сама себя наказывает муками, если увлекается временными радостями, мимолетным счастьем. Ныне дают великую цену материальным удобствам жизни, много заботятся об усовершении мануфактур, торговли, земледелия. Да, доброе дело облегчать нужды и скорби бедного человечества. Но в таком случае на первом месте человечество, а не материальные удобства. И, о, когда бы это было так у каждого! В той ли мере у нас заботы о земном, какой требуют нужды того и другого? Иначе не для чего засматриваться на землю: жизнь для земли—жизнь скотоподобная,—она не к лицу тому, кто создан по образу Божию. Мысли, чувства, свобода далеко выше, далеко дороже всего материального уже и потому, что мыслью испытываются и поверяются порядки материальной жизни; а нравственные начала жизни кем не уважаются? Под влиянием страстей, по насилию превратных движений душевных могут ослабить в себе лучшие потребности души, но истребить их—никогда; они вечны в нас, как вечен Бог.—Так на небе Бог и в Нем все счастье наше. «На небо очи мои возвожу».

Но не довольно и того, чтобы смотреть не на землю, а на небо. Лучшие язычники не забывали о небе: но опыт показал как им самим, так и другим, что многого не доставало в них. Люди умные на словах оказывались не очень умными по жизни. Все пособия к исправлению сердец, придуманные людского мудростью, оказались бесполезными. Все средства, употреблявшиеся для примирения земли с небом, признаны далеко недостаточными. Приходилось ожидать особенной помощи неба. И—Отец небесный по милости Своей послал людям Сына Своего. Так «на небо очи мои возвожу, к Тебя, Слове!» Тебя, Спаситель мой, ожидали века. В Тебе свет и жизнь для людей. Под сенью креста Твоего— безопасность моя. Тобою посылается дух благодати оживляющий расстроенную грехами душу мою. О, если правда Божия будет преследовать бесчисленные грехи мои: погибель моя—несомненна. Только в Тебе, примиритель, защита моя. Что наши познания, что наши добродетели, что наши подвиги, если правда заслуг Христовых не покроет неправд нашего ума, нашей воли, нашего тела, всего организма нашего?

«Смилуйся надо мною, чтобы я жил для Тебя»». Повергаю бездну грехов моих в бездну щедрот примеренного Тобою Отца. Прости меня заблудшего; прими меня как одного из наемников Твоих. Только от милости Твоей ожидаю себе милости. Только от щедрой благости жду щедрых даров для нищего. Пошли мне свет для ума и твердость для воли, «чтобы я жил для Тебя», да живу для славы имени Твоего и по Твоей святой воле. С Твоею благодатью могу я жить: она—всемощна; она воскрешает и мертвых. Сколько грешников, грешников самых грубых, самых плотских, или самых гордых изменяли жизнь свою на самую высокую жизнь, быв оживлены твоею благодатью! Да, опыт пред глазами каждого, опыт веков и народов. Чем были люди без Христа? И чем стали по милости Христа Господа? Какое обширное, какое коренное, преобразование произведено в человечестве благодатью Христовою! На какую отрасль жизни ни посмотрите, везде все лучшее—дар христианства.—А бедные люди все не признательны пред Христом Господом. Они все еще во вред себе, обращаются от Христа к себе, от неба к земле! Бедные люди! Странные капризы самости! Печальная слепота! ― Отчего так сильно, отчего так победоносно оказалось христианство в истории? Против него — политика и философия, жрецы и судьи, народ и кесари, и оно покорило все себе. Сама история показывает, что в христианстве действует сила Божия, что основатель его есть Бог—Слово. Как же нам не обращаться всею душою к Тебе, Слове, всемощный Сын всемощного Отца?

«Смилуйся надо мною, чтобы я жил для Тебя». Как нужно молиться, да живу Тебе! Чем низводится в душу благодать? Молитвою. «Просите и примете», — сказал Господь. Какое легкое средство получат все! Самый взор молитвы к Господу уже освещает душу и пробуждает волю к добру. При уклонении мыслей наших к житейским заботам ум покрывается мглою помыслов чувственных, пустых, нечистых и воля грубеет в желаниях земного. Совсем не то бывает с душою, когда она часто молится. Ее стремлениям к небу нисходит на помощь благодать и возводит ее от совершенства к совершенству. Как живителен взор молитвы, низводящей благодать! ― Затемняется ли взор мой блеском счастья земного? Возвожу взор мой на небо и вижу, что земное счастье только изнурение духа, ослабление лучших желаний его; и вместе с Давидом молюсь: «по множеству щедрот Твоих очисти мя». Посещают ли меня скорби и невзгоды жизни? «Призови Меня в день скорби; Я избавлю тебя, и ты прославишь Меня», — говорит мне сам Господь (Псал. 49, 15); а слово Его верно. Язвит ли меня клевета злости людской? Раны ее—жгучи, поражая в нас и самолюбие, и любовь к правде. Но взор на святость вечную показывает мне, что у меня гораздо больше грехов, чем могут отыскать люди и— я молчу пред Господом моим. Иго Христово—благо: но оно все же иго, не легкость для немощной души моей. Где взять сил? «К небу очи мои возвожу, к Тебе, Слово!». Просьба о небесной помощи доставляет стойкость в добре. Многое нужно для того, чтобы быть верным принятому на себя званию. Нужна любовь к труду ― а как она ослабляется ленью! Нужна точность в выполнении дел звания ― а мне хочется жить для себя, по своей воле. Сколько при том соблазнов встречается, уклоняющих душу с пути долга! Но молитва подает и усердие к долгу и победу над собою. «Бог ли не защитит избранных своих, вопиющих к Нему день и ночь» (Лук. 18, 7). ― «На небо очи мои возвожу к Тебе, Слове! Ущедри мя, да живу Тебе».

24. Беседа в среду 1-ой недели поста (Беседа на слова: «душе моя! что спиши?»)

«Душе моя, восстани, что спиши? Конец приближается и имаши смутитися. Воспряни убо, да пощадит тя Христос Бог, везде сый и вся исполняяй» (Душа моя, душа моя, восстань, что ты спишь? Конец приближается, и ты смутишься; пробудись же, чтобы пощадил тебя Христос Бог, Вездесущий и все наполняющий).

Так обращается к душе своей святой муж Андрей Критский. К нему ли смело приближаться нерадение о своей совести и забвение о смертном часе? Его ли живая душа не бодрствовала на страже спасения своего? И, однако, он так не думает о себе; и однако он поет плачевную песнь: «душе моя, душе моя! что спиши?» О, как же настойчиво должны мы будить душу свою, как часто должны повторять песнь святого: «душе моя, душе моя! что спиши?».

Что мы делаем для своего спасения? Святые апостолы и пророки, для славы имени Божия, терпели насмешки и побои, скитались, не зная, где головы приклонить.—Святые мученики чего не перенесли, чтобы не погубить души изменою Господу? Ужас проникает кости при слушании страданий, какие терпели они. Святые подвижники, для спасения души, проводили всю жизнь в посте и молитве, в трудах и произвольных скорбях. «Душе моя, душе моя! что же ты спиши?» Где подвиги твои для спасения вечного?

«Что спиши?» Но мы с тобою, душа моя, еще не понимаем и того, что спим мы. Надобно еще и в том увериться. Пусть так.

Сонный не понимает ни опасности близкой, как бы велика она ни была, ни своих движений беспорядочных, как бы они странны ни были; в грезах он видит себя богачом, в почестях или за вкусным столом. Не в том же ли и мы положении, душа коя? Не кажемся ли и мы себе самим людьми с порядочным состоянием и умом, тогда как нищи и голодны до слез? Понимаем ли, чем должны мы быть и чем остаемся? Понимаем ли свое положение? Увы, нет!

Бодрствующий живо ощущает свои нужды. Есть ли в нас ощущение нужд духовных? Бог поражает нас за грехи казнями, чтобы привести нас в чувство. А нам все нипочём. «Ты поражаешь их, а они не чувствуют боли» (Иер.5.3). Душа природою понуждается искать вечного, а у нас и радости, и скорби только о земле.

Бодрствующий трудолюбиво исполняет дела звания своего. О, душа моя бедная! звание христианина—звание высокое; да и более того — не для земли, а для неба создана ты. Где же дела высоких званий в жизни твоей? Продают, покупают, веселятся, женятся, плодятся люди: вот и все движения! Это ли жизнь достойная бессмертной души, души христианской? Или, пожалуй, ходят в храм, но по обычаю; молятся, но без души; помогают бедняку, но из тщеславия; имеют образ благочестия, но без силы (2 Тим. 3,5); по наряду — христиане, а по душе — язычники.

Боже мой! что все это как не сон души и сон глубокий? Долго ли спать нам?

Душе моя, душе моя! Ты, которая у меня одна, так что если потеряю тебя, то лишусь всего, что ты готовишь себе и что готовлю я себе? Душе моя, душе моя! Ты создана по образу Божию и падшая искуплена кровью Сына Божия; а ты отдалась в жалкое рабство страстям и бессмысленно скитаешься по земле. Что ты делаешь и что готовишь себе?

Душе моя, восстани, что спишь! Тебе ли спать, когда внутри тебя непрестанная, денно-нощная брань нечистой плоти с лучшими стремлениями духа? Тебе ли спать, когда и в бодром состоянии так много опасностей встречали и иные теряли спасение?! Отчего ты пьешь грехи как воду, и нечестия, как вино дорогое? Оттого, что спишь. Какой страшный, какой пагубный сон твой?

Восстани, что спиши? Конец приближается. Тут ли спать, когда пред тобою вечность нескончаемая? Тут ли спать, когда пред тобою ад с духами отверженными? Тут ли спать, когда каждый час так дорог для тебя, когда ни одной минуты не вправе ты употребить на свою прихоть?

Ты спишь, бедная душа моя, а время благодати и помилования течет и уходит невозвратно; уже не утро твоей жизни—юность давно увяла; уже не полдень—мужество протекло; уже вечер дней— седая старость: и ты все спишь! Ты спишь, а число грехов твоих, а число беззаконий твоих растет и множится, и опасность для тебя становится грознее и грознее. Ты спишь и не думаешь, что вот столкнут тебя в бездну ада. Ты спишь довольная благостью Божиею, как будто она ничего и не ожидает от тебя, как будто она все должна делать для твоих причуд, а ты для нее—ничего. Как не думаешь ты, что сон твой хула на Господа? Как не думаешь ты, что благость Божия зовет тебя к покаянию? (Рим. 2, 4). Ты спишь, но и терпению Божию, как ни велико оно, есть конец, — правда Божия. Ты спишь, а смерть близится к тебе, приблизится, настигнет, ударит и что будет с тобою?

Имаше смутитися (ты смутишься). От гнева оскорбленной правды Божией— не защита тебе земные хлопоты, для которых ты забывала о Боге; не защита и легкомысленные друзья, с которыми весело проводила время. В мудрости ли мирского неверия будешь искать покоя и утешения? Пред грозною действительностью открывающейся вечности убегут от тебя все софизмы, на стыд и горе тебе. Тогда узнаешь во всей силе, что пожнешь только то, что сеяла, а сеяв во всю жизнь только для испорченной природы, для «плоти пожнешь» «одно тление» (Гал. 6, 8). Узнаешь и чем отзовется в тебе это познание? Смущением и отчаянием. «Ты смутишься». Смутишься и от прошедшего, которое явится пред тобою с неправдами и беззакониями твоими. Смутишься и от наступающего, которое так долго забываемое и пренебрегаемое предстанет в неотразимой действительности и в ужасающем величии. Как устоять пред величием Судии вселенной? «Ты смутишься», уже и от одного того, что в сонной дремоте вовсе не знакомилась с участью загробною и встретишь все неизвестное, явишься беззащитною и беспомощною, разлученная с миром, для которого и которым жила.

Воспряни убо (пробудись же): пробудись несчастная, пока есть время. Еще не глас гнева вечного гремит над тобою, а кроткий глас благости будит тебя: «встань, спящий, и воскресни из мертвых, и осветит тебя Христос» (Еф. 5, 14). Слышишь ли, как говорит Господь с небесной вечери: «и еще место есть» (Лук. 14; 22). Это место для нас с тобою, бедная душа моя. Поспешим занять его, поспешим, пока не поздно.

«Воспряни убо» (пробудись же), бедная душа моя! Поднимись с греховного ложа. Прогони обольщавшие тебя мечты—Собери рассеянные по суетам мира мысли. Приди в себя. Так давно ждет пробуждения твоего благость небесная. Так давно ждет покаяния твоего Господь Иисус. Он с тем и приходил на землю, чтобы призвать грешников к покаянию. Он все приготовил для спасения грешных людей. Вот евангелие для просвещения мыслей твоих на всех путях жизни. Вот таинства для врачевания болезней твоих и оживления обессиленного сердца твоего. «Воспряни убо». Ободрись надеждою на милосердого Спасителя твоего. Много грехов на совести, много долгов на шее?—Пред тобою крест, на котором распят Сын Божий за грехи всего мира. Пред тобою тысячи помилованных грешников. Твой Господь, твой Спаситель, всегда один и тот же, для всех времен и для всех людей— Он—искупительная жертва.

«Воспряни убо» (пробудись же). Соберись с силами, начни новую жизнь, решись служить Богу живому и истинному, как служила ты идолам сердца. Сил нет, немощи так велики! Не лукавь. Для мира, для плоти, для греха сколько выносишь трудов! Поработай в половину того для Господа и ты увидишь, что не вовсе ты без сил.

Пробудись же. Кто искренно сознает себя немощным, тот молится о благодатной помощи и небесная помощь посылается. Молись и ты. Благодатные силы готовы для тебя; по молитве все получишь. Кому отказывал в помощи Отец небесный? Кому не помогал Сын—любовь вечная? Если вы, будучи так не добры, не подаете детям вашим камня вместо хлеба и змии вместо рыбы: тем более Отец небесный подаст все нужное тем, которые просят Его: так говорит нам Господь Иисус. И Он же сказал: все, чего ни попросите у Отца моего в Мое имя, получите.

«Пробудись же, чтобы пощадил тебя Христос Бог, Вездесущий и все наполняющий». Как бы глубоко ни пали мы, как бы ни крепко оцепенело силы души нашей обаяние сна греховного: нет преграды для Беспредельного,—везде проникает живительная сила Христова,—для всякого прощение и милость—Христос Господь. Итак, прославим Господа нашего, душою бодрою.

Слава и благодарение Тебе, любовь вечная. Аминь.

25. Беседа в великий вторник (Беседа на слова: «се жених грядет в полунощи. Блюди убо душе моя»)

Кто сей ожидаемый жених? К кому идет Он? Что это за полночь? Что за сон, которого велят беречься?

Дивный жених Господь Иисус Христос. Так называется Он в Св. Писании. По слову Божию, а не человеческому, душа наша обручена Ему, как невеста жениху, на всегдашнее пребывание с Ним в вере, любви и блаженстве. «Я обручил вас единому мужу, чтобы представить Христу чистою девою», — учит апостол (2 Кор. XI, 2).

Когда совершилось это обручение? Со стороны жениха на кресте: там Он, для избавления душ наших от пагубы греха и усвоения Себе, понес позор пред вселенною. С нашей стороны это обручение совершается в таинстве крещения: здесь пред небом и землею отреклись мы от мира и диавола, и дали клятву принадлежать единому Христу, жить для Него одного; со времени сего обручения мы уже не свои, а душою и телом, всеми силами и собственностями принадлежим Искупителю и Богу нашему.— Какая это великая тайна! Какая страшная тайна!

За обручением не вдруг следует брак, а бывает, что обрученные разлучаются друг от друга на некоторое время. Тоже и в нашем обручении. Брак отложен. Жених удалился, взошел с земли на небо. Много знаков любви оставлено Им в залог союза с нами: чудодействующий крест, дивные тайны, в разных видах сообщающие нам жизнь небесную. О, какие это драгоценные дары! Им завидуют ангелы. Жених душ наших— невидим: но Он явится, Он придет торжествовать брак свой с церковью. Это также верно, как верно то, что был Он на земле. Он—благ, Он—мощен, Он—верен.

Долго-ли продлится замедление таинственного брака? Об этом знает только Сам жених. Когда придет Он, в какой год, в какую пору, в какой час? Это—тайна даже для ангелов. «О дне том и часе, — так говорит Он Сам, — никто не знает, ни ангелы небесные, а только один Отец Мой» (Мф. 24, 36). И вот эта-то глубокая неизвестность и есть та полночь, в которую придет жених.   

Время пришествия жениха не показано. Ясно, что Он может прийти во всякое время, во всякий день, во всякий час. Ясно, что те, которые обязаны ждать Его, должны ждать Его во всякое время. Нельзя им отлучаться никуда, нельзя бродить, где попало, по прихотям своеволия; нельзя и обременять себя заботами сторонними: они помешают выйти во время на встречу жениху. «И так бдите, — сказал нам Сам жених небесный, — потому что не знаете ни дня, ни часа, в который придет Сын человеческий» (Мф. 25, 13).

Напрасно, совершенно напрасно стали бы ссылаться на медленность в пришествии жениха. Он только желает, чтобы как можно большее число было достойных небесного чертога, чтобы как можно лучше готовились к Его пришествию.

В отношении ко мне и к тебе, брат мой, медленность Его— очень быстра. Он медлит прийти к церкви своей; Он может быть отложит приход Свой еще на тысячу лет. Но мы с тобою разве будем оставаться здесь на земле до явления Его на землю? Нет, ныне, завтра явится ангел смерти и позовет нас к Жениху; значит для нас с тобою ныне, завтра, кончится срок ожидания жениха. Значит, для нас с тобою неизвестность смерти есть наша полночь. Вот почему и сказал Господь: «что вам говорю, всем говорю: бдите» (Мар. 13, 37).

«Блажен» раб, его же обрящет бдяща». Верные обетам обручения—всегда на страже. Первое и последнее ожидание их—ожидание Господа. Чтобы сделать себя способнее к ожиданию и сретению Господа, многие отказывались навсегда от самых дозволенных удовольствий жизни, оставляли мир и все, что было дорогого в мире. Другие же, оставаясь в мире, жили по заповеди апостола, имеющее жен, как не имеющее, и плачущее, как не плачущие, и радующиеся, как не радующиеся, и покупающие, как не приобретающие и пользующиеся миром, как не пользующиеся. (Кор. 7, 29—31). Для чего все это? Для того, чтобы, занявшись земным, не охладеть в любви к небесному, не отяжелеть духом и не предаться сну. Умные и осторожные, они зорко охраняют дорогую одежду, которою облеклись при крещении; настойчиво берегут дары благодати, получаемые по милости небесного Жениха в таинствах и молитве. Жених Господь видит усердие их и готовит им венец славы. Истинно счастливы, истинно блаженны они, хотя бы земная участь их была не видна и печальна. Здешние лишения и потери—временны и пройдут скоро; а в будущем веке ожидает блаженство, которого на земле никто не в состоянии ни обнять, ни понять.

«Блюди убо, душе моя, да не сном отяготишися».

Много ли спящих между христианами? Увы! много, очень много! «И как жених замедлил, то задремали все и уснули» (Мф. 25, 5). Сон телесный бывает более и менее глубок. Точно таков же и сон духовный.

Полно спят ли ныне? Сколько движения, сколько хлопот, сколько шуму! Вперёд, вперед! — кричат. Вперед? Но куда? К небу или аду? Заняты многим, очень многим, но страшно, если за исключением одного Христа Господа. Думают ли, озабочены ли тем, что надобно явиться к небесному Жениху? Не располагаются ли жить на земле безвыходно? Боже мой! Боже мой! какой гибельный сон напал на бедных людей! Они не только не готовятся к вечности, но им хочется считать себя бессловесными. Они усиливаются заглушить в себе тревоги души бессмертной и наперекор уму и сердцу твердят только о требованиях жизни животной. Все, что есть лучшего в природе человеческой, все, что ставит человека выше всего видимого, намеренно предается забытью и дается простор одному животному. «Будем есть и пить, ибо завтра умрем!», — говорят. Други мои! Эта философия—не новая; она очень нравилась язычникам, но и лучшие язычники считали ее слишком грязною, слишком оскорбляющею человека; а мы христиане: к лицу ли нам такие мысли? Они оскорбляют все прошлое и настоящее христианства. Пощадим себя: горячешный бред слишком опасен!

Что такое сон душевный, от которого так предостерегают нас? Это то состояние, когда душа остается без движений для добра, не старается ни основательно узнать самую себя и волю Божию о себе, ни исправить худую жизнь свою. Довольная мелочами, живет, как случится; не ждет ни Судии, ни смерти; не помнит, что есть у нее Жених, которому даны клятвы в верности.

«Блюди убо, душе моя, да не сном отяготишися».

«Как мало спасающихся!», — сказал нам Господь. И тоже говорит опыт. Но уже ли хочется тебе, душа моя, быть в числе многих, но погибающих? Сохрани Бог! Не обманывай себя. Апостол учит нас: «вы сыны света и сыны дня: мы не сыны ночи и тьмы. Итак, да не спим, как и прочие, но да бодрствуем и трезвимся» (1 Сол. 5, 6). Это значит, что стыдно нам спать в грехах, как спали язычники. Бодрствуй, душа моя! Не живи так, как жили и живут худые люди, иди в след за лучшими. «Всею душою моею я желал тебя ночью и духом моим во внутреннейшем моем я искал тебя с утра», — так говорит о себе пророк Божий (Исаия 26, 9). Подражай ему. Бодрствуй, чтобы не жить жизнью призрачною и вредною для тебя; выполняй волю Божию, а не желания людей. Люди не спасут тебя там от осуждения за беспечность о себе. Бодрствуй,—стой на страже, пока не сменят; храни веру и благочестие, пока не позовут тебя к Господу. Бодрствуй: иначе от сна беспечности один шаг к смерти, к смерти страшной, к смерти неумирающей, к вечности безотрадной. Не думаешь ли, что твои желания изменят судьбу твою? Правда Вечного — неизменна. Бодрствуй,—смотри за влечениями сердца твоего; сердце—лукаво: оно выставляет тебе худое в виде доброго, вредное в виде приятного. Бодрствуй, не давай укрепляться в душе греху: чем долее будешь ласкать в душе грех, тем труднее будет избавляться от него. Зачем же увеличивать для себя тяжесть борьбы? Бодрствуй: во всяком случае путь в добру узок в тернист; иным он не может быть при нашей порче. Бодрствуй и не обезнадеживайся. Труден путь к царству, но—готова для тебя благодать. Молись о помощи и— помощь подана будет. Молись о прощении грехов, и грехи будут прощены. Взывай из глубины души: Свят, Свят, Свят еси Боже, Богородицею помилуй нас. Аминь.

26. Слово в неделю мытаря и фарисея (Слово против самооправдания и унижения других)

«Сказал также к некоторым, которые уверены были о себе, что они праведны, и уничижали других» (Лук. 18, 9))

Как не доверять себе? Кому же и доверять, если не себе? Как не осуждать в другом того, что стоит осуждения? Где же будет уважение к правде? И, однако, Господь произносит обличение на уверенных в себе и на осуждающих другого. Рассмотрим ближе обличение Господа.

Как доверять себе, когда так часто бываю я неверен сам себе? Не умно доверять человеку, который уже не раз обманывал меня. Точно так если много раз, несчетное число раз, нарушал я обещания, данные совестью Богу, начать лучшую жизнь, и живу по прежнему: безрассудно полагаться на самого себя, безрассудно доверять себе, как человеку верному в слове. ― Стыдно мне бывает показаться на глаза и человеку, пред которым не раз оказывался я неверным в слове. Как же стоять мне пред Тобою, Боже мой, без стыда и самоукорения, когда столько раз пред престолом Твоим, пред Твоими ангелами—и святыми, давал я обещания и не выполнял их? Как я низок! Как я преступен! «У Тебя, Господи, правда, а у нас на лицах стыд» (Дан. 9, 7). Только Твоя благость беспредельная может терпеть меня. Не погубил Ты согрешающего; не погуби кающегося. О! когда бы был я справедлив, по крайней мере в одном,—не полагался на себя, не считал себя верным и твердым!

Осторожно, крайне осторожно касаются до хрупкого и слабого стекла, в котором бережется дорогая жидкость. Остерегаются класть на слабое дитя ношу, как бы оно, совсем обессиленное, не пало под тяжестью. С больным человеком обходятся не без опасений. Какова воля наша в отношении к добру? Не тоже ли, что хрупкое стекло, так что каждое неожиданное прикосновение сопровождается печальными следствиями? Не тоже ли, что слабое дитя, так что падает оно под тяжестью каждой страсти? Не тоже ли, что больной организм, так что и слабые занятия добром утомляют его? Если же так слаб я, если так мало жизненности и стойкости в моей воле для добра: как мне без страха совершать дело спасения своего? Как мне отваживаться на встречу со случаями опасными для души моей? Как не избегать мне предметов и людей, которые, как знаю по опытам, могут пробуждать в слабой душе моей и грешные желания и утешения нечистые? Эта отважность, с которою бросаются на опасные почести и скользкие места высот; эта нетерпеливость, с которою собирают одуряющие нас богатства,—не дела ли полупомешанной души?

Как доверять себе, когда ум мой так недальновиден в духовных делах? Пусть обогащен я сведениями разнородными,— и богословскими и философскими и филологическими и историческими: тем более стыдно мне, что в делах душевного спасения вовсе я не зряч, если только не слеп. Как много ошибок в жизни моей оттого, что вовсе не видел я опасностей, грозивших душе моей, и, напротив, по соображениям моим считал дорогу ровною и приятною! Странное дело! в самых простых случаях жизни, если душа не обращается с мольбою о просвещении благодатном, непременно попадает в ошибки. Казалось, что ближе ко мне меня самого, что ближе ко мне моих грехов, моих слабостей? Но если смиренная молитва не низведет в глубину души моей света небесного: как мало вижу я себя! Пусть каждый проверит себя на исповеди. Отчего исповедь наша не редко ограничивается только поверхностным наименованием кое-каких грехов? Отчего как бы не знают, даже о чем говорить духовнику, как грехи свои открывать ему? Здесь-то обнаруживается темное невежество разума нашего, который здраво судя о предметах сторонних, вовсе не понимает, что совершается в душе нашей, выставляет извинения безответным винам, называет белым черное и грязное блистательным, показывает грешника в таком уменьшенном и переиначенном виде, что тот является чуть не праведником. Не надейтесь же на зоркость ума своего! Не доверяй же спасение души своей одному уму своему! Омрачаемый самолюбием, обманываемый влечениями испорченного сердца, он заведет вас в невылазную грязь жизни. По естественному устройству, чувствования сердца и стремления воли—оказывают влияние на ум наш. Представьте-же, что и сердце наше услаждается грехом и воля наша стремится к греху,—какое влияние, если не пагубное, могут оказывать они на ум наш? Может ли разум избавляться от того, чтобы не одуряли его движения сердца и желания воли?

Доверие к себе, дышащее гордостью, не допускает до нас благодати Божьей, любящей смиренных и кротких!— «Я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды» (Откр.3,17), так говорит, более или менее смело, доверчивый к себе. К чему же благодати сходить на того, кто не чувствует в ней нужды? Уже ли только для того, чтобы презирали ее, подвергали унижению делами нечистого сердца, насмехались над нею в буйстве страстей? Нет, не бросают жемчуга под ноги нечистых животных. Благодать Божия нисходит на душу, которая высоко ценит ее достоинство и глубоко чувствует свою нищету и нужду в небесной помощи. Смиренная душа жаждет и ищет помощи небесной и помощь подается ей. Смиренная душа открыта для росы небесной и эта роса нисходит на нее. «Подчиняясь друг другу, — говорит апостол, — облекайтесь смиренномудрием, потому что Бог гордым противится, а смиренным дает благодать» (1 Петр. 5, 5). Чудное дело, но дело верное: в глубине смиренной души, помимо ее сознания, благодать совершает изумительные дела, и незримо расширяет деятельность ее даже на окружающую область; смиренная душа как будто сокращает всю свою деятельность и молчит, пораженная чувством своих немощей;—а между тем совершаются великие дела и в ней, и около нее, силою всесильной благодати. «В один день мы сидели и беседовали с братом о пользе душевной, — так говорил старец блаж. Иоанну Мосху. Я вспомнил слова аввы Пимена: пусть каждый постоянно укоряет себя во всем. Тогда брат сказал мне: я на опыте дознал плод, какой доставляют эти слова. Один диакон лавры был мне искренним другом. Не знаю, с чего взошло ему подозревать меня в поступке, сильно огорчившем его, и он стал смотреть на меня печально. Видя его печальным, я начал разузнавать от него о причине скорби. Он сказал мне, что ты сделал такое-то дело. Так как я совсем не знал сего дела: то начал успокаивать его и говорить, что не знаю, чтобы сделал я это. Он сказал: нет, я не спокоен. Возвратясь в мою келью, я начал испытывать мое сердце, не допустил ли я чего такого? И ничего не находил. Посему, когда он держал в руках святую чашу и разделял братьям, подошел и я к нему, и клялся пред самою чашею, что я не знаю за собою такого дела. Но и тем не удовлетворил я его. Обратясь к себе и повторяя в памяти слова св. отцов, с верою к ним я обратился к своему помыслу и сказал в себе самом: «диакон сильно любит меня и по любви сказал мне, дабы я был трезв, бдителен и впредь смотрел за собою. Но, ты, несчастная душа моя, которая говоришь, что не сделала сего, без числа творила грехи и они сокрыты от тебя. Где то, что ты сделала вчера, назад тому третий день и за десять дней? Вспомни, если можешь. Ты сделала и это, как многое другое: но оно скрылось от тебя, как и многое прежнее. Так расположил я мое сердце, и начал благодарить Бога, благодарил и диакона, чрез которого Господь удостоил меня познать грех и принести покаяние. Встав, пошел я с такими мыслями к дьякону просить прощенья у него. Лишь только толкнул я в дверь его, он, вдруг отворяя, первый поклонился мне и говорил: прости меня,—Господь известил меня, что ты невинен».

Вот что значит доверие и недоверие к себе!

Святое писание—свет путям нашим. Но и этот свет преломляется и изменяется в душе моей от ее нечистых испарений. Надобно, чтобы благодать Божия очищала душу мою; надобно, чтобы небесный свет исцелил умный взор мой. Тогда, только тогда буду верно видеть себя и пути заповедей Божьих, в приложении их ко мне. Когда же это будет? До гроба остается быть недоверчивым к себе.

«Сказал к некоторым, которые—унижали других» (обличение Лук. 18, 9).

Как нередко приходится видеть себя в ряду уничижающих другого! Самые лучше поступки соседа кажутся мне малостью. А иным из них нелегко приискиваю название, чтобы заклеймить их позором.

Унижение другого—тоже ли, что верная и смиренная оценка поступка худого? Нет. Худого не надобно называть хорошим ни для себя, ни для другого. Когда показывают себе несправедливое в другом, для своей предосторожности, а другому с желанием лучшего для него: это—дело и справедливое и доброе; особенно оно свято в начальниках и родителях, в воспитателях и пастырях: их главный долг вразумлять подведомых им. Совсем другое дело—переиначивать поступки другого, хулить и осуждать другого, без оснований и со страстью.

Что значит страсть унижать другого? Прежде всего, душу испорченную. Бросьте, какую угодно, вещь в сосуд вонючий: эта вещь также будет издавать худой запах. Точно тоже бывает с поступками другого в душе моей. Дурной человек думает, что на свете вовсе нет добрых людей. Вор считает и других ворами; лицемер не допускает, чтобы были люди искренно благочестивые; раб плоти не хочет верить, чтобы можно было сохранять непорочность души и тела. Заглушив в себе небесную любовь к добру, худые люди не ожидают доброго и от других, и на все видимое добро кладут свое клеймо. —Может ли так думать искренно—благочестивая душа? О, нет. По ее убеждению, есть образ Божий в человеке, попорченный, потемненный, но благодатью небесною возвращаемый в свою красоту; как же не ожидать всего лучшего от такого созиданья? Если я не становлюсь лучшим, при помощи благодати, если мои дела проникнуты худыми намереньями: это—мое дело; почему думаю я, что и другие— таковы же? Душа брата—храм закрытый для меня. Пусть вижу я дела брата: но вижу ли расположения души его? А расположения очень много значат в деле: они изменяют характер поступка. Пусть в прошлые минуты брат мой грешил по слабости: но знаю ли я, что в эти (минуты) он—не радость ангелам?

Христианство требует от нас не унижать, а уважать каждого, как создание Божье, как того, кто куплен кровью Сына Божия и освящен благодатью Духа Святаго. Унижать другого, кто бы он ни был, значит оказывать пренебрежение к Тому, кто столько почтил человека Своею любовью и дарами. «Почитайте всех» (1 Петр. 2, 17), говорит ап. Петр. «Что ты осуждаешь брата твоего? Или что ты укоряешь брата твоего?» (Рим. 14, 1, 10) говорит ап. Павел.

Презирать другого может гордость, слепая в отношении к нам самим, и жестокая к другому. Она выставляет нас пред нами в лучшем виде и она же заставляет смотреть с презрением на немощного брата. Для нее весело стоять в величественной позе судьи и произносить суровый приговор другому; для нее весело топтать ближнего в грязи и уничтожать его. Чем ниже другие, тем выше она себя видит и это тешит ее. Осмелься другой указать пятно в жизни гордого, осмелься оказаться помехою честолюбивым, хотя и вредным, видам его: жизнь ваша тогда залита грязью, по милости оскорбленной гордости; и слова и дела ваши перевернуты на изнанку и вам не следует жить на земле. Так решила гордость. —Какая жестокость к другому! какое ослепление в отношении к себе! Привычка унижать другого есть дело души вовсе—не озабоченной собственным своим спасением и совсем незнакомой с собою. Кто внимателен к себе: тот, сознавая в себе свои недостатки, грехи, глупости, считает себя ниже других; он верно умеет оценивать и душевные болезни брата; тогда как гордость не понимает ни себя, ни других. «По смиренномудрию, — говорит вам апостол, — почитайте один другого лучшим себя» (Фил. 2, 3). Истинные рабы Христовы знают по опыту, как трудно бороться с страстями и как, при всем желании не делать худого, легко допускается худое; потому они снисходительны к другому и строги только к себе.

Как опасно, как страшно быть строгим судьёй другого! «Каким судом судите, таким судимы будете и какою мерою мирите, такою и вам будут мерить» (Мф. 7, 2). Если вы без снисхождения смотрите на ошибки брата, если вы добрые качества его умышленно пропускаете мимо глаз или подвергаете сомнению намерения их: то строг и к вам будет суд небесный. Многое в делах ваших кажется для вас порядочным и даже редким; так смотрят на это и люди сторонние. Но что, если Господь, зрящий сердца, со всею строгостью будет судить тайные побуждения дел ваших? Не придется ли вам испытать казнь убийц и любодеев? О, Боже мой! Открой мне очи на собственное гнилое сердце мое, дабы не унижал я брата моего.

Какой это тяжкий грех—уничижение брата! Что я делаю, осуждая брата моего? Кто дал мне право суда над братом? Не Ему ли, Господу миров, принадлежит право судить и осуждать помышления и дела человеческие? Ближний мой—брат мне, но не слуга мой; он—Божий раб. Богу он и отвечает за свою жизнь, а не мне (Рим. 14, 4). Как же осмеливаюсь я принимать на себя право, вовсе не принадлежащее мне? Как осмеливаюсь отнимать у Бога право судии людей? Какая это дерзость наглая против Владыки и Бога моего! Если бы принял я на себя высокое звание царя: меня осудили бы как презренного самозванца. Что же будет со мною, если пред очами Вездесущего, беру на себя право, принадлежащее Ему одному? О, Боже мой! Прости мне слепую дерзость мою. Апостол учит нас всех: «не судите прежде времени, пока не придет Господь, который осветит скрытое в мраке и обнаружит сердечные намерения; и тогда всякому похвала будет от Бога“ (1 Кор. 4, 5). Раз Исаав Фивский, находясь в соседнем монастыре, осудил инока за нерадивую жизнь. Эта самолюбивая мысль так заняла сердце Исаака, что он, и возвращаясь в свою келью, не преставал разбирать и осуждать поступки брата.—Когда же подошёл он к своей келье, в дверях явился ему ангел и строго сказал.: «Спаситель повелел мне узнать от тебя, что должно сделать с тем иноком, который осужден тобою?» Исаак почувствовал всю виновность свою и пав пред ангелом, закричал: «согрешил я, беззаконновал, неправдовал! Помолись за меня Спасителю мира». «Встань, — сказал ангел, — на этот раз Господь прощает тебя, но впредь страшись осуждать твоего брата, прежде нежели Господь осудит его».

Когда видим в ком-нибудь нечто действительно нехорошее — не будем одобрять того; но не будем и произносить над тем приговора судебного. Любовь терпит и извиняет все, что только должно быть терпимо; она никогда не переиначивает дела другого,—страшась лжи. Она может молиться за другого, но не унижать его; она может скорбеть об ошибках другого, но не утешаться тем, что, другой ошибся; она может желать исправления другому, но не погибели ему.

The post 🎧Филарет Черниговский (Гумилевский). (отд.11) Слова и беседы на разные дни и случаи (слушать (озвучено Никой) и читать) appeared first on НИ-КА.

Святые подвижницы Восточной Церкви.

Сияет преподобных жен сословие, яже уязвившеся любовию и добротою Христа—Жениха своего, во след Его текоша, последующе стопам Его Божественным. Сего ради возмездие трудов своих на небесах восприемше, с лики ангельскими и преподобных веселятся, моляшеся непрестанно Христу Богу нашему, еже спастися всем нам. Кондак преподобным женам

Предисловие
I. ПОДВИЖНИЦЫ ОКРЕСТНОСТЕЙ АЛЕКСАНДРИИ
1. Преп. Синклитикия
2. Святая Сарра
3. Св. Феодора
4. Св. Александра и св. Пиамука
5. Св. Евфросиния
6. Св. Фомаида
7. Св. Таисия младшая
8. Св. Феодора
9. Св. Аполлинария
10. Св. Марина
11. Св. Анастасия

II. ПОДВИЖНИЦЫ ВЕРХНЕГО ЕГИПТА
1. Св. Таисия
2. Св. Пахомий и Исидора
3. Св. Талида, Таора и две безымянные подвижницы
4. Преподобные Евпраксии, мать и дщерь, игуменья Феодула и преподобная Юлия

III. ПАЛЕСТИНСКИЕ ПОДВИЖНИЦЫ
1. Св. Клеопатра
2. Св. Павла
3. Св. Евстохия
4. Св. Мелания
5. Св. Пелагия
6. Св. Мария-египтянка
7. Св. Мария Мастридия и две неизвестные по имени подвижницы

IV. СИРСКИЕ ПОДВИЖНИЦЫ
1. Свв. Платонида, Вриенна, Феврония, Иерия и Фомаида
2. Св. Публия
3. Блаж. Пансемния и Пелагия
4. Блаж. Яздундокта (Снандулия)
5. Свв. Марана и Кира
6. Св. Домнина
7. Св. Марфа

V. ПОДВИЖНИЦЫ МАЛОЙ АЗИИ
1. Св. Нонна
2. Свв. Эмилия, Макрина и Феозевия
3. Блаж. Магна
4. Св. Евсевия-Ксения
5. Жена-девственница и супруг-девственник
6. Св. Мария Егисская
7. Св. Феодора Кесарийская
8. Св. Анна Вифинская
9. Св. Феоклета

VI. ПОДВИЖНИЦЫ КОНСТАНТИНОПОЛЯ И ЭЛЛАДЫ
1. Свв. Олимпиада, Кандида и Геласия
2. Св. Пульхерия-царевна
3. Свв. Домника и Мавра
4. Преп. Матрона
5. Св. Елисавета
6. Свв. Евстолия и Сопатра
7. Св. Феврония-царевна
8. Свв. Анфуса, старшая и младшая
9. Св. Афанасия Эгинская
10. Св. Феодора-царица
11. Св. Феодора Солунская
12. Св. Феоктиста Паросская
13. Св. Мария-младшая
14. Блаженная Феофания-царица
15. Св. Каллия и терпеливая вдова
16. Св. Феодора Цареградская
17. Св. Марфа Моновассийская и три неизвестные подвижницы

Предисловие

«В царстве льдов, — говорит восторжен­ный почитатель смелого путешественника по Альпам, — все изменчиво: где вчера вы шли по снежной арке, перекинувшейся через про­пасть, сегодня не можете пройти: арка рухну­ла и перед вами бездна… Идете далее: от од­ного неверного глаза зависит ваша жизнь… Здесь все зависит от крепости ваших муску­лов, от силы вашей воли, от ловкости, от уме­ния невозможное сделать возможным, от соз­нательного мужества… Вот перед вами отвес­ная стена в несколько сот футов, на которую надобно взобраться… И вы начинаете влезать, заметив углубление в стене, за которое можно уцепиться пальцами; с невероятными усилия­ми, при помощи подкованных башмаков и под­саживаний, вы взобрались высоко и висите над бездною… Вот небольшой выступ. Вы ук­репляете на нем веревку, поднимаетесь на ноги, упираетесь ногою о выступ… Малейшее дрожание ваших мышц и — не только вы по­гибли, но погибли и те, которым вы помогаете взобраться по веревке» и пр. и пр.

Воля в путешественнике энергетическая! Но тут только физическая гимнастика душев­ных сил, известная и язычнику.

То ли дело — борцы с духовной природой! Дух крепче скал каменных и изменчивее снеж­ных гор. Там борьба из-за чего?.. Здесь — за вечную долю, за славу Того, Кто выше всего!.. В постепенном приближении всего человека к Богу, в поступательном возрастании «от силы в силу» на пути нравственном — вот в чем за­ключается преимущество, отличающее челове­ка от животного и необходимое для человека, как созданного по образу Божию. Без успехов в нравственности успех в науках — не успех желаемый, и лоск наружного образования (ци­вилизация) — не просвещение истинное. Это видно в опыте. По милости непризванных бла­годетелей человечества народная нравствен­ность падает, нищенство увеличивается, воров­ство, разбой, душегубство, разврат, кощунст­во, святотатство растут, и — того гляди — об­щественная жизнь разразится страшной катастрофой…

Борьба нравственная — борьба столько же живительная, сколько и высокая!

И вот: кто борется и побеждает? Организа­ция слабая, женская!

Во Христе Иисусе нет разницы между муж­чиной и женщиной в том отношении, что для всех готова небесная помощь. Но — благодать Божия при спасении человека не уничтожает сил его, а только исцеляет и укрепляет. Пото­му остается и разница между мужской и жен­ской организацией спасаемых — разница, тре­бующая неодинаковых приемов для спасения.

Жития святых, чудных подвижниц Божиих, особенно могут быть полезны для дев и жен, ищущих спасения. Это — образцы, по которым они должны поверять жизнь свою и с которых должны брать уроки для частных своих состояний.

Да и для мужчин, которые так нередко го­ворят: «Мы слабы», не укор ли, не улика ли во лжи дивные подвиги слабых женских организаций?..

В русских обителях списываема была книга «Святых жен чтение» (Опись книгам степен­ных монастырей № 1826).

Пишущему эти строки давно доставлено было, в русском переводе с французского, описание восточных дев и жен-пустынниц. Но только недавно довелось пересмотреть сочине­ние Мишель-Анж-Мареня. Главная мысль пре­красная! Есть хорошее и в ее выполнении. Ма­рен описывает жизнь отшельниц по местам подвигов их. Описание его полнее, чем сочи­нение предшественника его Виллефора: Les vies de saints solitaires, Amsterdam 1714. И од­нако описание Мареня оказалось очень и очень неудовлетворительным. Не говорим о других недостатках, например о недостатке от­четливости и близости к древнему тексту из­вестий, — Марен не знает весьма многих под­вижниц Восточной Церкви.

Главный указатель на образцы подвижни­чества — церковная служба сырной субботы. Здесь показаны по именам великие подвижни­цы. В той же службе читаем еще: «Да воспоется и аще кая другая просия от жен в пощении». Потому было бы ошибкою ограничивать описание подвижниц именами, показанными в службе.

Лютер имел совесть кричать, что подвиж­ничество девственное началось только с 4 века. Но несомненно, что говорил он неправ­ду, в угоду людским страстям и во вред хри­стианству. Тем не менее, так как подвижницы, окончившие жизнь страдальческой смертью за веру, известны в Церкви с особым именем св. мучениц, при обзоре св. подвижниц не бу­дем мы говорить о житии подвижниц-мучениц.

В укор православию говорили, будто оно только подвиг поста и девства считает подви­гом спасительным. Нет, христианское подвиж­ничество, по разумению православия, не так тесно, как говорили не покидавшие ни Право­славия, ни подвижничества.

В настоящем описании предлагаются вни­манию благочестивому:

1. Подвижницы Александрии и ее окрест­ностей: Синклитикия, Сарра, Феодора, Алек­сандра и Пиамука, Евфросиния, Фомаида, Таисия, Феодора, Аполлинария, Марина, Анастасия.

2. Подвижницы Верхнего Египта: Таисия, Пахомия, Исидора и две неизвестные по име­ни, Талида, Тафра и неизвестная по имени, Евпраксия, Феодула и Юлия.

3. Палестинские подвижницы: Клеопатра, Павла и Зоя, Евстолия, Мелания, Пелагия, Мария-египтянка, Мария, Мастридия.

4. Сирские подвижницы: Платонида, Вриэнна, Феврония, Иерия и Фомаида, Публия, Пансемния, блаж. Явдундонта, Марана и Кира, Домнипа, Марфа.

5. Подвижницы Малой Азии: Нонна, Эми­лия, Макрина, Фэозевия, Магна, Евсевия, Мария, Феодора, Анна, Феоклета.

6. Подвижницы Константинополя и Элла­ды: Олимпиада, Кандида и Геласия, Пульхерия, Домника и Мавра, Матрона, Евстолия и Сопатра, Феврония, Елисавета, Анфуса, Афа­насия, Феодора-царица, Феодора Солунская, Феоктиста, Мария, Феофания-царица, Каллия и терпеливая Феодора, Марфа.

Обозрение св. подвижниц Востока оканчи­вается 10 веком и потому, что подвиги под­вижниц последующего времени скрываются в недоступных греческих рукописях.

I. ПОДВИЖНИЦЫ ОКРЕСТНОСТЕЙ АЛЕКСАНДРИИ

Преп. Синклитикия

Язычество не любило девства; оно даже на­казывало бездетных, — но первый христиан­ский император «едва не благоговел пред свя­тейшим сонмом девственниц Божиих, будучи убежден, что в душах их живет Сам Бог, Кото­рому посвятили они себя». Если св. апо­стол так одобрял жизнь девственную (1 Кор. 7, 32-34), то естественно, что еще со времен апо­стольских являлись в Церкви Божией чистые девственницы, проводившие жизнь в молитве и воздержании. Ученик апостольский св. Игна­тий Богоносец писал даже предостережение од­ному пастырю: «Не возлагай ни на кого ига девства: ибо небезопасно сие стяжание и нелег­ко сохранить его, когда бывает сие по принуж­дению». В Александрии, по известию св. Кассиана, основателем девственной жизни был св. Евангелист Марк. Чистые Девы, пламенея лю­бовью к Небесному Жениху своему, обыкно­венно бывали первыми мученицами в гонениях за веру, и жизнь девственная в бурные време­на не получала определенного устройства. Как великий Антоний явился основателем пустын­ной отшельнической жизни, так св. Синклити­кия была начальницей пустынного общежития для дев и жен.

Она родилась в Александрии от родителей, вышедших из Македонии, богатых и благочес­тивых. У нее была сестра и два брата, и все дети воспитывались добрыми родителями в христианском благочестии. Младший брат умер рано; другого, когда был он 25 лет, при­готовлялись женить, но молодой человек вы­рвался, как птица из тенет, ушел в пустыню. Дочь богатых родителей и прекрасная лицом, Синклитикия рано увидала женихов, домогав­шихся руки ее; родители желали выдать ее за­муж. Но она отклоняла от себя предложения о супружестве. У нее были желания другой жизни. Не тешили зрения ее ни наряды, ни дорогие каменья, и музыка не увлекала собою души ее. Она молилась и в молитве находила для себя лучшие утешения. Убежденная в том, что самый опасный враг для нее — молодое тело ее, она любила поститься и смиряла плоть воздержанием и трудами. Она так при­учила себя к жизни умеренной, что, если слу­чалось ей принимать пищу не в определенное время, это томило ее, лицо становилось блед­ным и тело слабело.

Смерть родителей доставила ей свободу вполне предаться той жизни, которую давно избрала она душой. Она продала имущество, раздала деньги бедным, взяла с собой слепую сестру свою, полюбившую уединение, и удалилась в одну из близких к городу гробниц, при­надлежавшую родственнику ее. Тамошние гробницы были довольно обширны, чтобы быть жилищем для двух, хотя и не просторны. За этим шагом великой девственницы следо­вал другой на пути отречения ее от мира. Женщины того времени считали волосы свои лучшим украшением своего пола. Синклити­кия пригласила пресвитера, и он, по ее желанию, обрезал волосы ее. Это значило, что она совершила полное отречение от мира и его ра­достей. Современный св. архипастырь Алек­сандр писал деве: «Одежды твои не должны быть из дорогой материи. Верхняя одежда должна быть черной, некрашеной; головное покрывало такого же цвета, без бахромы; ру­кава должны быть шерстяные, покрывающие руки до перстов; волосы на голове подрезаны кругом; головная повязка шерстяная; кукуль и наплечник — без бахромы. Если встретишь­ся с мужчиной, покрой лице твое и не смотри на человека, а только на Бога».

Благочестивая жизнь дома родительского приготовила Синклитикию к строгой жизни, какую стала она вести в новом жилье своем. Впрочем, она соразмеряла строгость подвиж­ничества с состояниями души и тела своего. Когда чувствовала она сильное восстание плотской брани, она ела только хлеб из отру­бей, не пила воды, ложилась на голой земле. Когда ослабевало искушение, смягчалась и строгость ее к себе. Она вела жизнь с духов­ным рассуждением, опасалась доводить тело до расстройства. Мы видели, говорит биограф ее, таких, которые неумеренным и безрассуд­ным пощением нанесли себе вреда более, чем мог бы нанести дух злобы.

В духовной брани Синклитикия поступала так, как поступают на море. Во время жесто­кой бури не думают ни о пище, ни о питье, а обращают все внимание на спасение корабля от гибели. Когда пройдет буря, напряжение сил ослабляется и люди принимают пищу и покой. На корабле знают и то, что находятся на изменчивой и коварной стихии. Потому не предаются беззаботной лени и неге, а содер­жат в готовности снасти на случай новой бури. Так должно быть и в духовной жизни. Так вела жизнь свою Синклитикия!

Великая подвижница желала быть безвест­ной для всех в своем уединении. Но Господь восхотел употребить ее на освящение многих других дев и жен. К ней стали приходить для выслушания советов ее; другие желали жить с ней, чтобы пользоваться если не словесными наставлениями, то примером жизни ее. Синк­литикия долго отказывалась предлагать сове­ты и отвечала на просьбы одними вздохами. Но, наконец, уступила настойчивым желаниям ревнующих о душевном спасении. Так образо­валось при ней общежитие девственниц, и она была матерью-наставницей многих.

Образ жизни девственниц предписан был тогда св. Афанасием. «Да будет, — писал он деве, — всегдашним занятием твоим упражне­ние в Священном Писании. Имей Псалтырь и учи псалмы. Восходящее солнце да видит в руках твоих книгу, и по третьему часу посещай церковное собрание, в шестом часу совер­шай молитву с псалмами, плачем и прошени­ем, ибо в сей час Сын Божий был повешен на кресте; в девятом часу в пениях и славословии умоляй Бога, ибо в сей час Господь, вися на кресте, предал дух свой Богу. Вставай в пол­ночь и воспевай Господа Бога твоего, ибо в оный час Господь наш восстал из мертвых и воспел Отца. Вставши, сначала прочти стих: полунощи востах исповедатися Тебе о судь­бах правды Твоея (Пс. 118, 69). Потом молись и читай 50-й псалом. Поутру читайте сей пса­лом: Боже, Боже мой, к Тебе утренюю (Пс. 62). Также: Слава в вышних Богу и на земли мир, в человецех благоволение, благословим Тя и проч. Если будут с тобой девы, то и они должны петь псалмы, и одна после другой со­вершайте молитву; пред трапезой так благода­ри Господа: «Благословен Бог, милующий и питающий нас от нашей юности и дающий пищу всякой плоти, исполни радостию и весе­лием сердца наши, дабы мы, имея всякое до­вольство, богаты были для всякого дела благо­го, во Иисусе Христе Господе нашем, с Кото­рым Тебе подобает слава, честь и поклонение, со Святым Духом, во веки веком, аминь». Ко­гда, раздробив хлеб, положишь его на стол, прочти молитву всю «Отче наш». Когда вста­ешь из-за стола, опять читай «Благословен Бог» и трижды повтори: «Щедр и милостив Господь, пищу даде боящимся Его; слава Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков». Если сидишь за трапезой с дева­ми, то вкушай с ними все предложенное. Ибо когда ты не будешь есть, то будут думать, что ты осуждаешь их».

Когда св. Синклитикия, уступив желаниям других, стала преподавать советы искавшим их, то опытная мудрость советов ее оказалась такой, что не только руководимые ею девст­венницы глубоко запечатлевали советы се в сердце своем, но их записывали для буду­щих времен, и они потом изучаемы были наря­ду с советами великих духовных наставников.

«Мы все знаем, — говорила она, — как спастись, но не спасаемся по нерадению. Пре­жде всего нужно сохранять сию заповедь: возлюбиши Господа Бога твоего всею душею твоею и ближнего твоего, как самого себя (Мф. 22, 37, 39).

Много трудов и подвигов предстоит прихо­дящим к Богу, но потом ожидает их радость. Желающие развести огонь сперва задыхаются от дыма и плачут, а потом достигают, чего ищут; так и мы должны воспламенять в себе божественный огонь со слезами и трудами. Наше звание есть не что иное, как отречение от жизни и помышление о смерти. Как мир­ские вельможи поручают слугам различные должности: иных отсылают в деревни для возделывания земли, и те там плодятся, а де­тей, если найдут хорошими, берут в дома свои для услуг, так и Господь лучших детей поставляет на служение себе. Они свободны от всех мирских занятий и питаются от стола Господня. Если мирские жены, сочетаясь с мужем, много заботятся об умовениях, о бла­говонных мазях и различном убранстве, что­ бы быть прелестными, то тем более мы, обре­ченные Небесному Жениху, должны превос­ходить их в старании, должны омыть скверны грехов подвижничеством».

«Если ты живешь в общежитии (киновии), то не переменяй места, иначе выйдет из того большой вред для тебя. Если птица слетает с яиц, они делаются болтнями и бесплодными; так и монах или дева, если переходит с места на место, охладевает и умирает для веры».

«Живя в киновии, мы должны предпочи­тать послушание подвижничеству. Последнее располагает к высокомерию, а первое к смире­нию. Мы должны с рассуждением управлять своей душой. Так как живем мы в киновии, то не надобно нам приобретать собственность и не надобно служить своей воле; мы, как бы ссылая себя, предали все по вере духовному отцу, отреклись от всего мирского, не должны искать того, откуда вышли».

«В чувства наши, — говорила она, — хоть бы мы и не хотели, влезают воры. Как может не зачерниться внутренность дома, когда окру­жен он дымом, а окна отворены? Не предосу­дительно ли смотреть на улице обнаженных до непристойности и произносящих слова не­скромные? От сего рождаются мысли тревож­ные и вредные».

«Если ты победила любодеяние грубое, ста­райся, чтобы враг не вложил любодеяния в ощущения твои. Он часто воздвигает внут­реннюю брань, припоминает отшельницам кра­сивые лица, нескромные разговоры. Не долж­но сдружаться с такими представлениями: они полагают путь ко греху. Если явится в твоей мысли образ красивого лица, гони его вон, — представь все тело любимого предмета в смер­дящих ранах и гное, представь мертвым тру­пом, — и порочное желание оставит душу. Мы, принявшие на себя обет чистоты, должны сохранять целомудрие совершеннейшее. И у мирян, по-видимому, есть целомудрие, но у них много неразумия, потому что они грешат всеми чувствами: они и смотрят нескромно, и смеются бесчинно».

«В этом веке нет для нас безопасности. Кто стоит, говорит апостол, пусть остерегается, чтобы не пасть. Плывем мы в неизвестной стороне».

«В море есть более опасные места, есть и покойные. Мы плывем в покойной стороне моря, а мирские — в местах опасных. Мы плывем при свете Солнца Правды, а они не­сутся в ночи неведения. Впрочем, бывает, что мирские, плывя в темноте и опасности, от страха крепко кричат пред Богом, бодрствуют и так спасают корабль; а мы по нерадению то­нем, оставляя управление правды».

«Хорошо не гневаться. Но если случится предаться гневу, то не позволено тебе и дня оставаться в этой болезни. Солнце да не захо­дит в гневе вашем (Еф. 4, 26). Зачем ты нена­видишь оскорбляющего тебя человека? Гне­вайся на болезнь его, если можешь, а не на больного. Гнев еще меньшее зло; самое тяжкое зло — злостное памятование о зле. Гнев, на короткое время встревожив душу, проходит, а злопомнение делает ее лютее зверя».

«Не слушай речей злословия, чтобы не быть вместилищем чужих пороков. Если при­мешь в себя нечистые речи, положишь пятно на твою молитву. Наслушавшись худых отзы­вов, на всех будешь смотреть косо и ненави­деть без всякой причины. Люби врагов, не презирай беспечных и нерадивых. Истинно добродетельные, подражая Господу, евшему с мытарями и грешниками, заботятся о спасе­нии грешников и употребляют все средства на­ставлять их на путь спасения. Впрочем, тому, кто сам не испытал деятельной жизни, опасно приниматься за научение».

«Враг нападает сперва объядением, негою и любодеянием. Эти ветры дуют особенно на возраст молодой. Когда душа воздержала чре­во, победила чистотой чувственные удовольст­вия, является гордость или сребролюбие; в уме являются мысли о первенстве, учении, дарованиях, заслугах. Отшельница, если при­дут к ней такие помыслы, пусть идет в киновию. Пусть она принудит себя есть два раза в день, — она должна выполнять все службы и выслушивать укоры».

«Сокровище открытое похищается легко: так и добродетель, когда о ней публикуется, может пропасть. Воск тает от огня, так душа ослабляется похвалами и теряет твердость добродетели».

«Когда болезнь тяготит нас, не надобно нам скорбеть о том, что от боли и ран не можем петь псалмы устами. Болезнь и раны служат к истреблению похотений; а пост и земные по­клоны предписаны нам также для укрощения страстей. Если же болезнями исторгаются страсти, то не о чем заботиться. Великий под­виг — терпеливо переносить болезни и среди них благодарить Господа».

Заботы Синклитикии о вверившихся ей ду­шах не слабели никогда. Она возбуждала од­них, ободряла других; забывчивых обращала к добру строгостью, слабых и малодушных поддерживала материнской любовью.

В себе самой Синклитикия показала при­мер терпения, подобного терпению Иова. Ей было 80 лет, когда посетила ее изнурительная лихорадка; она томила ее более трех лет, огонь пожирал ее, не давая отдыха. Потом от загнившего зуба начали гнить у нее десны; гниение перешло на всю щеку; через 40 дней обнажились кости, едкая материя заразила все тело. Гниение и зловоние так были сильны, что и те, которые прислуживали ей с любо­вью, страдали сильно. В этом мучительном по­ложении святая не искала себе облегчения, пе­реносила все терпеливо. Когда явился медик, приглашенный сестрами, она говорила: «Для чего вы хотите остановить полезную для меня борьбу?» — «Мы вовсе не думаем, — сказал ей медик, — ни облегчить, ни исцелить вас, хотим только умастить умершие члены тела вашего, чтобы остановить в них заразу, опас­ную для прислуживающих вам». «Если это не для меня, то пусть будет по-вашему», — сказала страдалица. Еще более трех месяцев страдала она, и жизнь ее держалась только во­лей Божией. Никакой пищи в это время не могла она принимать, сон ее был на минуты. «Через три дня я буду разлучена с моим ничтожным телом», — сказала она наконец. И в назначенный день душа ее отлетела ко Господу, Которого она так крепко возлюбила на земле.

Блаженная кончина ее последовала около 350 г.

Святая Сарра

По древнему известию, блаженная девствен­ница Сарра была настоятельницей девичьей об­щины. Она шестьдесят лет прожила в тесной келье своей на берегу Нила и ни разу не взгля­нула на реку. Духовная твердость ее была изу­мительная. Много случалось с ней разных ис­кушений, то болезни, то обиды: она терпела и молилась, оставаясь верной обету. Докучливые образы суеты мирской, иногда прелестные и ча­рующие, прогоняла страхом Божиим.

Со страстью блуда боролась она 13 лет и никогда не просила о прекращении борьбы, а только молилась: «Дай мне, Господи, кре­пость». Раз, когда искушение было сильнее и настойчивее, она, в глубоком сокрушении и трепете пред геенною, взошла на крышу кельи и предалась усиленной, горячей молитве. Де­мон, явясь ей в человеческом образе, покло­нился ей и сказал: «Ты победила меня, Сар­ра». Она, понимая значение хвалы его, отвеча­ла: «Тебя победил Господь Иисус, а не я, грешная».

Слава о ее высоком подвижничестве призы­вала к ней посетителей. Два известные под­вижника пришли из Пелузийской пустыни ви­деть Сарру. Побеседовав с нею о пользе ду­шевной, они, на прощанье, положили: поучим старицу смирению. «Смотри, — сказали они ей, — не превозносись умом твоим, не говори: вот и отшельники ходят ко мне, женщине». Сарра отвечала: «Да, я точно слабая и бедная женщина; но стараюсь, сколько могу, держать душу при бодрости и мужестве». Она говорила это в тех мыслях, что слабость пола не уволь­няет никого от долга борьбы христианской и что звание рабы Христовой обязывает к рев­ности духовной и жену, как и мужчину.

Она говорила: «Если я буду желать, чтобы все люди были довольны мною, то должна буду стоять с поклонами у дверей каждого. Но лучше буду молиться, чтобы сердце мое было чисто пред всеми».

Она особенно часто помышляла о смерти и побуждала себя к готовности стать на Суде Божием не со стыдом и бесполезной тугой. «Когда поднимаю ногу свою, — говорила она, — чтобы взойти на лестницу, то представ­ляю себе смерть и потом всхожу на лестницу».

В числе наставлений, слышанных от нее, чаще других встречали настояние ее быть ми­лостивыми к бедным. «Хорошо, — говорила она, — подавать милостыню и для людей; пусть она подается и по человекоугодию, но, повторяемая, она обратится в дело чистой любви к Богу».

Память о св. Сарре совершается в сырную субботу, когда воспоминаются все великие подвижники.

Св. Феодора

Святая девственница Феодора подвизалась в Александрии: по памятникам называется она Александрийской. По наставлениям ее более чем вероятно, что она была настоятельницей общины дев. По ее же словам видно, что она жила в то время, когда Александрийской Цер­ковью управлял архиепископ Феофил. Между письмами св. Исидора Пелусиотского, жившего во время Феофила и Кирилла Александрий­ских, есть послание к александрийским инокиням-сандальницам. Это название значит, что инокини блаж. Феодоры носили на ногах сан­далии, тогда как фиваидские пустынницы хо­дили босыми. «Женский пол, — писал препо­добный, — не имеет права на снисхождение: он может мужественно противостоять обольщению и отражать нападения пожеланий. Учат этому славная Сусанна, дочь Иефая, и достойная удивления Иудифь… А глава женских побед и трофеев всехвальная Фекла, стоявшая неиз­менным столпом девства, как огонь, возгорев­шись среди волн страстей, приплыла в безопас­ную пристань. Если желаете быть таковыми, сохраняйте неугасимыми лампады: скоро при­дет Жених. Да не усыпит вас какой-либо сон сладострастия, который сонливых и нерадивых оставляет за дверями брачного чертога». Бла­женная Феодора бодро ожидала Небесного Жениха, зорко смотрела за состоянием души своей, не допуская власти греха над собой. По памятникам остается за нею название св. Фео­доры щедролюбивой. Это значит, что она отли­чалась в жизни своей особенной любовью к подвигам милосердия. Подвигами многих лет достигла она высокой духовной опытности, так что наставления ее записывались и перешли в книгу духовных советов.

Она приглашала избирать тесный путь, указанный Спасителем, как путь, необходи­мый для духовного совершенствования. «Ста­райтесь, — говорила она, — входить тесными вратами. Если бы деревья не подвергались в холодное время напору ветров, дождю и сту­же, то летом не приносили бы плодов. Жизнь земная с ее невзгодами — наша зима. Если не станем переносить скорби и испытания — не ожидайте себе покоя за гробом».

«Неоценимы выгоды уединенной жизни, особенно для дев и отшельников молодого воз­раста. Но надобно строго наблюдать за собой, чтобы не утонуть в лени или унынии. Под предлогом желаемого душевного мира преда­ются покою телесному и доходят до бед ду­шевных; появляется чувство усталости, рас­слабление колен, появляется то та, то другая болезнь. «Болен я, — говорят, — не могу про­читывать положенных молитв». Но дело в том, что не возбуждают себя к твердости. Один мо­нах при наступлении часа молитвы ощущал лихорадку и боль в голове. Раз он говорит себе: «Да, я чувствую себя дурно; пожалуй, я умру: пусть же встану и помолюсь Богу при­лежнее обыкновенного». Так он вынудил себя стать на молитву и читал положенные молит­вы. Оказалось, что еще не окончил он молитв, как чувствовал легкость, и когда прочел, то пропала вся болезнь. После того он стал бо­роться с лукавой ленью точно так же и каж­дый раз чувствовал себя после молитвы све­жим и здоровым».

«Христианин, разговаривая с манихеем, на­стаивавшим, что тело — источник зла и дело демона, отвечал ему умно: «Подчините тело ваше христианскому умерщвлению и убеди­тесь, что тело создано Богом»».

«Один уважаемый человек, — говорила она еще, был осыпаем жестокой бранью. Вы­слушав брань, отвечал он покойно: «Я мог бы отвечать вам такой же бранью, но Христов за­кон заграждает мне уста»».

«Ни бдения, ни телесные труды не доведут нас до спасения, если нет в душе смирения. Был святой пустынник и изгонял духов из бес­новатых. Раз спросил он демона, что прогоня­ет его, не пост ли? «Нет, отвечал тот, -и мы постимся». — «Не бдение ли?» — «Нет, ты знаешь, что и мы не спим и бываем очень деятельны». — «Не пустынная ли жизнь?» -«Нет, и мы ходим по пустыням». — «Какая же добродетель изгоняет вас? » — «Смирение побеждает нас, смирения не терпим мы», — отвечал тот. Видите, — продолжала Феодо-ра, — смирение есть та добродетель, которая дарует нам победу над злыми духами».

Она не дозволяла никому оставлять своей кельи по причине искушений. «Искушения, — говорила она, — пойдут за нами везде. Пус­тынник, мучимый искушением, собирался со­всем в дорогу, чтобы оставить свою келыо. Но неожиданно видит, что кто-то в человеческом образе надевает сандалии и говорит ему: «Ты, может быть, ради меня удаляешься отсюда; но уверяю тебя, что я хожу скорее тебя и, куда бы ты ни пошел, везде найдешь меня». Видите, он еще насмеялся над неопытным отшельником».

Вот прекрасный урок, данный святой для начальствующих! «Кто не умеет, — говорила она, — вести другие души ко спасению, пусть откажется и от мысли о начальствовании. На­чальник не должен питать в себе ни гордости, ни желания власти. Он не должен быть игруш­кой лести и не должен ослепляться подарками. Начальник должен быть кроток, исполнен сми­рения, терпелив; он должен быть строго честен и прямодушен; должен быть кстати снисходи­тельным и в свое время строгим. Любовь его должна заботиться о других, как о самом себе». Св. Феодора почила около 415 г.

Св. Александра и св. Пиамука

В окрестностях Александрии, при св. Зла­тоусте, было много спасавшихся девственниц. Иные жили в отдельных кельях, другие в киновиях. «В стране Египетской, — говорит ве­ликий проповедник, — в Антиохии, можно ви­деть Христово воинство, чудное общество, образ жизни, свойственный небесным силам. И это не только между мужчинами, но и меж­ду женщинами… И жены часто превосходят подвигами своих мужей и воздвигают знаме­ния блистательной победы».

Близ Александрии спасалась и спаслась в могильной пещере великая девственница Александра. «Не могла я, — говорит усердная посетительница восточных отшельников Мелания-старшая, — видеть сию блаженную в лице, но, став у отверстия, просила ее открыть причину, по которой оставила она город и за­ключила себя в могильной пещере. Она отве­чала мне через отверстие: «Один человек схо­дил с ума по мне; чтобы не огорчать и не бес­честить его, я решилась лучше заключить себя живой в этой гробнице, чем портить душу, созданную по образу Божию». Когда сказала я ей: «Как же ты, раба Христова, выносишь это, что совсем никого не видишь и одна борешься со скорбью и помыслами», — она отвечала: «С самого утра часа до девятого я молюсь; с часа пряду лен; в остальные часы дня припо­минаю себе сказания о вере святых отцов и Патриархов о подвигах блаженных апосто­лов, пророков и мучеников; когда наступает вечер, я, принесши славословие Господу мо­ему, ем свою долю хлеба, а ночь всю провожу в молитве, ожидая конца своего, когда разре­шусь отселе с благою надеждою и явлюсь лицу Христову». Пищу приносила ей одна добрая женщина и передавала через отверстие пеще­ры. Иначе затворница не показывалась на гла­за ни мужчине, ни женщине. Так подвизалась она до двенадцати лет! Чувствуя близость кон­чины, приготовила она сама себя к погребе­нию. Раз женщина, принеся пищу, не получа­ет никакого ответа затворницы. Поняв, что она почила, дала знать о том в городе. Целые толпы поспешили из города к пещере великой подвижницы, открыли вход в пещеру и увиде­ли, что Господь, по ожиданию подвижницы, принял ее к себе в селение праведных».

Так как Мелания беседовала с затворницей не раньше 373 г., а Палладий, путешествовав­ший по пустыням Египта с 388 г., уже не за­стал ее в живых, то кончину Святой надобно относить к 376 году.

Святая девственница Пиамука (Пиама) взошла на дивную степень духовного совер­шенства в доме матери. Она жила и здесь как в затворе, уединенно, не видалась с людьми пустыми, принимала пищу через день, после молитвы пряла лень. Так говорит о жизни ее Палладий. При такой простоте жизни, но и при зорком наблюдении за своей душой, она так преобразовала свою душу, что Господь удостоил ее дара прозрения. Последнее откры­лось по особенному случаю. Так как Нил раз­ливом вод своих оплодотворяет поля, то посе­ления, дорожа благодетельной влагой, задер­живают ее на полях искусственными загородя-ми; при этом немощи людские поднимают спор и ссоры, нередко сопровождаемые драками. Община, более многолюдная, чем та, где жила Пиамука, поклялась истребить за воду слабое поселение. По молитвам Аммы Шиамы Бог спас от преступления и смерти. Ангел открыл Пиамуке о злодейском замысле соседей. Она, созвав старшин села своего, объявила им о за­мысле. «Ступайте, — говорила она, — встре­чайте тех, которые идут на вас, упрашивайте их, чтобы удержались от боя». Старшины в страхе пали ей в ноги и говорили: «Мы не сме­ем идти навстречу им; мы знаем пьяную жизнь их и их буйство; сотвори новую милость с на­ми, иди сама к ним и уговори их оставить нас в покое». Она не поступила по их просьбе, не пошла иметь дело с людьми, от сношения с ко­торыми давно отказалась, а обратилась к Гос­поду; удалясь в свой домик, провела всю ночь в молитве. «Господи! — так молилась она. — Ты Судия земли и не любишь неправды, при­ми молитву мою, пошли силу Твою, чтобы уст­ремившиеся на погибель нашу стояли как столпы на месте, где встретит их сила Твоя!» И молитва ее была услышана. Неприятели на третьем камне от села остановились и не могли сдвинуться с места. Им также было дано знать, что задерживает их молитва праведни­цы. Они прислали послов своих в село и про­сили мира. «Благодарите, — говорили, — Бога, Который по молитвам девы Пиамуки из­бавил вашу собственность от истребления».

Память о св. Пиамуке (Пиаме) чтится мар­та 3-го дня и в субботу сыропустную.

Тот род подвижнической жизни, какой про­ходили блаженные девы Александра и Пиаму­ка, много имеет своих преимуществ: но он со­единен и со многими опасностями. По наблю­дениям духовного опыта, жизнь наедине сбли­жает с гордостью или отчаянием, а иногда со страстью к корысти, тогда как общежитие от­нимает пищу у этой последней страсти и обла­мывает угловатую гордость. Вот и пример, вы­ставленный Палладием из жизни, современной свв.. Александре и Пиамуке.

В Александрии была девственница. По виду она была смиренна, но в душе горда и любила более деньги, чем Христа. Она была богата, но не подавала пособия ни страннику, ни деве, ни монаху, ни обиженному, ни бедняку, ни в цер­ковь. Она взяла себе на воспитание дочь сест­ры своей. Ей-то день и ночь обещала она свое имущество, расставшись с любовью к Небу. Бедная обманывала сама себя. Сперва зарази­лась она страстью к деньгам; потом и любовь свою к племяннице довела до страсти, под влиянием тщеславия. Кто поработил душу свою заботе о родных, тот подлежит суду зако­на за то, что мало ценил свою душу. Больную девственницу решился излечить пресвитер Макарий, надзиратель богадельни увечных. В мо­лодости своей он был ювелиром, о чем знала и дева. Придя к ней, говорит он: «Попались мне дорогие камни — изумруды и яхонты; краде­ные они или некраденые, не умею сказать, только камни высокой цены; владелец продает их за 500 червонцев; это чудный наряд для тво­ей племянницы». Дева, привязанная к племян­нице-невесте, говорит: «Сделай милость, не ус­тупай их никому, вот тебе деньги». И выдала 500 червонцев. Святой Макарий употребил деньги на нужды богадельни. Прошло много времени, а девственница стыдилась напомнить ему о камнях. «Он пользовался высоким ува­жением, как старец весьма благочестивый и ми­лостивый; он жил около ста лет, и я еще застал его в живых», — замечает Палладий. Наконец, встретившись с ним в церкви, дева говорит: «Что ж камни, за которые дано 500 червон­цев?» Он отвечал: «В тот же день, как ты дала мне деньги, я и заплатил их за камни; пойдем в странноприимный дом, они там у меня; если не понравятся тебе эти камни, возьмешь свои деньги назад». Когда пришли они к дому, ста­рец говорит: «Что угодно тебе видеть сперва: яхонты или изумруды?» — «Что хочешь», — отвечала она. Макарий повел ее наверх и, ука­зывая на женщин увечных, слепых, сказал: «Это вот яхонты!» Потом, сойдя вниз, указал на таких же мужчин со словами: «А это — изумруды! По-моему, драгоценнее этих камней нигде не найти! Впрочем, — прибавил он, — если они не нравятся тебе — возьми свои день­ги назад». Пристыженная девственница вышла и, придя в себя, занемогла от скорби. Но после она благодарила старца, когда племянница ее, выйдя замуж, умерла бездетной. Она и сама стала употреблять свое имущество как должно.

В наших штатных обителях, где деньги де­лятся по рукам, нередко попадаются подобные больные!

Св. Евфросиния

«Есть разные пути ко спасению», — так на­чинается сказание древнего Менолога о св. Евфросинии.

При Феодосии-младшем в Александрии жил добрый христианин Пафнутий, человек очень богатый и уважаемый. Жена его была также добрая христианка и долго не рождала детей. Пафнутий много делал благодеяний для обителей и бедных. Наконец родилась ему дочь Евфросиния. Ей дано было образование по состоянию. На 12 году, лишась матери, дочь была предметом самых нежных забот отца. Умная и красавица собою, она пленяла молодых людей. Нежный отец сделал выбор между женихами, обещал руку дочери молодо­му человеку, отличному по уму, по сердцу и по благородному происхождению. Но бла­женная Евфросиния, воспитанная с юности в благочестии, желала пламенно жить для од­ного Господа. Она теперь скорбела о том, вы­полнится ли желание ее.

Один из братий обители, которой особенно благотворил Пафнутий, послан был игуменом пригласить благотворителя на храмовый праздник обители. Не застав в доме отца, он увиделся с дочерью. Евфросиния, расспросив его подробно о жизни монастырской, откры­лась перед ним, что очень желает она посвя­тить себя на служение Богу, но что отец, кото­рый страстно любит ее, уже отдал руку ее же­ниху и никак не согласится отпустить ее в мо­настырь. Инок объяснил ей преимущества дев­ства и дал совет пригласить к себе старца, ие­ромонаха их, когда отец будет на празднике в обители. Евфросиния так и поступила и про­вела всю ночь в молитве о исполнении над нею воли Божией. Пришедший старец, после беседы о значении самоотречения христианского, остриг волосы ее и одел ее в иноческую одеж­ду. Оставалось скрыться в обитель, но в ка­кую? В девичьей обители страстный отец мог отыскать ее. Евфросиния оделась в одежду инока и явилась с именем евнуха Смарагда в обитель Феодосиеву, где было до 350 братий,

Феодосии, которому Евфросиния назвала себя евнухом, служившим при царском дворе, но наскучившим мирской суетой, поручил Смарагда опытному иноку Агапиту. Евфросинии было тогда 18 лет.

Красота Смарагда, похожая на красоту женскую, стала предметом смущения для не­которых, которые еще не победили своих не­мощей, и они жаловались на то настоятелю. Игумен призвал Смарагда и предложил ему жить в уединенной келье. Евфросиния с радо­стью приняла совет. В строгом затворе прожи­ла она 18 лет. В продолжение этого времени отец много раз бывал в монастыре со скорбью о пропавшей дочери и просил братию молить­ся об отыскании следов ее. Раз, когда он осо­бенно сильно скорбел пред настоятелем о до­чери, настоятель говорит ему, не хочет ли он побеседовать с благочестивым братом, служив­шим при царском дворе имп. Феодосия? Пафнутий изъявил желание. Настоятель приказал Агапиту отвести Пахомия к затворнику Смара­гду. Евфросиния, увидев любящего отца, за­плакала. Но Пафнутий не узнал дочери: кра­сота ее от бдений и слез поблекла, да и она же закрыла лицо свое головным покрывалом. Она говорила отцу о вечности и славе небесной, о смирении и чистоте, о любви и милосердии, приближающих к Богу, — благости бесконеч­ной; говорила о том, что любовь к детям не должна превышать любви к Господу и что скорби времени, если переносятся терпеливо, усовершают душу для неба; уверяла благостью Божией, что дочь его при стольких молитвах непременно была бы найдена, если бы она была на пути недобром, и что, во всяком слу­чае, Господь утешит его в свое время. Беседа дочери оживила оскорбленную душу отца. «Я так много получил пользы от брата, как бы нашел дочь мою», — говорил он настоятелю.

Не будем думать, что деве чистой жить в об­ществе мужчин было легко или при свидании с нежным отцом не тяжко было смотреть на ду­шевные страдания его. Она боролась с приро­дой, от поста и борьбы харкала кровью, но при помощи благодати побеждала природу. Св. пе­вец поет: «Странное зрелище, не легко понят­ное для естества человеческого… Как ты про­шла сквозь огонь, не обжегшись? Ты испепели­ла сласти похоти огнем воздержания, молитвой и слезами доискивалась Бога. Разжегшись ог­нем святой любви, ты сожгла хворость слабо­стей, и, разгоревшись огнем любви к Господу, ты, чудная, засияла лучами чудес!»

После блестящих побед над природой св. Евфросиния приблизилась к кончине сво­ей, лежала тяжко больной. На то время отец се прибыл в монастырь. Узнав о смертной бо­лезни Смарагда, он говорил с глубокой скор­бью: смерть Смарагда будет для него тяжелой потерей; ему одному обязан он той покорностью Промыслу, с какой переносит потерю до­чери. Он выпросил у настоятеля дозволение видеться с затворником в последний раз. Больной затворник, при свидании с Пафнутием, просил его остаться на три дня в монасты­ре и обещал открыть ему нечто неожиданное. Пафнутий полагал, что затворник имел виде­ние о его дочери и остался ждать. Спустя три дня пришел он к Смарагду. Тогда святая от­крыла ему, что он в келье дочери своей, оста­вившей жениха и отца для Господа; она проси­ла отца не дозволять никому прикасаться к те­лу ее, но пусть он, отец, обмоет тело грешной дочери своей; наконец, просила и о том, чтобы отец отдал монастырю имущество, которое могло принадлежать ей. И вслед затем испус­тила дух свой иа руках отца своего (около 445 года).

Открывшаяся тайна, смерть так долго оты­скиваемой дочери, произвела на отца потря­сающее, но понятное действие. С громким во­плем упал он без чувств на пол. Агапит, услы­шав крик его, поспешил дать ему пособие и дал знать настоятелю; скоро собралась вся братия. Тайна стала известной всем, и все воз­дали хвалу Богу, подавшему крепость для по­беды в борьбе столько трудной. Пафнутий от­дал значительную часть имения своего мона­стырю, остальное раздал бедным и решился провести остаток жизни в келье дочери. Спус­тя 10 лет умер он на той самой рогожке, на ко­торой умерла дочь его.

Благодать Божия открылась в теле Евфросинии чудом, спустя несколько часов после ее смерти. Один из братий, слепой на один глаз, припав к умершей, со слезами молился и вдруг поднялся с лицом веселым: он внезап­но прозрел.

Церковь празднует память о святой Евфросинии сентября 25 дня.

Тем же путем, по которому шла прп. Ев­фросиния, лет за 50 до нее шла и достигла Не­бесного Царствия подвижница Ликопольской пустыни. Преступно, оскорбительно для совес­ти чистой, если жена является в одежде муж­чины по легкомыслию, по движениям греха, особенно женщина, предъявляющая права на деятельность мужчины в кругу обществен­ном, — великое, уродливое явление. Это не женщина и не мужчина, а погибший член люд­ской. В отношении к обществу природа указа­ла место женщине — семью, тут она полезный деятель. Другое дело, когда хотят жить только для себя и Господа, ищут спасения своего. Одежда мужчины может оказаться необходи­мой жене, даже для спасения жизни телесной. По отношению к душевному спасению, если одежда мужчины оберегает женщину и от од­ного праздного любопытства жен, самого до­кучливого и самого бесплодного, — и это уже великая выгода для души; но она не может спасать жену и от похотливых очей мужчины. Если же с одеждой мужчины жена соединяет глубокое молчание, то она совершает самый тяжелый подвиг, так как говорливость — до­садная слабость женской организации.

Скитский авва Виссарион, который скон­чался не позже 390 г., странствуя с учеником своим Дулою по пустыне около Ликополя, за­шел в пещеру. Наставник и ученик нашли здесь пустынника-старца, который вьет верев­ки из пальмовых листьев; по входе их пустын­ник не обратил на них никакого внимания, не приветствовал их, не обратился к ним с вопро­сом или просьбой, а продолжал в молчании свое дело — работу и молитву. «Пойдем отсю­да, — сказал авва ученику, — старец не полу­чил извещения, чтобы говорить с нами». Спус­тя несколько времени, возвращаясь назад, шли они опять мимо пещеры. Авва Виссарион сказал ученику своему: «Зайдем опять сюда, может быть, Бог даст, что сей старец погово­рит с нами». Входят в пещеру и видят, что пустынник умер. Наставник сказал ученику: «Похороним почившего, на это и послал нас Бог сюда». Когда стали совершать обряд по­гребения, увидали, что это — жена. И учитель и ученик поражены были изумлением. «Смот­ри, чадо, — сказал авва, — вот и жены в пус­тыне успешно ведут брань с духом злобы и одолевают его, а мы не бодрствуем». Учи­тель и ученик прославили Господа.

Св. Фомаида

Авва Даниил, который 40 лет прожил в об­щежитии, потом с 420 г. жил отшельником в Скитской пустыне, пришел с учеником сво­им в Александрию, и при них случилось сле­дующее: сын инока октодекадского имел моло­дую жену Фомаиду. Отец, бывая у сына, раз­жигался похотью на сноху, обнимал и целовал ее, та принимала эти ласки, в простоте чистой души, за выражение любви родительской. В одну ночь товарищи рыбаки вызвали сы­на-рыбака на рыбную ловлю. Отец стал при­ставать к снохе с явным грешным требовани­ем. «Что с тобою, отеп? Оградись знамением креста Господня и отойди», — сказала Фомаи­да. Тот, распалившись похотью, не отходил, а приставал. Фомаида сопротивлялась твердо. Над кроватью сына висел меч. Схватив меч, отец стал грозить Фомаиде, что убьет ее, если не послушается его. Фомаида отвечала твердо: «Хотя бы рассекали меня на части, никогда не соглашусь я на беззаконие».

Распаленный гневом, несчастный преступ­ник ударил Фомаиду мечом и убил. Приходят другие рыбаки звать сына и видят убийство. Отец говорит им: «Ведите меня к князю, я — убийца». Авва Даниил, узнав об том, говорит ученику: «Надобно с честью похоронить тело страдалицы». Он идет в Октодекадский мона­стырь александрийский; его встретил настоя­тель с братией. Старец сказал инокам: «Тело Фомаиды должно быть положено не иначе, как с отцами». Иные с ропотом отозвались: «Вот велит положить тело вместе с отцами». Старец сказал: «Это отроковица — амма (мать) мне и вам, она умерла за чистоту». То­гда никто более не возражал старцу и она по­гребена была с отцами.

В одно время в скиту восстала блудная брань на брата, и он объявил о том авве Да­ниилу. «Иди, — сказал ему старец, — в Окто­декадский монастырь, в гробницу отцов и мо­лись там так: «Боже, для молитв святой Фомаиды, помоги мне»». Брат поступил так, как велел старец, и, возвратясь из Октодекадского монастыря, пал к ногам старца. «Бог по мо­литвам твоим избавил меня от блудной бра­ни», — говорил брат. «Не то говоришь ты, го­вори, как освободился ты?» — сказал старец. Брат отвечал: «Я сотворил только 12 поклонов и, наклонившись на гробницу, заснул. Прихо­дит отроковица и говорит мне: «Прими сие благословение и иди с миром в келью свою». И я почувствовал, что брань перестала. Но что значит то благословение, не понимаю». Старец сказал: «Благословение — дар мученицы це­ломудрия; такое дерзновение имеют перед Бо­гом подвижники чистоты».

Русский поклонник святынь инок Зосима в 1420 г. писал о Царьграде: «Монастырь жен­ский, идеже лежат мученики Козьма и Дамиан, и тут лежит Фомаида блаженная, яже по­сечена бысть от свекра… И даде ей Бог исце­ления, иже кому брань плотская приходит. И прилегают, и поклоняются гробу ея, и абие отходит брань молитвами ея».

Верность дому супружества награждается Господом и в этой жизни. «Пришли мы в Аскалон, — пишет блаженный Иоанн Мосх, — и авва Евгений, пресвитер, рассказывал нам. Один купец из нашего города, пустившись в море, лишился всего собственного и чужого, только сам спасся. Когда он прибыл сюда, то был взят заимодавцами своими, посажен в темницу и лишен всего, что было у него в доме, так что не осталось у него ничего, кро­ме того, что сам носил и жена его. Жена его от тяжелой скорби и заботы едва могла кормить мужа хлебом. В один день, когда она сидела и ела с мужем своим в темнице, пришел какой-то важный человек подать милостыню узникам, и, увидев жену, сидевшую вместе с мужем своим, уязвился любовью к ней (она была весьма хороша собой), и сказал ей через тюремного сторожа, чтобы она пришла к нему. Она охотно пошла, думая получить милосты­ню. Отведя ее в сторону, тот человек спросил ее: «Кто ты и зачем здесь?» Она рассказала ему все. Он сказал ей: «Если я заплачу за тебя долг, проспишь ли ты со мною эту ночь?» Прекрасная и вместе целомудренная жена от­вечала ему: «Я слышала, господин мой, слова апостола, что жена не владеет своим телом, но муж; итак, позволь мне, господин, спросить об этом мужа моего, что он прикажет, то и сде­лаю». Она пошла и сказала обо всем мужу. Благоразумный муж, по любви к жене своей, не захотел таким средством освободиться из темницы. Но, тяжко вздохнув, со слезами ска­зал жене своей: «Пойди, сестра, откажи этому человеку и скажи: я говорила мужу своему, но он не согласился; нас Бог не оставит». В то же время заключен был в темнице один разбой­ник, который слышал весь разговор мужа с женой и, вздохнув, сказал сам себе: «В ка­кой крайности они находятся и, однако ж, не захотели купить свободы своей за деньги; они предпочли целомудрие всякому богатству, пре­небрегли всем в этой жизни! А я, несчастный, что делаю? Никогда не подумал даже о том, что есть Бог, и вот почему я виновен в столь­ких злодеяниях». Подозвав их в окно к тому месту, где заключен был, разбойник сказал им: «Я был разбойником и делал много зла, и многих умертвил, и знаю, что когда придет начальник, меня казнят, как убийцу. Увидав целомудрие ваше, я сокрушился за вас. Пой­дите вот на это место городской стены, раско­пайте и возьмите деньги, которые там найдете, и помолитесь за меня, чтобы я обрел милость». Спустя несколько дней начальник, прибывший в город, приказал вывести разбойника и обез­главить. Спустя день жена сказала мужу сво­ему: «Позволь, господин мой, сходить на то место, о котором толковал нам разбойник, я посмотрю, правду ли он говорил?» Муж от­вечал: «Если тебе угодно, ступай». Жена взя­ла бороздник, пошла вечером на то место и, покопав, нашла горшок с золотом. Она посту­пила осмотрительно: отдавала деньги заимо­давцам понемногу, чтобы они подумали, будто она у других занимает деньги; наконец выпла­тила всем.

Так она освободила мужа своего. Тот, кто рассказывал нам это, присовокупил: «Вот они сохранили заповедь Божию, и Господь Бог наш возвеличил милость свою над ними»».

Св. Таисия младшая

Скитские отцы Иоанн Колов и брат его Даниил ревновали не только о своем спасе­нии, но и о спасении других. Авва Иоанн Ко­лов говорил: «Нельзя строить дома с верха, а начинают с основания». Что же за основание? «Основание — любовь к ближнему, заботли­вая о его спасении», — говорит авва. По этой-то любви авва любил говорить и делать полезное для других. Этою-то любовью воз­вращена была к Господу сбившаяся с доброго пути Таисия.

Таисия была дочь богатых и добрых роди­телей; они учили ее добру, и их уроки не были бесплодными в душе дочери. Оставшись сиро­тою, она обратила свой дом в приют для странников. Особенно находили у нее покой иноки скитские, посылавшиеся старцами по разным нуждам в город. Так, немалое время принимала она с щедрой любовью пустынных отцов. Наконец средства ее очень уменьши­лись. Пришлось самой знакомиться с нуждами и горечью нищеты. Явились к молодой девуш­ке дурные люди, и она, потеряв невинность, стала промышлять блудом в Александрии. Скитские старцы, услышав о том, сильно горе­вали о порче бедной девушки. В общем собра­нии сказано было Иоанну Колову: «Тебе Бог дал мудрость; сестра Таисия, столько благо­творившая нам и которой должны мы оказать любовь за ее добро, слышно, живет худо; по­судись, авва, побывать у нее’и поговорить с ней, не придет ли она в себя». Авва отпра­вился. Прибыв в дом Таисии, просил он при­служницу сказать о нем госпоже Таисии. «Вы, иноки, объели и обобрали ее», — отвечала с гневом старая прислужница. Авва перенес брань с кротостью. «Доложи госпоже, — ска­зал он ласково, — что могу я доставить ей хо­рошие вещи». Та доложила. «Да, очень может быть, — сказала Таисия, — иноки ходят по берегу моря, и им попадаются дорогие вещи, жемчуг, каменья; пусть войдет». Авва, войдя, сел около Таисии и, взглянув на нее, залился слезами. «О чем ты плачешь, авва?» — тре­вожно спросила Таисия. «Вижу, — отвечал авва, — сатана играет на щеках и в очах тво­их, как не плакать мне?». Услышав это, Таи­сия, так много любившая прежде добро, по­чувствовала мерзость новой жизни своей. «Есть ли покаяние для подобных мне, авва?» — спросила она. «Есть», — отвечал авва. «Веди же меня, куда хочешь», — сказа­ла кающаяся грешница. И, встав, пошла за аввой. Тот, идя впереди, изумлялся и говорил себе: «Вот как бросила все за один раз, не сде­лав и распоряжения о доме». Прибыв вечером в пустынное место, старец устроил для Таисии из песка ложе и, осенив ее знамением креста, сказал: «Спи спокойно». Потом, приготовив невдалеке и для себя такую же постель, помо­лился и уснул. Пробудясь в полночь, видит -какой-то светлый путь идет от ложа Таисии к небу и Ангелы возносят душу. Он встал и, подойдя, толкнул Таисию. Оказалось, что она умерла. Смущенный всем тем, что случилось, он пал на землю и горячо молил Господа от­крыть Свою волю. И вот слышит голос: «И один час покаяния Таисии принят Госпо­дом, и принят лучше, чем долгое, но неискрен­нее покаяние других».

Св. Феодора

Дочь богатых родителей, прекрасная со­бою, выбрана была в замужество за доброго молодого человека. Молодой муж любил моло­дую жену, и жизнь их была примером счаст­ливой супружеской жизни. На несчастье, мо­лодой богатый человек страстно влюбился в Феодору. Он сыпал подарки и деньги, уве­рения и ласки, чтобы совратить Феодору с пу­ти долга. Та не поддавалась греху. Он обра­тился за помощью к ловкой женщине, зани­мавшейся обманами разного рода; продажная душа взялась за молодую, неопытную женщи­ну; после многих сатанинских обольщений она успела внушить Феодоре ту мысль, что Бог не видит грехов ночных, и преступление совер­шилось ночью. Но едва совершен был гнусный грех, Феодора почувствовала жгучее раская­ние. Терзаемая совестью, она не могла перено­сить присутствия своего мужа, своих родных и знакомых. Напрасно говорила она себе, что грех ее не известен добрым людям и Богу. Со­весть ее обличала в неверности мужу и не да­вала ей покоя. Наконец приняла она твердое намерение бежать из дома и в пустынном мес­те загладить преступление строгим покаянием.

Сперва явилась она в женский монастырь, где приняли ее с любовью. Игуменья, заметив тоску ее, дала ей читать Евангелие. Когда про­чла она здесь: ничто же покровено, еже не открыется; она обомлела от ужаса. Терзая на себе волосы, призналась она теперь настоя­тельнице в своем преступлении. «Если есть для меня покаяние, — говорила она, — то раз­рываю связи с миром и стану молить Бога о помиловании». Боясь того, что муж найдет ее в женском монастыре и не допустит ее вы­полнить подвигов раскаяния, она положила скрыться в мужском монастыре. В мужской одежде пришла она в Октодекадский мона­стырь. Настоятель на первый раз не велел да­вать ответа до утра. Она осталась ночью за мо­настырем. Потом сказано: «Ты евнух молодой и изнеженный, а устав монастыря строг, су­ров, нельзя принять тебя». — «Умру с голода, но не уйду от монастыря», — отвечал евнух. Настоятель уступил. Феодора теперь в том са­мом монастыре, где лежали мощи св. Фомаиды, отдавшей жизнь свою за сохранение вер­ности супружеской. Понятно, как решимость ее на подвиги должна была усилиться. Понят­но, почему хотела она умереть, но не отойти от стен Октодекада. Прием в Октодекад считала она знаком, что желания ее — каяться — не отвергнутся небом. На нее возложена была ра­бота в монастырском саду, разноска воды, где она требовалась, наконец, очистка всего двора; вместе с тем не освобождала она себя от поста, бдений, молитв келейных и общих.

Феодора со смирением говорила себе, что, судя по важности ее преступления, послуша­ния, возложенные на нее, слишком легки и снисходительны. Она сама хотела усилить свои труды и довела ревность свою до того, что принимала пищу только один раз в неде­лю. Успехи ее в духовных подвигах привлека­ли на нее милосердие Спасителя, и она приводила в изумление игумена и братию своими подвигами, до того распялась она на кресте умерщвления, беспрестанно припадая, как но­вая блудница, к ногам Христа, день и ночь омывая их слезами покаяния, что не только грех ее прощен был, но она стала на высокой степени духовного совершенства.

Божественная благодать стала обнаружи­ваться в ней видимо. Так, раз крокодил, пожи­равший людей, издох по ее слову. И, однако, Господь допустил подвижнице быть под страшным испытанием. Настоятель послал ее в город с верблюдами, на которых она должна была нагрузить елей и хлеб и возвратиться в монастырь. Ей было приказано, если в пути застанет ночь, остановиться в девятом мона­стыре (он находился в девяти милях от Алек­сандрии). Здесь девушка, принимая Феодору за мужчину, хотела склонить ее ко греху, но была со смиренным негодованием отвергнута, бросилась в постыдном своем исступлении в объятия какого-то прохожего. Сделавшись беременною, она на настояния родителей, хо­тевших узнать, кто обольститель ее, отвечала, что виновник ее преступления — монах девя­того монастыря, и определила день, час и ме­сто, где с ним встретилась. По принесении жа­лоб и произведении розыска в этом монастыре выяснилось, что виновный — Феодор.

Монахи девятого монастыря обратились с громкими жалобами к настоятелю того мона­стыря, в котором жила подвижница, требуя строгого наказания за оскорбление всего мона­шества. Смиренная Феодора, конечно, могла бы оправдаться немедленно, но она, глубоко чувствуя свои недостатки пред святостию Божией, решилась добровольными скорбями усовершать душу свою.

Ее выгнали из монастыря; она должна была скрыться в нищенский шалаш, который сама поставила вблизи обители.

Когда обвинившая Феодору девушка роди­ла, Феодоре принесли ребенка, как отцу, дол­женствовавшему питать его; она кормила этого приемыша молоком, которое соседние пастухи давали ей из сострадания. Сама же довольст­вовалась дикими травами пустыни, а в утоле­ние жажды пила морскую воду. Сколько скорбей вытерпела эта нежная женская душа под градом насмешек дерзкой праведности! Чего стоило переносить и зной жаркого климата, и холод зимнего сырого воздуха! Лишенная права жить с людьми, жила она со зверями пустынными. И все это переносила с любовью молчаливою целые семь лет.

Спустя семь лет после изгнания монахи де­вятого монастыря, требовавшие наказания Феодоры, явились к изгнавшему ее настояте­лю и просили принять покаявшегося евнуха. Ее приняли, но с условием, что она запрется со своим ребенком в уединенной келье и не бу­дет выходить из нее.

Затворничество это продолжалось два года. Незадолго до смерти ее монастырь терпел ве­ликое бедствие: от засухи не было воды в ко­лодцах и даже в самом озере. Игумен, созвав братию, сказал: «Только отец Феодор почи­вающей на нем благодатью Божией может спа­сти нас». Вызвав Феодору из уединенной ке­льи, он велел ей взять сосуд и принести воды из колодца, который был совершенно сух. Она со словом «Благослови, отче» пошла и почерп­нула воду из колодца, который мгновенно на­полнился водой и не был без воды во все ос­тальное время засухи.

Перед смертью своей Феодора предложила ребенку, считавшему ее своим отцом, самые назидательные советы. Она увещевала его ос­таться в монастыре, быть послушным, терпе­ливым, услужливым. Она умоляла его нико­гда и ни в каком случае не осуждать никого, о согрешающих молиться единому Безгрешно­му, отвечать скромно на вопросы, не осквер­нять уст ни праздным, ни хульным словом, служить инокам с любовью, особенно же уха­живать за больными, прибегать к Богу во всех печалях и искушениях и творить о ней поми­нание перед Господом, Который имеет судить не только грехи, но и правоту людей.

В заключение она сказала мнимому своему сыну, что вручает его Богу Всемогущему, Ко­торый не оставит его, ибо Он отец и матерь всех сирот, наставник и руководитель ко спа­сению. Эти последние советы ее ребенку слы­шали некоторые из иноков. После горячей мо­литвы она почила от трудов своих.

Увидев, что она умерла, ребенок начал громко рыдать; монахи, слышавшие поучения и дивную последнюю молитву ее, пересказали о том настоятелю, но Бог уже открыл ему и о поле, и о духовных заслугах умершей. На­стоятель не хотел обнаружить этого иначе, как в присутствии отшельников девятого монасты­ря, за которыми и послал. Они прибыли все с игуменом. Тайна пола, ангельская чистота, долгое терпение чудное, подвиги самоотрече­ния, невинность Феодоры были торжественно признаны. Провидению было угодно привести и мужа ее в обитель; он узнал только в это время как о причине удаления жены из дому, так и о подвижничестве ее; глубоко поражен­ный примером, он оставил свет, продал свое имущество, принял монашество, поселился в келье Феодоры и был погребен в одной с ней могиле. Ребенок же возрастал в добродетели и впоследствии был настоятелем этого самого монастыря.

Блаженная Феодора подвизалась при импе­раторе Зеноне (474-490 гг.).

Св. Аполлинария

Аполлинария была внучкой благочестивого имп. Маркиана; о родителе ее Анфиме, зяте Маркиана, сперва первом министре, потом им­ператоре Запада (468-471 гг.), св. Феофан го­ворит в своей летописи: «Это был муж самый христианский и управлял царством в Риме благочестиво». Само по себе понятно, что дочь таких родителей получила лучшее образова­ние. Но на земле скучно душе при всякой об­становке, если только душа присматривается к себе и земле. Аполлинария сильно желала скрыться от сует мирских и посвятить жизнь свою на служение Господу. Родители страстно любили ее и желали видеть в замужестве. Она отклоняла предложения о браке и выпросила себе дозволение поклониться святым местам Востока. Благочестивые родители поручили ей раздать богатые дары церквам и обителям Вос­тока. Она отправлена была со множеством слуг и служанок, с запасами серебра и золота. Буря пригнала корабль ее к Аскалону. Совер­шив поклонение св. местам Иерусалима, раз­дав щедрую милостыню храмам, обителям и бедным, она предоставила свободу слугам и служанкам и оставила при себе только стар­ца и евнуха. Из Иерусалима отправилась она в Египет поклониться мощам муч. Мины. От­дохнув в обители св. Мины, сказала, что должна посетить скитских отцов. На дороге ночью у источника, который после назывался источником Аполлинарии, когда слуги засну­ли, она оделась в одежду инока и скрылась в камышах соседнего озера. Здесь она мужест­венно вела начальную борьбу со страстями. Рои комаров скоро превратили мягкое тело ее в сухую кожу; вся внешность ее до того изменилась от насекомых и поста, что и знавшему ее нелегко было узнать ее в одежде отшельни­ка; скудную пищу доставляло ей финиковое дерево. В пустыне встретился с нею авва Евфимий. Она просила у него дозволения оби­тать с братиями и, при вопросе об имени, при­бавила: «Грешный евнух Дорофей желает спа­сти душу свою». Авва дал евнуху келлию и ве­лел плести камышовые веревки. Скитскими отцами тогда уже принято было за правило принимать пищу не вечером, как бывало прежде, а в девятый час дня (в 2 ч. пополудни). «Недавнее принятие пищи не дозволяет быть с легкими и тонкими мыслями на молитве. По­чему признано за полезное принимать отдых в девятый час дня. Когда пища уже переварит­ся в желудке, инок бывает легким не только в ночное бдение, но и при вечернем славосло­вии». Так подвизался и евнух Дорофей. Апол­линария проводила время в подвигах, незнае­мая никем в скиту; знали только евнуха — инока Дорофея. У родителей Аполлинарии была другая дочь; та была одержима бесом. Родители отправили ее к скитским отцам с просьбой помолиться об исцелении больной. Настоятель поручил больную Дорофею, хотя тот и отказывался. Молитвами Аполлинарии больная исцелилась. Возвратясь к родителям, сестра скоро опять подверглась болезни, и злобный дух обвинял инока Дорофея в рас­тлении девицы. Поднялся шум против иноков. Посланы были нарочные взять преступного Дорофея для суда и наказания. «Пусть дозво­лено будет поговорить с царем и царицей в уе­диненной комнате», — сказал мнимый евнух. В уединенной комнате евнух выпросил обеща­ние отпустить его в пустыню, когда открыта будет тайна. Затем открыл он грудь свою и прибавил, что видят дочь свою Аполлина­рию; больная сестра в то же время была исце­лена. В восторгах радости родители плакали, что видят любимую дочь свою — и какою? Они просили ее остаться при них в обители; но надобно было выполнить данное слово, и они просили молиться за них пред Господом. Возвратясь в скит, Аполлинария предузнала, что близка смерть ее. Она просила настоятеля, чтобы не касались тела умершего при погребе­нии. «Как это можно?» — отвечал настоятель Дорофею. По смерти мнимого евнуха иноки, приготовлявшие тело к погребению, узнали, что это раба Божия Аполлинария. Ее положи­ли (в 470 г.) на восточной стороне церкви, в пещере преп. Макария, и много чудес совер­шалось от ее гроба.

Церковь празднует память св. Аполлинарии января 5 дня.

Св. Марина

В Вифинии жил благочестивый человек Ев­гений. Похоронив жену свою, он решился ос­тавить мир. У него была маленькая дочь и зна­чительное имение. То и другое поручил он надзору верного друга. Поселившись в обите­ли, стоявшей в 32 милях от города Александ­рии, он выполнял здесь послушание с любо­вью, и настоятель любил его более, чем дру­гих, как верного и усердного раба Божия. Спустя некоторое время любовь отца привела на мысль его дочь, и он стал печалиться. На­стоятель, заметив скорбь его, спросил его: о чем он печалится? «У меня осталось юное Дитя в доме», — отвечал отец. «Что же, возь­ми его сюда с собою», — сказал настоятель, не знавший и не дознавшийся, что это дочь, а не сын. Евгений явился в дом. Девочка после восторгов радости о свидании с отцом объяви­ла, что и она не желает оставаться в мире, но не хочет расставаться и с отцом. «Что ж де­лать нам, — говорит отец, — девочке не по­зволять жить в мужском монастыре». Она от­вечает, что острижет волосы свои и оденется в одежду послушника и так будет трудиться в монастыре. Отец и дочь раздали имение свое нищим, дочь преобразовалась в смиренного послушника Марина, и они были приняты в обитель. Отец обучил дочь читать псалмы. Марин был усердным послушником. Когда до­чери было 14 лет, отец, заботясь о ее спасе­нии, сказал: «Смотри, дочь моя, жить тебе ме­жду иноками то же, что близ огня, береги себя». Дочь произнесла твердый обет пред от­цом и Господом беречь чистоту души и тела. Отец взял с дочери слово и в том, что для себя и других до самого гроба не даст она знать ни­чем и никому о своем поле. В обители все ду­мали, что живет с ними евнух Марин. Дочери было 17 лет, когда умер отец. Послушливость и любовь к трудам, особенно по храму, были в иноке Марине таковы, что в обители смотре­ли на Марина с уважением.

Но вот встретило блаженную неожиданное и жестокое искушение. В монастыре была пара волов, с ней отправлялись иноки за три мили в морскую пристань для покупки необходимого для обители. В самой пристани была общая гостиница, где по временам приходилось оста­ваться на ночь и инокам обители. В одно время настоятель говорит: «Брат Марин! Почему бы и тебе не ходить наряду с прочими и не помо­гать в пристани?» — «Если повелишь, авва, буду исполнять это послушание». И Марин стал отправляться с телегой и волами, и, если запаздывали, останавливались на ночь в гости­нице. У гостинника была дочь. С каким-то про­хожим солдатом свалялась она и стала готовою родить. Родители потребовали сказать: с кем она согрешила? Лукавая грешница отвечала, что инок Марин изнасиловал ее и она зачала от него. Родители с дочерью пришли в монастырь и говорили настоятелю: «Вот что сделал инок Марин! Изнасиловал дочь». — «Допросим его», — отвечал настоятель. «Марин! гово­рил он. — Ты ли сотворил грех с девушкой?» Марин долго думал и вздыхал и наконец ска­зал: «Согрешил я, авва, каюсь в грехе моем, помолись за меня». Настоятель сильно разгне­вался и велел отколотить грешника инока. «Так как ты наделал такую пакость, — сказал на­стоятель, то ты не будешь более жить в мо­настыре». И выгнал Марина из обители. Не сказав никому ни слова о своей тайне, так как дала слово отцу не открывать своего пола нико­му, блаженная осталась за обителью под откры­тым небом и каждого, кто входил в монастырь, просила помолиться за грешную душу. Так провела она три года, не удаляясь от монасты­ря. Между тем грешница родила гостиннику сынка и вскормила его. Мать ее принесла ре­бенка к Марину и сказала: «Изволь кормить твое дитя». И, оставив ребенка, ушла. Святая дева взяла ребенка как будто собственного и куском хлеба, который подавали для Христа ходившие в монастырь, кормила его. Так прошло два года. Наконец братия обители сжали­лись над Марином и просили настоятеля: «Авва! Прости брата Марина и прими его; вот уже пять лет совершает он покаяние у ворот монастыря, прими его, как принял Господь наш Иисус Христос кающихся». Настоятель велел Марину войти в монастырь, призвал его к себе и сказал: «Отец твой был святой человек, как знаешь ты, и привел тебя в святой монастырь еще маленьким. Он не думал, чтобы ты сделал то, что сделано тобою, и никто в монастыре не ожидал того. Теперь ты вступил в монастырь с сыном твоим, плодом греха твоего, для покая­ния. Приказываю тебе очищать все отхожие места обители, одному мыть власяницы братии и всем прислуживать, тем только заслужишь любовь мою». Святая, охотно душою приняв поручение, исполнила все, что ей приказано было.

Спустя немного дней блаженная Марина почила во Господе. Братия объявила авве: брат Марин умер. Строгий настоятель сказал: «Видите, братия, каков грех его: не заслужил и того, чтобы принести покаяние. Ступайте, обмойте и похороните вдали от монастыря». Те, когда стали обмывать, узнали, что это жена. Все начали говорить: такое терпение, та­кая чудная жизнь! Никто не узнал тайны, а все только теснили святую! Со слезами ска­зали они авве: «Авва! Иди, посмотри на брата Марина, приди, посмотри на дивные дела Бо­жии». Авва, увидав почившую, ужаснулся, упал и, стукая головой о землю, кричал: «За­клинаю тебя Господом Иисусом, не обвини меня пред лицем Божиим за то, что так теснил тебя. Я был в неведении, ты, госпожа, не от­крыла твоей тайны, и я не знал святой жизни твоей». Он приказал похоронить святое тело ее внутри монастыря, в самом храме, декабря 4 дня. Память ее в греческой церкви 12 февра­ля. У коптов декаб. 8 (4) «мать Марина». О дне кончины надобно предпочесть показа­ние коптов, как местное, тем более что 12 д. февраля, вероятно, был днем перенесения мо­щей в Константинополь.

В тот же день и та грешница, мучимая злым духом, пришла в монастырь, исповедала грех свой и сказала, от кого зачала она. На седьмой день она в храме избавилась от беса.

Услышав о дивных делах, бывшие в при­стани и соседние монастыри, взяв кресты и свечи, священными песнями и псалмами прославляя Господа, пришли в монастырь и в храме, где покоилось тело блаженной, вос­хвалили Бога. Здесь молитвами святой девст­венницы Христос совершил многие чудеса к ее славе. Это было в начале VI века.

Жизнь дивной подвижницы прежде всего подает нам тот урок, чтобы не осуждали мы Других. Чужая душа открыта только Господу, а мы легко ошибаемся, даже имея в виду зна­ки согрешения чужой души.

Дочь подвизалась в простоте души, в одеж­де инока, сперва по детской любви к отцу, по­том по горячей любви к Господу. Господь по­мог ей вынести и неожиданное ее страшное ис­пытание, по ее крепкой любви к Богу. Но того, что могла перенести любовь крепкая, не должны принимать на себя души слабые, что­ бы не пасть падением жестоким. Наше дело следовать св. Марине в ее терпении, перено­сить скорби, какие пошлет нам Господь. Свя­тая Марина поставлена была в горькое испы­тание обещанием, данным отцу, а не вызва­лась на испытание. И мы не должны вызы­ваться на искушение. Другое дело, если вслед­ствие данного обета приходится терпеть горе, и позор, и голод: не нарушай обета, чего бы то ни стоило, да будет слава Господу.

Св. Анастасия

Св. Анастасия и по рождению своему была из высшей дворянской фамилии двора цареградского, и была в замужестве за первым са­новником империи. Потому и звали ее патри­цианкою. По смерти мужа жила она в страхе Божием и усердно исполняла заповеди Божий. За добродетели и редкую красоту пользова­лась она общим уважением. Император Юсти­ниан оказывал особое внимание к молодой вдове. Это одно было причиной преследования явного, поднятого императрицей против бого­боязненной вдовы. Анастасия, более благород­ная душой, чем думали о ней и добрые люди, сказала себе: «Вот случай спасать свою душу, ты должна избавить императрицу от ревности, иди же в пустыню, так можешь заслужить ве­нец небесный, тебя гонят от двора, почему же и не уйти?»

Взяв деньги и драгоценности, какие могла собрать, Анастасия, не сказав ни слова при дворе, отправилась на корабле в Египет. Неда­леко от Александрии построила она монастырь и с ревностью начала подвизаться в молитве. Монастырь этот долго и после Анастасии на­зывался монастырем Патрицианки. Анастасия смиренно занималась простым женским руко­делием, читала назидательные книги, пела псалмы в храме и была покойна.

Императрица умерла. Император Юлиан, сохранив уважение к высоким качествам Ана­стасии, велел искать ее везде, с приглашением возвратиться ко двору. Когда слух о том до­шел до Александрии и до Анастасии, Анаста­сия сильно встревожилась распоряжением царя. Она полюбила уединение, любовь к Гос­поду возросла в ней, а двор царский казался ей теперь только жилищем смут, интриг, тре­вог — то вовсе бесполезных, то решительно вредных для души; по крайней мере, для себя самой считала она теперь жизнь придворную невыносимой.

Боязнь быть принужденной возвратиться ко двору заставила ее бежать в глубокую пус­тыню. Ночью она оставила свой монастырь. Отыскав авву Даниила, начальника скитни­ков, бросилась к ногам его, рассказала ему все и просила помочь ей. Авва, помолившись, дал ей одежду послушника и с именем евнуха Ана­стасия запер ее в пещере. Он дал ей правила, по которым должна она жить. Самое главное правило было — не покидать никогда пещеры, ни под каким предлогом, и не принимать ни­кого к себе. Одному из послушников приказано было доставлять евнуху Анастасию раз в неделю хлеб и сосуд с водой, ставить это у пещеры и удаляться, не произнося ни слова.

Анастасия, жившая прежде в роскоши и в почестях, в неге и шуме двора, жила те­перь в суровом посте, с лишениями крайними, в уединении глубоком. Твердая душа выпол­няла правила аввы со всей точностью. Один Бог знает и Он, Благий, оценил скорби и борьбу, какие пришлось переносить затворни­це. Так прожила она 17 лет и стала сосудом Духа Святого. Господь открыл рабе Своей день смерти ее. На черепке начертала она сло­ва: «Честный отец, возьми с собою ученика, приносившего мне хлеб и воду; принесите ору­дия, чтобы предать земле чадо твое, евнуха Анастасия». Тогда же Бог открыл и авве бли­зость кончины Анастасия. Он послал послуш­ника к пещере, и тот нашел черепок с надпи­сью. Пришедшие вслед затем авва и ученик нашли евнуха больным. Авва со слезами гово­рил: «Блажен ты, брат Анастасий, памятуя о смерти, ты пренебрег земной славой, помолись за нас ко Господу». — «Я имею нужду в мо­литвах ваших», — отвечал евнух. «Надобно исполнить нашу просьбу, как первую», — ска­зал старец. Сидя на рогоже, святая обняла го­лову старца и тихо молилась. Старец, взяв ученика, приклонил его к ногам ее со словами: «Благослови ученика моего, твое же чадо». — «Бог отец моих, — сказала святая, — готовый разлучить меня с землею, да успокоит дух отца на сыне, как почил дух Илии на Елисее». Потом сказал евнух: «Господа ради, не сни­майте с меня одежды моей». Старец причастил святую Св. Тайн. Лицо ее засияло как огонь. Оградив себя крестным знамением, сказала она: «Господи! В руки Твои предаю дух мой», — и скончалась. Авва и ученик выкопа­ли перед пещерой могилу; старец снял с себя рясу. «Одень брата», — сказал он ученику. Тот, одевая, увидел, что это жена: груди ее высохли, как листья. На дороге ученик сказал старцу: «Знаешь ли, авва, что это жена?» — «Да, знаю», — отвечал авва и рассказал, что одел ее в одежду евнуха по нужде — ее требо­вали ко двору, где не могла она быть. Исто­рию дивной Анастасии узнали затем и другие. Преподобная почила в 565 г., в один год с бла­женным императором.

II. ПОДВИЖНИЦЫ ВЕРХНЕГО ЕГИПТА

Св. Таисия

Та, которая ныне чтится в лике великих святых, долго была великой грешницей.

Отечество Таисии и город, который был свидетелем печальных побед ее, неизвестны. Известно только то, что она жила в Египте и весь Египет знал о непомерном распутстве ее. Мать ее была женщина дурной жизни и не только не заботилась о внушении ей добрых правил, но сама учила ее торговать развратом. При таких уроках красавица дочь стала страшной. Богатые люди всякого возраста спе­шили уловить внимание ее, разоряли состоя­ние свое на подарки; любовники в доме пре­лестницы не только дрались, но и убивали один другого; покой и счастье многих семейств были расстраиваемы по милости этой слуги сатанинской.

Слух о прелестнице Таисии дошел до мона­стырского гераклейского аввы Пафнутия. Пафнутий был такой высокий подвижник, что на него смотрели как на ангела Божия. Ревнуя о спасении душ, он многих забывчивых мирян обратил на путь спасения. Услышав о Таисии, Пафнутий снял с себя отшельническую одеж­ду и в наряде светского богатого человека, с запасом денег явился в толпе обожателей прелестницы.

Таисия еще не совсем заглушила в сердце своем требования религии, она еще верила в Бога Всеведущего, верила, что по смерти бу­дет Суд правды. Но эти мысли только мелька­ли в душе ее, как у всех светских женщин, они были затемняемы и не доходили до глуби­ны сердечной под влиянием пристрастий ее к наслаждениям светским, к роскоши, неге, плотоугодию, веселой жизни.

Пафнутий воспользовался для спасения Таисии истинами, доступными для души ее. Пустив в ход средства, открывающие доступ к жалким женщинам, Пафнутий просил Таисию назначить свидание в тайном месте, в та­ком тайном, где бы не только люди, но сам Бог не мог видеть их. Она отвечала с улыб­кой, что это невозможно — Бог везде и все ви­дит. Тогда Пафнутий живо представил ей ужас дерзости грешить так нагло, так гнусно, как она грешит; открыл ей, какой устрашаю­щий ответ должна она дать пред Богом и за свои гнусности, и за беззакония прельщенных и погубленных ею душ, за множество душ, ис­терзанных распутством ее или потерявших саму жизнь в гоньбе за нею.

Таисия скоро почувствовала, что тот, кто говорит с нею таким языком — не светский грешный человек и даже не светский умник, а человек, посланный к ней Богом, и сердце ее озарилось небесным светом.

Трепеща, обливаясь слезами, кинулась она к ногам отшельника и сказала: «Подвергни меня какому угодно покаянию, чувствую мер­зость мою, трепещу мук, готовых для меня, но и надеюсь, что твоими молитвами Бог помилу­ет меня. Дай мне не более трех часов времени, нужного мне, и я явлюсь, куда прикажешь, и выполню все, чего бы ни потребовал ты от меня». Пафнутий согласился и назначил место свидания.

Таисия собрала все собранные ею сокрови­ща, плоды страшного распутства ее, наряды, драгоценности, стоившие огромной суммы, приказала сносить все на площадь. Тут, в при­сутствии народа, сама зажгла все и громко призывала участников развратной жизни ее каяться в грехах. Предавая плоды греха огню, она давала видеть, что признает она гнусной свою прежнюю жизнь, не находит имущества, нажитого грехом, стоящим даже и того, чтобы раздать его бедным, а жжет все как зачумленное.

Выполнив это, явилась она в назначенное Пафнутием место. Он отвел ее в женский мо­настырь и запер ее в тесной келии; к дверям приложена была свинцовая печать, а в малое окошечко приказано было подавать кающейся ломоть хлеба и несколько воды.

Заключенная как бы во гробе, Таисия про­сила уходившего Пафнутия об одном: как должна она молиться Богу? «Ты не достойна призывать Бога и именовать Его твоими уста­ми недостойна поднимать руки к Нему; уста твои полны нечестия, и руки осквернены пре­ступлениями. Обратясь к востоку, повторяй одно: «Создавший меня! Помилуй меня!»»

Кающаяся свято выполняла назначенное ей суровое покаяние.

Спустя три года Пафнутий почувствовал в сердце сожаление о заключенной. Он отпра­вился к Великому Антонию узнать, отпущены ли Богом грехи Таисии? Явясь к нему, он ска­зал ему о жизни Таисии. Св. Антоний собрал к себе главных учеников своих и предложил им провести ночь в молитве, не откроет ли Господь воли Своей о нужде Пафнутия? Воля Божия открыта была Павлу, которого звали Препростым. Ему явилось на небе ложе, по­крытое одеяниями неподражаемой красоты и которое охраняют три девы с лицами свет­лыми и прекрасными. Павел с восторгом ска­зал: «Верно, это готово для отца моего Анто­ния». Тогда голос возвестил ему: «Нет, это не для Антония, а для блудницы Таисии». Так Пафнутий узнал волю Божию о Таисии.

Явясь в монастырь, где заперта была Таи­сия, он открыл дверь келии ее. Таисия кротко сказала ему, что желала бы остаться в затворе. Пафнутий объявил: «Выходи, Бог простил тебе грехи твои». Она повиновалась и притом сказа­ла. «Бог свидетель, с той минуты, как вошла я в келию, все грехи мои были пред моими глаза­ми — и я обливалась слезами, смотря на них». За это именно, — сказал Пафнутий, — Господь милосердный и помиловал тебя, а не за строгость заключения твоего».

Таисия прожила только 15 дней по выходе из очистительного заключения. Душа ее, омы­тая покаянием и разрешенная Взявшим на Себя грехи всего мира, возлетела на небо за нетленною наградой.

Пафнутий за день до своей смерти рассказал о Таисии бывшим у него отшельникам, показы­вая на опыте, что нет состояния в жизни, кото­рое позволено бы было презирать, и что вели­чайшие преступники могут искренним покаяни­ем достигнуть и прощения, и великих наград.

Так как блаженная Таисия подвизалась и почила при вел. Антонии (+ 356 г.) и Павле Препростом (+ 340), то кончина се последова­ла не позже 340 г.

Считаем должным сказать здесь об особен­ности, отличавшей Павла Преиростого, узнав­шего о судьбе Таисии. Он имел дар от Господа видеть сердца людей, как видят лицо другого. Раз стоял он у дверей храма, где начиналось вечернее служение. Входили один за другим иноки с веселым взором. Но один шел мрач­ный и расстроенный — дух злобы хватался за его руки, чтобы оттащить его от дома Божия. Преподобный сел у порога и горько заплакал; так проплакал он во всю вечерню. Когда служба кончилась и в числе других шел брат, прежде расстроенный, теперь же веселый, Павел вскочил от радости, остановил брата на виду у всех. «Для общей пользы, — сказал Павел, открой, как случилось, что ты стал иной душою?» Тот отвечал свободно: «Да, я точно был грешником, жил порочно и безза­ботно. Но ныне услышал я в храме слова пророка: измыйтеся и чисти будете. Аще будут грехи ваша яко багряное, яко снег убелю (Ис. 1. 17-19). И я в храме решился переменить жизнь мою. И теперь клянусь пред всеми — буду служить Господу от искреннего сердца». «Видите, братия, — прибавил Павел, — Гос­подь готов принять каждого грешника, лишь бы мы приходили к Нему».

Св. Пахомий и Исидора

Когда св. Пахомий основал в Верхней Фиваиде, в епархии Тентирской, Тавеннское братство, Господу угодно было, чтобы он же был здесь устроителем общежития и для ино­кинь. Вот как это было: Пахомий оставил в мире сестру. Желание видеть любимого брата и лично убедиться в тех чудесах, которые со­единяли с именем Пахомия, привело сестру в Тавенну. Пахомий постоянно уклонялся от разговоров с женщинами; от родственных свя­зей отказался он давно, и душа его горела од­ной любовью к Господу. Когда привратник сказал Пахомию, что сестра желает видеть его, он велел сказать ей, что он жив, и только, до­вольно для нее, но пусть откажется она от на­дежды видеть его лично. Желая же подарить ее добрым советом, прибавил: пусть она поду­мает, не захочется ли ей подражать его роду жизни. Примером ее Бог, может быть, привле­чет к чистой жизни других жен, с ними она будет освящаться хвалами Богу, а это будет много значить для нее, для ее вечности. Он просил ее непоспешно и трезво обдумать пред­ложение его и, если решится принять, объя­вить ему, и он займется построением монасты­ря. Сестра его, не ожидавшая такого приема, горько плакала, но в это же время Бог тронул сердце ее дивной Своею благодатью. Успокоясь от тревоги, она обдумала предложение и просила отвечать брату, что вполне решилась последовать его совету. Решимость сестры на святые подвиги доставила Пахомию живую ра­дость. Он благодарил Бога за сестру и, не мед­ля нимало, принял все меры к постройке жен­ской обители.

Избранное место для обители называлось Мен и находилось на другом берегу Нила, то­гда как монастырь иноков был на острове по­среди Нила. Поселясь в монастыре, новая от­шельница проводила жизнь в страхе Божием и в святых трудах, как надеялся св. Пахомий. Она вскоре стала духовной матерью многих отшельниц. Под влиянием советов великого аввы она была достойной руководительницей вверившихся ей душ, наставлениями и приме­ром собственным отрешала сердца их от всего земного и возвышала души их к благам небес­ным, негибнущим.

Св. Пахомий дал отшельницам почти оди­наковый со своим монастырский устав; они не носили одного козьего кожуха, который со­ставлял одежду его монахов, но постригали волосы и накрывали голову камилавкой, при­крывавшей голову и плечи. Рукоделие их со­стояло в тканье льна и шерсти, которые заку­пал для них тавеннский эконом.

Ни один монах не был допускаем в жен­ин монастырь без особенного дозволения, братья или родственники приходили очень редко и то в сопровождении испытанных старцев, посещаемая сестра тоже была сопро­вождаема старицей. Не дозволялось ни подно­сить подарков, ни принимать их от кого бы то ни было, потому что монахини не могли иметь ничего собственного, а все было общее. Всякая светская речь, слух, новость, известие были изгнаны из разговора, одним предметом его было спасение души.

Монахи, приходившие для построек или других необходимых работ, не принимали даже пищи в женском монастыре, но возвращались к себе. Священник и диакон приходили в цер­ковь только для богослужения. Первый духов­ный отец, которому Пахомий доверил руково­дство сестер, был инок Петр, почтенный столь­ко же по престарелым летам, сколько по свято­сти своей жизни. Вдовы и девицы были одина­ково принимаемы в эту обитель, здесь постри­жены сестры Петрония, одного из первых уче­ников Пахомия, здесь же подвизались в иноче­стве мать, сестра и бабка Феодора Освященно­го, любимого ученика Пахомия.

Когда отшельница умирала, сестры с пени­ем псалмов выносили тело на берег Нила, а монахи тавеннские, с таким же пением, неся оливковые или пальмовые ветви, переправля­лись из своего монастыря через реку, подни­мали покойную и погребали на горе, где было общее Тавеннское кладбище.

Слава о подвигах тавеннских инокинь дошла до Запада. В Риме пробудила она реши­мость на подвиги девства даже в аристократ­ках, какова была богатая вдова Маркея. К тавеннским подвижницам относится то, что пи­сал блаженный Августин в книге о чистоте жизни кафолической церкви. Отдав честь под­вигам иноков и отшельников, он говорит: «Монахини, следуя тем же правилам, служат Богу как бы еще с большею чистотою и рвени­ем; не только отделенные, но и отдаленные от монастырей мужских, пособие которых им не­редко необходимо, они терпят, бодрствуют и соединяются с ними лишь в молитвах, мило­сердии и подвигах; ни один мужчина не может даже приближаться к обители женской, и старцы испытанные, являясь туда лишь для доставления сестрам житейских потребностей, никогда не входят в келью, а только в общие сени. Пустынницы изготовляют шерстяные и льняные изделия как для себя, так и для братий, от которых взамен получают необхо­димое для жизни».

Преподобный Пахомий почил в 348 году, преподобная сестра его окончила свой подвиж­нический путь, вероятно, не позднее 355 г.

Во время Палладия, в тавеннском монасты­ре Мен было до четырехсот сестер. Высокой подвижницей была здесь св. Исидора, назы­вавшаяся по-коптски Варанкис.

Эта святая девственница томилась неудер­жимым желанием смирять и унижать себя для очищения духа. Чтобы подвергаться от сестер унижению и дурному обращению, она приняла себя вид глупой и помешанной (юродивой) и так искусно вела дело свое, что все считали ее действительно безумной. Она в точности исполняла слова Евангелия: иже хощет в вас вящий быти, да будет всем раб и всем слуга (Мф. 20 26. Мк. 16, 43). Аще кто мнится мудр быти в вас в веце сем, буй да бывает, яко да премудр будет (1 Кор. 3, 18). Вместо того что­бы носить куколь и башмаки, она набрасывала на голову какую-нибудь тряпку и ходила бо­сая. Она никогда не садилась за трапезу вместе с другими, а довольствовалась крошками и вымывками из посуды, постоянно трудилась в кухне, выполняя все трудные работы, и была служанкой для всех. Многие из сестер обраща­лись с нею как с настоящей безумной, другие били ее, глядели на нее с отвращением, почи­тая ее бесноватой. Исидора переносила все это спокойно. Никто не слыхал от нее ни ответа грубого, ни ропота: чем жестче бранили и уни­жали ее, тем более она бывала весела.

Так упражняла она себя в мудром безумии Креста Господня. Только одному Богу была известна скрывавшаяся добродетель, и Он, благой Судья, любящий возносить смиренных даже и в этой жизни, счел нужным обнару­жить наконец достоинства Исидоры. Ангел, явясь к Великому Питириму (ученику св. Антония), жившему в Порфиритской пустыне, объявил ему: «Пусть он не считает себя слиш­ком добродетельным и не мечтает о своих подвигах, если хочется видеть душу несравненно совершеннейшую, то в Тавеннской женской обители встретит покрытую ветхим платком девственницу, умеющую радоваться самому грубому и дурному обращению с нею всех сес­тер и всегда усердную послушницу их, тогда как он, спокойно оставаясь телом в пустыне, мыслию носится по городам».

Питирим пришел в Тавеннский женский мо­настырь и просил у настоятельницы дозволе­ния видеть всех сестер. Он был высоко уважа­ем за прославленную добродетель и долголет­нее подвижничество в пустыне, и ему не могли отказать в его просьбе. Все монахини, кроме Исидоры, были представлены Питириму, но, не видя именно той, которая была указана ему Ангелом, он просил позвать остальных и на от­вет, что все пред его глазами, сказал, что это неправда, он не видит между ними именно той, которая была указана ему самим Богом.

Тогда ему объявили, что нет только одной безумной. «Приведите ее, — отвечал он, — и позвольте мне говорить с нею». Исидора, мо­жет быть предчувствуя, по внушению свыше, долженствовавшее случиться с нею, столь про­тивное ее глубокому смирению, сперва не хо­тела повиноваться, так что ее привели почти силой. Когда увидел он голову Исидоры, по­крытую тряпкой, он пал к ногам ее со слова­ми: «Благослови меня, амма (мать)». Так на­зывали подвижниц высокой духовной жизни. Она также пала к ногам его и сказала: «Ты благослови меня».

Невообразимо было удивление всех сестер при виде великого Питирима у ног безумной! «Отец, — говорили они, — не унижайте своей святости, ведь это безумная». «Вас, а не ее Бог лишил разумения, — отвечал он им строго, вижу это потому, что вы не поняли до сих пор ее достоинств: она амма и вам и мне (так называются там духовные матери)». Авва при­бавил: «Да пошлет мне Бог милость в День Судный быть с совершенствами безумия ее».

Тогда, не имея возможности признать высо­кой добродетели сестры, которую столько и так долго унижали, все бросились к ногам Питири­ма, прося простить их невежество духовное, и каждая чистосердечно исповедала виновность свою пред Исидорой. «Я насмехалась над нею», — говорит одна. «А я смеялась над по­крывалом ее», — говорит другая. Третья со скорбью созналась: «Я обливала ее помоями». «А я, несчастная, — говорила четвертая, — так была дерзка, что сыпала в ноздри ее горчицу». Каждая искренно открывала свою вину.

Питирим молился о них Богу, да простит им грехи их, и после продолжительной беседы с Исидорой отправился обратно в пустыню. Уважение, которым окружили с этой минуты святую смиренницу, внимание, с каким заме­чали каждое ее действие, каждое ее слово, бес­прерывные раскаяние и извинения в прежнем с нею обращении тяготили смиренную Исидору, и она тайно скрылась из обители. После того осталось неизвестным, где окончила она жизнь для принятия венца вечной славы.

Палладий повествует об этом в 420 г. Но Далеко прежде него предложил «сказание юродивой» св. Ефрем Сирин, посещавший пустыни Египта в 371 г. Итак, св. Исидора окончила подвиги свои не после 365 г.

Св. Талида, Таора и две безымянные подвижницы

В Верхнем Египте, иначе в Фиваиде, в IV и V веках было множество женских обителей.

В городе Оксиринхе, нынче почти засыпан­ном песком, было до 20-ти тысяч инокинь. Древние публичные здания и храмы, посвя­щенные прежде ложным божествам, обращены были в иноческие обители. Влияние иноческой жизни на горожан было изумительное. Они такую имели любовь к успокоению странных, что высылали слуг к городским воротам и са­ми выходили смотреть, не близится ли где ка­кой странник? Если странник был инок, бежа­ли навстречу ему, каждый тащил к себе, хва­тались за плечи, за одежду, только бы иметь счастье успокоить его. Руфим говорит, как очевидец, что в его время в Оксиринхе не было ни одного язычника и ни одного еретика, так что епископ с такой же свободой мог про­поведовать на площади, как и в церквах.

Дивный тут был и епископ Апфий. Когда он был монахом, вел весьма строгую жизнь; а когда стал епископом, хотел вести такую же строгую жизнь и среди мира, но не мог. По­вергаясь пред Богом, говорил он: «Неужели по причине епископства отступила от меня благодать?» И было ему открыто: «Нет, но то­гда ты был в пустыне, там не было ни одного человека и Бог помогал тебе, а ныне ты в мире и люди помогают тебе».

На восточном берегу Нила стоял город Ан­гиной, а напротив Антиноя — Гермоиоль, ныне, с VII века, Ашмунейм. На восточном берегу продолжавшиеся Аравийские горы ис­пещрены пещерами; это древнейшие камено­ломни и гробницы. Здесь-то были фиваидские уединения, прославленные делами христиан­ских подвижников и подвижниц. Они начина­лись от нынешней Миниэты и тянулись далеко на юг. В Шейх-Абаде, возле исчезнувшей Ан­тинои, в мечети показывают гробницу антинойского епископа Аммона, подписавшегося под определением Собора 394 г. По известию Палладия, в Антиное было 12 женских обите­лей, где вели жизнь богоугодную.

Между антинойскими подвижницами отли­чалась особенно высокой духовной жизнью старица амма (мать) Талида. Она уже во­семьдесят лет пребывала в подвижничестве, когда виделся с нею Палладий. С нею жило шестьдесят девственниц. По ее наставлениям они проводили жизнь постническую и чистую. Они все так уважали и любили ее, что ворота монастыря их не затворялись, как в других монастырях. Одна любовь и уважение к воле аммы удерживали их в стенах обители, и они крепко хранили чистоту души и тела для веч­ной славы. В ушах и сердцах их постоянно звучали слова апостола, переданные им аммой. поступайте достойно звания, в которое вы призваны со всяким смиренномудрием кротостью и долготерпением, снисходя дпуг другу любовью, стараясь сохранить единство духа в союзе мира (Ефес. 4, 1-3). Амма Талида достигла невозмутимой чистоты душевной. «Когда пришел я к ней и сел, — го­ворит Палладий, — она села подле меня и по­ложила на мои плечи свои руки, с изумитель­ным упованием на Христа, сохраняющего чис­тоту ее помыслов».

Что это за бесстрастие Талиды? Не свойст­во ли одряхлевшего организма? О нет, в мире бывают старики и старухи 80 лет такие, что в их членах сильно играет нечистый грех. С другой стороны, один жил в пустыне с дет­ства, но, когда в первый раз увидел на дороге женщин, сказал отцу своему: «Вот те самые, которые приходили ко мне ночью в скит». Авва Антоний говорил: «Думаю, что тело име­ет движение естественное, прирожденное ему, но оно не действует, когда душа не хочет, и бывает движение без похоти. Есть и другое движение, происходящее от питания и разгорячения тела пищею и питьем. Происходящий от них жар крови производит нечистые возбу­ждения в теле. Потому и сказал апостол: не упивайтесь вином, в немже есть блуд (Еф. 5, 19); равно и Господь в Евангелии сказал уче­никам: внемлите, да не когда отягчают серд­ца ваша объядением или пьянством (Лк. 21, 34). В подвижниках бывает и иное движе­ние — от коварства и зависти диавола». При­ложите эти слова к Талиде, и увидите истину. Восходивший с земли на небо говорил о себе, что до разлуки с телом он не считает себя сво­бодным от опасности: но вместе с тем воля, крепкая благодатью, ныне и вчера одерживает победы и над естественными движениями испорченной плоти и по временам уходит с зем­ли на небо.

В том же Антинойском монастыре жила дев­ственница Таора, ученица св. Талиды. Она уже 30 лет подвизалась, когда видел ее Палладий. Она никогда не хотела взять ни нового хитона, ни мафорты, ни обуви. «Для меня нет надобно­сти в том, — говорила она, — чтобы иначе не заставили выходить за ворота». Когда прочие сестры в воскресный день (и только в воскрес­ный) обыкновенно ходили в церковь для при­общения Св. Тайн, она, покрытая ветошками, оставалась в монастыре, постоянно занимаясь делом. Лицо ее было так красиво, что самый твердый с трудом мог не увлечься красотой ее, но ее подвижничество внушало невольный страх даже самому бесстыдному оку. Верная раба Божия отказывала себе в духовном утеше­нии в посещении храма Божия — оттого, что страшилась соблазнять кого-либо лицом своим и себя избавляла от искушения опасного. Взор на мужчину язвит или уязвляется, гово­рит духовный опыт. «Девственница, — писал великий Антоний, — не должна питать в себе чувств, свойственных жене; она должна уда­ляться нечистых мыслей, гордости и всего, что приятно диаволу; должна любить всех, бегать мирской славы, быть преданной Богу, обузды­вать язык и строго хранить пост». Так подвиза­лась преподобная Таора.

«Была и еще в Антиное, — говорит Палла­дии, — истинная девственница, бдительно со­вершавшая дело подвижничества. Она жила в дальнем от меня расстоянии». Палладий путешествовал но пустыням Египта в 388-392 гг., в том числе жил и в Антиное. «Я не видел ее в лицо, — продолжает он, — она, как говорили знавшие ее, никогда не вы­ходила из кельи с тех пор, как отреклась от мира, и 60 лет провела в подвижничестве вме­сте со своей матерью. Когда же наконец при­шло время перейти ей из этой жизни в жизнь вечную, явился ей прославившийся мужеством в том месте святой мученик Коллуф и сказал: «Сегодня ты пойдешь к своему Господу и уз­ришь всех святых. Потому приди разделить вместе с нами трапезу в монастыре». Блажен­ная, встав рано поутру, оделась, положила в свою корзинку хлеба, оливок и несколько овощей и после столь многолетнего затворни­чества отправилась в храм мученика. Здесь она помолилась, села и целый день выжидала времени для вкушения. В девятом часу, когда пришло время вкусить пищу и в храме уже ни­кого не было, она выложила снедь и обрати­лась к мученику с молитвой: «Благослови, святый Коллуф, пищу мою, и да сопутствуют мне молитвы твои!» После того, сев, вкусила. Потом, еще помолившись, пришла домой око­ло захода солнца. Здесь передала она матери своей толкование строматописца Климента на пророка Амоса со словами: «Передай это епи­скопу, посланному в заточение, и скажи ему, чтобы он помолился обо мне, я отхожу ко Гос­поду». В ту же ночь она скончалась: не стра­дав ни горячкой, ни головной болью, она сама себя приготовила к погребению и предала дух в руки Божии».

Авва Даниил около 420 г., посещая пустыни фиваиды. пришел в Гермополь и сказал ученику своему: «Иди вот в тот женский монастырь скажи игумении, что желаю быть у них». Это был монастырь, основанный о. Иеремиею, в нем сестер было до 300. Ученик постучал в во­рота. Привратница тихо спросила: что нужно? Ученик отвечал: «Скажи игумении, что один инок хочет беседовать с нею». Пришла игумения и спросила: что нужно? Брат отвечал: «Со­твори любовь, позволь ночевать в твоей обите­ли мне и брату, чтобы иначе не съели нас зве­ри». Игуменья отвечала: «Мужчина никогда не входит сюда, и для вас полезнее быть нищей зверей, чем страстей». Ученик объявил, что скитский авва Даниил желает быть у них. То­гда игуменья велела отворить ворота, немед­ленно созвала всех сестер. Постницы от ворот до места, где стоял старец, покрыли путь ков­рами и, кланяясь ему, целовали ноги его и с радостью ввели его в монастырь. Игуменья приказала принести лохань, и, налив теплой воды, положив в воду благовонных трав, уста­вив сестер в два ряда, сама обмыла своими ру­ками ноги его и ученика его, и затем окропила той водою всех сестер, и обмыла себе голову. Постницы стояли безмолвными и только знака­ми давали знать о нужном; ходили они весьма тихо и скромно. Старец сказал игуменье: «Нас ли стыдятся сестры, или они всегда таковы?» «Всегда таковы», — отвечала игуменья. «Ска­жи же ученику моему, — сказал старец, -пусть учится он молчанию, он у меня настоя­щий готфянин (немец)».

Из инокинь одна лежала на монастыре в разодранной одежде. Старец спросил игуме­нью: «Кто это лежит?» Игуменья отвечала: «Это одна из сестер, нетрезвая, не знаю, что с ней делать? Выгнать из монастыря боюсь, не согрешить бы, держать ее — смущение для других». Старец сказал ученику: «Возьми умывальницу и налей воды на нее». Когда он исполнил это, она встала как будто пьяная. «Такова она всегда», сказала игуменья. За­тем настоятельница повела старца в трапезу и предложила вечерю для него и для сестер. «Благослови, отче, рабынь твоих покушать при тебе», — сказала игуменья. Сама она и по ней вторая сели со старцем. Старцу предложе­ны были: чечевица квашеная, невареный овощ, финики и вода; ученику поставили хлеб, вареный овощ и вино, разбавленное во­дой; инокиням предложены были: разная ва­реная нища, рыба и вино. Когда старец встал из-за трапезы, сказал игумении: «Отчего это у тебя так? Надлежало бы нам кушать луч­шую пищу, а у вас вы кушали лучшее». Игу­менья отвечала: «Ты, отче, инок, и тебе пред­ложена иноческая пища; ученику твоему пода­на пища, приличная ученику великого старца; а сестры мои, как новоначальные, ели пищу новоначальных». «Господь да воздаст вам за любовь вашу, за урок, полезный для нас», — сказал старец. Когда все ушли спать, старен приказал ученику идти посмотреть, где будет спать та пьяная? Он, посмотрев, сказал: «В отхожем месте». Старец сказал: «Побдим эту ночь». Когда заснули инокини, старец и ученик пришли к тому месту, где была мни­мая пьяная, и видят: она стоит с поднятыми к небу руками, слезы текут но щекам ее, она бьет поклоны усердные. Когда выходила для нужды сестра, она ложилась как пьяная и хра­пела. «Позови ко мне игуменью и вторую по ней», — сказал старец ученику. Они, придя, смотрели всю ночь. Игуменья со слезами гово­рила: «Как много неприятностей делала я ей!» Когда ударили в било, игуменья рассказала всем постницам о подвиге мнимой пьяницы. Но та, когда увидела, что узнали ее, тайно пришла туда, где спал старец, унесла посох его с милотью, отворила ворота и на воротах написала: «Простите меня, сестры, в чем со­грешила я, и молитесь обо мне». Затем скры­лась. Сестры искали ее целый день и, не най­дя, увидали на воротах прощальные слова ее. Сестры плакали по ней. Старец сказал им: «Вот каких пьяниц любит Бог».

Преподобные Евпраксии, мать и дщерь, игуменья Феодула и преподобная Юлия

При императоре Феодосии Великом был в Царственном городе сенатор Антигон, близ­кий к императору и по родству, и по служеб­ным отношениям, умный на словах и на деле, советник благожелательный, управлявший Ликеей честно, человек сострадательный. Император любил его не только как сенатора, но и как христианина, всегда готового подать самый лучший совет. Богат он был, как никто из вельможей современных. Супруга его Евпраксия была также в родстве с домом императора и также была благочестива. Она, вознося мо­литвы к Богу со слезами, много делала прино­шений храмам и монастырям. Бог благословил добрую чету рождением дочери Евпраксии. И отец и мать были очень рады. В одно время Антигон говорит своей супруге: «Ты знаешь, добрая Евпраксия, как ничтожна эта жизнь, как ничтожно богатство, как ничтожна пыш­ность мирская. Напрасно тратим мы дни наши, если не заботимся о спасении душ». Ев­праксия сказала: «Как повелишь, господин мой, так и будем жить». Тот продолжал: «Бог дал нам дочь, довольно для нас, и не будем более мы делить ложа». Евпраксия с востор­гом радости отвечала: «Благословен Бог, по­давший тебе святую мысль. Я давно молилась о том. Время коротко, говорит апостол, пусть имеющие жен живут, как не имеющие» (1 Кор. 7, 29).

Антигон с того времени щедро раздавал ми­лостыню. И спустя год после обета мирно скончался.

Император был поражен скорбью о потере человека, которого по строгости его правил и по уму опытному заменить кем-либо было очень трудно. Тем более старался он утешить вдову. Когда дочери минуло 5 лет, император, объявивший себя опекуном ее, советовал мате­ри обручить ее с сыном честного и богатого се­натора. Мать согласилась с умным советом и приняла подарки. Между тем в то же время, как мать устраивала судьбу дочери, собствен­ной руки ее домогался вельможа, втайне от императора искавший помощи императрицы, и императрица приняла сторону искателя. С величайшим изумлением приняла Евпрак­сия предложение, сделанное ей от имени импе­ратрицы. Она, не требуя времени на размыш­ление, отказала наотрез искателю. Император, узнав о том, был очень недоволен супругой своей. Ему известна была решимость Евпрак­сии служить Господу, делать ей предложение о браке значило оскорблять ее незаслужен­но — так понимал дело император. С печалью замечая, что неумный вызов на брак стал при­чиной холодности между императором и импе­ратрицей, Евпраксия тайно отправилась в Еги­пет под предлогом нужды осмотреть имения свои. По дороге посещала она многие мона­стыри, оставляя в них щедрые подаяния.

Тавеннская женская обитель аммы Феодулы с 130 сестрами славилась строгостью пра­вил ее. «Тут не употребляли ни вина, ни ябло­ка, ни винограда, ни финика, ни другого чего-либо приятного для вкуса, иные не вку­шали даже и елея; одни постились с утра до вечера, другие принимали пищу через день, а некоторые через два или три дня.

Ни одна не мыла ног своих, иные, услышав о бане, смеялись и считали это за гнусность, нетерпимую для слуха. Для каждой постелью была земля, покрытая власяницей в локоть ширины и в три длины, тут и покоилась она. Одежда их была из шерсти и доходила до пят. Каждая работала, сколько могла. Если кото­рая заболевала, к пособиям медицины не обра­щались, болезнь принимали за благословение Божие и терпеливо переносили страдание, если не посылалось исцеление Господом. Ни одна не выходила за ворота обители. Была привратница, через нее передавались все отве­ты. Вся забота их была о том, как угодить Гос­поду молитвенными помышлениями. Потому Бог творил здесь много знамений, подавая ис­целения для приходивших сюда».

Глубоко пораженная такой жизнью ино­кинь, Евпраксия часто бывала в их обители с дочерью, которой был восьмой год. Она да­рила обители свечи и ладан. Раз говорит она настоятельнице: «Хотелось бы мне доставить доход обители в 20 или 30 литров (фунтов) зо­лота, дабы молились вы за рабу вашу и за отца ее Антигона». Игуменья отвечала: «Гос­пожа моя благородная! Рабыни твои не требу­ют ни золота, ни имений; они все оставили, чтобы заслужить вечные блага, и всего мир­ского чуждаются, страшась лишиться Небес­ного Царства. Чтобы не опечалилась ты на нас, принеси нам елей для лампад и ладан для кадил, и за то будет награда тебе». Когда это принесено было, Евпраксия просила молиться за Антигона и дочь его Евпраксию».

Настоятельница любила заниматься с ма­ленькой Евпраксией. «Нравятся ли ей мона­стырь и сестры?» — спросила она девочку. «Очень нравятся», — отвечала она. «Если же так, почему не останетесь вы с нами?» — про­должала игуменья. «Я осталась бы с большой охотой, — возразила девочка, — но боюсь, чтобы это не огорчило доброй моей мамы». «Кого вы любите более, — сказала еще на­стоятельница, — нас ли или жениха своего, с которым обручены?» — «Я совсем не знаю его, — отвечала маленькая Евпраксия, — да и он тоже не знает меня; а вас я знаю и люб­лю; но вы кого любите, меня или моего жени­ха?» — «Мы очень любим вас, — отвечала на­стоятельница, Господа же нашего Иисуса Христа любим более всего». — «И я, — сказа­ла девочка, — люблю вас очень, а более вас люблю Господа Иисуса».

Радостно велся этот разговор. Евираксия-мать выражала радость свою слезами. Ко­гда нужно было расставаться с обителью, Евпраксия-дочь объявила матери, что желает остаться в монастыре. Стараясь отговорить ее, сказали ей, что в обители нельзя остаться ина­че, как дав обет посвятить себя Христу. Девоч­ка спросила: а где Христос? Игуменья показа­ла ей на образ Спасителя. Девочка кинулась к иконе, целовала ее и твердо произнесла: «Ис­тинно, искренно и я даю обет Христу и не воз­вращусь домой с матерью». Тогда положили позволить ей переночевать в монастыре, пола­гая, что она не пожелает остаться долее. Но на следующий день убедились, что намерение ее не изменилось. Настоятельница заметила, что если она хочет остаться, должна выучить весь Псалтирь наизусть, должна поститься до вече­ра и мало спать. Ребенок согласился на все, на­стаивая на том, чтобы остаться в монастыре.

Эта решимость так была необыкновенна, что настоятельница сказала матери: «Не Сам ли Бог внушает дочери вашей такое желание? Видно, добродетели и молитвы родителей при­звали на нее особенную благодать Божию. Ос­тавьте ее с нами».

Любовь Евпраксии к Господу была выше нежной привязанности ее к единственной до­чери. Она подвела девочку к образу Спасите­ля и, подняв руки к небу, с громким плачем сказала: «Господи Иисусе! Прими это дитя под Твой покров». Потом, обратясь к дочери, сказала: «Создатель, утвердивший горы, да утвердит тебя, дочь моя, в страхе Своем!» За­тем передала дочь настоятельнице.

Спустя несколько дней игуменья с молитва­ми в молитвенном доме одела девочку в одеж­ду отшельницы. Мать спросила ее: нравится ли ей новый наряд? Девочка отвечала, что лю­бит его больше всякого другого, потому что Христос дарует его только избранным. «Да соделает же Он тебя вполне достойной милости­вого Своего избрания», — сказала добрая мать. Она обняла ее, простилась с настоятель­ницей и, вступая в одинокую жизнь, положила избрать и себе новую дорогу.

Она продолжала дела щедрого милосердия, но вместе стала строже к себе самой, прекрати­ла употребление вина, мяса, рыбы и ела толь­ко овощи один раз в день. Император, услы­шав о перемене жизни ее, и изумился и рад был.

В подвигах духовной жизни Евпраксия-старшая приблизилась к концу жизни сво­ей. Это было открыто настоятельнице обители, где осталась дочь ее. Она видела во сне Анти­гона, окруженного светом и просившего у Гос­пода дозволения привести свою супругу. На­стоятельница объявила об этом самой Евпрак­сии. Евпраксия была уже столько тверда, что считала только Небо отчизной своею. Узнав о близости конца, она благодарила Господа за знак милости Его к ней и просила довершить милость упокоением ее в обители святых Его.

Когда мать передала дочери весть о близо­сти своей смерти, дочь, увлеченная нежной привязанностью к редкой матери, рыдала не­утешно, что должна расстаться с такой мате­рью. Мать для успокоения ее напомнила ей, что она дала обет любить выше всего Господа Иисуса. Вот тебе, говорила она, завещание любимой тобою матери: «Люби Господа Иису­са с трепетом благоговения, уважай сестер тво­их, не смей никогда думать, что они ниже тебя и могут служить тебе, будь нищей в мыслях своих, чтобы пользоваться сокровищами ду­ховными, ты теперь владеешь всем состоянием моим, доставляй нужное для обители, моли об отце твоем и о мне, да дарует Он нам милости­вое прощение». Спустя три дня скончалась она и была похоронена в обители.

Узнав о смерти старой Евпраксии, импера­тор повелел сказать о том сыну сенатора и из­вестить, что так как дочь приняла иночество, то связь его с нею прекращена. Потом, усту­пая просьбам сенатора, писал он сам к дочери и просил ее возвратиться в Константинополь, чтобы вступить в обещанный брак. Евпраксия отвечала императору: «Неужели хочешь ты, добрый император, чтобы раба твоя оставила Христа вечного для человека смертного? Ведь он может быть завтра пищей червей. Да изба­вит меня Бог от этого преступления! Повели лучше этому человеку не беспокоить тебя и за­быть о той, которая не в состоянии нарушить обета, данного Господу. Умоляю тебя в память о моих родителях разделить все оставленное ими имущество между бедными, сиротами и церквами. Уверена, что ты помнишь о роди­телях моих, и особенно об отце, который поль­зовался такой доверенностью твоей. Именем его и матери моей прошу тебя обратить все бо­гатство их на дела, угодные Богу, дать свобо­ду всем рабам и простить долги должникам и наемникам земель. Благоволи распорядиться всем, чтобы свободно могла я служить Госпо­ду. Молите Господа с доброй императрицей, чтобы удостоилась я быть достойной рабой Христа Господа».

Письмо Евпраксии было прочитано в сенате и сообщено жениху. Все видели, что юная Ев­праксия достойная дочь Антигона и Ев­праксии, святая отрасль благочестивых роди­телей, и никто не думал более о возвращении ее в мир. Император повелел немедленно вы­полнить со всей точностью желания ее отно­сительно наследственного имущества ее. Это было перед самой смертью императора (Т 395 г.).

Евпраксии было тогда 12 лет. Успехи ее в жизни духовной были выше ее возраста. Ос­вободясь от забот об имении, она вся преда­лась на служение Господу.

Любовь к покаянию вызвала ее на усилен­ный пост. Сперва она ела один раз в сутки; скоро потом — раз в двое и трое суток. Она отдавала себя на самые низкие послушания, бывала рабыней каждой сестры обители. Не обращала внимания на слабость сложения сво­его и несла труды наравне с другими.

Было поставлено правилом обители, чтобы сестры объявляли настоятельнице о каждом искушении, которое испытывали. Евпраксия, как и многие, была совершенно изумлена и встревожена первыми нападениями злобного врага; она прибегала к советам сестры Юлии, которая дана ей была в руководительницы. По ее наставлению открывала она настоятельнице состояния души своей при каждом искушении и оттого выходила из боя победительницей.

Опытная настоятельница не только моли­лась с сестрами за юную подвижницу, но сове­тами вела ее как бы по ступеням к высокой жизни. Евпраксия, по ее советам, не в том только подчинялась безмолвно, что было легко и приятно, но и в том, что оскорбляло струны самолюбия. Смирение, усвояемое более и бо­лее Евираксиею, уравнивало для нее дорогу к высоким подвигам.

На 20-м году Евпраксии, когда она, помимо намерений, сформировалась изумительной аристократкой, настоятельница подвергла ее жестокому испытанию. Она приказала ей пе­ретаскать груду камней с одного места на дру­гое. Камни были тяжелые, но Евпраксия пере­таскала. Игуменья приказала перетаскать их на прежнее место. Евпраксия исполнила. Три­дцать раз настоятельница приказывала таскать камни с одного места на другое. И Евпраксия тридцать раз таскала их, не сказав ни слова о тяжести камней, ни о чем другом.

Сестры были изумлены такой покорностью Евпраксии. И Господь подавал силы слабой Евпраксии выполнять послушание.

После сильного искушения Евпраксия вы­просила у настоятельницы дозволение прово­дить неделю без всякой пищи — такой пост держала только настоятельница.

Твердость ее в подвижничестве была ред­кая. Она читала целые часы вслух сестрам, из­готовляла им трапезу, прибирала, чистила, мела в монастыре, колола и носила дрова, ме­сила тесто и пекла хлебы. Это были ежеднев­ные труды ее. И она успевала все делать так, что никто не оставался недовольным.

Вместе с тем не считала она себя вправе ни днем ни ночью освобождаться от утренних мо­литв, от молитв третьего, шестого и девятого часа и всех служб.

При всех трудах она не только не истоща­лась силами, но укреплялось ее здоровье.

Кто бы мог подумать, чтобы душа, столько возвышенная, могла подвергнуться укорам? Но Господь попустил одной сестре восстать против нее по зависти. Сестра эта была Германа. Она была низкого происхождения и по душе была не высока. Она была из тех, которые живут в монастыре на испытание другим. Германа упре­кала Евпраксию в лицемерии и честолюбии, от­нося к ним все ее труды и подвиги. Она уверя­ла, что Евпраксия постится лишь с тем, чтобы унижать собою других и заслужить место на­стоятельницы, которого ждет нетерпеливо. Ев­праксия не оскорблялась укорами Германы, она кротко объяснила, что постится по воле игуменьи, и потом падала к ногам Германы, уп­рашивая простить ее, грешную.

Игуменья призвала к себе злобную сестру и, назначив ей особое послушание, сказала, что она недостойна жить с другими. Евпрак­сия в продолжение месяца упрашивала игуме­нью простить Герману, потом уговорила Юлию, чтобы все сестры просили настоятель­ницу за бедную Герману, и наконец достигла того, что настоятельница простила виновную. Блаженная с точностью выполняла заповедь Апостола: не воздавайте злом за зло или ру­гательством за ругательство; напротив, благословляйте (1 Петр. 3, 9).

Злобный дух поднялся против Евпраксии с явными насилиями. Раз он столкнул ее в ко­лодец, когда она доставала воду; в другой раз сбросил ее с верхнего этажа здания; после оп­рокинул на нее котел с горячей пищей; а там, когда колола она дрова для кухни общей, он толкнул, и она рассекла себе ногу до того, что, облитая кровью, лежала без чувств. Только особенным покровом Божиим избавлялась Ев­праксия от смерти.

Присутствие духа Божьего в Евпраксии от­крылось нечаянным случаем. Женщина при­несла дитя, пораженное параличом и лишен­ное слуха и языка; она со слезами просила по­молиться о здоровье ребенка. По воле игуме­ньи, Евпраксия приняла от матери ребенка. Осеняя его крестным знамением, она сказала: «Бедненький! Да исцелит тебя Милосердный Создатель!» Она хотела нести его к игумений, но едва пронесла несколько шагов, как боль­ной исцелился, спросил о матери и, вырвав­шись из рук святой девы, побежал, как будто и не был больным.

После этого опыта игуменья поручила Ев­праксии ходить за бесноватой, давно жившей в обители. Ее держали в цепях, да и то не смели подходить к ней, пищу давали ей в корзине на длинном шесте. Когда Евпраксия хотела на­кормить бесноватую, она заскрежетала зубами и кинулась на нее. Святая дева погрозила на несчастную жезлом настоятельницы — и бес­новатая утихла. Потом приняла пищу из рук Евпраксии. С тех пор Евпраксия свободно, без опасения прислуживала больной, к которой никто другой не смел подойти. Гордая и зави­стливая Германа раз вызвалась: «И я могу кормить эту несчастную». Она подошла к ней, но ринувшаяся бесноватая бросила ее на зем­лю, изорвала на ней одежду и начала кусать и терзать ее. Евпраксия, прибежав, спасла ок­ровавленную Герману от бесноватой. Настоя­тельница сказала, что Евпраксия должна из­гнать беса из больной. Святая дева глубоко смущена была таким поручением. Простер­шись пред иконой Спасителя, в сознании сво­ей немощи, со стоном призывала она помощь Божию. И отправилась к бесноватой. Сестры следили издали, что будет. Подойдя к беснова­той, Евпраксия говорит: «Да исцелит тебя Гос­подь мой Иисус Христос, создавший тебя». Вдруг все слышат голос: «Как? Столько лет живу я тут, а эта нечистая и похотливая хочет выгнать меня?» Евпраксия сказала: «Не я вы­гоняю тебя, а Христос Бог». — «Не выйду, поганка», — кричал дух. «Я точно поганая, полная всякой нечистоты, — говорила Евпрак­сия, — но повелевает Господь: выходи из нее». Как ни упирался бес, наконец, при силь­ной молитве Евпраксии к Господу, с криком вышел. Евпраксия прибрала бывшую боль­ную, жившую дотоле в отвратительной нечис­тоте, и привела ее к игумений.

После того Евпраксия жила недолго, созрев для жизни небесной. О близкой кончине ее от­крыто было игумении, которая, скрывая пе­чаль свою о близкой потере, лишь за день ска­зала сестрам, что близок конец Евпраксии. Се­стры поражены были глубокой скорбью. Ев­праксия, услышав от Юлии извещение настоя­тельницы, упала на землю без чувств. По сми­рению считала она себя вовсе не готовой к той жизни и потому так поражена была известием о близкой смерти. Она молилась вслух: «Гос­поди! Оставь для земной жизни хоть один год, дабы могла я покаяться в грехах и совершить угодное Тебе; у меня нет добрых дел для полу­чения награды праведников». Настоятельница утешала ее благостью Спасителя. Открылась тогда же горячка. Игуменья и Юлия пробыли всю ночь при больной. Юлия умоляла ее упро­сить Господа, когда явится она к Нему, дабы и ей скоро явиться туда. Утром все сестры простились с умиравшей, и под звуки тихих молитв их Евпраксия сладко заснула, на 30 году своей жизни, в 410 г.

Спустя три дня, проведенных в слезах, Юлия с радостью объявила игумении, что Ев­праксия умолила Творца и ее берут туда. На другой же день, простясь с сестрами, покойно скончалась.

Прошло не более месяца, когда и настоя­тельнице, по ходатаству Евпраксии, возвещена была та же милость. Она объявила о том сест­рам и предложила избрать себе настоятельни­цу. Избрана была сестра Феогния. Настоятель­ница говорила ей: «Умоляю тебя именем Св. Троицы не искать имений и богатства, не занимай сестер заботами о временном, пусть они дорожат одним Небом; вы же, дорогие се­стры, — обратись к ним, сказала она, — ста­райтесь подражать блаженной Евпраксии, если хотите разделить ее небесное блаженство».

Расставшись со всеми, игуменья заперлась в молельной, и на другой день нашли ее умер­шей. Евпраксия, Юлия и игуменья Феодула положены были в одной могиле (в 410 г.).

Биограф говорит, что Евпраксия в загроб­ной жизни своей совершала множество чудес.

Чистая голубица Евпраксия трепетала, уз­нав о близкой смерти; она, подвизавшаяся 20 лет, говорила, что ей еще надобно каяться. А мы что? Конечно, умирать не хотят почти все. Но почему? Не потому ли, что еще вовсе не каялись во грехах! Не потому ли, что оби­женные не удовлетворены? Бедным не подава­ли посильной помощи? Дети не воспитаны в страхе Божием? Когда бы было так! Когда бы все подобное не было делом сторонним! Хотят жить просто, без всякой заботы или, что еще хуже, хотят жить, чтобы завидовать покою других, спорить и ссориться за местечко более теплое, более видное… Господи! По молитвам праведниц Твоих, просвети и спаси нас.

III. ПАЛЕСТИНСКИЕ ПОДВИЖНИЦЫ

Св. Клеопатра

Дочь благочестивого и богатого палестин­ского дома, Клеопатра, выдана была в замуже­ство за военного начальника. Он умер на служ­бе царской в Египте, оставив юного сына Иоан­на. Для матери-вдовы осталось одно утеше­ние — сын. Она воспитывала его со всей неж­ной любовью и за него молилась. Когда Уар (Вар), начальник египетской сотни военной, за свободное исповедание Христова имени был мучен и замучен, а тело его брошено было меж­ду трупами животных, Клеопатра, без страха и с участием любви смотревшая на подвиги муче­ника, тайно со слугами своими скрыла святое тело в доме своем, где благоговейно положила его в пещере под своей спальней. Это было в гонение Максимина Геркулия в 313 г. При Константине кончились гонения. Благочести­вая Клеопатра, возвращаясь на родину, благо­говейно взяла с собой мощи мученика, а это стоило ей многих забот. Мощи положила она в фамильной пещере «в своем поселении Эдре». Каждый день молилась она при мощах мучени­ка и решилась построить храм мученику. Меж­ду тем сын пришел в возраст, воспитанный зор­кой любовью матери. Это был прекрасный мо­лодой человек, добрый, послушный, готовый на все доброе. Любящая мать озаботилась опре­делить его на военную службу. По просьбе ма­тери и за заслуги отца сын принят был с офи­церским чином, для него прислан был военный пояс. Мать очень рада была счастью сына, но сказала: «Пусть милый сын мой вместе со мной перенесет св. мощи в новый храм и тогда от­правится он на службу». На освящение храма приглашен был епископ с духовенством, собра­лось множество народа. Когда совершилось ос­вящение и мощи были перенесены в храм, во время литургии мать горячо молила мученика испросить у Господа для сына то, что угодно святой воле Божией, благой и мудрой. «Более того, — говорила она, — ничего не смею про­сить, Господь знает полезное для нас».

Для гостей нового храма приготовлено было богатое угощение. Христианская любовь сдела­ла более: мать сама прислуживала при столе, и сын по ее воле также прислуживал. «Мы с то­бой после покушаем», — сказала она сыну. В конце обеда сын почувствовал головную боль и лег в постель. Мать собралась вместе с ним по­кушать, но оказалось, что он в сильном огне. Мать встревожилась и осталась при постели больного сына. К полуночи сын умер. Неутеш­но рыдала мать о потере единственного сына, единственной радости ее, в волнении души роп­тала она на мученика за его холодность к ее судьбе. Измученная страданием душевным, она впала в легкий сон. Являются ей мученик и сын ее, оба в блестящем военном наряде и в чудном свете. Мученик говорит матери: «На­прасно ты жалуешься на меня. Знаю и ценю все дела благочестивой любви твоей — и те, что совершила ты в Египте, и те, что ты твори­ла тут. Молился и молюсь я за тебя. По молит­ве моей Господь простил грехи родных твоих; покоящихся в фамильной пещере твоей. Для сына твоего я выпросил у Господа, что он те­перь со мной в чине воинов Царя Небесного, близких к престолу Его. Разве это не благая воля Божия, которой желала ты для сына? Если хочешь, сын может поступить и в службу царю земному. Выбирай, но не обманись». Сын просил мученика не возвращать его в мир, пол­ный грехов и бед, хотя бы мать и хотела этого. Клеопатра, видя сына в такой невиданной сла­ве, сказала: «Возьмите и меня с собой». Святой отвечал: «Возьмем, когда придет время». И ста­ли невидимы оба. Придя в себя, Клеопатра на­шла сердце свое полным радости и веселия. Она рассказала видение священникам, и тело сына положено было близ мощей мученика.

Теперь блаженная поняла, что ей надобно еще трудиться над собой для Господа: небесные не говорят неправды. И она удвоила труды свои. Она раздала имение свое бедным и стала жить только для искреннего благочестия. В по­становлениях апостольских предписывалось: «Да будет всякая вдовица кротка, молчалива, тиха, незлоблива, не гневлива, не болтлива, не двуязычница, не охотница мешаться в чужие дела… Как премудрая Юдифь, известная цело­мудрием, ночью и днем умоляла Бога за Из­раиля (Иуд. 9, 1), так и подобная ей вдовица непрестанно возносит к Богу моление за цер­ковь… Ее и око непорочно, и слух чист, и руки не запачканы, и ноги покойны, и уста говорят должное… Она воздержна, благоговейна, стыд­лива — поет псалмы, молится, читает священ­ное, постится». Так жила блаженная Клеопат­ра. Она день и ночь молилась и соблюдала пост. Иначе, она вела теперь жизнь посвятив­ших себя Богу. Современный ей Палестинский епископ Евсевий так писал об этой жизни: «В церкви Божией два рода жизни. Один течет выше природы и обычной жизни, не заботится ни о браке, ни о рождении детей, ни о земном счастии, совершенно и во всем отделяется от обычного житья, посвящает себя на служение Богу, по полной любви к небесному; избираю­щие эту жизнь представляются умершими для смертной жизни, остаются на земле по телу, по духом они на небе». При такой жизни препо­добной Клеопатры сын и мученик часто явля­лись ей с неба. В подвигах высокой духовной жизни провела она семь лет и мирно пересели­лась к мученику и сыну. Тело ее положено было близ мощей мученика. Это было не позд­нее 327 года.

Св. Павла

Отец блаженной Павлы происходил из рода Агамемнонова, а мать из дома Сципионов и Павла Эмилия; муж ее был потомок дома Юлиева. Блистательной знаменитости проис­хождения соответствовало богатство супругов. Павла была доброй супругой и матерью пяте­рых детей. Но счастье земное могло повредить доброму сердцу Павлы. И вот Господь посыла­ет ей тяжелую скорбь: любимый супруг умира­ет, когда ей было 32 года.

Павла, у которой сердце было нежное, не­утешно плакала о смерти мужа. Благочестивая и образованная вдова Маркела послужила ей подпорой. Она смягчала скорби ее христиан­скими утешениями и обратила сердце ее к Гос­поду. Павла стала евангельской вдовицей. Ог­ромное состояние доставляло ей средства оти­рать слезы сотням семейств бедных. Не было между бедными умершего, которого не хорони­ли бы за счет Павлы, не было больного, кото­рому не оказывала бы пособия любовь Павлы. Павла отыскивала бедность и горе в огромном городе, чтобы утешить их. Она считала себя несчастливой, если не ей удавалось оказать по­собие страждущей семье. Блаж. Иероним, ко­гда познакомился с ней, считал должным гово­рить ей: «Нет ли излишеств в благотворитель­ности?» Но сам же сознается, что она обезору­жила его словами: «Я желаю быть нищею для Господа, обнищавшего для нас».

Сама для себя была она теперь строга. Свя­зи с веселым миром были ослаблены; малую ошибку свою наказывала она сурово.

Когда св. Епифаний Кипрский и Павлин Антиохийский прибыли в Рим по церковным делам (это было в 328 г.), Епифаний и Иеро­ним жили в доме Павлы и она же доставляла все нужное Павлину; беседы со святителями были для нее самым приятным наслаждением.

Старшая дочь ее, необыкновенно дарови­тая, жившая с мужем только 7 месяцев, гото­вилась вступить в монастырь, но умерла. Это было сильным ударом для сердца Павлы. Блаж. Иероним должен был утешать ее. «Дочь твоя, — писал он, — перешла в тот мир с пре­красной решимостью посвятить себя Богу; уже более 4 месяцев очищалась душа ее покоем. Ты и не думаешь о том, что говорит тебе Спа­ситель: Павла, зачем ты скорбишь о том, что дочь твоя стала Моею. Твои слезы — возму­щение против Моих забот, оскорбление Мне. Знаю, что надобно уступать природе матери: но излишняя скорбь — не честь для веры».

Брак сына ее Токсотия последствиями изу­мил Рим и утешил Павлу. Лета, жена Токсо­тия, была дочь верховного языческого жреца. Кто бы мог подумать, говорит Иероним, чтобы внучка языческого жреца Альбина родилась по обещанию мученика, чтобы деду улыбающему­ся лепечущая внучка пела: «Аллилуйя» — и Христову невесту кормил на коленях своих такой старец? Но мы счастливо надеялись: «святый и верующий дом освещает неверующе­го»? Старый язычник стал христианином.

Вселенский Собор 381 г. наименовал Иеру­салимскую Церковь «матерью всех Церквей», а Рим — что такое в христианской истории? Павла сильно желала быть дщерью Иеруса­лимской Церкви. Это желание внушено было ей другом ее Маркеллой и поддержано Иеронимом. Нелегко было ей расставаться с детьми и с обширной знатной родней. Но в 385 г. зна­менитая и богатая патрицианка отправилась с дочерью опасным морским путем на Восток.

На острове Понтии, который прославлен ссылкой знаменитой патрицианки Флавии Домитиллы при Домитияне, видела келлийки; где долго томилась св. страдалица. В Кипре виделась со св. Епифанием, десять дней прове­дено здесь не для отдыха, а на посещение обителей и храмов. Потом была она в Антиохии у Павлина. «На берегу в Сарепте входила в малый храм Илии, где поклонялась Господу Спасителю; песками Тира, на которых прекло­нял колена Павел, достигла Акка, нынешней Птолемаиды; полями мегиддонскими, знающи­ми о смерти Иосии, вошла на землю Филистимскую; дивилась развалинам Дора, ко­гда-то весьма крепкого города; возвратясь, была в Кесарии, где видела дом Корнилия-сотника, обращенный в церковь, и храми­ны Филиппа, и четырех дев-пророчиц. Видела Лидду, переименованную в Диосполис, слав­ную воскресением Энея; также недалекий от нее Аримафей, селение Иосифа, почтившего погребением тело Спасителя; Иоппию, порт, из которого бежал Иона. Повторив путь, была в Никополе, называвшемся прежде Эммаусом, где Господь узнан был в преломлении хлеба и освятил дом Клеопы в церковь».

В Иерусалиме проконсул приготовил для нее дворец, но она поместилась в маленьком бедном домике. «Она простиралась пред кре­стом Спасителя, лобызала камень, отваленный Ангелом, и то место, где лежало тело Приняв­шего на себя грехи всего мира. Сколько тут пролито было слез, сколько вздохов и скорби! Показывали ей столп, окропленный кровью Господа, где, привязанного, Его бичевали. Указывали место, где сошел Дух Святой на 120 верующих».

Раздав бедным что могла, пришла в Вифле­ем и посещала пещеру, где родился Христос Господь. «Какое счастье, говорила она, — для бедной грешницы, какова я, лобызать эти ясли, где Спаситель мой лежал младенцем! Надобно ли мне еще искать для себя места, после того, которое избрал для Себя Спаси­тель мой?»

Посещая окрестности Вифлеема, Павла восходила на Гадер, башню стада, подле кото­рой Иаков пас стада овец (Быт. 37), а бодрст­вовавшие ночью пастухи удостоились слы­шать: «Слава в вышних Богу» (Лк. 2, 14). Из Восора была в Есяоле, видела следы дуба Авраамова, Хеврон, Кафар-Сарун и печальное озеро. Потом путешествовала в Иерихон, где видела галгалский лагерь (Ис. Нав. 5); с бере­га Иордана была в Вефилс и на горе Ефремо­вой, где отдала честь гробницам Иисуса, сына Навина, и Елеазара, сына Ааропова; прошла чрез Сихем, видела гробницы 12 Патриархов, Севастию или Самарию, где «погребены про­роки Елисей и Авдия и тот, которого больше не было из числа рожденных женами, Иоанн Креститель, там поражена и потрясена была она многими странностями. Она видела, как демоны потешались разными мучениями, как люди пред гробницами святых выли по-волчьи, лаяли как собаки, рыкали будто львы, шипели как змеи, мычали как волы, а другие вертелись на голове и через спину ма­кушкой касались земли. Жалела она о всех и о каждом проливала слезы, умоляя Христа о милосердии.

Вдвойне дорогое путешествие: и как совет для благочестия, и как урок для задорного скепсиса поздних полуязычников!

Из Вифлеема мать и дочь отправились по­сетить пустыни Египта. Они принимали благо­словение и советы Макарьев, Исидоров, Серапионов и других дивных пустынников.

По возвращении в Вифлеем Павла построи­ла на дороге к Иерусалиму странноприимный дом и монастырь мужской, где бл. Иероним был настоятелем. В Вифлееме устроен был об­ширный монастырь женский, с тремя отделе­ниями. В воскресенье все собирались на мо­литву в храм общий, в прочие дни служили богослужение в комнатах молитвы. Все были одеты одинаково, собственности никакой ни у кого, а все было общее; все нужное приго­товляли сами работой. Сестрам была предпи­сана строгая воздержанность в речах, ни одно резкое слово не должно было исходить из уст девы, посвятившей себя Богу; «если случалась между ними сварливая, дерзкая, заносчи­вая, — остановив ее не раз, Павла принужда­ла ее молиться у дверей трапезы, позади всех сестер, и есть отдельно от них, дабы стыд об­разумил ту, которую не образумили слова». Той, которая выказывала в одежде более, чем опрятность, говорили, что щегольство ее — вывеска грязной души. О слабых и больных заботливость была ревностная.

Строгая мать Павла была училищем благо­честия для сестер ее, смирение ее было изуми­тельное. «Когда она была окружена сонмом дев, то казалась последней между ними и по одежде, и по голосу, и по приемам, и по посту­пи. Она спала на голой земле, даже в лихорад­ке, мало вкушала пищи, и притом самой про­стой, а питалась более слезами. Исключая праздничные дни, она почти вовсе не подбав­ляла в пищу масла. Когда просили ее поберечь свое слабое здоровье, она отвечала: «Мне на­добно обезобразить лицо свое, которое столько раз выставляла я напоказ, натирая красками, в оскорбление воли Божией; справедливость требует истязать тело, которое слишком много вкушало сладостей; надобно мне плакать мно­го, после безумных и преступных веселостей; я должна заменять власяницей роскошные одежды, которые льстили суетности и неге; довольно я старалась нравиться свету, хочу употребить все, чтобы сколько-нибудь быть угодной Богу»».

Господь привел к Павле одну грешницу. В окрестностях Кесарии палестинской подви­зался преп. Мартиниан. В бурную ночь при­шла к его келлии жена, одетая в рубище, и просила у него покрова. Пустынник принял ее человеколюбиво в переднюю келлию. На другой день видит он жену, одетую в роскош­ную одежду. Зажегши огонь среди келлии, он стал на него босыми ногами и говорил с собою: «Как кажется тебе, Мартиниан, этот огонь? Ведь это не то, что огонь геенский! Если хочешь геенского огня, пожалуй, подой­ти к этой женщине». Пораженная самоотрече­нием и его проповедью, грешница бросилась к ногам святого отшельника, исповедала грехи свои и просила у него духовного исцеления. Преподобный отвел ее в монастырь Павлы, и здесь она, под надзором преподобной, прово­дила строгую жизнь до смерти и почила с ми­ром, с именем преподобной Зои.

Чтение Священного Писания было самым любимым занятием Павлы, и она старалась об­ращать правила его в жизнь души своей.

Немало оскорблений пришлось вытерпеть блаж. Павле от партии, не умно понимавшей и еще не умнее защищавшей личные мнения Оригена. Когда же не удалось хитростью скло­нить на свою сторону знаменитую римлянку, а не удалось оттого, что блаж. Иероним был про­тив этой партии, партия стала бросать в Павлу разные оскорбления, выдавали ее за помешан­ную и говорили: нужно бы оградить ее от рас­стройства. Дело доходило до того, что блажен­ный наставник советовал Павле удалиться с Востока. Она отвечала ему: «Ты был бы спра­ведлив, отец мой, если бы где-либо могла я найти любимый мною Вифлеем. И зачем скры­ваться от людской злости? Надобно превозмо­гать ее терпением! Почему не одержать победы над гордостью смирением? Почему, получая удар в одну щеку, не подставлять другой?»

Приближалась и кончина св. Павлы. В тяжкой болезни своей она тихо читала псал­мы. «Не слишком ли страдаешь ты и не оттого ли не спросишь советов?» — спросил ее ду­ховник. Она отвечала по-гречески: «Мне хоро­шо». И это были последние слова ее. Иеруса­лимский архиепископ Иоанн с несколькими другими епископами, множество иноков и ино­кинь совершали погребение над нею. Псалмы петы были на языках еврейском, греческом, латинском и сирском. Вдовы и бедные указы­вали на одежды, доставленные ею; толпы нуж­дающихся кричали, что «потеряли они мать и кормилицу свою». Она почила янв. 26 дня 404 г., на 58 году своей жизни.

Св. Евстохия

По стопам блаженной матери Павлы следо­вала блаженная дочь Евстохия.

Хотя Евстохия и воспитывалась под надзо­ром благочестивой вдовы Маркеллы, но нелег­ко было дочери сенаторской, девушке из само­го аристократического и богатого дома, ре­шиться на нищету Христову, тем более что Ев­стохия — первая из благородных дев Рима ре­шалась посвятить себя девству. Родные восста­ли с силой против ее монашества. Тетка Претекстата, аристократка высшего полета, по воле мужа сбросила с Евстохии смиренную одежду ее и пышно нарядила ее, «желая побе­дить решимость дочери и желание матери». Что же случилось? Бог — помощник добру и против греха. По известию блаж. Иеронима, «в ту же ночь видит она (тетка): явился ей грозный Ангел и говорит: «Ты ли смела пред­почесть волю мужа воле Христовой? Ты кос­нулась святотатственными руками главы девы Божией. Руки твои будут сохнуть, чтобы по­чувствовала ты себя, спустя 5 месяцев прибли­зишься ты к гробу. Если будешь упорствовать в нечестии, лишишься и мужа и детей». Все выполнилось в свое время и позднее раскаяние запечатлела смерть». Мужественная девушка твердо шла своим путем и не смотрела на суд гордого мира. Иероним справедливо писал: «Кто храбрее Евстохии, которая обетом девст­ва взяла в плен ворота благородства и гор­дость консульского рода?»

Блаженный Иероним, содействовавший со­ветом Евстохии в решимости жить девой для Господа, в 383 г. написал для нее обширное сочинение о девстве. «Пока мы живем в этом хрупком теле, — писал он, — пока носим со­кровище в глиняном сосуде (2 Кор. 4, 7) и плоть борется с духом, как дух с плотью (Гал. 5, 17), дотоле нет верной победы. Пото­му постоянно необходимы смирение и труд. Особенно для молодого тела нужно воздержа­ние: свобода, какую дозволяют себе многие в этом отношении, вызывает жалкие последст­вия. Надобно уклоняться от сношения с лица­ми, от которых веет мирщиной. Редко ходите и на поклонение мученикам; поклоняйтесь им в келье вашей. Трудно, чтобы душа человече­ская не любила ничего, не увлекалась каки­ми-нибудь чувствами. Пусть же плотская лю­бовь побеждается любовью духовной, омывай­те слезами ложе ваше, бодрствуйте в уедине­нии; пойте сердцем и устами: «Благослови, душе моя, Господа и не забывай всех воздая­ний Его, очищающего вся беззакония твоя, исцеляющаго все недуги твоя». Преимущества девственной жизни слишком высоки, чтобы не уважать и не любить их полной душой». Ука­зывая на средства охранять дорогое сокрови­ще, предлагает как можно более оставаться в уединении, заниматься молитвой, не слу­шать льстецов. «Не уверяйте себя, будто вы молоды, нежны, слабы и потому не можете за­ниматься рукоделием. Не отзывайтесь ни о ком дурно; попостясь несколько дней, не ду­майте, будто превосходите тем в добродетели людей, которые не постятся. Пусть вы и по­ститесь, но можете быть нетерпеливы, занос­чивы; а другой не постится, зато кроток и сми­рен». Надобно притом опасаться и тщеславия, не выставлять из себя особенности. «Когда по­ститесь, будьте веселы лицом. Одеяние ваше пусть будет довольно чисто, а не гнусно, что­бы проходящие не указывали пальцем». «Как и тщеславие, скупость — вещь дурная». Изо­бразив жизнь разных подвижников Востока, говорит: «Не смотрите на тех, которые забот­ливы о плоти, о приобретении имущества, счи­тают доходы. Не говорите: та и та пользуется своей собственностью, в почете у людей, к ней собираются братья и сестры — и перестала ли она быть девой? Да, сомнительно, чтобы такая была девой. Бог смотрит на нас не так, как люди. Если по телу она и дева, но не знаю, дева ли она по душе? Апостол так определил деву: да будет святою по телу и по душе (1 Кор. 7, 34)… Надобно нам смотреть не на жизнь грешных, а на жизнь святых, мучени­ков, апостолов».

Прибыв в Иерусалим с матерью, посетив святые места его, побывав у пустынников Вос­тока, Евстохия от имени своего и своей матери писала в Рим к Маркелле письмо, приглашая ее на Восток.

«Начиная со времени вознесения Господня и до сего дня, — писала она, — как многие епи­скопы, мученики, красноречивые учителя посе­щали Иерусалим. Им как бы недоставало чего-то в их благочестии, уме, добродетели, если бы не поклонялись Христу в тех местах, откуда распространился свет Евангельский, за­жегшийся с Креста. И в самом деле, если ора­тора осуждают за то, когда не изучал он грече­ских наук в Афинах, а в Ливии, и с латински­ми знакомился не в Риме, а в Сицилии, так как каждая провинция имеет свои преимущества, которых нет у другой, — как же верить, что, не посещая христианских Афин, могут восхо­дить на высоту христианской мудрости?»

«Не отвергаем, что Царство Божие внут­реннее должно быть внутри нас и что есть ве­ликие, святые люди и в других странах. Но мы хотим сказать, что первые, лучшие люди всего света собираются здесь. Мы не принад­лежим к первым, а к последним и пришли сюда, чтобы видеть первых всех стран. Луч­шие цветы, дорогие камни — это лики иноков. Британия, отделенная от нашей страны, так как хочет успевать в христианском благочес­тии, должна присылать своих с Запада на Вос­ток, чтобы они могли видеть место, которое знают только по слуху и по описанию Св. Пи­сания. Что сказать об Армении, Персии, Ин­дии, Египте, столько плодовитом иноками, о Понте и Капподакии, о Сирии и Месопота­мии и о всем Востоке? Со всех стран спешат сюда, и мы можем видеть разные образцы доб­родетели. Языки разные, а благочестие одно. Почти столько же ликов поющих, сколько раз­ностей племенных. При этом первая доброде­тель христиан — обращение, далекое от гордо­сти и суетности; спорят только о том, чтобы превзойти в смирении».

Описав другие добродетели, которые ви­дятся в опытах, обращается к Вифлеему. «Эти ясли, где лежало Божественное Дитя! Ах! Их надобно чтить более молчанием, чем словами. Куда годятся обширные портики, великолеп­ные комнаты, покрытые золотом, высокие зда­ния, убранные трудом голодных и слезами ра­бов?.. Вот в этой пещере земной родился Тво­рец мира, здесь повит пеленами, посещен пас­тырями, показан звездой, принял поклонение волхвов. Конечно, и в Риме есть церковь… Но самое величие города, его могущество и слава, надобность видеться и видеть, поздравлять и поздравляться, хвалить и бранить, слушать или говорить, видеть такое множество лю­дей — очень далеки от тишины й покоя ино­ческого. Если видим приходящих к нам, теря­ем молчание; если не видим, считают это за гордость. Отдавая визит за визит, переступаем гордый вход, под бранью слуг входим в золо­ченые двери».

«В городке Христовом сельская простота и молчание; их нарушают только звуки псал­мов. Куда ни посмотришь, слышишь хвалы Богу. Поселянин за плугом поет: «Аллилуйя». Жнец, покрытый потом, оглашает себя псал­мами, и виноградарь, обрезающий лозу, изда­ет звуки Давидовой песни. Псалмы — единст­венные песни в этой стороне; это — любимые песни пастуха и песнь пахаря».»

После живого, картинного описания страны Евстохия живо описывает воображаемое пре­бывание Маркеллы в Святой Земле.

«О! Когда же ангел-путник принесет нам весть: наша Маркелла в гавани палестинской! Когда лики иноков и инокинь суетливо будут готовиться к ее приему!.. Вот наступает день, когда рука об руку вступаем в пещеру Спасите­ля, плачем на гробе Господа, плачем с сестрой, плачем с матерью, лобызаем Крест, входим на Елеонскую гору и летим на крыльях духа вслед возносящегося Спасителя; видим Лазаря, обер­нутого погребальными пеленами, видим реку Иордан, который так весел был при крещении Иисуса; посещаем пещеры пастухов и молимся в гробнице Давидовой; видим пророка Амоса, как он на скале играет на пастушеской свирели. Спешим к Аврааму, Исааку и Иакову и к па­мятникам жен их; видим поток, в котором Фи­липп крестил евнуха… Идем в Назарет и, по значению имени его, видим прекрасные цветы Галилеи. Невдалеке отсюда встречаем Кану, где Спаситель претворил воду в вино. Потом идем на Фавор и желаем видеть пребывание Спасите­ля не с Моисеем и Илией, как Петр, а с Отцом и Св. Духом. Потом мы на Геннисаретском озе­ре и отсюда в пустыне, где накормлены раз пять тысяч, в другой — четыре тысячи, четырьмя и семью хлебами (Мф. 14, 22; 15, 38). Идем да­лее и видим городок Наин, при воротах которо­го воскрешен сын вдовы; далее в виду гора Хев­рон и поток Эндор, при котором побежден Сисара, еще Капернаум, избранное место чудес Христовых. Теперь возвращаемся мы, сопрово­ждаемые Христом, через Силом, Вефиль и дру­гие места, где построены церкви — победные знаки Иисуса, возвращаемся в свою пещеру. Кончив путешествие, мы будем часто плакать и еще чаще петь, молиться непрерывно и, уяз­вленные любовью к Иисусу, станем повторять: «Я нашла Его, Которого любит душа моя; я на­шла Его и держу Его и никогда не отпущу Его» (Песн. пес. 3, 4)».

Маркелла была уже дряхла для дальних путешествий, но письмо к ней о Востоке, без сомнения, произвело в Риме сильные движе­ния. Оно может принести пользу и тем жал­ким больным, которые больны сомнениями о Евангельской истории.

«И слово, и походка, и жизнь ее — учили­ще добродетелей», — писал Иероним к Лете о Евстохии, советуя отослать дочь к ее тетке. Павла точно воспитывалась у тетки, когда еще была жива св. бабка Павла, и внучка языче­ского жреца была потом искреннею инокиней.

Когда в 404 г. умерла св. Павла, потеря та­кой матери была оплакиваема дочерью. В уте­шение Евстохии Иероним красноречивым пе­ром описал жизнь св. Павлы.

Евстохия теперь начальница общины, чем была мать. Надобно было заботиться о содер­жании обителей. Но было ли, чем содержать: «Свидетель Иисус, — писал Иероним, — мать не оставила для дочери ни копейки, все розда­но бедным; осталась только чужая медь, долги и множество братий и сестер. Содержать их трудно, а отсылать грешно. Но будь покойна, Евстохия: ты богата великим наследством, часть твоя — Господь».

Только с надеждой на Господа Иисуса Хри­ста и управляла общиной Евстохия. Блаж. Ие­роним продолжал помогать ей советами, обод­рял ее утешениями небесными. Он перевел для вифлеемских обителей иноческие правила св. Пахомия. Толкование на пророков Езекииля и Исайю посвятил Евстохии, которая под его руководством давно изучила еврейский язык. После молитвы изучение подлинного смысла Св. Писания было для Евстохии са­мым приятным и освежающим трудом. Совре­менник Палладий писал: «Дочь блаженной Павлы, Евстохия, и ныне подвизается в Виф­лееме; она, говорят, жена самая целомудрен­ная и содержит общежитие 50 дев».

В 416 г. пелагияне, в бешенстве гнева на обличителя их Иеронима, ворвались в его мо­настырь, убили нескольких людей, в том числе диакона, ограбили и сожгли монастырь его; потом ворвались в монастырь Евстохии, огра­били, что могли захватить; инокини спаслись бегством, но вся прислуга была убита остерве­нелыми. Блаженная Евстохия и младшая Пав­ла писали, в тоне весьма умеренном, о постиг­шем их несчастье к П. Иннокентию: не назы­вая по имени бунтовавших, выставляли только беззащитное свое положение. Папа писал на­стойчивое требование к Иерусалимскому Пат­риарху Иоанну — обуздать дерзости еретиков. «Если ты не сделаешь того, то сам потребован будешь к церковному суду». Но Иоанн уже умер. Пелагияне усмирены были, по соборно­му определению, патр. Проилием. В следую­щем, 418 году, страшное землетрясение навело ужас на всех в Палестине — многие ожидали кончины мира. Ряд скорбей приготовлял под­вижницу к переходу в блаженную вечность. Незадолго перед смертью глубокого старца-на­ставника, 28 сентября 419 г., почила препо­добная Евстохия.

Св. Мелания

Внучка благочестивой Мелании, проводив­шей последнюю половину жизни своей в оби­телях Востока, принадлежала к богатейшей и очень древней дворянской фамилии. Бла­женная Мелания еще в детском возрасте изъ­являла желание посвятить себя на служение Богу. Это желание не слабело в ней с летами, не взирая на жизнь роскошную аристократиче­ского дома. Когда минуло ей 13 лет, ее почти насильно соединили браком с Пинианом, сы­ном префекта Италии и Африки. Любовь к чи­стоте душевной и телесной была так сильна в ней, что в первое же время брака упрашива­ла она мужа уволить ее от супружеского сожития. Молодой муж обещал дать ей это дозво­ление, когда она родит ему сына. Первым пло­дом брачного сожития была дочь. Мелания дала обет посвятить дочь Господу.

Она снова обращалась с прежней просьбой к мужу, предлагая за выполнение желания ее передать ему все состояние свое, которое было огромно, но он не согласился. Тогда она реши­лась терпеливо ждать воли Божией, но вместе положила жить уединенно и строго, сколько возможно это будет в ее высоком звании. Она пламенно просила Господа услышать желания сердца ее; особенно горяча была молитва ее о том в день св. Лаврентия. Молитва ее была услышана. При вторых родах Мелания была в смертельной опасности. Муж, очень любив­ший ее, испугался до крайности. Он бросился в церковь молить Бога о жизни жены. Мела­ния послала сказать ему, что, если даст он обе­щание исполнить ее просьбу, сердце ее уверя­ет, что она останется жива. Муж дал обет, не колеблясь ни минуты. Мелания почувствовала облегчение и родила сына.

Сынок вскоре после крещения умер, потом умерла и дочь. Эти потери горьки были для Пиниана, но они укрепили в Пиниане реши­мость следовать желаниям благочестивой суп­руги. Пиниан и Мелания стали жить по прави­лам Евангелия и ослабили связи с веселым ми­ром. Так, замечает Палладий, исполнились слова Апостола: что веси, жено, аще мужа спасаеши? (1 Кор. 7, 16). Событие это — пе­ремена с Пинианом — относится к августу ме­сяцу 401 г. Тогда минуло семь лет супружест­ва их, Пиниану было 24 года, а Мелании — 20 лет. Пиниан еще не совсем расстался со светской пышностью, но Мелания осторожно перерабатывала сердце его.

Благочестивая бабка Мелании, узнав о доб­рой перемене в жизни внучки и ее мужа, не­смотря на свои шестьдесят лет, прибыла с Вос­тока в Рим. Семейство и родственники встре­тили ее в Неаполе; отсюда отправилась она в Нолу к св. Павлину, который был ее родст­венником. Преподав в Риме всем своим совет дорожить чистой верой и оберегаться ереси, отправилась она в Африку по имениям своим. Возвратясь снова в Рим, она настойчиво сове­товала внукам продать недвижимые имения и расстаться с шумной столицей.

Меланию-старшую все уважали. Дочь ее Альбина, мать младшей Мелании, решилась жить для Господа, как и дочь ее; патрицианка Авхозия, под влиянием Мелании, убедила мужа-язычника принять христианство; Астерий, сын ее, и дочь Евкопия посвятили себя уединен­ной жизни. В Риме произошло сильное движе­ние в пользу христианского благочестия. По на­ставлениям благочестивой бабки, Мелания и Пиниан еще более изменили жизнь свою; реше­но было продавать имения по частям. Мелания бросила все наряды, отдала дорогие платья свои по церквам. Сперва она начала поститься по че­тыре дня подряд, но потом, умерив ревность, принимала пищу через день. Вместе с мужем посещала она больницы, выкупала содержав­шихся за долги, принимала странников и понем­ногу продавала имения свои.

Брат Пиниана, Север, смотрел, как смотрят люди светские, на дела милосердия супругов. «Это вредная расточительность», — говорил он. Недолго думая, он захватил, что мог, из имений брата. «Надобно спасать, — говорил он, — неумно растрачиваемое богатство». Пиниан и Мелания терпеливо переносили насилия его и молчали. Но императрица Верина, глубо­ко уважавшая добродетели Мелании, узнав о всем, просила ее к себе. Муж и жена явились во дворец в простой одежде. Смирение их не только не унизило, а возвысило их в глазах им­ператрицы. Она сказала Мелании, что знает все несправедливые поступки Севера и что он будет строго наказан за них. Тогда обиженные обратились в ходатаев за обидевшего и просили об одном — возвратить им собственность, и притом не для них, а для бедных. Императри­ца, тронутая добротой их, выпросила у импера­тора Гонория полное право продавать имущест­во и земли без всякого, с чьей бы то ни было стороны, препятствия. Такая воля императора оказалась вдвойне полезной. Покупатели, уви­дев, что они безопасно могут покупать имения супругов, возвысили цену на имения, и прода­жа пошла скоро и успешно.

Муж и жена имели земли не только близ Рима, но в целой Италии и Аквитании, в Си­цилии и Испании, в Галлии и Англии, в Террачине и Африке. Мелания продала сперва земли отдаленные — в Испании, Галлии и Англии. Прочие сохранила до тех пор, пока смерть отца не дала ей свободы отправиться с мужем на Восток. Доходы с имений оставшихся, как и деньги проданных имений, супруги употребляли на дела богоугодные. Бедные храмы, монастыри, кафедры Запада получили от них богатые приношения. Блаженная Мела­ния поручила далматскому иеромонаху Павлу большие суммы для раздачи на Востоке: 10.000 златниц дано было для обителей Египта и Фиваиды, столько же для сирских обителей; столько же для церквей на островах и для ссыльных; 15.000 — для Палестины. Сама же она раздавала вчетверо больше. Всем рабам предоставлена была свобода.

Север не переставал тревожить добрых суп­ругов. Но Господь не оставлял их без своей помощи. Наставления бабки и св. Павлина много подкрепляли их. Палладий, епископ Еленопольский, бывший в Риме (в 405 г.) по делу св. Иоанна Златоустого, принят был Меланиею и мужем ее с полной любовью. «Когда мы были в Риме в большом числе, — говорит он, — для блаженного епископа Иоанна, то они приняли нас с великой почестью, покоили нас в гостинице, снабдили нас богатым дорож­ным запасом. Так они снискивают участие в вечной жизни Господа нашего Иисуса Хри­ста и в лучшем образе жития».

В 407 году скончался отец Мелании. Вслед затем Мелания оставила шумную столицу и поселилась в имении своем, чтобы жить уе­диненно. Отсюда супруги ездили в Компанию к св. Павлину. Мелания собрала себе несколь­ко дев благочестивых и с ними молилась и по­двизалась. Пиниан точно так же стал жить с 30 отшельниками.

Осада Рима Алариком (в 408, 409 и 410 гг.) доказала, как мудр был совет, дан­ный благочестивой бабкой внукам о продаже имений. Готфы разграбили бы имения их, а, выполнив совет, они передали богатую цену имений руками бедных небу. Варвары рассея­лись по всей Италии для грабежей. Пиниан и Мелания удалились в Сицилию, где продали оставшееся имущество, потом переехали в Африку.

В Тагасте был епископом Алипий, друг блаж. Августина. Беседы с добрым пастырем были приятны для Мелании и Пиниана. Здесь же надеялись они видеться с великим учите­лем Августином, но из письма его узнали, что при всем желании никак не мог он быть в Та­гасте. Пиниан и Мелания отправились в Гиппон, оставив Албину в Тагасте. Духовная ра­дость свидания всех пяти друзей была возму­щена особенным случаем. Народ гиппонский, давно знавший Пиниана, объявил, что избира­ет Пиниана в пресвитеры, и притом с тем, что­бы он обязался не разлучаться с ними. Сколь­ко Августин, Алипий и Пиниан ни хлопотали о том, чтобы народ не связывал свободы Пи­ниана, пришлось уступить его настоянию. Впрочем, впоследствии народ, признательный Пиниану, освободил его от данного слова. Благотворительные Пиниан и Мелания и в Африке расточали благотворения свои. В Та­гасте они пожертвовали для кафедры Алипия земли и для храма его металлы и дорогие ка­менья, в пользу бедных дали большую сумму денег; недовольные тем, они построили два монастыря — мужской для 24 иноков и жен­ский для 130 инокинь, обеспечив существова­ние их капиталами. Семь лет прожили они в Африке, пока проданы были здешние имения их. Мелания жила в своем новом монастыре, под управлением игуменьи. В Риме принимала она пищу через день; в Тагасте, двигаясь впе­ред в жизни духовной, она сперва кушала че­рез три дня один раз, потом один раз через 5 дней и, наконец, только раз в неделю. Келья ее была так мала, что она едва могла встать и повернуться; спала она на рогоже — и только 2 часа в сутки, большую же часть времени по­свящала молитве и чтению Писания. Так жила богатейшая аристократка Рима. Многих моло­дых людей обратила она на путь добра и при­влекла к вере Христовой нескольких язычни­ков и евреев.

В 419 г. Мелания с матерью отправилась на Восток. Она виделась в Александрии со св. Кириллом и по прибытии в Иерусалим сильно занемогла. Выздоровев, поспешила по­клониться св. местам. Получив в Иерусалиме деньги за проданные имения, раздала их бед­ным и сама осталась бедной по любви к нище­те Христовой. Известный Пелагий сблизился с Меланией. Она настойчиво требовала от него отказаться от заблуждений; хитрый Пелагий отказывался на словах от явных ошибок, но тонкими умствованиями хотел закрыть себя от позора. Мелания передала разговоры свои с ним Августину, и тот прислал Мелании и Албине две книги свои: «О благодати Иису­са Христа» и «О первородном грехе».

Посетив египетских пустынников, Мелания заключилась в елеонской келье на подвиги мо­литвы; сюда допускала она к себе лишь мать и двоюродную сестру. Последняя любила рас­сеянную светскую жизнь, но увещания Мела­нии довели ее до того, что полюбила она уеди­ненную жизнь. В келье своей провела Мела­ния 14 лет. По настоятельной просьбе некото­рых дев и жен устроила она им монастырь. За смертью матери следовала (в 435 г.) смерть супруга, или точнее — брата, благочестивого Пиниана, жившего последние годы в Иеруса­лимском монастыре. Мелания, по убеждению, что недолго переживет дорогих ей людей, уси­лила строгость жизни своей. Но ей еще пред­стоял подвиг.

Дядя ее, Волузиан, несмотря на просьбы сестры и увещания Августина, все еще оста­вался язычником. Теперь он по особым пору­чениям западного императора был в Констан­тинополе и сильно желал видеть племянницу. Светлая надежда вывести его из мрака на свет Христов одна могла заставить Меланию, уже слабую, пуститься в путь. Она оставила Иеру­салим. В Халкидоне утешена она была чудом. Когда стояла она здесь близ раки св. Евфимии, погруженная в молитву, небесный аромат осенил ее — и в ней исчезло всякое сомнение в успехе доброго намерения ее. В Константи­нополе остановилась во дворце Лавза, знаме­нитого префекта, для которого писан Палла­дием Лавсаик. Дядя ее лежал сильно больным. Бедная и смиренная наружность бывшей ари­стократки римской изумила Волузиана. Христианка объяснила язычнику, что христиане стремятся к благам более высоким, чем зем­ные, к благам вечным, пред которыми все зем­ное — прах и ничтожество. Это объяснение, оправдывавшееся живым примером, подейст­вовало на Волузиана. Скоро Волузиан почув­ствовал припадок, грозивший смертью, и он сам потребовал освятить его крещением. Он желал, чтобы Мелания была восприемною ма­терью его от купели крещения, но сильная боль ноги уже около семи дней не позволяла ей выходить из дома. Узнав о крайнем поло­жении дяди, она, несмотря на страдания, про­сила нести ее к Волузиану. На дороге извеща­ют ее, что над Волузианом совершает креще­ние св. Прокл, архиепископ. Радость Мелании об этом событии была так велика, что боль ее внезапно прекратилась и она сама пешком про­шла остальную часть дороги. При ней дядя приобщился Тела и Крови Христовой. Пребы­вание Мелании в Константинополе было по­лезным для многих. Императрицу Евдокию убедила она посетить св. места. Император Феодосий также с пользой для себя слушал беседу ее. Многие из увлекавшихся ересью Нестория удержаны были на стороне Право­славия советами Мелании.

По возвращении в Иерусалим Мелания вы­строила часовню и при ней основала другой мужской монастырь, соединенный с первым под начальством одного настоятеля. Императ­рица Евдокия прибыла в Иерусалим (438 г.) и на себе испытала, что в Мелании обитает благодать. Императрица вывихнула ногу и сильно страдала, но едва Мелания коснулась ноги, вся боль прекратилась.

Чувствуя близость кончины своей, святая еще раз обошла святые места Святой Земли, день Рождества Христова провела в Вифлее­ме. По возвращении в Иерусалим почувствова­ла озноб, приобщилась Св. Тайн и 31 декабря (439 г.) мирно предала дух свой Богу на 57 году жизни своей.

«Возлюбив чистоту девства, ты склонила к добру и сожителя, расточила множество бо­гатства, построила обители для иночествую­щих. Потому и вселилась в Обитель Небесную. Помилуй нас, Мелания всечестная». Конд.

Св. Пелагия

В орудие спасения для грешницы Пелагии Господь избрал св. епископа Нонна. Он извес­тен был высокими добродетелями еще в Тавеннском монастыре. В 448 г. он был приглашен на Едесскую кафедру, на место низложенного Ивы. Когда же в 451 г. Хаткидонский Собор возвратил Иве Едесскую кафедру и Антиохийскому Патриарху предоставлено дать блаж. Нонне другую кафедру, то Нонн занял кафедру в Илиополе. Здесь деятельность его была чуд­ная: им обращено было к св. вере до 30.000 ара­бов. По смерти Ивы св. Нонн в 457 г. опять за­нял Едесскую кафедру и пробыл на ней до сво­ей кончины, последовавшей в 471 г.

«Святейший епископ Антиохии, — пишет очевидец св. Нонна и Пелагии, — собрал к се­бе по одному делу восемь епископов: между ними был святый Божий человек, мой епископ Нонн, муж дивный и инок самый крепкий мо­настыря Тавеннского. За несравненную жизнь свою он взят был из монастыря и поставлен в епископа. Епископ Антиохии повелел со­бравшимся епископам быть в храме св. муч. Юлиана. Мы вошли и все прочие епископы, сели перед входом храма мученического. Ко­гда сидели епископы, владыку моего Нонна просили сказать поучение. Святый епископ тотчас стал говорить в наставление всех. Все дивились святому поучению его. И вот прохо­дит директриса плясуний и пантомимисток Ан­тиохии; сидя на осле, ехала она с великой пышностью, разряженная так, что на ней вид­ны были только золото, жемчуг и дорогие ка­менья. Ноги ее покрыты были золотом и жем­чугом, с ней был пышный кортеж молодых людей и девиц, одетых в дорогие одежды. На ее шее была цепь. Одни ехали впереди ее, другие сзади. Светская молодежь не могла на­глядеться на красоту ее. Когда она проезжала мимо нас, воздух наполнялся мускусом и дру­гими ароматами. Когда епископы увидели ее, проезжавшую без покрывала и так бесстыдно, то вздыхали от души и отворачивались от лица ее, как от греха. Блаженнейший же Нонн пристально и долго смотрел на нее, так что ог­лядывался на нее, когда и проехала она. За­тем, обратись к епископам, говорил: «Вас не заняла красота ее?» Те молчали. Он склонил лицо на колени и вымочил слезами своими не только платок, бывший в руках его, но и все колени свои. Тяжко вздыхая, говорил он епи­скопам: «Вас не заняла красота ее? А я истин­но увлечен красотой ее. На эту красоту Бог укажет нам, епископам, на Суде Своем, когда будет судить нас и наше управление. Как ду­маете, возлюбленные, сколько времени прове­ла эта жена в своей одевальной комнате, мо­ясь, прибираясь, со всем напряжением мыслей осматриваясь в зеркале, чтобы не было какого-нибудь недостатка в уборе, чтобы не быть униженной любовниками, которые ныне живы, а завтра пропали. У нас есть Отец Не­бесный, Жених Бессмертный, дарующий вер­ным своим награды вечные, которых оценить нельзя. Глаз не видел, ухо не слышало, на ум не входило то, что Бог приготовил любящим Его. Что говорить много! Мы, которым обеща­на честь видеть великое, светлое несравнимое лицо Жениха, на которое не смеют взирать Херувимы, мы не украшаем себя, не очищаем нечистот с сердец наших бедных, а оставляем их по нерадению».

После того епископ взял меня, грешного диакона, и мы вошли в гостиницу, где дана нам келья. Войдя в спальню, упал на землю лицом своим и, ударяя в грудь свою, плакал и стонал. «Господи Иисусе Христе, — говорил он, — прости меня, грешника и недостойного. Уборы одного дня на блуднице далеко превы­шают убор души моей. Каким лицом буду смотреть я на Тебя? Как оправдаюсь пред То­бой? Скрыть души моей пред Тобою не могу, Ты видишь все тайны. Горе мне, грешнику! Стою пред престолом Твоим и не выставляю души моей в той красоте, какой желаешь Ты. Она обещала нравиться людям — и нравится. Я обещал угождать Тебе — и солгал от нера­дения моего. Нагой я пред небом и землей, не выполняю заповедей Твоих. Итак, нет мне на­дежды на дела мои, надежда моя только на Твое милосердие, от которого ожидаю спасе­ния». Так говорил он и долго горевал. В тот же день праздновали мы праздник.

В следующий день, который был воскрес­ным, после того как совершили мы ночные мо­литвы, св. епископ Нонн говорит мне: «Брат диакон! Я видел сон и сильно смущаюсь. Я ви­дел во сне: стоит у алтаря черная голубка, по­крытая всякой грязью; она летала около меня, и зловония ее не мог я выносить. Она стояла около меня, пока не совершилась молитва ог­лашаемых. Когда диакон возгласил: «Огла­шенные, изыдите», она уже более не являлась. Когда после молитвы верных и совершения приношения отпущен был народ, голубка, по­крытая нечистотами, опять пришла и летала около меня. Протянув руку, я взял ее и опус­тил в купель преддверия церковного. Голубка вышла из воды совсем чистая и белая, как снег. Летая, понеслась она вверх и исчезла из глаз». Когда святый Божий епископ Нонн вы­сказал свой сон, то взял меня, и мы с прочими епископами пришли в великую церковь, где поздравляли епископа города.

Войдя в церковь, поучал он народ, еписко­пы сидели на кафедрах. После уставного слу­жения или после чтения Евангелия епископ города, подавая св. Евангелие блаженнейшему Нонну, предложил ему сказать поучение наро­ду. Он изрекал премудрость Божию, обитав­шую в нем; ничего не говорил он изысканного, или философского, или беспорядочного, но, исполненный Духа Святого, обличал и увеще­вал народ, со всей искренностью говоря о бу­дущем Суде и о будущем воздаянии. Весь на­род сильно сокрушился от его слова, так что пол обливался слезами. По устроению мило­сердия Божия пришла в ту же церковь и та блудница, о которой говорено было. И дивное дело, та, которая никогда не думала о грехах своих и никогда не ходила в церковь, внезап­но поражена была страхом Божиим, пролива­ла потоки слез и никак не могла удержаться от рыданий. Потом она сказала двум слугам сво­им: «Стойте здесь, когда выйдет епископ Нонн, идите за ним и узнайте, где живет он, потом придите и скажите мне». Слуги посту­пили так, как приказала госпожа; следуя за нами, пришли в церковь св. мученика Юлиа­на, где для нас была гостиница, или келья. Потом ушли и сказали госпоже: «Он живет в церкви св. муч. Юлиана». Услышав это, она тотчас прислала с теми же слугами такое пись­мо: «Святому ученику Христову — грешница и ученица диавола. Слышала я о Боге твоем, что Он преклонил небеса и нисшел на землю, не для праведных, а для того, чтобы спасти грешников. Он столько смирялся, что прибли­жался к мытарю, и Тот, на Кого не смеют смотреть Херувимы, шел между грешниками. И ты, господин мой, в котором так много свя­тости, хотя не видал телесными очами Христа Иисуса, говорившего с самарянкой у колодца, но искренний поклонник Его, как слышала я от христиан. Если же ты ученик Его, то ты не отвержешь меня, желающую через тебя ви­деть Спасителя». Святый епископ Нонн отве­чал ей письмом так: «Все открыто Богу: и дела твои, и желание твое. Но говорю тебе: не ис­кушай смирения моего, я грешный раб Божий. Если ты искренно желаешь благочестия, при­нять веру и видеть меня, со мною тут другие епископы, и в их присутствии можешь видеть меня, но одного не увидишь». Когда прочита­ла это грешница, то весьма обрадовалась, бе­гом пришла в церковь св. муч. Юлиана и дала знать о своем приходе. Святый епископ Нонн, услыхав о том, пригласил к себе епископов и затем приказал ей войти. Войдя туда, где со­браны были епископы, она упала на пол и ух­ватилась за ноги блаж. Нонна-епископа. «Умо­ляю тебя, владыко мой, — говорила она, -будь подражателем учителя Твоего Господа Иисуса, излей на меня доброту твою, сотвори меня христианкой. Я, владыко мой, море гре­хов и бездна нечестия. Прошу, чтобы крести­ли меня». Едва св. епископ мог убедить ее, чтобы встала она. Потом сказал ей: «Правила церковные велят не иначе крестить грешницу, как если представит она поручителей в том, что не будет более валяться в грехах». Выслу­шав это решение, она опять упала на пол, ух­ватилась за ноги св. епископа и, омывая их слезами, говорила: «Отдашь ответ Богу за душу мою и на тебя возложу нечестие дел моих, если станешь откладывать крещение гнусной грешницы; не найдешь ты доли у Бо­га со святыми, если меня не удалишь от злых дел моих». Тогда все епископы и собравшиеся клирики, видя такую грешницу, так горячо желающую благочестия, сказали: «Мы еще не видали такой веры, какова вера этой грешни­цы». Тотчас послали меня, диакона, к еписко­пу города возвестить ему о всем и просить, чтобы блаженство его приказало прислать одну из диаконисе. Услыхав это, он сказал: «Хорошо, почтенный отец». Тотчас прислал со мной первую из диаконисе, госпожу Роману. Она застала ее еще у ног епископа Нонна. Он едва мог поднять ее. «Встань, дочь, для совер­шения заклинания, исповедуй все грехи твои». Она отвечала: «Если посмотрю на сердце мое, то не нахожу в себе ни одного доброго дела. Знаю грехи мои, их более, чем песку в море. Уповаю на Бога твоего, что Он Сам взвесит тяжесть грехов моих и призрит на меня». То­гда епископ Нонн спросил: «Как твое имя?» «Родители мои, — сказала она, — назвали меня Пелагиею, а граждане Антиохии зовут меня Маргаритой; по тяжести украше­ний, которыми украсили меня грехи мои, я краса и сосуд диавола». Св. епископ сказал: «Природное твое имя Пелагия?» — «Точ­но», — отвечала она. Тогда епископ совершил над нею заклинание и крестил ее, возложил на нее печать Господа и преподал ей Тело Хри­стово. Духовной матерью ее была госпожа Ро­мана, первая диаконисса. Взяв ее, привела она ее в покой оглашенных, потому что и мы там были. Св. епископ Нонн сказал мне: «Брат диакон, возрадуемся ныне с Ангелами Божиими, сверх обычая будем вкушать пищу с елеем и примем вино с веселием духовным ради спа­сения этой девицы».

Когда мы кушали, вдруг слышится крик как бы человека, которого давят. Диавол кри­чал: «Увы, увы, что терплю я от этого стари­ка? Не довольно тебе 30.000 арабов, которых ты отнял и крестил и принес Богу твоему. Не довольно тебе Илиополя, который также был моим, все жители его чтили меня, а ты отнял и принес Богу твоему. Теперь ты отнял у меня самую лучшую надежду мою. И я не выношу уловок твоих. Проклят день, в который родил­ся ты». Потом, обратясь к новокрещенной де­вушке, говорил: «Что это ты делаешь, госпожа моя Пелагия? Ты подражаешь Иуде. Он, увенчанный почестью, предал Господа своего, и ты то же со мной сделала». Святый епископ Нонн говорит ей: «Огради себя крестом Хри­стовым и прокляни его». Она ознаменовалась во имя Христово, дунула на демона — и он тотчас исчез.

Спустя два дня, когда спала она со святой Романой, явился ей ночью диавол, разбудил рабу Божию Пелагию и говорил: «Госпожа моя Маргарита, не обогащена ли ты золотом и серебром? Не украсил ли я тебя жемчугом и каменьями? Чем же оскорблена ты? Отвечай мне, и я все сделаю для тебя, только ты не де­лай меня посмешищем христиан». Тогда раба Божия Пелагия ознаменовалась и, дунув на демона, сказала: «Бог мой, Который исхитил меня из зубов твоих и ввел в небесный чертог Свой, Он да восстанет за меня против тебя». И диавол более не являлся.

В третий день после крещения своего свя­тая Пелагия позвала слугу своего, который всем у нее заведовал, и сказала ему: «Ступай в гардеробную мою и перепиши все, что есть в серебре и золоте, в нарядах, в дорогих одеж­дах, и принеси мне». Слуга исполнил волю госпожи и все имущество ей принес. Она тот­час через мать свою святую Роману пригласи­ла святого епископа Нонна и все имущество свое передала в его руки. «Вот, владыка, — говорила она, — богатства, которыми наделил меня сатана. Передаю их в волю святыни тво­ей: делай с ними, что хочешь. Мне надобно желать даров Господа моего Иисуса Христа». Он позвал старшего хранителя церковного и в ее присутствии все имение отдал в его руки. «Заклинаю тебя, — говорил он, — не­разделимо Троицей, ничто из этого не должно поступить в дом епископа или в церковь, а все должно быть роздано нищим, вдовам и сиро­там; пусть худо собранное расточено будет умно…» Она пригласила всех слуг и служанок своих и всем дала свободу. Она дала им золо­тые цепи и сказала: «Спешите освободиться из мира нечестивого, дабы как были мы вместе в этом веке, так пребывать бы нам вместе в той блаженной жизни».

В осьмой день, когда надлежало снять бе­лые одежды, встав ночью, чего не знали мы, сняла она одежду крещения своего и оделась во власяницу и подрясник святого епископа Нонна и с того времени исчезла из города Антиохии. Святая Романа плакала о ней, но свя­тый Нонн утешал ее и говорил: «Не плачь, дочь, а радуйся: Пелагия избрала добрую волю, подобно Марии, которую предпочел Господь Марфе».

Пелагия ушла в Иерусалим и устроила себе келью на Елеонской горе, где молился Гос­подь. Епископы отпущены были каждый в свой город.

Спустя три или четыре года захотелось мне, диакону Иакову, сходить в Иерусалим для поклонения воскресению Господа нашего Иисуса Христа, и я выпросил у епископа мое­го дозволение на путь. Отпуская меня, сказал он: «Брат диакон! Когда придешь в Иеруса­лим, отыщи там некоторого брата Пелагия, монаха и евнуха, живущего несколько годов в затворе, истинно ты получишь пользу от него». Это говорил он прикровенно о рабе Божией Пелагии.

Я пришел в Иерусалим, поклонился св. воскресению Господа нашего и на другой день отыскал раба Божия. Я нашел его на Елеон­ской горе, где молился Господь, в маленькой запертой келлийке, с малым окошечком в сте­не. Я постучал в окошко. Она отворила и уз­нала меня, но я не узнал ее. Как мне было уз­нать ту, которую когда-то видел красавицей и которая теперь была сухой от поста? Глаза ее как бы ввалились в углубления. Она сказа­ла мне: «Откуда пришел ты, брат?» — «Я по­слан к тебе епископом Нонном», — отвечал я. «Да помолится он обо мне! Он истинно — свя­тый Божий», — сказала она. И тотчас затворила окошко и начала петь третий час. Я мо­лился у стены кельи ее и потом удалился с ве­ликой пользой, оттого что видел Ангела. Возвратясь в Иерусалим, начал я обходить мона­стыри. По обителям носилась великая слава о господине Пелагии. Потому положил я еще раз побывать у него, дабы воспользоваться спасительными наставлениями его. Когда при­шел я к келлийке и стал толкать и звать даже по имени, ответа не было. Я ждал другой и третий день, называл по имени Пелагия — и ничего не слыхал. Потому сказал я себе: или тут нет никого, или ушел монах. Потом гово­рил себе: посмотрю, не умер ли? Я отворил окошко, посмотрел — и вижу умершего. За­творив окошко и замазав глиной, поспешил я в Иерусалим с известием: св. монах Пелагий, творивший чудеса, почил.

Тогда святые отцы пришли с иноками раз­ных монастырей и отворен был вход в келью. Святое тело вынесено было наружу и положе­но было как драгоценность. Когда святые отцы намащали его миррою, то узнали, что это женщина14. Они хотели скрыть это, но народ узнал, и все восклицали: «Слава тебе, Господи Иисусе, что у Тебя есть сокровенные на земле не только мужи, но и жены». Молва распро­странилась всюду, и все монастыри девствен­ниц пришли, как из Иерихона, так и с Иорда­на, со свечами, лампадами и гимнами. Святые останки с честью похоронены были св. отцами.

Так, очищенная водами крещения, Пелагия в четыре года самоотверженной жизни на­столько возвысилась, что еще при жизни тво­рила чудеса.

По времени илиопольского пастырства св. Нонна надобно положить, что св. Пелагия скончалась не позднее 461 г.

Западный паломник Антонин в 600 г. видел мощи св. Пелагии.

Русский игумен Даниил в XII в. писал: «На горе Елеонстей есть печера глубока вельми, близ Вознесения Господня, на полдень лицем и в той печере гроб святыя Пелагия блудни­цы». Инок Зосима в 1420 г. говорил: «Вторая церковь (на горе Елеонской) мала, в ней же Пелагия блудница и гроб ее от стены яко ло­коть и оле чудо! кто хощет проидти мимо гро­ба ея, она не пускает, аще не достоин».

Св. Мария-египтянка

Мария Пустынная — образец равноангельской жизни.

В одном из палестинских монастырей сла­вился строгой жизнью инок Зосима, при импе­раторе Юстине-старшем (518-526 гг.), в окре­стности Кесарии. Он известен был даже по чу­десам и по дару прозорливости. Он 50 лет про­жил в своем пустынном уединении и, однако, желал видеть образцы высшей жизни для сво­его назидания. В одно время человек Божий говорит ему: «Чтобы видеть, какие есть другие пути спасения, иди в Иорданский монастырь». Зосима отправился в указанную обитель. «Для назидания пришел я», — сказал он иноку-привратнику. «Пусть внимает каждый себе, — от­вечал тот, — и трезвым смыслом совершает дела при помощи Божией; но так как любовь твоя захотела видеть нас, смиренных, поживи с нами». Зосима скоро убедился в строгой жизни старцев обители. Они постоянно заняты были то псалмопением, то рукоделием; празд­ное слово не выходило из уст их. Ни о дохо­дах, ни об удобствах жизни не заботились, за­ботились только об умерщвлении тела. Поуче­ние в слове Божием составляло для них самую приятную пищу.

С давнего времени в обители наблюдалось такое правило. Перед наступлением Великого поста, в воскресный день, совершалось, по обыкновению, таинство и каждый причащался Тела и Крови Господа нашего Иисуса Христа. Приняв несколько пищи, собирались все в храме, и после коленопреклоненной молитвы иноки прощались один с другим; и каждый, падая перед настоятелем, просил молиться за него. Отворялись ворота, и выходили с пением стихов: «Господь Просвещение мое и Спаси­тель мой, кого убоюся?» Оставался один или двое для охранения монастыря (впрочем, во­рам красть было нечего), собственно же для совершения службы. Каждый содержал себя, как хотел или мог. Один нес с собой хлебец, другой финики, иной — размоченные бобы, а у другого не было ничего, кроме одежды. Питались, когда требовала нужда природы, травами пустыни. Правилом положено было не встречаться одному с другим. Перейдя Иордан, ходили вдали один от другого… Каж­дый жил для себя и Бога, постоянно поя псал­мы и в определенное время принимая пищу. Так проводили все время поста, а перед свет­лым днем Воскресения Христова возвраща­лись в обитель, чтобы торжествовать Празд­ник Ваий с вайями, по чипу церкви.

По уставу обители Зосима на пост также вышел в пустыню. Дней 20 ходил он в пусты­не Иорданской с тайным предчувствием чего-то особенного. Однажды в полдень усерд­но молился он с лицом, обращенным к восто­ку, и неожиданно увидел, что кто-то мелькнул мимо него, как привидение. Опасаясь оболь­щения, он оградил себя крестным знамением и продолжал молитву. Окончив ее, он обра­тился и увидел, что кто-то тихо идет мимо него. Нагое тело идущего сожжено солнцем, волосы короткие и белые, как снег.

Убежденный, что видит одного из святых жителей пустыни, у которого можно научиться совершенству духовному, Зосима запылал же­ланием узнать жизнь дивного пустынника. За­бывая свои лета, он побежал за явившимся. Тот усиливался уходить от старца и перебежал через пересохшее русло реки. Зосима кричал: «Кто бы ты ни был, служитель Божий, сжаль­ся над хилым стариком, желающим испросить твоих молитв и благословения. Зачем ты бе­жишь от меня, бедного грешника? Вспомни, что сам Бог, Которому ты служишь, не отвер­гает никого». На краю русла Зосима услышал ответ: «Умоляю тебя Богом, блаженный Зоси­ма, не приближайся более ко мне; если хочешь говорить со мной, брось мне плащ твой; при­крыв наготу мою, я попрошу тебя благосло­вить грешницу».

Удивленный тем, что его называет по име­ни женщина, вовсе не известная ему, Зосима понял, что его знает она по откровению. Он бросил ей дырявый плащ свой и отворотился. Тогда незнакомка, прикрытая плащом, пере­шла на его берег и упала к ногам его, прося благословения. В восторге радости и с чувст­вом уважения Зосима также поклонился и просил благословения. В этой трогательной борьбе смирения святых пустынница защища­ла свое желание тем, что она жена-грешница. Зосима указывал также на свое недостоинство. «У тебя право священное благословить меня и призвать на меня благодать, ты пресви­тер», — сказала явившаяся. «Она знает и то, что я пресвитер», — думал Зосима и еще бо­лее утвердился в мысли, что это необыкновен­ный Божий человек. «Я вижу, блаженная мать, — сказал Зосима, — что на тебе покоит­ся Дух Божий и что, умертвив себя для мира, ты возвысилась до Всемилостивого твоим бла­гочестием: не Сам ли Он открыл тебе мое имя и мой сан? Обилие благодати, живущей в те­бе, выше сана моего, который без благочес­тия — осуждение для меня. Потому умоляю тебя любовию Спасителя нашего, благослови меня и молись за грешника, нуждающегося в твоих молитвах». Пустынница по послуша­нию сказала: «Бог милосердый, хранитель душ и тел наших, да будет благословен во веки». «Аминь», — отвечал Зосима.

Они поднялись. «Зачем пришел ты к греш­нице? Нет, не ты, а Бог привел тебя, чтобы подарить мне духовное подаяние. Скажи же, св. отец, в каком состоянии находится христи­анство? Как управляется Церковь Божия?» — говорила пустынница. «По благости Иисуса Христа, Бог даровал твердый мир», — отвечал Зосима и просил рабу Божию помолиться о всем мире. Уступив этой новой настойчивой, как и прежняя, просьбе, явившаяся обрати­лась к востоку, подняла руки к небу и стала молиться так тихо, что Зосима не мог слышать слов ее. Молитва лилась к небу довольно дол­го. Зосима с изумлением видит, что молящая­ся поднялась от земли на воздух более, неже­ли на локоть. Пораженный и испуганный, ста­рец пал на землю и повторял слова: «Господи Иисусе Христе! Помилуй меня, грешного». Она окончила молитву и, подойдя к Зосиме, сказала: «Зачем, блаженный, впадаешь ты в это смущение? Я не дух, как подозреваешь ты, я — тело и кости, я грешница, но удостое­на святого крещения». Затем оградила она крестным знамением чело, глаза и грудь и ска­зала: «Да избавит нас Господь от искушений демона силой Святого Креста».

Зосима, уверенный, что видит избранную слугу Божию, бросился к ногам ее и умолял рассказать, кто она, как долго живет в пусты­не и какую ведет жизнь? Он представлял, что не праздное любопытство просит ее о том, а искреннее желание узнать для себя и других нужное для спасения души. «Я родом из Егип­та, — говорила пустынница, — мне было не более 12 лет, когда, предпочитая преступную свободу долгу питать родителей, я ушла в Александрию… Без ужаса не могу вспом­нить, какую вела я там жизнь. Почти 17 лет предавалась я ужаснейшему распутству, и не для того, чтобы получать деньги, но только для того, чтобы удовлетворять похоти; я не просила денег у любовников, лишь бы они служили мне.

Живя так, на 29 году увидала я в летний день множество людей из Египта и Ливии, ко­торые толпами направлялись к морю. Я спро­сила у кого-то: что это значит? Мне отвечали, что эти люди отплывают в Палестину — тор­жествовать в Иерусалиме праздник Воздвиже­ния Креста. Мне вздумалось отправиться с ни­ми. Я не имела ничего, чтобы заплатить за пе­реезд и прокормление, но была уверена, что преступления мои доставят мне все нужное. С наглостью бесстыдной распутницы привяза­лась я к молодым людям и с ними вошла на корабль. На пути тонула в мерзостях и то же делала в Иерусалиме.

Когда наступил праздник, пошла и я с дру­гими в церковь. Но когда дошла до дверей, не­видимая рука с силой отбросила меня от вхо­да. Все входили, и никто никому не препятст­вовал. Три и четыре раза употребляла я уси­лие войти в храм, и каждый раз невидимая рука отбрасывала меня на площадь. Полная смущения и стыда, встала я на паперти в углу и размышляла о причине необычайного об­стоятельства. Она объяснилась мне, лишь я бросила взгляд на мерзость моей жизни.

Благодать проникла в мое сердце, и я зали­лась горячими слезами, била себя в грудь без­молвно и терзалась. Рыдая и стеная, подняла я глаза и увидела, что стою перед иконой Божией Матери. Я обратилась к Ней с мольбой умилостивиться над грешницей, открыть ей вход во св. храм. Долго молилась я и с некото­рой надеждой пошла к дверям церкви. Трепет объял меня перед входом, но я взошла в цер­ковь. Я вошла и вместе с другими поклонилась Животворящему Кресту. Распростертая пред Ним, я изумлялась в трепете, что допускает Он до Себя такую преступницу.

Возвратясь к образу Пресвятой Богороди­цы, излила я благодарность за Ее милость и молила Ее горячими слезами указать мне путь покаяния. Тогда послышался мне голос издали: «Перейди Иордан, и там найдешь по­кой». Я чувствовала, что это относилось ко мне, и с горячими слезами воскликнула: «Вла­дычица, Владычица! Не покидай меня!» Тогда же решилась я следовать голосу.

При выходе кто-то подал мне три монеты со словами: «Прими, нонна!» Я купила на них три хлеба и, узнав дорогу за Иордан, от­правилась. Весь день шла я, проливая слезы, и на закате солнца достигла храма Иоанна Крестителя на Иордане. Помолясь, омыла я лицо и руки в водах священной реки и воз­вратилась в церковь, где присутствовала при богослужении. Съев половину одного из трех хлебов, заснула я на земле, а утром перепра­вилась через Иордан в челноке. Так я достиг­ла пустыни и с тех пор одна, отрешенная от людей, живу здесь в ожидании милосердия Божия, укрепляющего своею благодатью каю­щихся и искренно обращающихся».

Пустынница принесла исповедь Зосиме в грешной жизни, но ничего не сказала, как жила она в пустыне. Потому Зосима снова просил ее открыть, давно ли она в пустыне, чем питалась и что испытала?

«Прошло около сорока семи лет, — отвеча­ла она, — со времени выхода моего из Иеруса­лима в пустыню. У меня оставалось два с поло­виной хлеба, когда переправилась я через Иор­дан; понемногу съела я их и потом питалась травой. Борьба моя продолжалась 17 лет. Она была такова, что я теперь содрогаюсь. С одной стороны, невыразимо страдала я от голода и жажды. Мука усиливалась воспоминанием о вкусной пище и вине дней разврата моего. Злой дух воскрешал в мыслях со всей живо­стью распутные песни, которые я пела, и мерз­кие, похотливые картины неисчислимых пре­ступлений моих. С другой стороны, одежда, в которой вышла я, совсем распалась, и я под­вергалась влиянию всех перемен, всем жестокостям времен года: то солнце жгло раскаленны­ми лучами, то стужа охватывала меня. Тогда падала я на землю, сожженная или оледенелая, чувствовала я, что умираю, а тысячи искуше­ний нападали на меня с демонскою силою.

В этом неизъяснимо жестоком состоянии Пресвятая Богородица была пристанищем. Я горько рыдала и, ударяя себя в грудь, про­стиралась на земле и молила Владычицу не лишить меня помощи. После рыдания и моль­бы свет озарял душу и покой возвращался мо­ему сердцу. Милостивая Царица не отказала мне в своей помощи.

Вспоминая, — продолжала пустынница, от каких зол избавил меня Господь, я питаюсь пищей неистлевающей, надеждой спасения, питаюсь и покрываюсь словом Бога, содержа­щего все (Втор. 8 гл.). Не одним хлебом жи­вет человек» (Мф. 3 гл.).

Когда Зосима услышал, что пустынница произносит слова Св. Писания, он спросил ее: как знает она Св. Писание? Она улыбнулась и сказала, «что ни в мире не училась она, ни в пустыне не слышала, кто бы читал ей книги; голос Божий, живой и действенный, раздаю­щийся в сердце, один наставник мой. Но до­вольно, довольно обо мне, я исполнила твое желание».

Упав к ногам Зосимы, она просила благо­словить ее. Он со слезами произнес: «Да будет благословен Бог, совершающий чудеса! Да бу­дет Он благословен и за милость ко мне».

Пустынница встала и, удержав Зосиму, гото­вого пасть ей в ноги, сказала: «Умоляю тебя именем Спасителя не говорить обо мне никому ничего, пока я не умру. В следующем году ты не выходи из монастыря с другими в начале по­ста, да и нельзя будет выйти; в великий четвер­ток приди на берег Иордана и принеси сосуд с Телом и Кровью Христовой, дабы я удостоилась приобщиться Св. Тайн. Дай знать о. Иоанну, настоятелю, чтобы смотрел за стадом своим — в нем многое требует исправления. Но об этом скажешь после того, как приобщишь меня».

В следующем году Зосима лежал больной, когда братия в начале поста выходили в пус­тыню. Он вспомнил тогда слова пустынницы. В Великий четверток отправился он со Св. Да­рами к Иордану. Вечером видит он святую на другом берегу. Она осенила крестом воду и пошла по воде, как по суше. Она просила прочитать Символ веры и молитву Господню «Отче наш». Когда приобщилась она Тела и Крови Господа, то, подняв руки к небу, про­изнесла: «Ныне отпущаешь Ты рабу Твою, Владыко, по глаголу Твоему с миром, очи мои видели спасение души моей». Потом, обратись к старцу, сказала: «И ты, отец Зосима, сотво­ри для меня любовь, не откажись придти в следующий пост на то место, где в первый раз говорили мы с тобою». Она взяла только три зерна чечевицы и отправилась через реку, как пришла, но воде как по суше.

В следующем году Зосима пришел на то ме­сто, где в первый раз виделся с пустынницей. Здесь увидел он мертвое тело праведницы и оросил ноги ее слезами. Он начал петь псал­мы, но колебался сомнениями, где похоронить ее? Лицо усопшей обращено было к востоку, а близ головы видит он на песке слова: «Авва Зосима! Погреби здесь тело бедной Марии и, предав землю земле, молись за ту, которая от­ходит к Господу после приобщения Святой Ве­чери». Зосима похоронил тело святой в яме, выкопанной львом, явившимся к услугам пра­ведницы. Кончина равноангельной Марии по­следовала в 522 г., апреля 7 дня.

Зосима, возвратясь в киновию, пересказал о Марии все, что видел и слышал, во славу Божию.

Св. Мария Мастридия и две неизвестные по имени подвижницы

Когда стала известной история дивной Ма­рии, высокие подвиги равноангельной Марии, дивная надежда ее на Господа, оказавшаяся столько верной и сильной, воодушевила не одну деву на подвиги более или менее трудные.

Об одной подвижнице, скончавшейся при жизни св. Кирияка и, следовательно, прежде 557 г., когда почил св. Кирияк, рассказывает Кирилл в житии св. Кирияка.

Иоанн, ученик св. отца Кирияка-отшельника, пишет Кирилл, рассказывал мне следующее:

«За несколько лет перед сим шли мы с дру­гом, братом Парамоном, к отцу Кирияку. И вот вдали видим стоящего человека. Мы, подумав, что это пустынник, поспешили подойти к нему, чтобы поклониться ему. Когда приблизились к этому месту, тот исчез из глаз наших. Мы ис­пугались при мысли, не злой ли это дух. Стали на молитву, и, помолясь, осмотрелись кругом, там и здесь, и нашли пещеру. «Конечно, здесь раб Божий, — сказали мы, — он скрылся от нас сюда». Подойдя к пещере, просили мы, чтобы показался он нам и не лишил нас своих наставлений и благословения. Из пещеры ус­лышали мы ответ: «Какой хотите пользы от женщины, грешной и простой? Куда идете вы?» «Мы идем к отшельнику Кирияку, — сказали мы, — но открой нам Бога ради твое имя, твою жизнь и почему пришла ты сюда?» Она отвечала: «Идите, куда идете, а когда воз­вратитесь, скажу вам». Мы с клятвой уверяли ее, что не отойдем, пока не выслушаем о ее жизни. Поняв, что не отойдем от нее, она, не показываясь нам, рассказала о себе так: «Я на­зываюсь Мария, была чтицей псалмов при церкви Воскресения Христова, злой дух уяз­влял мною многих. Я пришла в страх: как бы не быть мне виновной в соблазне и как бы не приложить грехов к грехам моим. Молилась я усердно Богу — избавить меня он напасти. Раз, умилившись душой от страха Божия, по­шла я к Силоаму, налила сосуд водой, взяла корзину с мочеными бобами, ночью вышла из святого города и, поручив себя Богу, отошла в пустыню. Бог привел сюда, и здесь живу я уже восемнадцать лет; благодатью Божией ни вода не истратилась у меня, ни бобы в корзине не убавились. Затем прошу вас — идите теперь к отцу Кирияку и выполните свою службу; когда же будете возвращаться, посетите меня, бед­ную». Выслушав это, пошли мы к отцу Кирия­ку, рассказали ему все, что слышали от бла­женной Марии. Отец Кирияк, подивившись, сказал: «Слава тебе, Боже наш, у Тебя есть со­кровенные святые мужи и жены, тайно служа­щие Тебе. Идите, дети мои, — прибавил он, — к угоднице Божией и, что скажет вам, сохра­няйте». Возвращаясь от отца Кирияка, пришли мы к пещере блаженной Марии. «Раба Бо­жия! — говорили мы. — По твоему приказа­нию пришли мы к тебе». Но ответа не было. Войдя во вход к пещере, сотворили мы молит­ву, но ответа опять не было. Тогда вошли мы в саму пещеру и нашли рабу Божию, скончав­шуюся о Господе. От святого тела ее выходило сильное благоухание. С нами не было ничего, чем одеть ее. Поспешив в обитель, принесли мы все нужное; одев ее, похоронили ее в пеще­ре и завалили устье пещеры камнем».

О другой палестинской пустыннице расска­зывал великий подвижник Сила, подвизавший­ся в аравийской пещере, в ските Фара. «За не­сколько лет перед сим, — говорил он братиям, — жил вблизи меня отшельник, которого я очень любил. Было у нас обыкновение — посе­щать его в великие праздники, приносить ему нужное и получать благословение его. В празд­ник Пасхи взял я милоть, несколько бобов и несколько хлеба и пошел к старцу, по обычаю. По смотрению Божию, пришлось мне запутать­ся в холмах и пустырях; настал дневной зной, я стал изнемогать от жара и труда. И обратил­ся я ко Господу с крепкой молитвой. Изнемо­гая от жажды и зноя, лежал я без сил и вошел в тонкий сон. Вот подходит ко мне кто-то и го­ворит: «Будь бодр, авва, ты не заблудился, и труд твой не напрасный». Проснувшись, не ви­дал я никого, но с радостью благодарил Бога; помолился — и вот вижу между холмами сле­ды человека. Я пошел по следам, вижу много хвороста и пещеру; я стал звать: «Благослови меня, отец» — ответа не было. Подошел еще, вижу иного инока, сидящего в молчании. По­клонились мы один другому, и он сказал, что­бы я начал молитву. «Твое это дело, ты пресви­тер», — говорил он. Я отказывался, желая скрыть себя. «К чему лгать, авва-пресвитер?» — сказал он. Мы сели, и я терялся в до­гадках, жена ли это или евнух? «Ты, авва, сму­щаешься о мне, жена ли или евнух я», — ска­зал он. Я растерялся от этих слов. «Дай мне слово не говорить обо мне никому до смерти, и я скажу тебе о себе», — сказал пустынный человек. «Бог знает, — отвечал я, — как я же­лаю знать о подвигах», — и дал слово молчать. «Я дочь эпарха Константинопольского, — так говорила она, — сенатор обручил меня за сво­его сына, быв другом отцу моему. Мне никак не хотелось выходить замуж, но не говорила я о том родителям. Утешением для меня было заниматься молитвой, и я молила Господа ис­полнить тайное желание мое. Раз говорит мне отец: «Будь готова к браку, дочь моя, пришло время». «Нельзя мне решиться на то, — отве­чала я, — прежде чем исполню обет». «Ка­кой?» — сказал отец. «Обещала я поклониться святым местам», — сказала я. Он шутливо го­ворит: «Когда выйдешь замуж, тогда испол­нишь обещание свое — вместе с мужем». «Нет, — сказала я решительно, — я обещала поклониться девой — и это должно быть вы­полнено: лгать перед Богом не могу, страшно». Родитель уступил. Со мной отпущено множест­во слуг, служанок, 3000 золотых. На корабле прибыли мы в святой город. Поклонившись святым местам, отправилась я посетить египет­ских отцов. Близ великой Лавры Египетской видела я трех великих старцев, один из них особенно показался мне ангелом. По возвраще­нии в святой город надлежало возвратиться в Константинополь. Я приготовила два письма, одно к родителям, другое к младшему брату, который был со мной. В последнем написала я, что не могу я быть в супружестве и посвящаю жизнь свою Господу. Когда выезжали мы уже из города, я сказала брату, что нужно мне по­бывать в Гефсимании. Оставив письма в одеж­де моей, с одной служанкой отправилась я в Гефсиманию. Потом, оставив ее здесь, одна по­спешила к великому старцу своему. Со слезами просила я его облечь меня в монашенство и дать мне книги, какие у него видела. Он испол­нил просьбу мою. Пробыв у него день, сказала я ему: «Теперь благослови меня идти, куда Гос­подь повелит». Со слезами помолившись обо мне, дал он мне свои книги и отпустил с ми­ром. Возложив надежды мои на Господа, при­шла я в эту пустыню и вот живу в ней уже 28 лет; ты первый, кого я вижу здесь». Когда окончила она рассказ свой, я просил ее поку­шать со мною пищи, какая была со мной. — «Тебе нужно подкрепиться пищей, ты устал, а у меня есть другая пища», — сказала она. Изумительно для меня было то, что, столько лет прожив в пустыне, она не потеряла своей красоты. В пещере ее я не чувствовал жажды, но думал: что-то будет после? Она, отвечая на мысль мою, сказала: «Будь покоен, авва, жаж­да не будет томить тебя, пока не дойдешь до кельи твоей». Прощаясь с ней, просил я ее: «Дозволь мне приходить к тебе для советов». Отправившись в путь, я точно не чувствовал жажды. Спустя некоторое время пошел я к ней, но уже не нашел ее в пещере. За все слава Господу».

О третьей отшельнице, подвизавшейся в той же Иорданской пустыне, где жила равноангельная Мария, читаем рассказ у Иоанна Мосха.

«Пришли мы, — говорит Мосх, — к авве Иоанну-отшельнику, по прозванию Огненно­му. Он рассказывал нам, что сам слышал от аввы Иоанна Моавитского. В святом городе (Иерусалиме) была дева, посвятившая себя Богу, весьма благочестивая и усердная (по Прологу, именем Мастридия). Диавол, поза­видовав деве, зажег в одном молодом человеке сатанинскую любовь к ней. Великая дева, по­няв хитрости диавола и видя опасное положе­ние молодого человека, положила в корзину немного размоченных бобов и удалилась в пус­тыню, дабы через то самое как молодого чело­века избавить от искушения, так и себе самой найти в пустыне безопасность. Прошло немало времени после того. Дабы высокий подвиг ее не остался в неизвестности, по усмотрению Бо­жию, увидал ее один отшельник Иорданской пустыни. «Мать! Как ты зашла сюда?» -спросил он ее. Она, желая закрыть свое от­шельничество, отвечает отшельнику: «Прости меня, я сбилась с пути, сделай милость, ради Бога, отец, укажи мне дорогу». Отшельник, будучи извещен о ней свыше, говорит ей: «Мать! Будь надежна, ты не сбилась с пути; другая дорога не нужна тебе; скажи же откро­венно, как ты зашла сюда?» Тогда дева отве­чала: «Прости меня, авва! Один молодой чело­век соблазнялся мною. Признав за лучшее быть здесь, нежели служить соблазном, удали­лась я в пустыню». Старец продолжал: «Давно ли ты здесь?» Она отвечала: «По благодати Христовой семнадцать лет». «Чем же ты пита­ешься?» — спросил старец. Она, вынув кор­зинку с лежавшими в ней бобами, сказала от­шельнику: «Вот эта корзинка, которую ты ви­дишь, отправилась со мной из города с этой пищей, но Бог явил надо мной такую милость, что с тех пор доселе питаюсь тем же и пища не убывает. Не забудь, отец, и того, что так при­крыл меня Бог своей милостью, что 17 лет ни­кто не видел меня, кроме тебя одного, хотя ви­дела я других». Услышав это, отшельник прославил Бога».

Кончина св. Мастридии последовала не позднее 580 года.

Вот и еще тайная, чудная подвижница па­лестинская того же времени.

«На расстоянии около 20 тысяч шагов (40 верст) от Иерусалима, — говорит блаж. Иоанн Мосх, — есть монастырь, так называе­мый Сапсас. Из этого монастыря двое отцов ходили поклониться на гору Синай. Возвра­тись в монастырь, они рассказывали нам сле­дующее. «Поклонившись на святой горе и воз­вращаясь обратно (так случилось с нами), мы заплутали в пустыне и долго носились по ней, как по морю. В один день, увидев вдали ма­ленькую пещерку, пошли мы к ней. Приближаясь к пещере, увидели небольшой источник, около него несколько травы и след человече­ский; верно, сказали мы себе, здесь живет раб Божий. Входя в пещеру, мы никого не вида­ли, только слышали, что кто-то плачет. Осмот­рев тщательно, мы нашли что-то вроде яслей, и в них кто-то лежит. Подойдя к рабу Божию, мы просили его сказать нам что-нибудь. Но как он ничего не отвечал, мы взяли его. Тело его еще было тепло, но душа отошла ко Госпо­ду. Тут узнали мы, что в то самое время, как входили мы в пещеру, раб Божий скончался. Взяв тело его из того места, в котором лежал, вырыли могилу в той же пещере; один из нас скинул мантию, в которой был, и мы стали за­вертывать в нее тело; тогда нашли, что это была жена, прославили Бога и, совершив над ней правило, похоронили».

Кончина последовала, вероятно, в 596 г.

Дабы примеры ревностных подвижниц были более сильны для нас, повторим для себя следующие наставления Св. Писания: «Те, ко­торые Христовы, распяли плоть со страстями и похотями (Гал. 6, 24). Носите бремена друг друга и таким образом исполняйте закон Хри­стов (Гал. 6, 2). Да приступаем с дерзновением к престолу благодати, чтобы получить милость и обрести благодать для благовременной помо­щи (Евр. 4, 16)».

IV. СИРСКИЕ ПОДВИЖНИЦЫ

Свв. Платонида, Вриенна, Феврония, Иерия и Фомаида

Во второй Сирии, иначе — в Месопотамии, отшельническая жизнь явилась рано. В горах, соседних с Низибиею, называемых Синьджар (у греков Сигорон), пещеры служили жили­щами для отшельников и отшельниц. К числу подвижников принадлежал св. Иаков, епископ Низибийский (314-350 гг.), известный как подвигами отшельничества, так и великим да­ром учения. Он уже писал наставления «Ча­дам обета» и «О девстве». Древнейший из му­жеских монастырей Низибии находился под управлением пр. Маркела в 300 г. В то же вре­мя тут же была община 50 девственниц.

Основательницей низибийской общины дев была диаконисса Платонида, и она-же была для нее примером богоугодной жизни. Церков­ная надпись говорит о ней:

«Платонида, носимая в широте небесной,

Добротами просияла по широте земной».

Платонида прославилась обителью своей. Устав ее был особенный и замечательный. Сестры принимали пищу раз в день. В пятницу они не должны были заниматься рукоделием, а с утра до вечера не выходили из дома молитвы; после молитв и пения читалось и объяснялось Св. Писание. В Сирской церкви долго и после того сохранялась любовь к разумению Св. Пи­сания. Известно, как много св. Ефрем Сирский занимался объяснением Св. Писания. Он же усилил в общинах дев пение св. песней. Так ус­тавила св. Платонида и для своей общины.

По правилам ее образовались высокие под­вижницы Вриенна, Фомаида, Иерия. Самый же великолепный цветок в этом саду Божием была св. дева Феврония.

Феврония с детства жила в блаженной об­щине. Она на третьем году жизни отдана была тетке своей блаж. Вриенне, и та надзирала за ней со всей нежной любовью. Красота Февронии была поразительная еще в детском возрас­те. Вриенна принимала все меры для сохране­ния цветка своего. Едва девочка достигла воз­раста, допускавшего воздержание, ей приказа­но было принимать пищу через день. Входя в благочестивые мысли тетки своей и замечая, что здоровье нисколько не страдает от поста, Феврония скоро стала употреблять самое ма­лое количество хлеба и воды. К этому она при­соединила жизнь самую тесную: спала на уз­кой и короткой доске; если тревожили ночью мечты, вставала и читала Св. Писание или ста­новилась на молитву.

Когда по смерти Платониды Вриенна стала настоятельницей общины, Февронии приказа­но было читать по пятницам Св. Писание. По­скольку же из города собиралось много посе­тительниц слушать слово Божие, то Феврония читала за занавесою, чтобы скрыть свою кра­соту даже и от особ своего пола. Чтение обык­новенно сопровождалось кратким объяснени­ем, и Феврония так ясно и отчетливо говорила о смысле того или другого отделения Писания, что в целом городе стали говорить об уме толковницы. К этим случаям присоединились по­хвалы сестер добродетелям и красоте Февро­нии. От того любопытство городских житель­ниц было раздражено, и они спешили слушать Февронию.

Особенно сильно заинтересована была Февронией Иерия, вдова сенатора, лишившаяся мужа на восьмом месяце замужества. Она была еще язычница, но искала истину и доб­ро. Рассказы о Февронии воспламенили ее же­ланием познакомиться с редкой девушкой. Она явилась в обитель. Вриенна встретила ее с почестью, приличной ее сану; но она броси­лась к ногам ее и со слезами просила дозво­лить ей, язычнице, видеться и поговорить с Февронией; при этом, объяснила она, что родные вынуждают ее избрать другого супру­га, потому имеет она душевную нужду в совете искренно доброй души. Вриенна отвечала, что племянница ее не может видеться ни с кем — таково правило жизни ее! «Я приняла ее, — говорила настоятельница, — от родителей на третьем году ее жизни, теперь ей 18 лет, и по редкой красоте ее она доселе не показывалась никому из светских людей». Иерия со слезами уверяла в чистоте своих намерений. На слез­ную настойчивую просьбу ее Вриенна согласи­лась, но предложено условие: Иерия снимет свой богатый светский убор и явится в одежде послушницы, так как Феврония никогда не видела светских нарядов. Иерия с радостью приняла условие. Они вошли к девственнице. Феврония, приняв Иерию за странницу-от­шельницу, пала к ее ногам и обняла ее как сестру о Христе. После краткого разговора Фев­рония начала читать, и Иерия с такой жаждой слушала поучения, что вся ночь прошла в свя­том упражнении. На следующее утро настоя­тельнице стоило большого труда убедить Ие­рию расстаться с Февронией. Нежно обняв свою юную наставницу, Иерия возвратилась к себе. Сообщив родным о небесных поучени­ях, слышанных ею, она упрашивала их поки­нуть язычество и принять христианскую веру. Сама она тогда же приняла христианство и стала самой искренней исповедницей Хри­стовой. И родители ее по ее убеждению также были крещены, со всеми домашними их.

Между тем Феврония расспрашивала у Фомаиды, занимающей второе место после Вриенны, кто была посетительница, которая так горячо плакала при объяснении Св. Писания? Фомаида призналась, что это сенатора Иерия. Феврония с изумлением заметила, что напрас­но не предварили ее о том — в незнании гово­рила она так доверчиво, как говорят только с сестрой о Христе. Фомаида сказала, что по­сетительница желала того сама и что ей нельзя было отказать по ее значению в обществе.

Иерия часто бывала в общине, и когда Феврония была опасно больна, она прислужи­вала ей со всем усердием любви, не отходила от нее до ее выздоровления.

В таком состоянии была эта святая община, когда имп. Диоклетиан послал (в 310 г.) в про­винцию второй Сирии Лизимаха, сына знаме­нитого Анфима, и Селения, брата Анфима, для преследования христиан. Селений был че­ловек в высшей степени жестокий и ненавидя­щий христиан столько же, как и сам импера­тор. Лизимах был совсем другой человек. Мать его, христианка, на смертном одре заве­щала ему со всей настойчивостью покрови­тельствовать христианам. Диоклетиан, очень уважавший Анфима, не хотел по уважению к отцу лишить сына его почетного места, но вместе, подозревая его в благосклонности к христианам, дал место в виде испытания; Селений был назначен более в руководителя, чем в товарища Лизимаху. С ними послан был еще граф Примус, также родственник их.

Город скоро узнал об ожидавших его ужа­сах. Низибийцы услышали о жестокостях, со­вершенных Селением в Месопотамии и Сирии пальмирской; там Селений истреблял огнем и мечом столько христиан, сколько попадалось в его руки, оставшихся от пламени и железа предавал на растерзание диким зверям. Лизи­мах терзался от этих жестокостей. Он не раз говорил наедине Примусу: «Тебе известно, что мать моя была христианка и сильно склоняла к своей вере; я удержался лишь из боязни прогневать императора и отца, но на смертном одре я дал слово не предавать смерти ни одно­го христианина и обращаться с ними друже­любно. Но что делает дядя с христианами, по­падающимися в его руки? Умоляю тебя — не предавай их ему, а, сколько можешь, помогай тому, чтобы спасались они бегством». Примус склонился на сторону добрых чувств, сдержи­вал преследование и давал знать христианским общинам, чтобы бежали, кто куда может.

Мучители приближались к Низибии. При вести об их близости пресвитеры, отшельники, сам епископ скрылись, где кто мог. Инокини монастыря Вриенны хотели последовать при­меру их и просили ее дозволения. «Враг дале­ко, — говорила Вриенна, — вы еще не видели его, и уже хотите бежать. Борьба не началась, а вы уже падаете духом. Бедные дети мои! Будьте тверды. Останемся здесь, примем смерть из любви к Тому, Кто за нас пострадал и умер».

Увещание матери на первый раз подейство­вало на сестер общины, но потом одна из сес­тер сильно смутила их и они трепетали грубых воинов. Настоятельница дозволила им скрыть­ся. Они уговаривали Февронию бежать вместе с ними, но св. девственница лежала больной и предала себя воле Божией.

Настоятельница, оставшись с Февронией и Фомаидой, молила Господа с воплем и сле­зами о защите. Фомаида успокаивала ее наде­ждами на Господа, Который, если не найдет нужным избавить от смерти, подаст силы и крепость пострадать для славы имени Его и для вечного блаженства. Вриенна несколько успокоилась. Но, смотря на больную племян­ницу, она опять заскорбела. Феврония спра­шивала, о чем скорбит та? «О тебе тоска ее, — сказала Фомаида, — смотря на молодость и представляя жестокость мучителей, наша мать не может не содрогаться». «Прошу вас, — отвечала Феврония, — молиться за меня, грешную, дабы Бог обратил милостивый взор Свой на меня; уповаю, что Он не откажет в помощи Своей при ваших молитвах».

Вриенна и Фомаида со всей нежностью уго­варивали ее приготовиться к твердой борьбе. Они указывали ей, что их схватят враги и пре­дадут смерти, а ее красота и молодость заста­вят предлагать ей разные обольщения — и бо­гатство, и молодого жениха, и жизнь роскош­ную, лишь бы она отреклась от Христа Госпо­да. Но пусть помнит Феврония, что девство — дорогой дар Господу, обет — сохранять девст­во — страшно нарушать, а отрекаться от Хри­ста — еще страшнее. «Ты всегда была покор­ной дочерью моей, — говорила Вриенна, — ты знаешь, что взяла я тебя с рук кормилицы и, нежно воспитав, берегла чистоту души тво­ей!.. Утешь же старость мою верностью Госпо­ду. Помни, как весело страдали другие за Гос­пода. Ливии отсекли голову, а другую сестру нашу Леонию сожгли; Евтропия на 12 году за­мучена вместе с матерью. Ты сама восхища­лась тем, что Евтропия, тогда как решили пронзить ее стрелами, могла убежать, но пред­почла страдать за Христа».

Феврония благодарила за наставления, внушавшие ей мужество. «Господу Иисусу посвятила я девство мое, — сказала она, — ему отдам и жизнь мою». Ночь прошла в трога­тельных беседах.

С восходом солнца город был взволнован. Многие христиане были схвачены и отведены в темницу. Язычники донесли Селению об об­щине Вриенны. Воины выломали двери, схва­тили настоятельницу и подняли меч над ее го­ловой; Феврония бросилась к их ногам и умо­ляла сперва умертвить ее, чтобы не видать смерти матери-воспитательницы. Прибыл граф Примус и велел воинам удалиться. Узнав, что отшельницы скрылись, советовал и остальным бежать. Примус, возвратясь из обители, ска­зал Лизимаху, что в обители остались только две старухи и одна девушка. «Клянусь бога­ми, — прибавил он, — девушка — такая кра­савица, что если бы не была бедна, лучшей не­весты не видать тебе во всю жизнь». Лизимах напомнил, что, по наставлению матери, не мо­жет он деву обета отнимать для себя у ее Гос­пода. Он умолял графа спасти жизнь трех дев.

Воин слышал разговор друзей и передал Селению. Селений тотчас послал захватить в обители Февроиию и объявить в городе, что завтра Феврония будет судима.

Воины надели на шею Февронии железное кольцо, сковали ее оковами и повели из обите­ли. Вриенна и Фомаида упрашивали взять и их, но те отвечали, что приказано предста­вить в суд одну Февронию. Со слезами еще раз Вриенна упрашивала Февронию быть твердой для Господа.

Все в городе скорбели о том, что схватили дорогую для них наставницу. Особенно же Иерия громко рыдала. Она с большой свитой отправилась в судебную палату, а на дороге узнала Фомаиду и в мирской одежде с ней пришла на место. Явились Селений и Лизи­мах. Феврония введена со связанными за спи­ной руками и с железным ошейником. По же­ланию Селения Лизимах стал делать допросы.

«Свободная ли ты или раба?» — был пер­вый вопрос. «Раба», — отвечала святая. — «Чья же раба?» — «Раба Господа моего Иису­са Христа». — «Твое имя?» — «Я христианка, и зовут меня Февронией», — отвечала святая.

Селений сказал св. деве: «Клянусь богами, Феврония, что я не должен бы быть снисходи­тельным к тебе. Но твоя красота и скромность берут верх над моим гневом. Слушай же, дочь моя: Боги свидетели, что брат мой Анфим и я избрали для Лизимаха невесту богатую и знатную, но я готов соединить твою руку с рукой Лизимаха. Посмотри на него: он мо­лод, красив, знатен, богат; все состояние мое будет твоим приданым — детей у меня нет. Император прольет милости на Лизимаха. Ты будешь самой счастливой женой. Но знай и то, что если не примешь предложения моего, кля­нусь всеми же богами, то не проживешь долее трех часов. Выбирай».

«Жених мой, — отвечала Феврония, — бессмертен. На Него не променяю никого. Ни­какие лестные обещания и никакие угрозы не переменят моего решения. Не нужно вам и тратить слов».

Не ожидавший такого твердого ответа, гор­дый Селений приказал сорвать с Февронии одежды и набросить лохмотья. Сквозь дыря­вую ветошь была видна нагота Февронии. Се­лений с хохотом сказал: «Не стыдно ли быть в таком виде перед нами?».

«Если ты к этому оскорблению, — отвечала Феврония, — присоединишь пытки железом и огнем, я готова и на них. Он, Господь мой, столько страдал за меня. Мне ли не терпеть за Него?».

«Бесстыдная девушка! — закричал Селе­ний. — Ты, гордясь красотой своей, велича­ешься тем, что выставлена эта красота напоказ всем».

«Нет,— отвечала Феврония твердо, — нет, доселе ни одному мужчине не дозволяла я ви­деть лица моего; теперь же решаюсь терпеть и пытки — только для Господа моего».

«Хорошо! — закричал рассвирепевший Се­лений. — Пусть узнает пытки!»

Он приказал привязать ее между четырьмя столбами и разложил тут же огонь, и в то же время, как будет жечь ее огонь, осыпать ее градом ударов. Это выполняли с такой звер­ской жестокостью, что кровь полилась ручья­ми и тело падало клочками. Многие из зрите­лей падали без чувств, другие громко требова­ли прекратить зверство. Но Селений был бес­человечен. Уже тогда, как сказали, что Февро­ния умерла, приказал он остановить мучение.

Фомаида лежала без чувств, Иерия громко кричала: «Феврония — наставница моя! Тебя отнимают у меня, и Фомаиды лишаюсь я».

Страдалица приведена была в чувство водой. Судья сурово сказал: «Удачен был твой пер­вый бой, Феврония? Как находишь ты его?» — «Ты можешь сам судить, — отвечала Феврония, — жестокость твоя победила ли мою слабость?»

«Повесить ее, — сказал мучитель, — драть бока ее железными когтями и жечь до костей». Палачи принялись за работу. Тело лилось вме­сте с кровью, огонь проникал до внутренно­стей. Святая сперва говорила: «Спаситель мой! Не покинь меня в страшный час». Потом страдала молча.

Многие из присутствовавших поспешили выйти из судебной палаты. Другие говорили страшному судье, чтобы приказал, по крайней мере, отнять огонь. Селений согласился и по­том стал допрашивать мученицу. Феврония не в состоянии была отвечать. Судья велел за дерзость отрезать язык. Но судью остановили. Селений приказал вырвать зубы, и это исполнили.

«Поклонишься ли ты богам?» — кричал Селений. Он велел отрезать груди ее. Святая молилась: «Господи, ты видишь, как страдаю, прими душу мою к Себе».

Когда отвязали ее от столба, она не могла держаться на ногах и упала.

Старица Вриенна оставалась в обители для молитвы; ей дали знать, как тверда питомица ее, и она благодарила Господа.

«Она умерла», — сказал граф Лизимаху, когда Феврония лежала без чувств на земле. «Нет, — отвечал тот, — она еще будет бороться за веру, для спасения других, ты увидишь. Такова христианская твердость!»

Иерия, личность, много значившая в граж­данском быту, сказала Селению, что жесто­кость его оскорбляет человечество и граждан­ское приличие. Селений, побледнев от гнева, велел представить ее к допросу. «Не отринь и меня, Бог Февронии, наставницы моей! Со­едини меня с нею», — сказала благая Иерия и спешила подойти к судье. Тиран начал было допрашивать Иерию. Но ему сказали, что му­чение аристократки слишком опасно, народ и без того взволнован. Оставив Иерию в по­кое, он велел отсечь Февронии руки и ноги. Исполнили и это.

«Довольно, — сказал Лизимах Селению, — пойдем обедать». «Нет, пока не увижу послед­него вздоха ее, не уйду», — говорил Селений и велел отрубить Февронии голову.

Придя к обеду, Селений в ярости бешенства размозжил себе голову о столб. Лизимах, узнав о страшной смерти дяди, просил Примуса уст­роить почетное погребение страдалицы Февро­нии. Останки мученицы собраны и погребены были в обители с почестями. Примус и Лизи­мах приняли христианство. В честь страдалицы начали строить храм в Низибии, и он освящен был на шестом году после ее кончины.

Если славной смертью св. Февронии произ­ведено было сильное действие на сторонних людей и на граждан Низибии, то понятно, как много значила эта смерть для сподвижниц — сестер ее. В лучших из них, каковыми оказа­лись и во время страшного испытания — бла­женная Вриенна, Иерия и Фомаида, смерть Февронии усилила ревность к подвигам благо­честия и одушевила надежды на сильную бла­годать Божию. Блаженная старица Вриенна окончила подвижническую жизнь свою спустя два года после освящения храма в честь муче­ницы — питомицы ее (в 318 г.). После нее ос­талась настоятельницей обители блаженная Фомаида. Пламенная Иерия почила при гробе Февронии. В 322 г. окончила подвиги свои св. Фомаида.

Св. Публия

Антиохия — в начале христианства — сто­лица Востока, с 500.000 жителей. Нигде язы­чество не являлось в такой полноте безобразия своего, как в Антиохии. Здесь был сброд ма­гов, мимов, жрецов, город плясок, вакхана­лий, оргий исступленных, разврата наглого, роскоши бешеной. Когда явилось тут христи­анство, чудная перемена произошла в роскош­ной столице Востока. При св. Златоусте в Ан­тиохии и ее окрестностях были уже целые сон­мы чистых дев. Вот что говорит он в одной бе­седе антиохиянам: «Девы, еще не достигшие двадцатилетнего возраста, проводившие все время в своих покоях, воспитанные в неге, по­чивавшие на мягком ложе, пропитанные бла­говониями и дорогими мазями, нежные по природе и еще более изнеженные от усердных ухаживаний, не знавшие в продолжение цело­го дня другого занятия, как только украшать свою наружность, носить на себе золотые убо­ры и предаваться сластолюбию, не делавшие ничего даже для себя, но имевшие множество служанок, носившие одежды более нежные, чем самое их тело, употреблявшие тонкие и мягкие покрывала, постоянно наслаждав­шиеся запахом роз и подобных благовоний, — эти девы, быв внезапно объяты огнем Христо­вым, бросили всю эту роскошь и пышность; забыв о своей нежности, о своем возрасте, рас­стались со всеми удовольствиями и, подобно храбрым борцам, вступили на поприще подви­гов. По-видимому, говорю я невероятное, од­нако ж верное. Я слышал, что эти столь неж­ные девы достигли такой строгости в жизни, что надевали на свои нагие тела самые грубые власяницы; ноги их оставались босыми, и ло­жем их были тростниковые прутья, большую часть ночи проводили они без сна. Трапеза у них бывает только вечером, трапеза, на кото­рой нет ни трав, ни хлеба, а только бобы, го­рох, елей и смоквы. Постоянно заняты они прядением шерсти и другими, более трудны­ми, рукоделиями, чем какими занимались у них служанки. Они взяли на себя труд ле­чить больных, носить одры их, умывать ноги им. Многие из них занимаются и приготовле­нием пищи. Такую имеет силу огонь Христов!»

При Златоусте в Антиохии явились даже и порицатели девства, точно такие же, каковы они и ныне. Нового не придумали новые умни­ки, а повторяют старое, изношенное. Для них св. Златоуст писал в Антиохии обширное сочи­нение о девстве. Дав понятие об истинных де­вах, показав и то, что между еретиками не мо­жет быть истинных дев, как не было их между язычниками, он пишет: «Скажет кто-нибудь: если лучше не касаться жены, то к чему же введен в мире брак? Что помешает быть истреблену людскому роду, если на место умерших не будет рождающихся? Род наш держится не си­лой брака, а силою Господа, сказавшего: раститеся и множитеся… Без воли Божией брак не умножит людей и девство не уменьшит… Не девство грозит гибелью людскому роду, а гро­зят беззаконные сожития. Это показано в быст­ром истреблении всех животных при Ное. Если бы сыны Божий воспротивились гнусной по­хотливости и не смотрели преступными очами на дщерей человеческих, погибель не пришла бы… Когда мир весь наполнился людьми, оста­ется одна причина брака — предотвращение нечестивой похотливости». Выставив те неудоб­ства, какие влечет за собой второй брак, и по­казав, что всякий брак есть неотвратимое раб­ство, картинно изображает, как легче деве, чем замужней, достигать Царства Небесного, и ре­шает кое-какие недоумения.

Христовым огнем, о котором говорил Зла­тоуст, горела душа благородной антиохиянки св. Публии.

Дочь благородных родителей, по их жела­нию выдана была замуж за благородного антиохийца; но с мужем жила недолго — он скоро умер. Благословенным плодом честного брака был сын Иоанн. Мать воспитала его, как ис­кренняя христианка. Оттого вышло, что Ио­анн «немало времени начальствовал над пре­свитерами антиохийскими и, быв много раз из­бираем на апостольскую кафедру, всегда укло­нялся от начальствования». Блаженная Пуб­лия, со времени вдовства своего, вела жизнь строгую, в посте и молитве. При такой жизни, почтенная священным саном диакониссы, она собрала себе дев и вдов, решившихся, подобно ей, жить для Господа; с ними проводила она жизнь точно так, как писал св. Златоуст, сняв­ший свою картину дев и с общины благород­ной Публии; с ними постоянно славила она Творца и Спасителя Бога. Так прожила она подвижнически несколько лет. На престол им­перии взошел Юлиан и открыто стал на сторо­ну язычества. Гордый умом своим, он старался дать языческому богослужению великолепие и возможно лучший смысл, на словах выстав­лял из себя защитника всякой истины и чело­вечности, а на деле нагло осмеивал святую веру, дозволял гнать и сам гнал христиан. Он прибыл в Антиохию и здесь поступал как фа­натик язычества; велел выбросить мощи св. Вавилы из храма, «обещал стереть с лица зем­ли всю породу галилеян» — так называл он христиан, и велел не иначе называть их. Раз он должен был проходить мимо молитвенного дома Публии. Подвижницы пели утренние хвалы Богу. Когда отступник шел мимо обите­ли дев, подвижницы громче обыкновенного за­пели все вместе, считая гонителя достойным презрения и осмеяния. Идоли язык сребро и злато, дела рук человеческих, — возглаша­ли они с Давидом и, его словами изобразив бесчувственность их, с его негодованием пели: — подобии им да будут творящие я и вси надеющиеся нанъ. Слыша это, нечестивец вспыхнул и с гневом запретил петь псалмы, когда он будет проходить мимо. Тот, кто сер­дится на правду, выказывает только свою сла­бость и вызывает против себя новую смелость правды. Когда Юлиан снова проходил мимо обители, св. Публия велела петь: да воскрес­нет Бог и расточатся врази его (Пс. 67, 2). Юлиан в бешенстве приказал привести к себе начальницу хора. Перед ним предстала стари­ца, достойная всякого почтения и по летам своим и пользовавшаяся общим уважением в Антиохии за высокие добродетели свои. И, однако, он приказал одному из слуг бить по щекам проповедницу правды, и тот обагрил свои руки кровью ее. Бестрепетная диаконисса говорила Юлиану, что жалеет о больной душе его, но считает истину Божию выше всего. С хвалой Богу на устах возвратилась она в свою обитель. Считая Юлиана за одержимо­го злым духом, как одержим был Саул, она продолжала петь для него священные песни, с теми мыслями, что авось-либо и отступник придет в себя. Недолго после того длилась жизнь ее, она с миром предала дух свой Госпо­ду, а Юлиан погиб на войне.

Блаж. Пансемния и Пелагия

В то же время, как подвизалась блаженная Публия, в Антиохии жил в язычестве сын языч­ников. Придя в возраст, он женился, но жена его на третьем году супружества умерла. После смерти ее он принял крещение с именем Феофа­на и, построив себе за городом весьма тесную келлию, проводил жизнь евангельского самоот­вержения. Совершая сам строгую подвижниче­скую жизнь, он ревностно учил путям спасения приходивших к нему, особенно же внушат он проводить жизнь чистую, целомудренную.

В таком городе, какова роскошная столица Востока, еще не расставшаяся с грехами гряз­ного язычества, ревность преподобного к чис­той жизни оскорблялась многим. Вот слышит он, что в городе женщина, которую называли Пансемниею, живет распутно и увлекает мно­гих в жизнь грязную. Он положил возвратить ее на путь добра. Ап. Иаков учит: обративший грешника от пути его спасет душу от смер­ти и покроет множество грехов (своих) (Иак. 5, 20). Подвиг прекрасный, высокий, но труд­ный для выполнения. Подвижник Феофан не доверял себе в успехе, так как знал, что дур­ные страсти и дух злобы недешево продают по­беду над ними, не доверял себе и по сознанию своей немощи; он видел, что ему придется из тихого уединения вступить в шумное общество людей легких, рассеянных, где считают заба­вой завлечь другого в грехи нечистые. Понимая всю опасность предприятия, Феофан долго и горячо молился Господу, чтобы Он или послал ему Свою помощь для выполнения намерения его, или удержал его при самом начале дела.

Покинув свою келью, приходит он к отцу и, сказав, что хочет жениться, выпросил у него нарядное платье и 10 фунтов золота. Язычник отец, очень богатый, охотно дал все. Одевшись щеголем, Феофан является к Пансемнии, как один из стольких умных поклонников ее пре­лестей. Феофан спрашивает ее: давно ли она так живет, как живет? — «Двенадцать лет, — отвечает она с бесстыдством женщин ее сор­та, — из всех мужчин, которых видала, ни од­ного не любила так, как готова полюбить его». — «Прекрасно, — сказал он, — но если я с тобой сближусь, то хочу, чтобы сближение наше было честное, а не было распутством». Он показал ей и деньги, которыми готов ку­пить супружескую верность ее. Пансемния, во­все не ожидавшая такого счастья для себя, с восторгом объявила, что она на все согласна.

Получив слово клятвы, Феофан оставил ее и занялся построением кельи вблизи своей ке­льи. Окончив работу, он опять явился к Пан­семнии и объявил, что первое условие его то, что она должна принять христианство. Сперва она очень противилась, но, когда увидела, что намерение его непоколебимо, согласилась при­нять крещение. В течение семидневного приго­товления к крещению открыли ей начальные основания святой веры и особенно объяснили, как правда Божия не терпит греха и разврата и как любовь Божия щедра к кающимся; блаж. Феофан языком живой веры изобразил ей картины вечности, готовой для кающихся и нераскаянных грешников, и вместе молился за нее со смирением и любовью. Когда совер­шилось над ней крещение, благодать Божия зажгла в душе грешницы горячую любовь к Господу. Пансемния приняла на себя самые строгие подвиги покаяния. Она отпустила всех своих невольников, раздала на богоугодные дела все, что нажила распутством, и заперлась в келлии, построенной для нее. Твердая и не­преклонная борьба ее с собой скоро изменила всю душу ее. К славе благодати Христовой, открылся в Пансемнии дар творить чудеса, она исцеляла бесноватых. Спустя 22 месяца после крещения переселилась она ко Господу в один день со святым наставником своим, преподобным Феофаном.

Более поражающий пример обширным дей­ствием своим выставлял св. Иоанн милости­вый, архиепископ Александрийский, — при­мер, бывший в той же Сирии, где подвизались Пансемния и Феофан.

«Один отшельник, — говорил он, — шел в Тире по улице. И вот распутная женщина ос­танавливает его криком своим: «Отец мой! Спаси меня, как Иисус Христос спас блудни­цу». Отшельник, вовсе не думая о том, что по­думают, что станут говорить о нем люди, взял ее за руку и пошел с ней в близкий монастырь за город. Видевшие это стали говорить, что он покидает монашество, чтобы жениться на этой женщине. На беду добрым судьям, идя с жен­щиной в монастырь, отшельник увидал бро­шенное на дороге дитя, и женщина взяла к се­бе это дитя из сострадания на воспитание, так что намерение поступить в монастырь осталось до времени неисполненным. Злоязычники не упустили прекрасного для них случая, пусти­ли в ход молву, что дитя прижито от монаха. «Чего же больше? — говорили другие. — Дитя так похоже лицом на монаха, как сын на отца!» Горько было слушать это невинному от­шельнику, но он терпел и терпел. Бывшая Порфирия стала уже доброй монахиней Пела­гией. Отшельник лежал больным, и Бог от­крыл ему, что близка кончина его. Душе под­вижника тяжело было и то, что люди так лег­ко грешат к беде своей, так несправедливо су­дят о других. Он просит Пелагию, чтобы она пришла в Тир с ребенком, которому уже было семь лет. В Тире, когда лежал он больным, к нему собралось много посетителей, человек до ста. Он просит, чтобы принесли горячих углей, и, когда принесены они были, он ссы­пал их на свою одежду. «Видите, друзья мои, огонь не сжег одежды моей по благодати Бо­жией; так точно Бог сохранил тело мое во всю жизнь от огня похоти, и я не имел плотского сношения ни с одной женщиной». Сказав это, отшельник предал Господу дух свой. Тогда ум­ные судьи чужой совести нехотя сознались, что они были глупы и что у Господа есть тай­ные рабы Его, до которых если касается дерз­кий язык, жестоко обжигается. Тогда и при­мер Пелагии, оказавшейся искренней подвиж­ницей, а не осмеиваемою грешницей, сильно подействовал на многих: подобные ей реши­лись омыть грешную жизнь свою теплым по­каянием, оставили мир и вступили в мона­стырь. Так Пелагия (| окт. 502 г.) не только сама спаслась, но и обратила к Господу приме­ром своим очень многих». Близок Господь ко всем призывающим Его, ко всем призываю­щим Его во истине. Желание боящихся Его Он исполняет и молитву их слышит и спаса­ет их (Пс. 144, 18). Если бы кто согрешил, то мы имеем ходатая пред Отцем, Иисуса Христа, Праведника. Он есть умилостивле­ние за грехи наши и не только за наши, но и за грехи всего мира (1 Ин. 2, 1-2).

Блаж. Яздундокта (Снандулия)

В Персидской стране, состоявшей в округе Антиохийского патриаршества, христианская вера в IV в. при Сапоре подвергалась жестоко­му и продолжительному гонению. Св. архи­епископ страны Симеон установил: «Дабы об­щественные молитвы воспевались на два лика, как в Антиохии установил св. Игнатий, уче­ник св. Иоанна Евангелиста, и клирики долж­ны петь псалмы не по книге, а по памяти». Это особенно должно было исполняться и испол­нялось в обителях дев, которые в Персии на­зывались «сестрами союза». Но гонение Сапора прежде всего пало на великого святителя, и он скончался мученически. Как в других местах, так и в Персии, девственницы были пламенными ученицами Господа Иисуса, и по­тому они были в числе первых между страдав­шими за имя Христово. Так св. Фарба, сестра священномученика Симеона, в 341 г. постра­дала вместе с сетрой-вдовой и ее служанкой. В следующем году вместе с епископом Садофом пострадало несколько обетных дев, потом в числе 120 страдальцев было 9 дев, посвятив­ших себя Господу. В страшное это время Гос­подь хранил на утешение верных избранную рабу свою Яздундокту (по произношению гре­ков Снандулию). Когда страдальцы веры то­мились в темнице, голодные и измученные, раба Божия находила средства доставлять им разные пособия; после полугодичных истяза­ний они наконец были обезглавлены. Блажен­ная Яздундокта скрыла святые мощи мучени­ков от злобы врагов, предав их земле в месте, удаленном от очей злобы.

В 346 г. приняла мученическую смерть вме­сте с братом своим, пресвитером Иаковом, дев­ственница Мария. В то же время захвачены были богатый священник Павел и пять дев, первый собственно для того, чтобы воспользо­ваться его деньгами. Павлу объявили, что, если поклонится он солнцу, получит свои деньги. Павел так любил деньги, что для них отрекся от Христа. Правитель, недовольный тем, что ускользает из его рук богатая нажива, сказал: «Павлу отдать деньги тогда, когда своими руками отсечет головы пяти девам-хри­стианкам». Девы объявили, что безумные пусть кланяются солнцу, но они не отдадут чести творению, принадлежащей Творцу». Это были св. Фекла, две Марии, Марфа и Ама. Павел подошел к ним с мечом в руках. «Не­счастный, — сказали они ему, — ты хочешь предавать смерти овец своей паствы, пастырь ли ты? Кровь наша падет на твою голову». Павел отсек им головы с холодностью привыч­ного палача. Правитель, не желавший расста­ваться с его деньгами, велел тайно задушить его, и он погиб как Иуда. Во все это время со­страдательная Яздундокта оказывала великую помощь и услуги мученикам. Будучи богатой аристократкой, она употребляла средства свои на то, чтобы облегчать страдания рабов Хри­стовых. Так поступала она и в 376 г., когда об­народован новый жестокий указ против хри­стиан. Она доставляла пищу христианам, за­ключенным в арбельской темнице за имя Ии­суса Христа. Узнав о горьком положении му­чеников (епископа Акепсима, пресвитера Ио­сифа и диакона Антиллага, истерзанных до крайности за св. веру), она призвала к себе на­чальника темницы и усердно просила его доз­волить взять их из темницы к себе, дабы иметь удовольствие видеть их в своем доме хотя на короткое время. Она дала ему значительную сумму денег. Неохотно, со страхом он согла­сился на ее просьбу. Ночью послала она своих слуг в темницу, и они привезли блаженных страдальцев в дом ее. Здесь своими руками об­вязала она раны их, осыпала поцелуями руки и плечи их и, смотря на горькое положение их, не могла удержаться от слез и стенаний. Они лежали перед ней как мертвые, без чувств. Блаженный Иосиф, придя в себя и увидев ее, горько рыдающую, сказал: «Прият­но Богу твое страдание к страждущим, но на­прасно так плачешь о нашей смерти». Благо­честивая жена отвечала ему: «Я плачу не о том, что вы преданы будете смерти, но о том, что, быв осуждены на смерть, не тотчас преда­ны ей, а принуждены еще жить так жалко». Блаженный Иосиф отвечал ей: «Все наши не­счастья составляют для нас величайшее сча­стье. Господь сказал: узкие врата и тесный путь вводят в жизнь (Мф. 7, 14). Ты христи­анка, должна радоваться мучениям христиан: чем продолжительнее и несноснее эти муки, тем большая награда и светлее венцы готовы для них на небе». Перед рассветом следующе­го дня мученики отвезены были в темницу. После шестимесячного заключения исповедни­ки вновь были терзаемы и наконец объявлено было приказание о страдальцах: побьют кам­нями. Собрано было множество христиан, взя­та была и блаженная Яздундокта. Ее принуж­дали исполнить приказание власти. Она никак не соглашалась проливать невинную кровь пастыря церкви и смело говорила мучителям: «Никогда не бывало того, чтобы женщины ис­полняли должность палачей; вы требуете от меня противного общему правилу, и что вы де­лаете? Оружие, приготовленное против непри­ятеля, обращаете вы против своих граждан; государство, находящееся в мире с соседями, вы волнуете внутренними убийствами». Вои­ны, видя твердость ее, подали ей палку, на конце которой воткнута была игла, и сказали: «Пусть ты считаешь беззаконием бросить ка­мень на человека, который, по твоему мнению, невинен, но проколи этой иглой осужденно­го—и ты выполнишь указ царя». Она, обли­ваясь слезами, отвечала: «Вонзите лучше в меня эту иглу, но не в святого подвижника Христова. Если же можете лишить меня жиз­ни за непокорность, не удерживаю вас, я гото­ва умереть вместе с мучеником, только не при­нуждайте меня проливать кровь его». Во вре­мя этого разговора мученик окончил свой под­виг. Блаженная Яздундокта, 40 лет совершав­шая подвиги сострадания, также скоро затем переселилась в блаженную вечность.

Свв. Марана и Кира

Блаж. Феодорит Кирский говорит о своей родине, провинции Кирской: «Многие из лиц женского пола избрали жизнь чистую; притом одни ведут жизнь отшельническую, другие живут по 250 вместе, более и менее того, пита­ются одним хлебом, спят только на циновках, руками прядут шерсть, а уста посвящают свя­щенным песням».

Образцами самой высокой жизни выставля­ет он св. Марану и Киру. И подлинно, это были чудные подвижницы.

«Марана и Кира, — пишет он, — происхо­дили из знатного семейства города Бориа и были воспитаны сообразно положению своему в свете. По любви к Господу Иисусу, они пре­небрегли всеми преимуществами состояния своего, всеми приманками мира и избрали жизнь покаяния. Вблизи города нашли они себе ущелье и, войдя в него, заложили вход камнями и глиной. Служанкам своим, которые захотели делить жизнь их, дозволили они жить вблизи, в особом жилье. Из окошечка подвижницы видят, как те живут, и понужда­ют их к молитве, разогревают любовь их к по­двигам благочестия. Сами они не имеют ни дома, ни шалаша, а живут под открытым не­бом, подвергаясь влиянию всех воздушных пе­ремен. Необходимую пищу принимают в окошко; через то же окошечко беседуют с теми женами, которые приходят к ним. Впро­чем, на это определено одно время — Пятиде­сятница; в другое же — хранят молчание; раз­говаривает с приходящими одна Марана; дру­гую же никто не слыхал беседующей. Они но­сят еще на себе цепи, и столько тяжелые, что Кира, слабая телом, всегда согнута до земли и не может подняться. Покрывала на них длинные, так что сзади волочатся по земле и совсем закрывают ноги их; спереди же спус­каются до пояса, совсем закрывая лицо, шею, грудь и руки. Я часто видел их, — говорит о себе блаженный, — они приказывали для меня открывать вход, уважая достоинство свя­щенства. Знаю я и тяжесть цепей их, и креп­кий мужчина не мог бы носить их. После дол­гой просьбы моей они снимали эти цепи. Но когда удалился я, они опять наложили на себя: на шею — шейную цепь, на чресла — пояс, на руки и ноги — цепи особые. И так они живут не пять или десять лет, а 52 года. Тогда как столько времени подвизались, рев­нуют трудиться, как будто недавно начали подвизаться. Плененные красотой Жениха, они легко несут труды подвига и спешат дойти до конца подвига; они видят — в конце стоит Он и показывает венцы победные. По этой-то причине переносят они и дождь, и снег, и зной солнца, не чувствуя ни страданий, ни боли. Подражая посту Моисея, они три раза выдер­живали пощение его. Ревнуя примеру Дании­ла, оставались без пищи три недели. Раз захо­телось им видеть святые места Христовых страданий, и они ходили в Иерусалим, но всю дорогу не ели ничего. Когда пришли в город и выполнили поклонение, приняли пищу. Об­ратный путь совершили опять без пищи. А все­го пути не менее 20 дней. Еще захотелось им видеть в Исаврии дом Феклы, знаменитой по­бедительницы, захотелось разогреть в себе лю­бовь к Господу, и они опять ходили туда и сю­да, не вкушая пищи. Те, которые украсили женский труд такой жизнью, став образцами для других, явились увенчанными у Господа венцами победы».

По другому известию, св. Марана и Кира, живя на земле, творили чудеса, возвращали зрение слепым, исцеляли бесноватых и хро­мым давали ходить прямо. Кончина их после­довала около 430 г.

Св. Домнина

«Чудная Домнина, — пишет блаж. Феодорит, — ревновала житию св. Марона. Она в саду матери построила себе маленькую хи­жину, покрытую соломой. Постоянными сле­зами омывала она не только колена свои, но и одежду власяную — такая одежда покрыва­ла тело ее. В пение петухов идет она в храм Божий, который стоит невдалеке и, идя с дру­гими мужчинами и женщинами, возносит хва­лы Господу. Это делает не только в начале дня, но и по окончании его. Храм Божий бла­гоговейно чтит она и учит тому же других. Но этой причине она много заботится о нем и уго­варивает мать и братьев употреблять свое иму­щество на храм. Пища ее — чечевица, размо­ченная водой. Тело у нее высохшее и полу­мертвое, но выносит всякий труд. Тонкая кожа как пергамент обтягивает кости, так как жир и мясо уничтожены трудами. Ее могут ви­деть все, кто хочет, мужчины и женщины, но она не смотрит ни на чье лицо и своего не по­казывает другим, покрывало закрывает ее, спускаясь до колен. Голос ее звучный и вы­разительный, но слова ее всегда сопровожда­ются слезами. Когда брала она мою правую руку и возлагала ее на глаза свои, то рука опускалась, всегда орошенная слезами, так что с руки падали слезы. Ту, у которой такое бо­гатство философии, плачущую, воздыхаю­щую, стонущую, какое слово в состоянии по­хвалить достойно? Сильная любовь к Богу ро­ждает эти слезы. Но хотя этим занята она и днем и ночью, не оставляет и других добро­детелей. Она заботится о тех, которые прихо­дят к ней. Хотя, по ее распоряжению, живут они у сельского священника, но и сама подает все необходимое. Имущество матери и братьев открыто ей для расходов, и за то мать и братья благословляются небом. Когда я прихожу в ту сторону, это на юге от нас, она присылает и хлеб, и плоды, и смоченную чечевицу».

Так как в то время, как писал Феодорит о св. Домнине, она была, по его словам, еще жива, хотя уже достигла полной духовной зре­лости, а он писал боголюбивую историю в 440 г., то надобно положить, что св. Домнина окончила подвижническую жизнь свою око­ло 445 г.

Св. Марфа

Мать св. Симеона-столпника, подвизавше­гося на дивной горе, с юных лет была благо­честива. Она не желала выходить замуж. Но родители обещали руку ее известному для них жениху. Не смея противиться воле родителей, но вместе убежденная в святости девства, Марфа долго и от глубины души молилась в храме св. Предтечи о том, дабы открыта была воля Божия о ней. Св. Предтеча повелел ей исполнить волю родителей и дать согласие на брачную жизнь. Потом она молила Предте­чу, дабы ниспослано было благословение на чадорождение, и обещала посвятить плод свой Господу. Предтеча объявил ей во сне, что ро­дится ей дивный сын, которого должна она на­звать Симеоном. Марфа разрешилась без стра­дания в 521 г., и спустя 2 года ребенок крещен был в храме Предтечи. Во время землетрясе­ния 526 г. муж погребен был под развалинами дома, как и многие другие антиохийцы, а Марфа с сыном молилась в то время в храме Предтечи и спаслась.

Когда сын на седьмом году удалился в пус­тыню на подвиги, Марфа проводила жизнь как истинная вдовица Божия.

Она часто постилась и особенно соблюдала пост среды и пятка. Усердно посещала храм Бо­жий и приносила для него свечи, ладан и масло. Первой являлась в храм и последней выходила из него. Если где бывал храмовой праздник, Марфа являлась на всенощное служение и мо­лилась благоговейно. В доме каждую полночь стояла на молитве, проливая слезы.

Благоговейное пребывание ее в храме слу­жило назиданием для других. Она никогда не уставала за богослужением храма, как другие, которые, однако, не устают, проводя ночь в пляске. Никогда не садилась в храме, заня­тая благоговением перед величием Божиим. Один добрый человек, заметив, что Марфа всегда приходит раньше других в храм и стоит на молитве без отдыха, сказал ей: «Присядь, почтенная мать, тебе нужен отдых». Марфа отвечала: «Слуги постоянно стоят пред госпо­дами, которые те же люди, как и они. Как же сметь мне садиться в храме Божием, где совер­шаются страшные тайны Царя Всевышнего». Она глубоко уважала священников и прислу­живала им с любовью.

Любовь ее к другим простиралась до само­отречения. Посещая больницы, она сама при­служивала больным то в том, то в другом; для умирающих давала все нужное к погребению, равно как крещающимся приносила чистое бе­лье, приготовленное ее руками.

Идя к сыну на Дивную гору, увидела она на дороге больных и избитых (разбои свое­вольных и набеги дикарей были тогда неред­ки); изорвав свою одежду, перевязала их раны, омыв те наперед вином и елеем.

В ней был особенный дар, ниспосланный Богом за ее добродетели: она укрощала самых свирепых бесноватых одним своим присутстви­ем. Потому часто приглашали ее к этим не­счастным, и она всегда готова была на услуги.

Никто не видел ее гневной или ссорящейся; напротив, она любила мирить ссорящихся и мирила успешно. Приемами кротости и люб­ви, напоминанием о виновности всех и каждо­го перед Богом, разумным советом тушила она раздоры семейные и возвращала покой домам гнева и ненависти.

Слава сына, великого подвижника, окружа­ла ее уважением, но не ослабляла смирения ее. Напротив, она боялась и за сына и нередко предлагала ему зорко смотреть за собой, а вме­сте молилась за него.

За год до смерти извещена она была свыше, сколько ей жить. Она пришла сказать о том сыну, но тот уже извещен был о том же и объя­вил о недалекой смерти пустынникам. Когда приблизился назначенный срок смерти Марфы, она опять пришла к сыну и в продолжительном разговоре, как мать горячо заботливая о его ду­ховном совершенстве, умоляла его быть верным Господу и своим обетам до смерти. «Сын мой, — говорила она ему, — вверяю тебя Госпо­ду Иисусу; молила и молю Его, да сохранит Он тебя от искушений греха. Умоляю и тебя быть твердым в любви к Господу. Для Господа будь сострадателен к бедным всякого сорта; будь гос­теприимен для пришельцев, продолжай скло­няться до самых малых и невидных; молись о всех, особенно об отечестве; не гнушайся за­блудших. Не забывай в молитвах отца твоего Иоанна и меня, грешную». Она рассказала то­гда сыну, каких милостей небесных удостоена была в своей жизни. Это было в понедельник, накануне которого она приобщилась Св. Тайн. Ночью видела она во сне, что ходит в велико­лепном доме, изумляясь невиданной красоте его, и ей сказано было, что этот дом приготов­лен для ее вечного покоя. Прощаясь с иноками, сказала она, что уже не увидится более с ними. И точно, на обратном пути она занемогла и бы­ла доставлена другими в дом свой, что был в Дафнийском предместье Антиохии; в следую­щий день благодарила она Господа за Его мило­сти к ней. Присутствующие подумали, что Гос­подь любит ее по молитвам сына, но она сказа­ла, что сама она любит Господа и провела жизнь в усердных трудах для Него. Затем мирно почи­ла 5 июля 551 г. Перед смертью завещала она похоронить ее между бедняками, но по желанию сына тело ее перенесено было в монастырь его и положено в устроенной иноками гробнице.

Братия обители, по погребении ее, постави­ли лампаду над гробом ее, дабы горела она день и ночь. И лампада горела. Потом, спустя довольно времени, перестали зажигать ее. Святая, явясь больному эконому, сказала: «Не имею я нужды в вашем светильнике, просве­щаемая светом небесным; но для вас нужно, чтобы горел светильник. Когда зажигаете его, то побуждаете меня молиться за вас». Затем исцелила больного.

V. ПОДВИЖНИЦЫ МАЛОЙ АЗИИ

Св. Нонна

Мать Григория Богослова, блаженная Нон­на, была дочь добрых христиан, Фильтата и Горгонии, тетки св. Амфилохия, епископа Иконийского. Родители воспитали ее по пра­вилам христианского благочестия. Брачными узами соединили ее с Григорием Арианским, человеком богатым, владельцем земель и рабов в округах Арианском и Назианском. Брак был выгодным по земным расчетам, но тяжелый для благочестивой души Нонны. Григорий арианский был язычник, притом улучшенного покроя. Он был последователь секты верховников (Ипсистариев), чтил верховного Бога и соблюдал некоторые иудейские обряды, но вместе кланялся огню и светильникам. Благо­честивая Нонна много пролила молитв и слез за обращение супруга к святой истине. Послу­шаем, что говорит об этом сын Нонны, св. Григорий. «Она не потерпела, — говорит он, — быть в союзе с иноверным, и хотя была самая терпеливая и мужественная из жен, но не могла она переносить этого спокойно, что­бы одной половиной быть в соединении с Бо­гом, а другой частью самой себя — оставаться в отчуждении от Бога. Напротив того, она же­лала, чтобы к союзу плотскому присоединился и союз духовный. А потому день и ночь припа­дала к Богу, в посте и со многими слезами просила у Него даровать спасение главе ее, не­утомимо действовала на мужа, стараясь приоб­рести его различными способами: упреками, убеждениями, услугами, отлучениями, а более всего своей жизнью и пламенной ревностью о благочестии, чем всего сильнее склоняется и смягчается сердце, добровольно давая вести себя к добродетели. Ей надобно было, как воде, пробивать камень беспрерывным падени­ем капли, от времени ожидать успеха в том, о чем старалась, как и оправдало последствие. Об этом просила она, этого ожидала не столь­ко с жаром юных лет, сколько с твердостью веры. И на осязаемое никто не полагался так смело, как она на ожидаемое, по опыту зная щедролюбие Божие. При этом помогал делу спасения рассудок, мало-помалу исцелявший­ся, а равно и сонные видения, каковые Бог не­редко посылает в дар душе, достойной спасе­ния. Какое же это видение? Здесь начинается для меня самая приятная часть повествования. Отцу моему представилось, будто бы (чего ни­когда прежде не делал, хотя и много раз про­сила и умоляла о том жена) поет он следую­щий стих Давида: возвелесихся о рекших мне: в дом Господень пойдем (Пс. 121, 1). И пение небывалое, и вместе с песней является жела­ние! Когда услышала об этом та, которой ис­полнилось желание, то, пользуясь временем, объясняет видение в самую добрую сторону, в чем была совершенно права; самой радостью обнаруживает величие благодеяния и ускоряет дело спасения, дабы не помешало что-нибудь призванию и не расстроило того, о чем столько старалась. В то время в Никею собиралось множество архиереев противостать бешенству Ария — недавней ереси, раздробившей Боже­ство. Родитель предает себя Богу и проповед­никам истины, открывает им свое желание и ищет у них помощи для спасения. Между ними был и знаменитый Леонтий, правивший тогда нашей митрополией».

Итак, после долгих трудов и молитв св. Нонны, супруг ее, язычник, стал христиани­ном с 325 г. Так как при крещении Григория осязаемо снизошла на него благодать Божия и даже без сознания присоединялось нечто из чина священства, то скоро после крещения Григорий посвящен был в священника. И свя­щенником Божиим был он около 9 лет. Григо­рий, озаренный благодатью Божией, глубоко понял звание христианина и христианского священника. Поэтому весь он предался делам нового звания, а заботы об имениях, заботы о доме предоставил супруге своей. Так для благочестивой Нонны начались новые труды. И она трудилась как искренняя христианка.

Точно так же на Нонне особенно лежали труды воспитания детей, которые рождались в это время. У Нонны было два сына, Григо­рий и Кесарии, и дочь Горгония. Первый ис­прошен был у Бога молитвами матери. По же­ланию, обыкновенному для многих матерей, иметь сына, Нонна молилась о сыне Богу. И Бог внял усердной ее молитве. Это открыто было ей в видении, в котором она видела об­раз будущего сына своего и слышала его имя. Благочестивая Нонна при самом рождении по­святила Григория Богу. Как ревностно заботи­лась она об обращении мужа к святой вере, с такой же ревностью воспитывала она детей своих в хрисианском благочестии. «Не только сама обладает благочестием, но передает его и детям. Приняв от предков веру, угодную Богу, связала этой золотой цепью и рожден­ных ею». Она нежно любила детей, но Христа выше всего, потому больше всего заботилась, чтобы в детях изобразился Христос. Сын Гри­горий и в поздние годы своей жизни вспоми­нал, как мать его рассказывала ему некогда историю принесения Исаака на жертву, стара­ясь возбудить в душе пламенное желание ис­полнить обет, данный прежде его рождения, как в то же время она вручила ему дорогое со­кровище — Св. Писание, чтобы он, с самой юности поучаясь в нем, исполнился его духа.

Когда супруг-священник посвящен был в епископа, благочестивая Нонна также посвя­тила себя более ревностному служению Госпо­ду. Блаж. Иероним говорил Иовиниану, хули­телю девства: «Ты должен сознаться, что не может быть епископом тот, кто в епископстве нажил бы детей; если же нашелся бы такой, то считался бы не супругом, а прелюбодеем. Епи­скопы избираются из девственников или вдо­вых, или перестают быть супругами, если име­ют жен». Таков, прибавляет он, общий закон на Западе и на Востоке. По общему обыкнове­нию, бывшая жена епископа, Нонна, посвяще­на была в диакониссы. «Нонна перешагнула к алтарю, при нем молясь, чистая жертва взя­та отселе». В звании диакониссы она много по­могала своему епископу в управлении, так что успехи его в трудных случаях приписывали особенно умным мыслям диакониссы.

Прекрасная картина жизни св. Нонны, на­рисованная сыном, особенно с последних го­дов ее.

«Она знала, — говорит св. Григорий, — одно истинное благородство — быть благочес­тивой и знать, откуда мы произошли и куда пойдем; одно надежное и неотъемлемое богат­ство — тратить свое имущество для Бога и для нищих, особенно же для обедневших родст­венников. Удовлетворить только их нуждам, по ее мнению, значило не прекратить бедст­вие, а напомнить о нем; благодетельствовать же со всей щедростью почитала она делом, ко­торое могло доставить и ей прочную славу, и им совершенное утешение.

Если одни из жен отличаются бережливо­стью, а другие благочестием, ибо трудно со­вмещать оба качества, то она превосходила всех тем и другим, и в каждом достигла верха совершенства, и оба умела соединить в одной себе. Попечительностью и неусыпностью, по предписаниям и правилам Соломоновым для жены доблей, так она умножила все в доме, как бы вовсе не знала благочестия. Но и столько была усердна к Богу и ко всему божественному, как бы нимало не занималась домашними делами. Одно не терпело у нее ущерба от другого, но одно другим взаимно поддерживалось. Укрылось ли от нее какое время и место молитвы? О том у нее ежеднев­но была самая первая мысль. Лучше же ска­зать, кто, приступая к молитве, имел столько упования получить просимое? Кто оказывал такое уважение к руке и лицу священников? Кто так высоко ценил всякий род любомудрой жизни? Кто больше, чем она, изнурял плоть постом и бдением? Кто благоговейнее ее стоял во время всенощных и дневных псалмопении? Кто чаще ее восхвалял девство, хотя сама не­сла брачные узы? Кто был лучшей заступни­цей вдов и сирот? Кто в такой мере облегчал бедственное состояние плачущих? Подлинно, жена щедролюбивая! Если бы позволили ей черпать из Атлантического или другого об­ширнейшего моря, и того бы ей недостало. Так велико было в ней желание подавать милосты­ню. Все имущество, какое у них было и какое присовокупилось впоследствии, почитала она скудным для своего желания. Если бы можно было, в пользу нищих (как не раз слышал я от нее) отдала бы себя и детей».

«Пустое слово не выходило из уст ее, и смех изнеженный не играл на щеках ее. В священных собраниях и местах, кроме необ­ходимых и таинственных возглашений, нико­гда не слышно было ее голоса. Она чествовала святыню молчанием; никогда не обращалась спиной к досточтимой трапезе; не плевала на пол в Божьем храме. Встретясь с язычницей, никогда не слагала руки с рукой, не прикаса­лась устами к устам, хотя бы встретившаяся отличалась скромностью и была из самых близких; с вкушавшими нечистой и скверной трапезы не только добровольно, но и по при­нуждению не разделяла соли; не могла, вопре­ки требованию совести, пройти мимо и даже видеть оскверненного дома; ни слуха, ни язы­ка, которыми принимала и вещала божествен­ное, не оскверняла языческими повествования­ми и зрелищными песнями, потому что освя­щенному неприлично все неосвященное. Но и всего удивительнее то, что она, хотя и силь­но поражалась горестями, даже чужими, одна­ко же никогда не предавалась плотскому пла­чу до того, чтобы скорбный глас исторгся пре­жде благодарения, или слеза упала на вежди, таинственно запечатленные, или при наступле­нии светлого праздника оставалась на ней пе­чальная одежда, хотя неоднократно и многие постигали ее скорби. Ибо душе боголюбивой свойственно подчинять божественному все че­ловеческое. Умолчу о делах еще более сокро­венных, которым свидетель один Бог и о кото­рых знали только верные рабыни, бывшие в том ее поверенными.

Таковые совершенства частью были уже в ней, а частью приумножались и возрастали постепенно. Как солнце и утренними лучами производит самое приятное действие, но полу­денные лучи его теплее и светлее, так и она, показав немалые успехи в благочестии с само­го начала, воссияла напоследок обильнейшим светом».

Последние годы блаженной Нонны доста­вили ей ряд печальных событий, очень близ­ких к ее сердцу. В 368 г. умер младший сын ее Кесарии, молодой человек, подававший бли­стательные надежды; в следующем году умер­ла дочь. По известию сына, мужественная ста­рица переносила эти потери с покорностью воле Божией.

В 370 г. старец епископ Григорий участво­вал в посвящении Великого Василия в еписко­па Кесарийского. Глубокий старец держался только чудом на земле. Блаженная Нонна, ко­торая немногим была моложе своего епископа, также готова была перейти в другую жизнь: но молитвами любящего сына на время удержана была на земле. «Мать моя, — говорит сын, — всегда была крепка и мужественна, всю жизнь не чувствовала недугов, но и ее постигает бо­лезнь. Из многих страданий, чтобы не умно­жать слова, наименую самое тяжкое — отвра­щение от пищи, продолжавшееся многие дни и не излечиваемое никаким лекарством. Как же питает ее Бог? Не манну ниспосылает, как древле Израилю; не камень разверзает, чтобы источить воду жаждущим людям; не чрез вра­нов питает, как Илию; не чрез восхищаемого пророка насыщает, как некогда Даниила, то­мимого гладом во рву. Но каким же образом? Ей представилось, будто бы я, особенно ею любимый (она и во сне не предпочитала мне никого другого), являюсь к ней вдруг ночью с корзиной и самыми белыми хлебами, потом, произнеся над ними молитву и запечатлев их крестным знамением, по введенному у нас обыкновению, подаю ей вкусить и тем восста-новляю и подкрепляю ее силы. И сие ночное видение было для нее чем-то действительно су­щественным, ибо с сего времени пришла она в себя и стала не безнадежна. А случившееся с нею обнаружилось ясным и очевидным обра­зом. Когда при наступлении дня взошел я к ней рано утром, с первого раза увидел ее в лучшем прежнего положении, потом стал, по обыкновению, спрашивать: как провела ночь и что ей нужно? Она, нимало не медля, и ре­чисто сказала: «Сам ты, любезный сын, напи­тал меня и потом спрашиваешь о моем здоро­вье. Ты весьма добр и сострадателен!» В то же время служанки показывали мне знаками, что­бы я не противоречил, а принял слова ее рав­нодушно и открытием истины не приводил ее в уныние». В начале 374 г. почил столетний старец епископ. Блаженная Нонна, почти не выходившая после того из храма молитвы, вскоре после его смерти скончалась на молитве в храме 5 августа 374 г.

Свв. Эмилия, Макрина и Феозевия

Бабка, мать и две сестры Василия Велико­го, по благости Божией, были искренние, див­ные рабыни Божий.

Блаженная Эмилия в юных летах своих сильно желала остаться девственницей до смерти. Но рано лишившись матери и отца, у которого гнев императора отнял имущество и жизнь, вынуждена была поступить не по же­ланиям своим. Редкая красота выставляла ее предметом искательств молодежи, так что был замысел похитить ее. Безродство и опасности для души заставили ее искать себе опоры в благочестивом муже, а общее мнение о высо­ких качествах адвоката Василия расположило согласиться отдать руку Василию.

Юная супруга Василия нашла себе вели­кую наставницу в матери мужа своего св. Макрине. Бабка св. Василия Великого была дивная жена по уму и благочестию. Она была ученицей св. Григория Чудотворца, епископа Неокесарийского. Во время Диоклетианова го­нения, продолжавшегося при Галерее и Мак-симине, она и муж ее были в числе тех, кото­рые лучше решились скитаться из одного мес­та в другое, терпеть нищету, голод и все беды, чем изменить вере. Они в 305 г. удалились в леса понтские и семь лет пробыли скитальца­ми. В дремучем лесу лишены они были всяко­го человеческого пособия, доходили до край­него недостатка в пище, но Бог, по молитве их, посылал им дивную помощь. Прекрасные козы, спускаясь с горы, легко подходили к ним и сами отдавались в их руки. Этот види­мый покров Всевышнего подкреплял изгнан­ников в терпении и борьбе за веру. При Ликинии (в 320 г.) конфискованы были имения их. Макрина оставалась твердой в вере. Понятно, как много такая великая жена значила для мо­лодой супруги Эмилии. Внук ее, Василий Ве­ликий, писал в свое время к неокесарийцам: «О вере моей какое доказательство может быть яснее того, что воспитан я бабкой, блаженной женой, которая по происхождению ваша? Го­ворю о пламенной Макрине, от которой изу­чил я слова блаженнейшего Григория, кото­рые и сама она сохраняла, как дар предания, и на нас, еще малютках, напечатлевала, обра­зуя нас догматами благочестия».

Василий и Эмилия жили одними мыслями и чувствами — христианскими.

Эмилия, с согласия мужа, кормила бедных, успокаивала странных, помогала больным, де­лала пожертвования храмам. Хотя родители обоих супругов лишены были почти всего со­стояния своего во время гонения за св. веру, но Бог, за добрые дела супругов, так умножил земную собственность их, что не было в том краю никого богаче их. Они владели землями в трех провинциях — в Понте, в Каппадокии и в малой Армении. Впоследствии каждый из детей имел на своей доле более, чем сколько получил отец. Когда родился сын Петр, отец умер и на руках Эмилии осталось девятеро де­тей. Всех воспитала она в глубоком благочес­тии. Трое из них были епископами: Василий, Григорий и Петр. Св. Григорий Назианский с восторгом говорил об Эмилии: «Она подари­ла миру столько и таких светильников, сыно­вей и дочерей, брачных и безбрачных; она сча­стлива и плодовита, как никто. Три славных священника, одна участница в тайнах священ­ства, прочие — лик небожителей. Изумляюсь, какая это богатая семья Эмилии! Благочести­вая кровь Эмилии — собственность Христа; таков корень! Превосходнейшая! Вот награда твоему благочестию: слава сыновей твоих, с которыми у тебя одни желания». Сын, Васи­лий Великий, с торжеством указывал врагам своим на то, что его учила вере мать его Эми­лия. Внучки Эмилии, дети одной из дочерей ее, начальствовали в Кесарийской обители.

Старшая из детей Эмилии была Макрина, и Макрина была помощницей матери для зем­ли и неба. Богу угодно было, когда Эмилия была беременна в первый раз, возвестить ей об этой дочери и показать, чем будет дочь. Она видит во сне, будто носит на руках дочь и буд­то старец величественного вида, подойдя к ре­бенку, три раза назвал ее Феклой. Эмилия проснулась и родила так легко, что, едва кон­чился сон, родилась дочь. С того времени мать и отец были убеждены, что данное дочери имя — предвозвестие о качествах дочери, близких к качествам св. девы Феклы. В дом призвана была кормилица, но ребенок почти не сходил с рук матери, был спокоен только на ее руках.

Эмилия глубоко понимала обязанность ма­тери. Если мужчина в толкотне жизни и забо­те о ней не всегда внимателен к себе самому, то тем более далек от него постоянный надзор за раскрытием склонности и понятий в детях. Потому преимущественно на матери лежит долг надзора за развитием душевных и телес­ных сил дитяти. Несчастна мать, которая не хочет знать своего призвания, столь высокого! Эмилия дорожила этим призванием. По види­мости не беззаботна бывает иная мать о детях; но по опыту оказывается, что она все-таки не выполнила своего долга. Отчего это так? Оттого, что не тому и не так учила детей, чему и как должно учить. Воспитание Макрины тем более заслуживает особенного внимания, что сама Эмилия приняла его за образец, по кото­рому воспитывала других детей, и особенно дочерей, и нельзя не пожелать, чтобы и другие родители следовали этому образцу. Греки на­чинали учение детей почти всегда с басней и некоторых пиитических произведений, точь-в-точь как наши милые педагоги-прогрес­систы. Эмилия увидела, что в языческих про­изведениях много мыслей и картин, оскорби­тельных для чистой души. (Когда бы в про­славляемых прогрессистами было меньше!) Потому она приняла за учебные книги священ­ные песни Давида и притчи Соломона. Из них выбирала она некоторые места молитвенные, или хвалебные, или с уроками жизненной мудрости и заставляла выучивать их наизусть. Так, чем бы ни занималась Макрина, священ­ные стихи-наставления были и постоянными ее спутниками-надзирателями (а не распущен­ные педагоги). Эмилия учила дочь и пению, но не давала ей петь песней Анакреона и Сафо. Все, что могло оставлять в юной душе впе­чатления гнилости и смрада нравственного, мать удаляла от взора и слуха юности. Матери сами водили детей (долгом считают водить и ныне) в театр и амфитеатр. Эмилия призна­вала, что и то уже невознаградимый вред от театральных сцен, что они отучают душу от любви к труду и приучают к легкомыслию и рассеянности. Она обучала дочь женским ру­коделиям и домашнему хозяйству, тем более что труд физический укрепляет ее здоровье. Так ли ныне? Вот почтенный родитель и роди­тельница гуляют со своими детьми. Около них идет молодой человек. Меньшему восьмилет­нему мальчику стало жарко, и он снял с себя бархатный кафтанчик. Молодой человек тот­час же предлагает свои услуги, берет и несет кафтанчик, в котором весу фунт. Родительни­ца вступилась и, взяв кафтанчик и передавая его сыну, говорит робко: «Пусть приучается». Конечно, слава Богу и за то, что «пусть при­учается!» Но милая мамаша! Добры ли вы к сыну и к себе, что сынок тяготится фунтиком тяжести и вы готовите себе из него тяжести разного сорта? Не будьте ниже самки. После домашних занятий Эмилия водила дочь в храм Божий слушать священные песни и молитвы. Сын ее, уже святитель, писал «юношам о том, как пользоваться языческими сочинениями», так много значила педагогика Эмилии.

Макрина, пришедшая в возраст, была кра­савицей по телу и по душе. Оберегая душу ее, скрывали ее от взоров нескромных. Но не­скромные успели видеть ее, другие узнали о прекрасных качествах души ее. Потому ста­ли искать руки ее. Отец выбрал для дочери достойного жениха и сказал об избранном. Бог, готовивший для чистой голубицы другую атмосферу, устроил по-своему. Тогда как из­бранный жених старался укреплять в семейст­ве Макрины доброе мнение о себе защитой не­винно обвиняемых, послана ему болезнь и он скончался. Это решило будущность Макрины. Когда родители предлагали ей других жени­хов, она отвечала: «Жених мой не умер, он только в отлучке, зачем же изменять ему?» Те­перь Макрина более прежнего старалась быть полезной для матери. Несколько служанок не могли столько выполнить услуг, сколько вы­полняла одна Макрина. И мать нежно любила ее. «Других детей, — говорила она, — носила я лишь некоторое время, а с Макриной не раз­лучалась никогда». От этой связи дочери с ма­терью польза была для обеих, и польза неоце­нимая: мать управляла чувствами и помышле­ниями дочери, а дочь до такой степени заботи­лась о матери, что собственными руками пекла для нее хлеб и шила белье. Когда умер отец семьи, Макрина была главной помощницей матери по управлению имениями, находивши­мися в разных областях. Важнее же было то, что Макрина имела влияние на нравственный быт всей семьи. Хотя мать стояла на высокой степени нравственной жизни, но Макрина не­чувствительно вела ее выше и выше примером своей жизни. Она внушала брату Василию предаться исключительно изучению евангель­ской мудрости. Она образовала Петра, быв для него второй матерью и наставницей. Когда все братьи и сестры могли уже заведовать де­лами и собой, она склонила мать удалиться с ней в монастырь.

В такой решимости мать и дочь построили обитель в Понте, на берегу р. Ириды, невдале­ке от горы Ивора. Там, отстранив все, что мог­ло рассеивать их, изменили они образ жизни: служанок своих обратили в подруг своих и предались преимущественно молитве.

Св. Григорий так описывает пустынную жизнь их:

«В отношении пищи и питья не было в об­щине никакого различия, как и в отношении келлий и убранства и других потребностей жизни. Неравенство состояний, сословий, зна­чения в прежней светской жизни здесь не ос­тавляло никакого следа. Жизнь, которую они вели, была так свята, добродетель так высока, что не умею описать. Их точность в исполне­нии обязанностей устава днем и ночью соот­ветствовала рвению, которым они пламенели. Их можно было сравнить с теми блаженными душами, которые, выйдя из оков тела, парят к небу; сердца их так были очищены от всего земного, что, можно сказать, жили они как ан­гелы. Нельзя было уловить в них признака гнева, зависти, подозрения или ненависти. Они отбросили от себя всю светскую суету — желание отличия, известности, блеска. Насла­ждение их заключалось в воздержании, слава в безвестности, богатство — в неимуществе, сила — в немощи; все мирское стряхнули они с себя как пыль. Всякую минуту считали поте­рянной, если бы употреблена она была на что-нибудь наружное и гибнущее. Занятия их состояли в молитве и пении псалмов, не пре­рывавшемся ни днем, ни ночью».

Блаженная Макрина восходила от совер­шенства к совершенству, с твердостью побеж­дая в себе проявления порчи природы.

Относительно житейских нужд помогал Макрине и обители блаженный Петр, который ею был воспитан и который теперь платил ей за ее добро усердными заботами о сестре и ма­тери: он жил невдалеке, в другом монастыре, который построен был матерью и где сперва подвизался св. Василий. Последний по време­нам также помогал сестре и матери.

Мать и дочь посещены были неожиданной потерей. Навкратий, второй сын Эмилии, при­несен был мертвым из пустыни вместе со слу­гой, и никто не мог объяснить причины смерти его. Макрина тем изумительнее была в этом случае, что, потрясенная до глубины сердца потерей любимого брата, она до того превоз­могла чувства свои мыслями веры, что успо­коила тем и мать неутешную. «Не было ни во­плей или стонов, ни слез и других обыкновен­ных проявлений жестокой горести матери и се­стры, было только все достойное жен, посвя­тивших себя Богу».

Как сильна была духом блаженная Макри­на, как близка была ее душа к Господу, это открылось по особенному случаю. Под шеей Макрины, на груди, образовался чрезвычай­ный нарост; предполагали, что это внутрен­ний нарыв, и считали необходимым сделать хирургическую операцию, дабы иначе бо­лезнь не распространилась на легкие и печень и не причинила смерти. Мать упрашивала Макрину согласиться на выполнение врачеб­ного совета. «Врач дан Богом для пользы на­шей», — говорила нежная мать. Но высокая девственница решилась лучше переносить все страдания, чем обнажить тело свое перед гла­зами оператора. Она обратилась с надеждами к Господу. Пробыв при матери до всенощного бдения, она уединилась в моленную монасты­ря и провела там всю ночь в слезах, умоляя Небесного Врача явить над ней Свою волю. Взяв потом несколько земли, омоченной ее слезами, она приложила ее к больной части тела. Надежды ее не были обмануты. Возвра­тясь к матери, она сказала, что если желает ей выздоровления, то пусть осенит болящее место крестным знамением. Мать хотела ис­полнить это, но, приложив руку к груди доче­ри, заметила, что нарост исчез, остался толь­ко знак, как будто место уколото было иглой. «Богу угодно было, — говорит св. Григо­рий, — оставить этот след как памятник со­вершившегося чуда».

Эмилия, достигнув глубокой старости, должна была наконец испытать общую долю смертных. Из детей ее были при ней только Макрина и Петр. Чувствуя близость кончины, она с невыразимой неясностью говорила при­сутствующим об отсутствующих, и молитвой за детей окончилась святая жизнь ее мая 8-го 375 г.

Не прошло четырех лет после того, и вот умер св. Василий Великий (+ янв. 1-го 379 г.). Если смерть его погрузила всю Церковь в глу­бокую печаль, то как же должна была стра­дать Макрина, когда весть о его смерти дошла до ее пустыни? Она понимала значение его для современной Церкви, и она же была неж­ная сестра его. Но как золото очищается ог­нем, так душа великой девственницы, перейдя через три тяжкие для нее потери, отрешалась от земного.

Прошло 9 месяцев после того. В Антиохии был Собор, на котором присутствовал св. Гри­горий Нисский. Он спешил видеться с сестрой Макриной после потери брата. «За день до прибытия было мне, — говорит он, — во сне видение. Казалось, что несу я на руках муче­нические мощи и от них исходил такой свет, что не мог я смотреть на яркость его. Три раза в одну ночь было это видение. И я не мог по­нять значения видения, только какая-то грусть была в душе моей. Приближаясь к обители, где сестра проводила ангельскую жизнь, спро­сил я одного из многих встречавших меня, там ли брат мой? Он отвечал, что брат за четыре дня выехал, а сестра больна. Я поспешил: сердце сжалось во мне.

По прибытии в обитель и храм ее, я пошел к сестре в келью. Она лежала не на кровати, не на матрасе, а на земле, на доске, покрытой власяницей; вместо подушки под головой ее была другая доска, наклонно положенная. Се­стра была очень больна и, когда увидела меня, не имея возможности встать по слабости, при­поднялась на нищенском своем одре, чтобы принять меня с честью. Я подбежал к ней, ус­покоил, уложил ее; тогда, подняв руки к небу, сказала она: «Благодарю Тебя, Господи Боже мой! Ты исполнил желание мое, внушил рабу Твоему посетить Твою рабыню».

Она старалась скрыть от нас тяжесть дыха­ния и, чтобы усладить печаль нашу о ней, уси­ливалась улыбаться, говорила с нами о пред­метах приятных для нас. Речь склонилась к покойному Великому Василию. Я не мог воспретить горести выразиться на моем лице. Но она, вдохновенная высокими мыслями, гово­рила нам с такой возвышенностью о дивном смотрении Божием, простирающемся на все случаи земной жизни, что моя душа, увлекае­мая за ней, парила над всеми природными чувствами и улетала на небо. Потом я не мог надивиться, как она, снедаемая лихорадкой, которая лишила ее сил и уже разлила по исто­щенному телу холодный пот, могла сохранить полную свободу мысли, как Иов, покрытый ранами. Она легко, тонко, возвышенно объяс­няла состояние души, жизнь, проводимую нами на земле, цель, для которой рождаемся мы, бессмертие, в которое облечется некогда бренное тело наше, и почему должны мы всту­пать в новую жизнь. Слова текли из уст ее, как из источника струя, который ничто не останавливает.

Наконец она сказала мне: «Пора тебе, брат, отдохнуть после тяжелого и долгого пути». Какой отдых мог быть слаще слов ее? Но я повиновался и в ближнем саду укрылся под тень деревьев. Видение мое о мощах объясни­лось, я рассказал о нем некоторым бывшим тут.

Святая сестра моя, издали проникая в мои мысли, прислала сказать нам, чтобы мы не со­крушались, болезнь ее — благо; она разумела смерть, о которой вздыхала она, чтобы скорее насладиться зрением Спасителя. Мы тотчас встали и пошли к ней. Не желая тратить на бесполезное последних минут жизни, она на­чала рассказывать о всем случившемся с ней с самого детства так, как будто читала по кни­ге; исчисляла все благодеяния, которыми Бог взыскал отца нашего, мать, семейство, и бла­гословляла Его из глубины души за Его мило­сти. Я начал было говорить, сколько терпел я, когда был сослан за веру императором Валентом, и о других бедствиях смут церковных. — «Перестанешь ли ты, — сказала она, — терять из вида все благодеяния, которыми обязан Богу. Бойся неблагодарности. Он наградил тебя милостями щедрее, чем родителей. Пусть отец мой прославился в молодости в делах об­щественных, доставивших ему уважение со­граждан, но имя его не перешло за границы Понта. А твое имя распространилось так дале­ко, что Церкви приглашают тебя, к тебе обра­щаются для восстановления между ними по­рядка и правил. Узнай, с глубокой благодар­ностью сердца, в этом милость Божию и дейст­вие молитв родителей наших».

После слушания молитв всенощной и отды­ха ночного, когда настало утро, мне нетрудно было убедиться, что это утро — последнее для больной: лихорадка поглотила остаток сил страдалицы. Душа моя волновалась двумя чувствами — горестью, потому что нежность сестры вызывала и во мне нежность к ней, святой, из уст ее слышал я последние слова; другое чувство — изумление при виде вырази­мого спокойствия, с каким ожидала она кончины.

Солнце было уже близко к закату, сила и энергия разума ее нимало не ослабевали. Она перестала говорить с нами. Сложив руки, неподвижно устремив глаза к жилищу Небес­ного Жениха (нищенское ложе ее обращено было к востоку), разговаривала она с Ним сладко и так тихо, что мы с трудом расслушивали иные слова. Но мы понимали, что гово­рила она Ему: «Господи! Ты избавляешь нас от страха смерти… Конец жизни этой — нача­ло жизни истинной… Ты оставляешь нас почи­вать на время и пробуждаешь звуком трубы при конце веков… Боже вечный, Которому принадлежу я от чрева матери моей, Которого я всегда любила всей силой моего сердца, Ко­торому посвятила тело и душу! Дай мне Анге­ла светлого, который сопутствовал бы мне, привел бы меня к святым отцам, в место покоя и прохлады. Ты, простивший одного из распя­тых с Тобой, едва лишь он прибег к Твоему милосердию! Помяни и меня в Царствии Тво­ем… Ужасающая мгла да не отдалит меня от Твоих избранных; дух завистник да не воспре­пятствует мне воспарить к Тебе; да исчезнут пред Тобой грехи мои. Ты прощаешь смерт­ных, прости грехи, сотворенные мною по не­мощи природы, словом, мыслью, чтобы, остав­ляя это тело, почувствовала я себя очищенной от всякой скверны и Ты принял бы мою душу, как благовоние пред Тобой!»

После этой умилительной и полной любви беседы со Спасителем она осенила крестным знамением свои уста, очи и сердце… Когда смерклось и внесены были свечи, она открыла глаза и сказала, что желает читать всенощную, но голос изменил ей, она только мысленно мо­лилась и читала псалмы, мы молчали. Окон­чив, она усиливалась поднять руку к лицу, чтобы перекреститься, из груди ее вырвался долгий и глубокий вздох, и жизнь ее кончи­лась вместе с молитвой».

Отшельницы, заглушавшие в сердцах пе­чаль и стоны из уважения к настоятельнице, теперь, когда ее не стало, огласили воздух ры­даниями и воплями скорби.

Вестиана, женщина благочестивая, кото­рая, лишившись мужа, избрала пр. Макрину в руководительницы жизни духовной, оста­лась при покойной, когда другие вышли. Свя­титель спросил, не признают ли нужным одеть усопшую в приличную сану ее одежду? Позва­ли Лампадию, и та отвечала, что почившая ни­когда не любила красивого одеяния, да и нет у нее другой, кроме той, которую видят на ней. «Не сохранилось ли у вас что-ни­будь?» — спросил святитель. «Вот, — отвеча­ла Лампадия, — изношенная мантия, наметка и башмаки — все богатство ее. Сундуки и шкаф пусты, на земле у нее нет ничего».

Такова была бедность святой девственни­цы! Худая мантия, наметка и башмаки — вот все имущество настоятельницы, той, которая получила богатое наследство.

Тело было покрыто одним из одеяний свя­тителя — брата, а сверху прикрыто мантией покойной матери.

Вестиана, одевавшая покойную, нашла под головой покойной шнурок, на котором был крест, и маленькое железное кольцо. «Разде­лим наследство, — сказал святитель, — возьми­те себе крест, а мне дайте кольцо». «Выбор ваш счастливый, — отвечала Вестиана, — в этом кольце — частичка животворящего древа».

Слух о смерти преподобной созвал в оби­тель несметное множество людей всякого зва­ния. Местный епископ прибыл со своим духо­венством. Он и св. Григорий со старшими пре­свитерами несли гроб до церкви Мучеников, где он поставлен близ гроба матери в фамиль­ном склепе.

Блаженная Макрина совершала чудеса еще в земной жизни своей, исцеляла больных, из­гоняла бесов, чудесно умножала хлеб. «Но, — говорит святитель, — люди неохотно верят тому, чего не видят своими глазами», и пото­му, чтобы не наводить на неверие, он не опи­сывает чудес.

Эпитафия св. Григория Назианского Макрине:

«Вот памятник знаменитой девы. Ты, ко­нечно, слышал о Макрине, старшей дочери ве­ликой Эмилии. Она скрылась от очей всякого мужчины. Но теперь на языке она всех и сла­ва ее самая звучная».

Тот же великий святитель отдал честь дру­гой дочери св. Эмилии — св. Феозевии.

Странную ошибку допускали о Феозе­вии — ошибку, оскорбительную особенно для святителя, того или другого. Феозевию, про­славленную великим богословом, считали суп­ругой то св. Григория Нисского, то св. Григо­рия Назианского. Отчего считали? Оттого, что не дали себе труда понять точное значение название «Яесет уйжзгит», которым почтена Феозевия у Богослова. В отношении к Нис­скому архипастырю надобно иметь в виду, что св. Богослов называет Феозевию сестрой Гри­гория Нисского и дочерью великой Эмилии. Как же могла она быть женой родного брата своего? После того только ячычество могло бы удержать за словами «Яесет ухжзгпт» значе­ние супруги священника. У св. Богослова это означает, что Феозевия в звании диакониссы была верным товарищем брата, ревностной по­мощницей ему в делах епископа. Затем легко понять, что слова «Яесет ухжзгпт» напрасно относили к супружеству Григория Назианского. Он говорит «моя Феозевия», но прямо го­ворит и то, что не разумеет он отношений телесных.

Утешая св. Григория Нисского в кончине Феозевии, св. Богослов писал:

«Слышу, по преставлении святой и блажен­ной сестры вашей ты соблюдаешь вразуми­тельное терпение и мудрость, как муж благой, совершенный, предстоящий Богу, более дру­гих знающий Божие и человеческое. То, что для других очень горько и тяжело, для тебя легко было — такую сестру, жившую с тобой, препроводить от себя, поместить в безопасное жилье, скажу словами Св. Писания, якоже стог гумна, во время свезенный (Иов. 5, 26). Хотя вкусила она приятности жизни, однако по самому возрасту избавилась скорбей. Преж­де нежели оплакала тебя, почтена от тебя пре­красным погребением, какое и должно быть для подобных жен. И сам я, поверь мне, же­лаю преставления если не в одной мере с вами (это сказать о себе было бы много), то не меньше вас. Но в состоянии ли мы что сделать против устава Божия, давно так мощного над нами, который похитил мою Феозевию (жив­шую для Бога называя своею, потому что ду­ховное родство выше телесного), Феозевию, славу Церкви, украшение Христово, потреб­ность нашего века, дерзновение женского пола, при такой красоте братьев отличавшую­ся красотой блистательной, Феозевию дейст­вительно священную, товарища иерея, почтен­ную и достойную великих таинств, Феозевию, о которой память сохранится и в будущем вре­мени на бессмертных столпах, т.е. на душах всех тех, кто доныне знал ее и кто узнает впо­следствии! И не дивись, если много раз повто­ряю имя ее, потому что наслаждаюсь воспоми­нанием о блаженной. И таково мое ей надгро­бие, а тебе утешительное слово, которое в не­многом заключает многое».

Св. Григорий оставил и эпитафию: «Феозе­вии, сестре Великого Василия».

«И та Феозевия, дочь славной Эмилии,

верный товарищ великого Григория,

покрылась здесь священной землею.

Опора жен благочестивых, ты вовремя вы­шла из этой жизни».

В надписи Эмилии отличает он Феозевию от других детей Эмилии так: «Одна — участ­ница в тайнах священства».

Так, блаж. Феозевия была диаконисса, по­святившая жизнь свою на то, чтобы быть вер­ной помощницей брату-епископу.

Феозевия, «достойная великих таинств, участница в тайнах священства». Как диаконисса, она была действующим лицом при кре­щении жен; как диаконисса, она зрела совер­шение таинства Евхаристии, что недоступно было мирянам, даже и мужчинам.

«Избери, — говорится епископу в древних правилах, — диакониссу верную и святую для служения женам. Случается иногда, что в не­которые дома не можешь ты из-за неверующих послать диакона к женам; тогда, для успокое­ния помысла людей худых, можешь послать диакониссу». Как диаконисса Феозевия испол­няла поручения епископа о женах в больни­цах, тюрьмах, при одрах смерти.

Недаром Богослов не раз называет Феозевию товарищем, верным товарищем великого Григория. Это название дает нам видеть, что если страдал Григорий-епископ, то страдала и Феозевия. В 375 г. Григория, оклеветанного, ариане согнали с кафедры, и он три года, пока не умер Валент, скитался, переходя из одного места в другое. Ревностный пастырь не оста­вался и тогда в бездействии. «Добро, тобою распространяемое, прочно, хотя сам ты и не имеешь прочного места», — писал ему св. Бо­гослов. Феозевия, верный товарищ великого Григория, делила с братом-епископом скиталь­ческую жизнь; она, по поручению епископа, действовала на жен в поддержание Правосла­вия, теснимого арианской властью. Какое ве­ликое служение дивной девы!

Феозевия «действительно священная, опора жен благочестивых». Она диаконисса не по одному имени, она освящала себя ревностным служением св. вере и сестрам.

Письмо, утешавшее брата о смерти Феозевии, писано в 385 г. Значит, Феозевия, по воз­вращении брата на кафедру, еще семь лет про­должала служение диакониссы.

Память св. Феозевии — января 10, в тот же день, когда празднуется память св. Григо­рия Нисского, которому она была такой усерд­ной помощницей.

Блаж. Магна

«В городе Анкире галатской, — пишет усердный посетитель подвижников Палла­дий, — много дев, около двух тысяч или бо­лее; они подвизаются в святой, добродетель­ной жизни, хранят воздержание и совершают дело святое с ревностью. Между ними первое место по благочестивой жизни занимает Маг­на, жена почтеннейшая и опытнейшая. Не знаю, называть ли ее девой или вдовой. Мать вынудила ее выйти замуж, но она отклоняла от себя мужа под разными предлогами, делала вид, будто больна она, и таким образом оста­лась неприкосновенной и непорочной, как го­ворят родные ее. Муж ее скоро умер, и она ос­талась единственной наследницей после него. Тогда она всю себя посвятила Богу». «Великое приобретение быть благочестивым и доволь­ным (умеренным в желаниях). Мы ничего не принесли в мир; явно, что ничего не можем и вынесть из него (1 Тим. 6, 6-8). Чистое и непорочное благочестие пред Богом и Отцом есть то, чтобы призирать сирот и вдов и хранить себя неоскверненным от мира (Иак. 1, 27). Достойно начальствующим пресвитерам должно оказывать двойную честь, особенно тем, которые трудятся в слове и учении» (1 Тим. 5, 17). Таково учение апостольское! Так и поступала блаж. Магна. «Богатство, ка­кое было у нее, раздала она на монастыри, на дома бедных и странных, церквам, епископам, вдовам, сиротам и прочим нуждающимся. Охотной душой, но тайно совершала она под­виги благотворительности». Не только не вы­ставлялась перед людьми благотворительни­цей, но старалась скрывать добрые дела свои и от себя самой: она боялась обманчивой прият­ности славы людской так же, как своего само­любия, и берегла сердце свое в смирении. Вместе с тем она «ревностно посещала бого­служение церковное, вела жизнь подвижниче­скую, воздержную. Знаменитейшие епископы уважали ее. Стараясь исполнить всякую доб­родетель, она жила надеждой на жизнь луч­шую — загробную».

В жизни блаж. Магны более всего изуми­тельно то, что она, выданная в замужество, с такой твердостью воли отстояла свою девст­венную чистоту. Так в лучшие времена хри­стианства любили девство! В одном провинци­альном городе были целые две тысяч дев! Ликия была областью соседней с Галатией. Анкирские девы, конечно, читали разговор «Праздник дев» святителя и мученика Мефодия, написанный им, когда он был епископом Олимпа ликийского. Если ныне, к несчастью людей, мало ценят девство — не так думали в лучшие времена. Вот как учил о девстве ве­ликий учитель-мученик.

«Велико, выше природы, чудно и славно девство. Это — питье, которое источается не землей, но небом. Господу предоставлено было преподать сие учение (о девстве) людям. Он один, придя на землю, научил человека возно­ситься к Богу. Архиерею и Главе пророков и Ангелов прилично именоваться и Главой девственников. Ветхозаветные еще не могли вместить девства.

И закон свидетельствует, что очиститися чистотою Господу есть великий обет, выше всех обетов (Числ. 6, 1). Что же значит по­святить себя Господу? Если уста мои буду от­верзать для изъяснения Писания или для того, чтобы православно и достойно воспевать по силе Бога, и буду заключать уста, полагая хранением, чтобы не говорить суетного, то чисты уста мои и посвящаются Богу. Если и взор приучу не прельщаться красотой телес­ной и не услаждаться зрелищами бесстыдны­ми, но взирать на небо, то чисты и очи мои и посвящаются Господу. Если буду заграждать слух от злословия и поношений и отверзать для Слова Божия, то и слух посвятила я Гос­поду. Если чиста я сердцем, все помышления посвящаю Господу, не думаю ни о чем сует­ном, не живут во мне гордость и гнев, раз­мышляю о законе Господнем день и ночь, то истинно совершаю обет великий: еже очисти­тися чистотою. Сонм дев, по преданию, имену­ется бескровным жертвенником Божиим».

В конце разговора девы поют «песнь Хри­сту Богу».

ОДНА ИЗ ДЕВ

Девы! С небес гремит глас, пробуждающий мертвых. Он велит всем вместе, в белых одеждах И с светильниками, нестись к востоку, на сретение Же­ниху.

Восстаньте прежде, чем Царь войдет в двери.

Л И К Д Е В

Тебе посвящаю себя чистою и с светоносным Светильником сретаю Тебя, Женише.

ОДНА ИЗ ДЕВ

Удалясь печального людского счастья, пренебрегши Утехами жизни, наслаждениями любви, ищу одного — Быть иод спасающей десницею Твоею. Даруй мне, Благий, вечно зреть красоту Твою.

ЛИК

Тебе посвящаю себя чистою, и пр.

ОДНА

Оставив ложе и дом брака, тленного для Тебя, Царь мой, пришла я в непорочной одежде, Дабы войти с Тобою в блаженный чертог.

ЛИК

Тебе посвящаю себя чистой, и пр.

ОДНА

Забыла я родину, возлюбив красоту Твою, Боже Сло­ве;

Забыла лики дев, подруг моих;

Мной хвалились бы — забыла я и о том — мать и срод­ники мои.

Ты, Христе, стал всем для меня.

ЛИК

Тебе посвящаю себя чистою, и пр.

ОДНА

Омывавший толпы в струях чистительных Предтеча Твой

Взывал пред Тобою блаженный.

ЛИК

Тебе посвящаю себя чистою, и пр.

ОДНА

И твоя Матерь, родительница жизни, благодатная, Недоступная, непорочная Дева, нося в бессеменном чреве

Плод чистый, подпала сомненью неверности: Но к Тебе, блаженный, взывала она.

ЛИК

Тебе посвящаю себя чистою, к пр.

ВСЕ

Блаженный, живущий в чистых селениях небесных,

Все содержащий вечной силой,

Се предстоим мы: прими нас,

Отче, с Сыном Твоим, в двери жизни вечной.

Так пела в жизнь свою и блаженная Магна. Кончина святой инокини последовала, по времени видевшего ее, не прежде 425 года.

Св. Евсевия-Ксения

В старом Риме был знаменитый сенатор и добрый христианин. У него была одна дочь Евсевия, дорогая для него, как глаз. Когда достигла она возраста, вельможа и сенатор просил родителей Евсевии выдать дочь за сына его. После семейного совета обручили Евсевию с благородным юношей, равным ей по знатности рода и богатству. Назначен был и день для брака. Но девушка, полная святой любви, желала у невеститься небесному Жени­ху, Христу Господу. Это желание скрывала она от родителей, так как знала, что, если бы узнали они о ее намерении, никак не допусти­ли бы исполниться желанию ее. Она была у них одна наследница богатства их, и они же­лали иметь утешение во внуках. У Евсевии были две верные служанки, жившие при ней с детского ее возраста, усердные и преданные ей. Им открыла она свою душу; получив от них обещание быть верными ей до смерти, она сказала, что ни за что не согласится она всту­пить в брак. «Что жизнь земная? — говорила она. — Сон и мечты». Так все три девушки ре­шились жить для одного Господа, в чистоте девственной.

Евсевия тайно, через верных служанок, раздавала деньги бедным. Потом все три, одевшись в мужскую одежду, тайно скрылись из Рима и на корабле прибыли в Александ­рию. Отсюда переплыли на остров Ко, что в верстах 50 от карийского города Галикарнаса. Здесь, наняв дом, Евсевия жила некоторое время со служанками как со своими сестрами, взяв с них слово никому не говорить, кто она, и называть ее не иначе как Ксенией. «Я — странница для Господа», — говорила она. Со­стояние их на острове казалось им небезопас­ным; не видя ни в ком защиты, они опасались всего более за чистоту свою. Но Господь по­слал им помощь по их молитве.

Раз встретилась Евсевия со стариком-стран­ником почтенного вида и просила его принять ее и сестер в духовных дочерей. «Я думаю, — прибавила она, — что ты — епископ Божий». Старец спросил, кто они? «Мы из далекой страны, — отвечала Ксения, — и ищем одно­го — спасения души». — «Поверьте мне, — сказал старец, — я сам странник, иду из Свя­той Земли; я не епископ, а настоятель обители Св. Апост. Андрея, что в карийском городе Мил асе». Ксения умоляла старца взять их с собой и укрыть своей защитой от искушений. Старец согласился. В Миласе, вблизи собор­ного храма, Евсевия купила дом, устроила не­большой храм во имя архидиакона Стефана и составила общину дев. Блаженный старец Па­вел усердно заботился о новой общине и по­стриг в монашество Ксению и ее подруг.

Спустя недолгое время почил епископ Миласа Кирилл, и на его место поставлен был игумен Андреевой обители Павел. Новый епи­скоп, посетив общину Ксении, поставил Ксе­нию в диакониссу, против ее желания. Жизнь ее была высокая. Она принимала пищу через день, через два, а иногда через неделю, и толь­ко один хлеб; она не касалась даже овощей, ни масла. Помня Давидовы слова: пепел яко хлеб ядях и питие мое с плачем, растворях, и она посыпала хлеб свой пеплом и окропляла его слезами. Недовольная молитвами храма, она всю ночь стояла на молитве в своей келье с поднятыми к небу руками. Это скрывала она. Но подруги, ревнуя подражать подвигам ее, видели это своими глазами. Одежда на ней была самая плохая. Строгая к себе самой, она была весьма милосердна ко всем, тиха, добра к сестрам, внимательна и к малым их надобно­стям; никому не говорила она слова жесткого, согрешавших вразумляла с кроткой любовью. Блаженная подвижница совершала свои под­виги и под влиянием высокой жизни палестин­ского подвижника преп. Евфимия, тогда как императрица Евдокия путешествовала по свя­тым местам. Блаж. Павел рассказывал ей о Евфимии, как очевидец его.

«Когда приблизилась кончина высокой дев­ственницы, настала тогда память святого Еф­рема, епископа Милосского, и блаженный епи­скоп Павел со всем клиром отправился в село Левкин, где в храме лежали мощи св. Ефре­ма». Преп. Ксения, созвав сестер в монастыр­ский храм, сказала им: «Вы оказывали много любви ко мне, сестры, продолжите и еще лю­бовь вашу, молитесь за меня — я умираю; по­просите и отца нашего епископа Павла молить­ся за меня, он так много заботился о душе моей». Сестры зарыдали. Она продолжала: «Апостол Петр говорит: не коснит Господь обетования; яко же нецие коснение мнят, но долготерпит на нас, не хотя, да кто погиб­нет, но да вси в покояние придут (2 Пет. 3, 9-10). Итак не надобно лениться, а надобно бодрствовать. Бодрствуйте, сестры, готовьтесь встретить Жениха Господа с елеем добрых дел и с горящей любовью». Отпустив сестер, оста­лась она в храме на молитве, и наутро найдена была почившею, янв. 24 ч. Епископ и весь го­род с честью положили тело ее на месте, ука­занном ею. Через год умерла одна подруга жизни ее; перед смертью другой упросили се­стры эту подругу рассказать, кто такая была Ксения. Теперь только узнали в обители и в городе, какого высокого рода была Ксения. При гробе великой подвижницы, почившей не позже 457 г., совершались исцеления больных во славу Божию.

Св. Григорю Беседователю после того, как рассказано было о кончине чистой девы в день, назначенный Богоматерью, предложен был вопрос: призываются ли на небо души праведных прежде соединения их с телами? Св. Григорий отвечал: «Не о всех праведных можно утверждать это и не о всех отвергать. Ап. Павел желал разрешиться и быть со Хри­стом. Итак, кто верит, что Христос на небе, тот верит и тому, что душа Павла на небе с Христом. И видел я, говорит тайнозритель, престолы и сидящих на них и дано было им судить, и души обезглавленных за свидетель­ство Иисуса и за слово Божие… Они ожили и царствовали со Христом тысячу лет (Откр. 20, 4). Ожившие называются здесь ду­шами; ясно, что эти души, еще не соединив­шиеся с телами. И, однако, они царствуют со Христом, не только наслаждаются блаженст­вом, но еще участвуют в царственной власти Христа Господа или, что то же, совершают дела могущества Божия, чудеса. С другой сто­роны, Спаситель сказал: в дому Отца Моего обители многи суть (Ин. 14, 2). Этим ясно означено, что не все праведные души находят­ся в одинаковом блаженном состоянии, не все одинаково близки к Господу, различаясь сте­пенями и видами нравственного совершенст­ва». «Однажды пришла мне такая мысль, — рассказывал авва Афанасий, игумен Лавры св. Саввы, — что будет с теми, которые не подви­заются? Я впал как бы в исступление. В это время некто говорит мне: «Иди за мной». При­ведя в одно место, исполненное света, поста­вил у двери; вида сей двери изобразить нель­зя, только за нею мы слышали неисчислимое множество хвалящих Бога. Когда постучались мы, то, услышав, некто внутри спросил нас: «Что вам нужно?» Проводник мой отвечал: «Мы желаем войти». Но тот отвечал: «Сюда не войдет никто из тех, которые нерадиво жи­вут; если хотите войти, идите и подвизайтесь, не озабочиваясь суетами мира»».

Жена-девственница и супруг-девственник

Дивный пример супругов-девственников, подвизавшихся на острове Самосе в VI веке, выставляет блаж. Иоанн Мосх. «Когда мы пришли на остров Самос, — пишет он, — то ходили в обитель Хариксенскую к авве Исидо­ру, игумену сей обители, мужу, известному по добродетелям и особенно любвеобильному, кроткому и смиренному; он после был и епи­скопом того же города Самоса. Он рассказы­вал нам следующее: «Миль за восемь от горо­да есть село с церковью. При этой церкви был чудный священник. Родители против его воли принудили жениться. Но он не только не увле­кался обольщением плоти, хотя был еще мо­лод и имел жену законную, даже и жену свою уговорил жить с ним в целомудрии и чистоте. Они оба занимались изучением Псалтиря и оба пели в церкви, оба сохранили девство до старости. Этот священник был оклеветан пе­ред епископом доносом ложным. Не зная жиз­ни священника, епископ вызвал его из села и заключил в сторожку, в которой обыкновен­но держали падших клириков. В сторожке в один воскресный день ночью явился сему священнику светолепный юноша и говорил ему: «Встань, отец, иди в свою церковь и со­верши там Св. Евхаристию». Священник отве­чал: «Не могу — я содержусь под стражей». Юноша сказал ему: «Я отворю тебе дверь, иди за мной». Юноша отворил дверь, вышел сам вперед и провожал священника по дороге к се­лу на одну милю. С наступлением дня сторож, не найдя священника в сторожке, донес о бег­стве его епископу и присовокупил: «Но ключ от сторожки у меня». Епископ, думая, что свя­щенник действительно сбежал, послал одного из слуг архиерейского дома в это село с прика­занием: «Иди в это село и узнай, там ли тот священник; впрочем, ничего не делай ему». Слуга отправился в село и нашел священника в церкви, совершающим Св. Евхаристию. Воз­вратись, он донес епископу, что священник в селе и что он видел его совершающим литур­гию. Епископ рассердился на священника и грозил, что на другой день с великим бесчес­тием приведут его сюда. В следующую ночь опять явился священнику тот же юноша и ска­зал: «Пойдем, тебе надобно быть опять в той же сторожке, в которую посадил тебя епископ, и, взяв его, опять привел в сторожку так, что сторож не заметил этого. На следующий день сторож донес епископу, что священник опять находится в сторожке, а как он в нее вошел, не знает он, сторож, о том. Епископ призвал к себе священника и расспросил, как он, мимо ведома сторожей, вышел из сторожки и опять вошел. Священник отвечал: «Светоносный юноша, в прекрасной одежде служителей ар­хиерейских, чем он и называл себя, отворил мне дверь и проводил меня почти до села, а в эту ночь опять пришел за мной и ввел в сторожку». Епископ призвал всех служите­лей своих, но священник ни в одном из них не признавал того, кто вывел его и опять ввел в сторожку. Тогда-то епископ понял, что это был Ангел Божий и сделал это для того, чтобы не осталась скрытой добродетель священника, но чтобы все прославили Бога, прославляюще­го рабов Своих. Епископ, узнав еще подробнее священника, отпустил его с миром в село, а оклеветавших его много бранил»».

Имена этого девственника священника и его супруги-девственницы неизвестны. Но известны проводившие девственную жизнь в супружеском союзе мученики: Мария и Конон Исаврийские (II века), Цецилия и Валери­ан, римский аристократ, (230 г.), Мария и Захария-башмачник (III века), Василисса и Юлиан (285 г.). По известию Феодорита, «чудный епископ Лаодикии Пелагий в юности запряжен был в ярмо брака: но в первый же день на брачном ложе убедил невесту предпо­честь чистоту супружескому сношению и брат­скую любовь считать выше супружеской свя­зи»; при Валенте он — страдалец за веру.

Более чем вероятно, что самосского пресви­тера, жившего с женой как с сестрой, недоб­рые люди обвиняли в нарушении 5-го апо­стольского правила: «если священник отпуска­ет от себя жену, то отлучается он». Правило осуждает осуждающих брачное сожитие как скверну. Но самосские праведники только для воздержания от удовольствий плотских не касались брачного ложа; а это была жизнь святая, согласная с правилами Вселенской Церкви. На Первом Вселенском Соборе неко­торые из западных домогались того, дабы диа­конам и священникам запрещено было всту­пать в брак и чтобы женившиеся мирянами не касались брачного сожития. Св. исповедник Нафнутий, епископ Верхней Фиваиды, став среди сословия епископов, громко сказал: «Не возлагайте тяжкого ига на лица священные. Брак честен и ложе не скверно; сожитие с за­конной женой — целомудрие. Между тем не все могут переносить подвиг воздержания; мо­жет выйти, что жены и мужья будут оскорб­лять чистоту свою. Довольно и того, что если по древнему правилу подтверждено будет: ду­ховному лицу, не бывшему брачным до приня­тия сана священного, не вступать в брак». Со­бор одобрил голос св. исповедника и предоставил брачным на их волю не касаться брачного сожития.

Как нелегко супругам совершать подвиг воздержания, предпринятый доброй волей их, видно по отзыву пресвитера, о котором расска­зывает св. Григорий Беседователь. «Дожив до старых лет с супругой как с сестрой, он уже умирал. Сестра-супруга, подойдя к нему, ду­нула в ноздри его. Собравшись с силами, ска­зал он: «Отойди от меня, жена, огонь еще жив, отодвинь солому»».

Св. Мария Егисская

«Два старца шли из Егов в Таре, город киликийский, пишет Иоанн Мосх. — Придя по усмотрению Божию в гостиницу, располо­жились отдохнуть в ней. Было знойно. Здесь нашли они трех молодых людей, отправляв­шихся из Егов вместе с блудницей. Старцы сели поодаль. Один из них, взяв из сумки св. Евангелие, начал читать. Блудница, бывшая с молодыми людьми, увидав, что старец чита­ет, оставив их, подошла и села подле старца. Старец, обратись к ней, сказал: «Несчастная! Как ты бесстыдна! Ты не устыдилась подойти к нам и сесть». Она отвечала: «Нет, отец, не отвергай меня. Я полна грехами: но Владыка Бог не отвергнул приблизившейся к Нему блудницы». Старец сказал ей: «Та блудница после уже не была блудницей». Она отвечала ему: «Надеюсь на Сына Бога живого, что с этого часа и я не возвращусь к грехам моим». Оставив молодых людей и все, что имела, последовала она за старцами. Они ото­слали ее в монастырь, что близ Егов, называе­мый Нахиба. И я видел ее уже в старости, весьма благоразумно рассуждающей, и от нее самой это слышал. По другим известиям, она называлась Марией, и столько наконец возвы­силась в духовной жизни, что творила чудеса».

Так как блаж. Иоанн видел Марию стари­цей в 606 г., то кончина ее последовала, веро­ятно, в 607 г.

Прибавим к этому рассказ того же Мосха о событии ликийском, современном деяниям Марии, тем более что оно, выражая необходи­мость твердой верности добрым намерениям, служит дополнением к истории Марии.

«Авва Николай, — пишет Мосх, — пресви­тер Иорданского монастыря евнухов, расска­зывал нам (Иоанну и Софронию), что в стране его (он был из Ликии) есть монастырь, в кото­ром находится около сорока дев; в этом мона­стыре пять дев согласились между собой но­чью бежать из монастыря и избрать себе му­жей. В одну ночь, когда все монастырки спа­ли, они хотели взять свои одежды и бежать, но вдруг все пять объяты были беснованием. Когда это случилось, они уже не ушли из мо­настыря и после благодарили Бога и, испове­дуя грехи свои, говорили: «Благодарим мило­стивого Бога, наказавшего нас, чтобы не по­гибли наши души»».

Св. Феодора Кесарийская

Дочь аристократической фамилии, плод мо­литв благочестивой матери, блаженная Феодора с детства воспитывалась в кесарийском обители св. Лины. Отец ее был патриций Феофил, мать Феодора. Мать долго была бесплодной и часто молилась о разрешении неплодия ее; когда ро­дилась дочь, мать дала обет посвятить ее Богу. В выполнение обета дочь воспитывалась в оби­тели и полюбила уединение. У св. Василия, ар­хипастыря Кесарийского, разрешен был вопрос: «С какого возраста надобно дозволять произно­сить обет о посвящении себя Богу?» Как видно, и в его время были строгие судьи делам благо­честия и осуждали за принятие детей в обитель. Он пишет: «Поелику Господь говорит: остави­те детей приходить ко Мне (Мк. 13, 14) и апостол похваляет измлада изучившего Писание (2 Тим. 3, 15), то всякое время, и время первого возраста, почитаем способным к принятию при­ходящих. Детей, у которых нет родителей, при­нимаем сами собою, из соревнования Иову (Иов. 29, 12) быть отцами сирот; которые же за­висят от воли родителей и которых сами родите­ли приводят, принимаем при многих свидете­лях, чтобы не подать случая желающим найти случай, но заградить всякие неправедные уста, говорящие против нас хулу». Сказав, что при­нятым детям надобно давать особое помещение, продолжает: «Но молитвы, которые установлено совершать днем, должны быть общие, и для де­тей, и для старших, потому что у детей через со­ревнование старшим укореняется навык к со­крушенной молитве». Занятиями детей в келье должны быть обучение грамоте и обучение какому-нибудь ремеслу. «Когда раскроется ра­зум и придет в действие рассудок, тогда должно принимать обет девства, как уже твердый, про­износимый по собственному расположению и рассуждению при совершенной зрелости разу­ма». Имп. Лев Исаврянин, первый иконобо­рец из императоров, не любил монашества. Он нашел себя вправе распорядиться юной Феодорой по своему усмотрению, вопреки обету матери ее и вопреки воле самой дочери. По его повелению юную Феодору насильно взяли из монастыря и доставили ко двору. Лев назна­чил для нее жениха — одного из молодых аристократов. Все приготовлено было к бра­ку—и наряды и приданое. Тяжело, очень тя­жело было невольной невесте.

Не можем не вспомнить недавнего «совета невесте»:

«Что делать, чтобы с миром, сколь можно, поладить?

Идти с упованием Божьим путем

И путь тот любовью и верой угладить.

Беды от разбойник, беды и от сродник

Апостол святой на себе испытал,

И тайну семейную Божий угодник

Нам собственным опытом ясно сказал.

Разбойники в свете, а сродники дома,

Как в мире духовном диавол и плоть.

И те и другие причина содома.

От тех и других храни вас Господь».

Св. невесту Феодору, горячо молившуюся, сохранил Господь. Неожиданно ворвались в империю неприятели. Жених послан был с войском и на сражении был убит. Когда по­лучено было известие о том в столице, блажен­ная дева благодарила Господа за посланную ей свободу; дело произвола человеческого руши­лось, Феодора поспешила сесть на корабль и возвратилась в свою любимую обитель. От­дав брачные наряды и подарки в дар обители, приняла она монашество, надела на себя вери­ги и стала вести жизнь примерно-строгую. Пи­щей ей был кусок хлеба, и то раз в два-три дня; одежда — суровая власяница, постель — камни, покрытые ветошками. Если бы сказа­ли, что насилие, употребленное Львом для удаления от иноческой жизни, возбудило жар­кую ревность к иноческим подвигам в Феодоре, то сказали бы не полную правду. Энергия души раздражается препятствиями; но она же, когда душа не укрепляется благодатью, со вре­менем, в покое, слабеет и пропадает.

Бдите и молитесь, да не внидите в напас­ти: дух бо бодр, плоть же немощна, говорит Господь. И с лучшими расположениями не спа­семся мы без благодати Божией, так же как не спасемся, если, надеясь на благодать, сами жи­вем праздно, без труда и подвигов. Горячность души сама по себе до того ненадежна, что, если увлекаются ею без рассуждения, может обра­титься в холодность ко всему доброму; она только тогда бывает надежной, когда, освещае­мая рассуждением, поддерживается понужде­нием себя к добру и усердной молитвой. Духа не угашайте, учил апостол. Блаж. Феодора, при высокой любви к чистоте девственной, мо­лилась и подвизалась до гроба; молитвы низво­дили в душу ее благодать, и с благодатью со­вершала свои подвиги; она удаляла от души не­чистое, оскорбляющее благодать. Блаженная кончина ее последовала не позже 755 года.

Св. Анна Вифинская

Отец блаженной Анны был диаконом Влахернской церкви и оставил дочь юной си­ротой на руках бабки. Бабка нашла ей супру­га, не спрашивая о ее желаниях, тогда как Анна не желала быть в супружестве. Быв за­мужем, ходила она к дяде своему на Олимп. Строгий подвижник, за исповедание Право­славия терпевший истязания, пожалел, что юная раба Божия отдана в услуги человеку. При императрице Ирине вызывали твердого исповедника в столицу, чтобы выслушать сове­ты его. Это было, конечно, во время совеща­ний Вселенского Собора 787 г. об иконах. В это время он виделся с дорогой племянницей и сказал ей: «Будь тверда и мужественна, много скорбей для праведников; знай и то, что у тебя родится дитя, прежде чем умрет твой муж». Предсказание исполнилось.

По смерти мужа, воспитав дитя, блаженная поручила его родственнику, а с другим сиротой усердно молилась то в том, то в другом храме. Олимпийский подвижник снова виделся с нею. Она жаловалась на тяжесть жизни своей. «Не сказал ли я тебе, что много скорбей праведни­кам, — говорил прозорливый, — надобно тер­петь, но дети твои скоро умрут». Исполнилось и это предсказание. Под влиянием такого ося­заемого промышления Божия, по указаниям та­кого опытного и чудного наставника, душа Анны загорелась полной любовью к Господу.

Советники мирские, пожалуй, предлагали совет: почему не выйти вдове в другой раз за­муж? Другие готовы были еще умнее совето­вать — жить, как случится жить. Но могут ли люди дать лучший совет, чем совет Апостола, вдохновенного Богом: блаженнее, если оста­нется так, без другого мужа, говорит он вдове (1 Кор. 7, 40). Тратить силы для пустоты доз­нанной — умно ли? «Не умно избирать мирщину для той, которой обещали столько радостей п которая вместо радости испытала столько го­рестей». Не жить ли жизнью обезьянки? Со­храни Бог от того! Это не честь и для совести язычницы, тем более христианки. После зем­ной жизни придется жить вечно: с чем же бу­дем жить там? Для людей и земли жили, на­добно пожить для души своей, которая дорога каждому; надобно пожить для Господа Творца и Спасителя нашего. Так думала умная Анна!

Раздав все, что имела, она ходила в храмы и молилась. Потом, встретив доброго ино­ка-старца, приняла иночество. Копроним на­вел ужас лютостями против инокинь. Благо­честивая Ирина старалась успокоить церковь: но мало надеялись на покой будущий, и такое расположение умов оправдалось событиями. С именем инока евнуха Евфимиана Анна скрылась в Вифинском монастыре. Здесь стро­гая жизнь нового инока была примером для других; евнух был самым усердным тружени­ком по послушаниям, суровым постником и пламенным молитвенником. Тарасий (784-815 гг.), услыхав о высокой жизни инока Евфимиана, вызвал его в столицу для бесед. Наставления крепкой души привлекали к пей многих; от множества желавших слушать ее оказалась тесной обитель, и Патриарх устроил новый монастырь. Евфимиан стал известен и по дару чудес; но это не защитило его от скорбей. Инок-проповедник народный легко подпал клевете. Ложный инок, оказавшийся впоследствии разбойником, совершив насилие над девушкой, разгласил, что грех сотворен Евфимианом. Евфимиан молчал. Боголюбивая жена, слушая клевету бесстыдного, сказала: «Смотри, брат, не оказался бы евнух, опоро­чиваемый тобой, святой девственницей, и не пострадать бы тебе за грехи свои». Бессовест­ный человек и после того делал пакости для святой души. Преподобная терпела, и уличен­ный злодей повешен был. Так как и извест­ность имени нелегка была для святой, да и стали догадываться о ее поле, то, возвратись в Вифинию, проводила она остальные годы жизни в глубоком уединении. Созревшая для неба, преставилась 29 октября 826 г.

Св. Феоклета

Отчизна праведницы были в провинции Оптиматов, где были города: Никомидия, Еленополь, Пренет, Парфенополь. Родители ее были Константин и Анастасия, христиане ис­кренние; с нежного возраста дочь воспитана была ими в благочестии. Сочетавшись с супру­гом Захарием, она уговорила его жить с нею как с сестрой. Так она никогда не знала удо­вольствий брачного ложа и осталась девствен­ницей. Люди периклова века были образован­ны, очень образованны и в искусствах, и в фи­лософии, а гнусная гетера отнимала супруга у супруги и заражала болезнями дорогую юность. Только вера Христова не только защи­щает супружескую верность, но и обращает супругов в девственников чистых. Феоклета усердно занималась чтением душеполезных со­чинений и особенно священных наставлений о жизни приличной женам. Она твердо заучи­ла желание Апостола, предъявленное женам. Желаю, писал он, чтобы жены, в приличном одеянии, со стыдливостью и целомудрием, украшали себя не плетением волос, не золо­том, не жемчугом, не многоценной одеждой, но добрыми делами, как прилично женам, по­свящающим себя благочестию (1 Тим. 2, 9-10). Деньги, потраченные другими на наря­ды, она назначала для лучшего употребления. Средства свои, труды, силы посвящала она преимущественно на пользу ближних: каждый день так или иначе помогала она бедным. Ро­дина ее доставляла ей много случаев к тому. Провинция Оптиматов (вельможей) называ­лась так в насмешку. Это была страна бедная; «жители ее, — говорит император Констан­тин, — денщики офицеров и высших придвор­ных чиновников, они же погонщики при похо­дах войска, при бедности они грубы». В такой-то стране совершала подвиги милосер­дия св. Феоклета. «Стыдись, — говорил Квинтилиан, — склоняться пред бедным, а скорее отвращайся от него с презрением». Плавт пи­сал: «Для чего ты даешь подаяние бедному? Твоя помощь только удлиняет страдания его. Он беден? Ну, пусть и пропадает с голоду». Вот как рассуждала философия языческая! Она то от гордости не уделяла бедняку и лас­кового взгляда, то при недостатке самоотвер­женной любви отчаивалась в возможности ус­пешно лечить раны бедного. Как неизмеримо высока пред тем любовь христианская! Оптиматы с их разнородными нуждами находят в ней неисчерпаемый родник утешений! Что нужно для того, чтобы подвиг сострадательной любви был вполне христианским, вполне угод­ным Господу и потому сильным благодатью? Нужно, чтобы совершался он в духе смире­ния, без поисков за славою человеческой и без самоуслаждения самолюбивого (Мф. 6, 2); нужно, чтобы совершался он веселой душой, с радостью (2 Кор. 9, 7; Рим. 12, 8; Мк. 12, 42); нужно, чтобы не ослабляли его ни неблагодар­ность человеческая, подчас и грубая, ни собст­венное желание покоя (Гал. 6, 9; Фес. 3, 13). Так подвизалась Феоклета. Она не утомлялась трудами служения другим, не оскорблялась непризнательностыо людской; каждому помо­гала с любовью и радостью; не дозволяла себе и тешиться своими делами, славя за все Госпо­да и твердо помня о своей греховности. И вот она была неистощимым родником живитель­ных утешений для несчастных оптиматов. Подвигами самоотверженной любви она на­столько возвысилась в жизни духовной, что, когда приблизилось время кончины ее, при­гласив знакомых, объявила о дне смерти своей и частных обстоятельствах ее будущих. По смерти ее мощи прославились множеством чу­дес, к утешению страждущих. Подвиги догробного милосердия ее совершались при импе­раторе Феофиле, и потому кончину ее надобно отнести к 840 г.

VI. ПОДВИЖНИЦЫ КОНСТАНТИНОПОЛЯ И ЭЛЛАДЫ

Свв. Олимпиада, Кандида и Геласия

Дивная Олимпиада происходила из аристо­кратической константинопольской фамилии и была очень богата. Отец ее был сенатор Ани­сий Секунд, а мать — дочь благочестивого Эвлавия, префекта претории при благоверном Константине. Она еще в детском возрасте ли­шилась родителей. Потому опека над ее име­ниями поручена была дяде ее Прокопию, а воспитанием ее занималась Феодосия, тетка св. Амфилохия и св. Григория Назианского, умная и добродетельная, которой поручена она была еще отцом.

Так как она была богата и учена, то руки ее искали многие, и еще юной обручена она была с Небридием, префектом столицы. Прекрас­ные стихи присланы были (в 384 г.) дивным святителем Григорием в подарок Олимпиаде, вступающей в брак. Но спустя 20 месяцев по­сле обручения Небридий умер, Олимпиада ос­талась вдовой и вместе девой. Многие после того искали руки Олимпиады. Сам имп. Феодосий Великий предлагал ей выйти за Елпидия, молодого аристократа-испанца, родствен­ника царского. Но она отклонила предложе­ние. «Если бы Господь хотел, чтобы была я супругой, то не взял бы у меня Небридия», — отвечала она. Феодосий повторил свое предложение, но также услышал отказ. Император оскорбился и, отправляясь на вой­ну с Максимом (388 г.), приказал префекту столицы взять в опеку имение ее до 30-летнего возраста ее. Префект, услуживая Елпидию, поступал оскорбительно с Олимпиадой: ей за­претили посещать епископов, не пускали ее и в храм Божий, лишь бы вынудить ее к бра­ку. Олимпиада переносила все благодушно. Она желала даже более стеснить себя. Она пи­сала императору: «Государь! Ты оказал мне милость, которая достойна не только государя, но и епископа; опекой над имениями освобож­дена я от многих забот. Для большего счастья моего благоволи повелеть, чтобы роздано было все церквам и нищим. Издавна боюсь я на­клонностей суетности, которые при раздаче имений так легко возникают. Временные бла­га, пожалуй, могли бы оторвать сердце мое от истинных благ, духовных и вечных». Феодо­сий жил тогда на Западе, и когда после трех­годичного отсутствия возвратился в столицу, возвратил (в 391 г.) в полное распоряжение ее все имения. «Такая добродетельная и умная девушка лучше нас умеет, как употреблять блага времени», — сказал государь.

Получив свободу по имениям, блаженная Олимпиада расточала средства свои на дела милосердия щедрой рукой. Не было города, ни деревни, ни пустыни, где бы не пользова­лись милостями знаменитой Олимпиады. Она доставляла приношения церквам, монастырям, кафедрам, странноприимным домам, темни­цам, местам ссылки. Не сосчитать тех неволь­ников, которым она даровала свободу платой денег господам их. Св. Златоуст сравнивал милосердие ее с обильной рекой, которая не­сет воды свои до самых границ земли и обога­щает море. И он же убеждал ее, а она смирен­но слушалась, ограничивать щедрость свою, измерять ее не просьбами, а нуждами.

При богатстве своем Олимпиада вела жизнь смиренной рабы Божией. Воспитанная в пыш­ности и неге, она отказалась от всех удоволь­ствий света и вела жизнь простую. Никогда не вкушала она мяса, не принимала ванн, кото­рые так нужны в жарком климате. Ночные бдения обратились ей в привычку, и время ее посвящалось преимущественно молитве. Обхо­ждение ее с другими дышало христианской скромностью и искренностью. «Наружность ее открытая», нрав искренний, одежда даже оде­тым в лохмотья показалась бы ничего не стоя­щей; кротость ее была такова, что превосходи­ла простоту самых детей, говорит очевидец. Св. Златоуст, утешая ее в скорбях, писал ей из заточения: «Ты от природы получила самое нежное и слабое тело; знатная порода достави­ла тебе все способы роскошно питать его, но ты разными страданиями так истощила его, что оно теперь ничем не лучше мертвого. Ты добровольно произвела в теле твоем такой род болезней, что их не могут вылечить ни искус­ство врачей, ни сила лекарств… Тебя не одо­левает страсть к плотским удовольствиям, и потому нет для тебя труда воздерживаться от них. Ты приучила свое тело столько прини­мать хлеба и питья, чтобы только не умереть. Скажу несколько слов вот об этой простоте и неизысканности, которую наблюдаешь каса­тельно платья. Калсется, эта добродетель ниже других, но если внимательно рассмотреть ее, найдешь, что она весьма величественна, что она требует для себя души умной, стоящей всего житейского, парящей к небу. По сей причине не только в Новом, но и в Ветхом За­вете Бог запрещал страсть к нарядам и гово­рил: понеже вознесошася дщери Сиона и ходиша высокою выею и помизанием очей и ступанием ног, купно ризы влекущия по долу и ногами купно играющия, и смирит Господь началъныя дщери Сиона… И будет вместо вони смрад, а вместо пояса ужем препояшешися (Ис. 3, 16-23)… Павел, обращая речь к светским женщинам, не только отклоняет их от нарядов золотых, но не дозволяет одеваться и в ценные одежды (1 Тим. 2, 9). Ибо знал он, знал хорошо, что щегольство — тяжкая бо­лезнь души; болезнь, с которой трудно бороть­ся, — самый верный признак испорченного сердца».

Еще св. Нектарий, Патриарх Константино­польский, посвятил св. Олимпиаду в диакониссы. В чем состояли занятия Олимпиады как диакониссы?

Первая забота — смотрение за страждущи­ми и несчастными женами. «С рассветом дня можно видеть: многие старушки и вдовы тол­пятся около темницы; даже знаменитые из них прислуживают заключенной и всю ночь прово­дят при ней; приносятся вкусные угощения и читаются священные книги им», — так пи­сал язычник о христианских диакониссах.

Диакониссы обучали женский пол закону Божию, особенно во время приготовления к крещению. Карфагенский IV Собор постано­вил: «Вдовицы или посвященные, избираемые в служение при крещении жен, должны быть столько приготовлены к должности, чтобы могли обучать простых сельских женщин яс­ными и церковными правилами, как отвечать крещаемой и как жить после крещения».

Диакониссы услуживали женщинам при со­вершении над ними таинств, при крещении, при причащении, при исповеди, при браке; они наблюдали за благочинием жен в доме мо­литвы, украшали храмы и смотрели за их чистотой.

Служение таинствам и сестрам было прият­ным занятием для Олимпиады. Очевидец жиз­ни ее писал: «Она питала священство, уважала клир, помогала вдовым, кормила сирот, посе­щала больных, плакала с грешниками, возвра­щала заблудших на путь добра, многих жен, бывших за язычниками, наставляла в вере и давала им средства к пропитанию».

Добродетели Олимпиады были предметом удивления и утешения для целой церкви. Зна­менитые святители того времени говорили о ней с глубоким уважением. Св. Амфилохий, св. Епифаний, св. Петр Севастийский, св. Оптат-епископ пользовались щедрой ее благотво­рительностью и славили за нее Господа. Она своими руками закрыла глаза умиравшим П. Нектарию и епископу Оптату. Она благотвори­ла и тем архипастырям, которые не отличались высокой нравственностью, каковы Акакий, Антиох, Севериан; она чтила высокий сан их.

Буря бед поднялась на св. Олимпиаду с то­го времени, как начались гонения на Златоус­та. Первый враг Златоуста, Феофил Алексан­дрийский, был первым врагом и блаж. Олим­пиады. Она с любовью принимала его в доме своем, когда был он в столице, угощала и да­рила его. Когда же приняла она, как принима­ла всех иноков и страждущих, великих брать­ев, выгнанных из Египта гордостью Феофила, Феофил начал позорить ее гнусными клеветами. Злость императрицы, преследовавшая Златоуста, бесновалась и против Олимпиады, уважавшей Златоуста и уважаемой в свете и Церкви. Особенно, когда пожар опустошил Софийский храм и сенат, злоба врагов Злато­уста обрушилась на защищавших Златоуста. Говорили, что пожар — их дело. Префект Оптат, язычник, взял Олимпиаду к допросу. «Для чего поднят этот пожар?» — спрашивал он ее. «Моя жизнь, какую доселе вела я, — отвечала Олимпиада, — освобождает меня от подозрения, высказываемого тобой. Кто столь­ко денег раздал для построения храмов, конеч­но, не в состоянии жечь их». Префект прису­дил невинной: на покрытие ущербов казны внести соразмерную (огромную) сумму денег. Отягченная скорбями, Олимпиада впала в бо­лезнь, которая томила ее всю зиму. В начале весны приказано ей было оставить столицу. Долгое время скиталась она из одного места в другое, не зная, где приклонить голову. В середине осени 405 г. приказано ей было возвратиться в столицу. Ее и теперь обвиняли за то, что будто производит она раздор в церк­ви. Не могла она не считать невинно изгнан­ным Златоуста, и страдания великого святите­ля причиняли душе ее глубокое страдание. Но тем более чтила она заповедь его и не отделя­лась от церкви, по его завещанию. «Со всяким благочестием покорялась она своим еписко­пам, — говорит современник и прибавляет: Никто из близких к ней никогда не замечал, чтобы эта христоносная порицала кого-ни­будь». Много раз призывали ее к суду, бес­стыдные слуги позорили ее, рвали на ней пла­тье. Одни имения ее продавались с публично­го торга, другие разоряемы были чернью, за третьи таскали ее по судам. Собственные слу­ги ее, которым благотворила она как мать, восставали против нее по наущению врагов. Сильно страдала душа ее. Св. Златоуст писал ей: «Перестань плакать, перестань мучить себя печалью; не смотри на эти несчастья, которые идут к тебе непрестанно, идут одно за другим без промежутка; помышляй о свободе, которая так близка, близка; помышляй о неизреченных наградах, которые принесут тебе твои несча­стья… Что значит быть выброшенным из оте­чества, быть переводимым с места на место, быть пленником, везде быть гонимым, жить в ссылке, влачиться по судам, получать ос­корбления от людей, получавших тысячи бла­годеяний, подвергаться мучениям и от рабов и от свободных, — что все это значит, когда за все это награда — целое небо».

«Многих других жен научила она», — пи­шет Геракл ид о св. Олимпиаде, и св. Златоуст писал самой Олимпиаде: «Особенно приятно мне, что ты, освободившись от тяжб и поруче­ний, положила им конец, достойный тебя. Ты не отвергла их малодушно, не задержала пона­прасну, не унизила себя в судах и неприятно­стях, соединенных с тяжбой». Как слова Гераклида, так слова Златоуста дают видеть, что в последние годы свои блаж. Олимпиада была настоятельницей сестер монахинь. Прерывани­ем связей с миром блаженная хотела оградить себя от дрязг суда, как и от обвинений, сыпав­шихся на нее без разбора, будто она, первая диаконисса, — причина того, что многие не хотят знать нового Патриарха. Мир не любит винить себя в чем-либо; он всегда прав в его глазах, а виноваты только другие: слепой от страстей, он не видит ни себя, ни других. По­тому злость мира преследовала Олимпиаду и в ее уединении. При Аттике община сестер Олимпиады выслана была из столицы в зато­чение в Кизик. Св. Златоуст писал тогда к Олимпиаде: «Как славна добродетель, пре­зирающая все перевороты настоящей жизни! Через старающихся унизить ее она делает под­вижников своих сильнее, выше, непобеди­мее… Вот чем, боголюбезнейшая госпожа моя, должна ты веселить себя и тех, которые вместе с тобой борются в нынешней славной борьбе! Вот чем одобряй мысли и дух всех (девствен­ниц), настраивая свою дружину».

Святая девственица Олимпиада осталась в заточении до самой своей кончины, которая последовала в 410 г. «Лучшие жители Кон­стантинополя, — писал Палладий в 420 г., — считают ее в числе исповедниц и уверены, что она, страдавшая за истину и за Бога, наследо­вала блаженную жизнь.

Святое тело ее, положенное в храме без­вестного местечка, совершало чудеса. Спустя 200 лет дикари сожгли храм, но тело святой осталось невредимым. Когда его переносили в Константинополь, из него текла кровь, как из живого, в знак невинного страдания, пере­несенного в земной жизни. Мощи положены были в обители, основанной святой.

«По следам Олимпиады, — говорит Палла­дий, — благоугодно проводила жизнь блажен­ная Кандида, дочь полководца Траяна. Она достигла высокой чистоты, разумно украшала церкви, по благоговению к тайнам Христовым чтила епископов и уважала весь клир. Обучив дочь свою правилам девственной жизни, отдала ее Христу, как дар сердца своего. Потом и сама она, раздав имение свое, последовала за доче­рью и проводила жизнь в чистоте .и целомуд­рии. Для изнурения плоти трудилась она по це­лым ночам, молола своими руками муку и пек­ла просфоры. «Так как один пост недостато­чен, — говорила она, — то я присоединяю к нему изнурительное бдение, чтобы сокрушить похотливость Исава». Она вовсе не употребля­ла в пищу мяса животных, а ела только рыбу, масло и овощи, да и это лишь по праздникам; во всякое другое время довольствовалась во­дой, смешанной с уксусом и сухим хлебом. Проведя такую суровую жизнь, эта достослав­ная жена почила блаженным сном и теперь на­слаждается вечными благами, уготованными для возлюбивших жизнь добродетельную».

Подобно сей благочестивой жене, с ревно­стью проходила путь правды и благочестиво несла иго девства славная Геласия, дочь три­буна. В этой чудной деве особенная была доб­родетель та, что солнце никогда не заходило в гневе ее на раба, или на служанку, или на кого другого (Еф. 4, 26). Геласия боялась пом­нить об обиде или неприятности, нанесенных другим. «Прощайте, и прощены будете (Лк. 6, 37) такова воля Божия», — говорила она себе. Не любя ближнего, нельзя возлюбить Господа, а в том нет любви, кто сердится на другого, кто не прощает его за все. Гнев — дело испорченной души (Ин. 5, 20). Гнев — беснование (Притч. 27, 4). Гнев покоится в сердце глупца (Екк. 7, 10). К несчастью, ни­чей гнев так не безобразен, как гнев жены (Сир. 27, 33). Дальше, дальше от него, то ли дело — детское незлобие: оно так приятно Господу. Он сказал нам: если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное. Кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном (Мф. 18, 3-4). Таким путем, путем детского незлобия, блаженная вошла в жизнь блаженную.

Св. Пульхерия-царевна

Пульхерия была дочерью императора Арка­дия. Брату ее Феодосию было 8 лет, когда (в 408 г.) объявлен он был императором; опе­куном его был Анфимий, умный и доброде­тельный вельможа. Пульхерия была только двумя годами старше брата, но она далеко превосходила его дарованиями ума и твердо­стью доброй воли; с молодых лет она искренно любила благочестие; при всей незрелости лет, она была наставницей брата, старалась пере­дать ему лучшие правила жизни. Прекрасно владея языками греческим и латинским, имела она обширные познания — исторические, фи­лософские, богословские. В 414 г. объявлена она была Августой, соправительницей импера­тору. Империя восточная была обширна, а де­ла ее не были в порядке. Потому-то умный и добрый Анфимий признал нужным, дабы та­кая сестра, какова была Пульхерия, была со­правительницей брату. И она дала направле­ние делам лучшее. Недостаток опытности в управлении Пульхерия восполняла зорко­стью ума своего и желаниями добра. Брату своему всего более старалась внушить, что без веры, без благочестия лучшие дарования бес­полезны, и политика без веры не. умная, вред­ная политика. Так она направляла и дела им­перии. Она не решала дел без молитв и сове­тов с людьми добросовестными. Внутренние волнения империи — дела страстей люд­ских — были успокоены; с соседними держа­вами поддержан или восстановлен мир, сбор податей приведен в порядок; армия и флот по­ставлены в хорошее состояние. Наукам даны способы для их успехов. Империя была счаст­лива, как не была она счастливой при Аркадии.

Пульхерия была воспитательницей и двух младших сестер своих, Аркадии и Марины; она оставалась при них безотлучно, если толь­ко ее не отвлекали дела управления. Она на­значала им и предметы занятия и давала на­правление их мыслям и чувствам. Красота — обман и пригожество — суета; жена, имеющая страх Господень, она достойна всякой хвалы, говорил боговдохновенный мудрец (Притч. 31, 30). Уроки его твердо изучала для себя и сес­тер Пульхерия. Ею дан был обет пред Бо­гом — остаться девственницей до гроба. И этот обет запечатлела она памятником: в со­борном храме поставлен был престол, устроен­ный из золота и драгоценных камней, с надпи­сью «Обет девства». Она имела утешение ви­деть, что и сестры ее также решились посвя­тить себя на служение Богу. Дворец импера­торский был при ней истинно христианским домом, чем он уже давно не был: ни роскоши, ни праздности, ни рассеянию тут не было мес­та. Пульхерия совершала с сестрами подвиги покаяния и молитвы. В комнаты их не вступа­ла нога мужчины. Соправительница принима­ла просителей и министров не иначе как в оп­ределенное время и публично. Все это имело последствия полезные и для быта империи, обеты царевен преграждали путь интригам придворной жажды честей и власти. Считая тело свое храмом Распятого Господа, она ус­миряла в нем нечистые движения строгим по­стом и трудом.

Когда брат Феодосий достиг полного воз­раста, 20-ти лет, Пульхерия озаботилась при­искать ему невесту. Выбор ее пал на Афенаиду, дочь афинского философа. Афенаида яви­лась к Августу с просьбой возвратить ей име­ние отца ее, отобранное неправдами людски­ми. При разговоре оказалось, что Афенаида была прекрасно образованна и умна. По сведе­ниям сторонним, оказалось то же. Афенаида объявлена была невестой императора. Это должно было изумить многих и иных оскор­бить: выбор пал не на аристократку. Пульхе­рия желала одного добра. Так как Афенаида была еще язычницей, то она была крещена и названа Евдокией. Брак был совершен 7 июня 421 года. Спустя два года Евдокия объявлена была Августой. Пульхерия оставалась по-прежнему соправительницей, но старалась давать вид, что император — один в империи. Повеления шли в империю от имени Феодо­сия, дела решались от его же имени. Умная Пульхерия дала в это время памятный урок брату своему. Феодосий, добродушный и до­верчивый, стал было подписывать дела, не чи­тая их и даже не всегда спрашивая, об их со­держании. Вельможи, пользуясь этой доверчи­востью, дозволяли себе и грабить казну, и тес­нить невинных. Пульхерия, не теряя слов на­прасных, поднесла императору доклад. Феодо­сий, не спросив о содержании, подписал и от­дал бумагу сестре. Затем Пульхерия зовет к себе Евдокию и, занимаясь с ней разговорами, удерживает ее у себя весь день. Вечером зовут Евдокию к царю. Пульхерия не отпустила. Приходят в другой раз. Пульхерия с улыбкой сказала: «Доложите царю, что Евдокия — моя собственность, по его воле». Явясь затем к брату, она подала ему подписанную им грамо­ту. Тот прочитал, и Пульхерия кротко сказа­ла: «Видишь ли, государь, как опасно не чи­тая подписывать бумаги! Ты, по доброте сво­ей, не думаешь, чтобы могли обманывать тебя. Но на земле не Ангелы, а люди всякого сорта. Ты — отец отечества. Берегись, чтобы не по­страдало от тебя отечество». Феодосий, пора­женный стыдом, дал слово быть осторожным.

По убеждению благочестивой Пульхерии, Феодосий отправил в Иерусалим много денег для раздачи бедным и золотой крест с дороги­ми каменьями для водружения его на лобном месте. Признательный архиепископ послал царю правую руку архидиакона Стефана. Ко­гда мощи были в Халкидоне, Первомученик является во сне Пульхерии и говорит: «Вот, молитва твоя услышана, и я уже в Халкидо­не». Царевна и царь вышли навстречу мощам, и Пульхерия построила в столице великолеп­ный храм Первомученику, где и положены были мощи его.

Сколько Патриарх Несторий ни был силен связями своими с вельможами империи, как ни ловко действовал он для своей пользы, в 431 году составился в Ефесе Вселенский Со­бор; долго длился Собор по интригам защит­ников Нестория; Феодосий вовлекаем был в распоряжения несправедливые: но учение Не­стория осуждено было как ересь, и Несторий сослан в заточение. Защитой Православия служила благочестивая и умная Пульхерия.

Блаженная отдала почесть великому святи­телю Златоусту: мощи его (в 438 г.) перенесе­ны были из заточения и торжественно положе­ны были в столице, в храме Апостолов.

В следующем году землетрясение долго держало в ужасе столицу. За 20 дней до Пас­хи совершали общественное моление: царь, ца­ревна и Патриарх шли пешие по городу. Пени­ем ангельской песни «Святый Боже» прекра­щено бедствие, и песнь введена в обществен­ное и частное Богослужение.

В 444 году Пульхерия похоронила сестру свою Аркадию, сохранившую, по ее убежде­нию, девство до гроба.

При дворе место Анфима занял евнух Хризаф, которого все достоинство состояло в том, что, великан телом, был довольно способный полководец, иначе — это был человек без вся­ких правил и жадный до денег. Пульхерия ос­танавливала Хризафа в его дурных делах. Хризаф возбудил в Евдокии зависть к власти Пульхерии. Евдокия и Хризаф стали действо­вать заодно против Пульхерии. Феодосий, до­брый, но слабый и недальновидный, сперва не принимал участия в их плане, но потом был вовлечен в него. Он потребовал, чтобы Кон­стантинопольский Патриарх Флавиан посвя­тил Пульхерию в диакониссы. Святитель объ­явил, что он не может посвящать никого про­тив его воли, да и счастье империи требует со­всем другого. Император упорно настаивал на своем требовании. Св. Флавиан отвечал, что он явится ко двору в другое время. Он поспе­шил дать знать Пульхерии о злостных замыс­лах врагов ее. Она решилась удалиться в уе­динение и в 447 году удалилась от двора. В империи и в церкви по воле Хризафа начались дела одни других страшнее. Против Флавиана поднято гонение. Евтихий-еретик стал любим­цем двора. Диодор и евтихиане стали произво­дить злодейские насилия. На Ефесском Собо­ре 449 г. Флавиан был удавлен. Ересь Евтихия явилась под защитой императора. Хризаф злодействовал в империи, грабил и убивал.

Блаженная Пульхерия благодарила Бога за свою уединенную жизнь. Она не хотела и ду­мать ни о неблагодарности Евдокии, которая всем ей должна, ни о непризнательности сла­бого брата, а еще менее думала о низком Хризафе. Она хотела забыть все и быть забытой всеми, занималась только молитвой, чтением книг, полезных для души, и подвигами покаяния.

Между тем бедствия увеличивались со дня на день. В разных частях империи поднима­лись волнения народа. Пульхерия видела это с глубокой скорбью. Ей тяжело было, что доб­рый брат ее завлечен в участие дел страшных. Она решилась попытаться помочь империи и церкви.

Явясь ко двору, просила она у императора дозволения видеться с ним. Ей не отказали. Тогда открыла она- глаза брату на состояние дел. Он с ужасом увидел бездну, на краю которой поставили его. Хризаф сослан был на остров и там по суду наказан смертью за свои злодейства. Евдокия, чувствуя свои грехи, с дозволения императора, отправилась на по­клонение в Иерусалим. Пульхерия снова при­няла участие в управлении империей. В 449 г. умерла девой сестра Пульхерии Марина, а в следующем году скончался император Феодосий.

Пульхерия осталась одна правительницей империи. Она не хотела думать, что в состоя­нии одна управлять империей. Она решилась найти способного императора. Выбор ее пал на полководца Маркиана: он был опытный пра­витель, любил чистую веру Христову и ис­кренно любил все доброе. Он был вдовец: дочь первого брака его, Евфимия, была супру­гой Анфимия, впоследствии западного импера­тора. Когда Пульхерия избрала Маркиана в императоры, то объявила ему условие: «Я избираю тебя из всего сената, как достой­нейшего; но дай мне слово — уважать девство мое, которое обещала я Богу». Маркиан при­нял и исполнял условие. Маркиан и Пульхе­рия жили как брат и сестра, в чистоте целомудрия.

В 451 г. созван был Вселенский Собор в Халкидоне. На Соборе осуждено было евтихианство и постановлены были правила, меж­ду прочим, о девах, посвятивших себя Господу, о диаконах и о смешанных браках. Отцы Собора не раз, в продолжение деяний своих, провозглашали Пульхерию защитницей правоверия и славой церквей. В империи с радостью приняты были решения Собора. Только в Египте и Палестине упорные евтихиане произ­вели беспорядок. Пульхерия писала два посла­ния в Палестину, с подробным оправданием решений Собора и с объяснением того, что Со­бор вовсе не думал принимать сторону Нестория.

Блаженная императрица основала много благодетельных заведений в столице, больни­цы и странноприимные дома. Ею построены были три знаменитые храма Богоматери: Влахернский, Одигитрии и Халкопратийский. Икона Богоматери, писанная Евангелистом Лукой, доставлена была из Палестины еще им­ператрицей Евдокией. Теперь эта икона по­ставлена была в храме Одигитрии. Современ­ный историк говорит: «С каким усердием ис­полняла Пульхерия дела благочестия, сколько выстроила великолепных храмов, сколько воз­вела домов для бедных и странных, также мо­нашеских обителей, назначив для содержания этих заведений постоянную сумму денег, а для живущих в них известное количество хлеба. Перечислять все это было бы долго». Занятия делами империи не препятствовали ей зани­маться делами благочестия, молитвой, чтени­ем, посещением бедных и больных: последним прислуживала она своими руками. Благочес­тие царицы награждено было откровениями небесными. Три раза являлся ей св. мученик Фирс и объявлял ей о мощах 40 мучеников Севастийских, скрытых в земле; мученик объ­являл волю свою, чтобы мощи присоединены были к его мощам, в его храме. Являлись ей и 7 мучеников, облаченные в светлые одежды. По исследованию точному оказалось, что, дей­ствительно, македонянами сокрыты были в указанном месте мощи мучеников. Мощи найдены и с торжеством положены были в храм св. Фирса.

Перед кончиной своей Пульхерия завеща­ла, дабы все ее имущество обращено было в пользу бедных. Маркиан выполнил завеща­ние во всей точности. Она почила 10 сентября 453 г., на 55 году своей жизни.

Память ее установлено праздновать еще при императоре Льве Великом (457-473).

Свв. Домника и Мавра

Добрые девы знаменитого рода прибыли еще язычницами в Константинополь из Кар­фагена, при Нектарии (+ 397 г.); с ними при­шли еще три девушки-язычницы, служанки их. Пламенное желание их было принять хри­стианство, с тем чтобы жить по правилам чис­той небесной веры. Нектарий имел о них осо­бенное извещение небесное. Потому не только совершил над ними крещение, но Домнику и Мавру посвятил в диакониссы, а император Феодосии подарил им земли за чертой города. Домника основала монастырь в честь пр. Захарии, а Мавра построила обитель с храмом в честь мученицы Мавры. К той и другой собра­лось много девственниц, и преимущественно их единоплеменниц, из африканского Карфа­гена, бывшего тогда во власти Греческой империи. Император Феодосий обращал власть свою на ослабление язычества в дальних углах империи, и обители Домники и Мавры были училищами для юных христианок.

Блаженная Домника с пламенной ревно­стью предалась подвигам христианским; не щадя грешного тела своего, изнуряла себя по­стами и трудом, мужественно боролась с при­родой испорченной, чтобы творить волю Божию полной душой. «Сердечное желание являющи слезами, умилением славная землю омочила еси и власы отерла еси Христово под­ножие. Уклонилася еси милования плотского. Украшена была еси добродетельми». Тверды­ми и долгими подвигами взошла она на див­ную степень духовного совершенства. По ми­лосердию Божию исцеляла она больных. Яв­ляла силу над стихиями, прорекала будущее, чем обращала к заботам о вечности и беззабот­ных жителей веселой столицы. «Обогащенная даром пророчества, предсказывала об импера­торах, Патриархах и о многом другом». «Плаватели в мори обуреваемыя, — поет Цер­ковь, — спасла еси, елей со благословением пустивши в море, и преложивши в тишину обуревание». «Явилась ты потоком исцелений, погашающим огонь страстей и подающим ис­целение спасительное, Богоименная невеста Божия». Святая жизнь Домники была очень продолжительна: она дожила до времени им­ператора Льва II (+ 474 г.). Ей известен был наперед и день смерти ее. «По вседетельному мановению Божию предвидев разрешение тела своего, чистою душой возносила она благодарную песнь Виновнику всего и предала чистый дух свой Богу».

Блаженная Мавра предварила кончину ее переселением в счастливую для нее вечность. Обитель ее прославилась впоследствии тем, что поднимала против себя самую позорную лютость Копронима. Свирепый против иночества, он обращал обитель св. Мавры в место самых гнусных оргий, храм мученицы сравнял с землей, инокинь, не успевших скрыться, от­давал насилиям мерзавцев слуг своих, и место чистых молитв было у него бойней людей. Само по себе понятно, что обитель после того была восстановлена как памятник мученичест­ва чистых душ.

Преп. Матрона

Дочь благочестивых родителей, живших в Пергии, выдана была, не по ее желанию, за­муж за дворянина. Муж перешел на службу в столицу. Молодая жена, познакомившись с одной подвижницей, загорелась желанием как можно чаще посещать общественное бого­служение и помещения его. Муж не только препятствовал ей в том выговорами и подозре­ниями обидными, но часто бил ее. Десять лет прожила она с таким мужем. Измученная ду­шевными страданиями, при неутоляемой, а усиливаемой жажде жить для Господа, она, в одежде евнуха, скрылась в мужском мона­стыре блаженного Вассияна, у которого было до 300 братий.

С именем Вавилы постриженная в иночест­во, усердно и покойно работала она Господу. Так прошло несколько лет.

В обители дознались, что евнух Вавила — жена. Преп. Вассиян строго обличал Матрону перед братией. «Ты наводишь беды на нашу обитель», — говорил ей настоятель и выгнал ее из обители.

Положение Матроны было печальное. Пре­подобный видел пламенное рвение ее служить Господу, видел и препятствия тому. Чтобы ус­покоить ее, что было делать? Апостол писал: не уклоняйтесь друг от друга, разве по со­гласию, на время, для упражнения в посте и молитве (1 Кор. 7, 5). По этому правилу жена и муж, по взаимному согласию, могут на вре­мя оставлять общее ложе, могут оба дать обет чистоты и подвизаться в монашеской жизни; но если муж не согласен вести чистую жизнь, жена, хотя бы и хотела, не должна давать обет чистоты. Св. Василий Вел. писал: «Аще (жена отступила от мужа) потому, яко биена была и не стерпела ударов: то подобаше паче претерпевати, нежели разлучатися». Так рассуж­дал и св. Златоуст, но он еще указал на воз­можный случай: «Если, — говорил он, — муж вынуждает жену отступить от чистой веры, то для сохранения важнейшего долга совести жена пусть оставит такого мужа». По настав­лению Спасителя (Лк. 16, 18), прелюбодеяние мужа дает жене право оставлять преступного мужа. Каков был муж Матроны? Нарушал ли он верность жене и св. вере? Не видно из жи­тия Матроны. Но по отношению его

к жене-монахине видно, что это был человек, пропитанный языческими мыслями о безгра­ничных правах мужа над женой. После того как жена его стала монахиней, он по граждан­скому закону имел право взять себе другую и жить спокойно. Но он, как язычник, убеж­ден, что он, муж, по сотне причин может про­гнать от себя жену, а жена ни по какой причи­не не имеет права оставить мужа. Он гоняется за Матроной-монахиней и в столице, и в Эмесе, и в Палестине. Языческие убеждения о правах мужа над женой тогда еще были в си­ле; они обнаруживались и в жизни, и в зако­нах империи. Пример жены-страдалицы, страдавшей от языческого права мужа над же­ной, видим во время св. Матроны в другом лице. На безлюдном острове найдена была ие­ромонахом жена с сыном. По ее рассказу, вос­питанная сиротой в доме добродетельного вельможи, она по желаниям его стала супру­гой сына его. Отец скоро умер. Родные моло­дого аристократа не давали ему покоя; каж­дый день твердили ему: зачем он не берет за себя жены благородной и богатой? Зачем дер­жит при себе ту, которая бесчестит собою род его? Чтобы избавить доброго супруга от тяже­лого положения его, молодая жена тайно оста­вила дом его и скрылась на острове для подви­гов отшельницы. Здесь, спустя 8 месяцев, ро­дился сын, и она 30 лет прожила в подвигах сурового самоотречения, пока Господь не по­слал к ней иеромонаха для окрещения сына ее. Особенность в состоянии Матроны была та, что она уже дала обет иночества. На совете старшей братии обители Вассияновой решили не возвращать Матрону в мир, а укрыть ее в женской обители.

При содействии прп. Вассияна, Матрона принята была в Эмесский женский монастырь. Тут подвизалась она со всей твердостью. Преследуемая мужем, посещала она Иеруса­лим и Синай — места святых, дорогие для благочестивой души, но ни там, ни здесь Ма­трона не могла оставаться долго. Как тяжела эта жизнь бесприютная! Ведь блаж. Матро­на — не то что какая-нибудь личность, при шумных заявлениях о своей гениальности ося­заемо уменьшающая собой капитал сил обще­ства. Матрона благочестивой жизнью своей ус­пела привести нескольких язычниц к св. вере.

Муж умер, к покою блаженной, и Матрона возвратилась в Константинополь слушать на­ставления пр. Вассияна. Он вызвал к ней и эмесских сестер ее. Супруга имп. Льва Вели­кого (457-473 гг.), узнав о высокой ее жизни, посещала ее. Матрона, хотя жила очень бедно, ничего не просила у императрицы, а только го­ворила о душевном спасении. Удивленная тем императрица еще более стала уважать подвиж­ницу. Исцелив вдову эпарха, преподобная по­лучила от нее средства для построения мона­стыря, тогда как дотоле жила она с сестрами в кельях очень тесных и притом наемных. К великой подвижнице многие из мирян при­ходили за советами. «О, если бы люди, — го­ворила она, — столько заботились о доброде­тели, сколько они, во вред себе, заботливы о пустоте! Пусть бы эта страсть к зрелищам и вредным веселостям, пусть бы женская наша страсть к нарядам, страсть нравиться мужчине заменены были ревностью к благочестию: ка­кие были бы успехи в духовной жизни!» В столице тогда еще мало было женских об­щин молитвы, а много было разврата, тяжело­го для душ, сколько-нибудь понимающих себя. Наставления св. подвижницы, сильные искренностью и опытностью, влекли к ней многих. Измученные жизнью мирской находи­ли у нее отдых, больные — здоровье. Обитель ее стала весьма многолюдной. Под ее руково­дством воспиталось много чистых дев для неба. Св. Иосиф поет ей: «Для пользы многих воздвигла ты священное жилище, будучи сама храмом Духа по чистоте душевной. Путеводила ты по подвигам поста спасительного и при­вела их целыми к Владыке, как брачное вено. С ними чтем тебя искренно, Матрона».

Но вот еще настало бурное время. Хищник престола Василиск выдает (в 476 г.) указ про­тив Халкидонского Собора. В 480 г. Царьград поражен был страшным землетрясением. Им­ператор Зенон думал эдиктом своим (482 г.) примирить православных с еретиками-монофизитами; эдикт его диктован в духе индефферентизма (безразличия в вере), столько нена­дежного ни для земли, ни для неба. На Западе произнесено было решительное, осуждение мирной грамоты. Император Анастасий с 491 г. поднял жестокое гонение против не принимавших этой грамоты. «В особенности понуждаемы были к мирному соглашению мо­настыри Вассияна, Неусыпающих и Матроны, которые наиболее отделились от принявших примирительную грамоту Зенона и со всей твердостью переносили гонение. Преподобная Матрона, прекратившая всякое общение с ино­кинями своими, принявшими мирную грамоту Зенона, совершила много чудес, когда прину­ждал ее к тому диакон великой церкви Хризавий». Встретив непреклонную твердость, оста­вили преподобную, как и других иноков, в по­кое. Так соединилась она со своими духовны­ми детьми перед своей кончиной. «Отрокови­цы, — поет св. Иосиф, — покоряющиеся твое­му учению, возлюбили Жениха Господа. Побе­ждая силой духа телесную слабость, укротили ревностью страсти; вместе с тобой, Матрона, введены они в чертог небесный, священный, и всегда веселятся».

Преподобная прожила в иночестве всего до 75 лет и почила 100 лет, в 492 г. ноября 9 дня.

Св. Елисавета

Еще в юных летах отданная в Цареградскую обитель чистых дев, блаженная Елисаве­та, дав обеты девства в зрелом возрасте, с пла­менной ревностью выполняла их — проводила жизнь в посте, трудах и молитвах. Зимой и ле­том одна была на ней одежда — грубая влася­ница; тело ее коченело от холода, но душа го­рела любовью ко Господу. Какое, скажут, на­силие природы! Да, насилие, но законное. Что прикажете делать, когда природа дурна и ее нельзя иначе приблизить к нормальному со­стоянию, как насилием? Иначе не желаете ли попасть в ад? Если желаете, попадете. Благо­честивый император Иустин (518-527 гг.) и супруга его София, положив мощи св. муче­ников Козмы и Дамиана в храме, щедро по­строенном, открыли тут женскую обитель. В этой-то обители настоятельницей была бла­женная Елисавета.

Борьба преподобной с собою не ослабевала до гроба. Она питалась только растениями, не вкушая хлеба; даже масла не прибавляла она к суровой пище. Пост ее по временам продолжал­ся до 40 дней. Три года во время молитвы не возводила она очей на небо, по примеру сми­ренного мытаря. Тела своего не мыла она всю жизнь. Так смиряла она и сладострастное тело, и гордость духа подвигами переменными.

Вместе с тем она ревностно заботилась о спасении сестер ее о Господе. Опытная под­вижница, хорошо узнавшая сердце женское, внушала сестрам и женам особенно остерегать­ся лживого лукавства и злоязычия, как грехов очень частых между женщинами. «Мы слабы и телесной силой, и умом», — так рассуждала она. Премудрый говорит: человека (умного мужчину) я нашел одного из тысячи, а жен­щины (умной) из всех их (из тысячи) не на­шел ни одной (Екк. 7, 28). В укоризну гово­рит пророк об Израиле: Дети — вожди наро­да моего, женщины господствуют над ним (Ис. 3, 12; 19, 16). И при такой-то слабости мы думаем быть сильными то хитростью, то языком злым. Но хитрость наша, как нераз­лучная с ложью, ставит нас прямо под влияние сатаны. Он — отец лжи и отважно дейст­вует там, где любят ложь. Кто, изворачиваясь во лжи, думает, что выказывает тем ум и силу, тот ошибается до жалости — он послушное орудие сатаны, отец лжи. Отец тьмы наводит на такую душу тьму, она не сознает грехов своих, не видит своей опасной низости и оста­ется в бесчувствии. Говорливость женская тем более грешна, что, при недостатке рассуди­тельности и при раздражительности сердца, расточаем мы всего чаще пустоту, ложь, клеве­ту, легкомыслие, вредное для себя и других. Сердце праведного подумав отвечает, а уста беззаконных рекой льют худое, — говорит мудрый (Притч. 15, 28). Что обнаруживает со­бой болтливое злоязычие? Злость гордости, беснующейся от сознания своей слабости. В бедности женщина по зависти чернит дру­гих; богатая унижает других по гордости. Сколько бед, сколько страданий выходит от того для людей! Как все это пагубно для бес­смертной души! Любите друг друга, а не злоб­ствуйте, сказано нам. Блаженная игуменья полна была любовью к другим. У нее готова была помощь для бедных и вдов; обиженных защищала она от обижающих перед начальст­вом их, призирала и воспитывала сироток.

Хотя внешний наш человек тлеет, но внутренний со дня на день обновляется, учит апостол (2 Кор. 4, 16). Любящих Меня Я люблю, и усердно ищущие Меня найдут Меня, — говорит Господь (Прит. 8, 17). Очи­щенная долгими скорбями подвижничества, преп. Елисавета была сосудом Св. Духа.

В ночных молитвах осиявалась она светом не­бесным. В земной жизни называлась она и бы­ла чудотворицей: по молитве ее издох змей и исцелилась кровоточивая жена.

Русские поклонники святыни: Стефан-нов­городец в 1350 г. и иеродиакон Зосима в 1420 г. — поклонялись мощам преподобной Елисаветы в константинопольском монастыре свв. Козмы и Дамиана.

Свв. Евстолия и Сопатра

Блаженная Евстолия, дочь благочестивых родителей, с нежного возраста посвятила себя посту и молитве. Горя любовью к Господу, при имп. Маврикии (582-602 гг.) оставила она Рим и пришла в Константинополь.

Лучшие люди Запада чувствовали и тогда нужду как можно ближе и как можно чаще знакомиться с Востоком, чувствовали, что уже и тогда христианская жизнь была слаба на За­паде и выставляла собой много печального. Да и как было не чувствовать, когда еще св. Ам­вросий, Иероним и Августин должны были бо­роться с Иовинианом и ему подобными, кото­рые осыпали бранью лучшую христианскую жизнь и жарко хвалили жизнь, заботливую об одних интересах земных?

Св. Григорий Беседователь, который так много боролся с гордостью современного Запа­да для того, чтобы ввести восточное богослу­жение на Западе, вот что пишет о своих тет­ках, современницах св. Евстолии:

«У отца моего были три сестры: Фарсилла, Гордиана и Емилиана; все три они дали обет девства в один и тот же день, с одинаковой го­рячностью души, и жили вместе. Фарсилла и Емилиана возрастали время от времени в люб­ви к Господу, твердо борясь с немощами. Ина­че жила Гордиана. Она хладела в благочестии, и в душе ее явилась мирщина. Фарсилла часто, с глубокой скорбью, говорила: «Вижу, что се­стра наша Гордиана более уже не наша, преда­ется рассеянию и не верна призванию Божию». Обе сестры дружески уговаривали сестру удер­живаться от легкомыслия и ветренности в по­ступках. После таких напоминаний любви Гор­диана на время казалась степенной, но потом опять возвращалась к прежней легкости, дру­жила с девушками мирскими и отстранялась от тех, которые жили для Господа. Фарсилла по­стоянно пребывала в молитве и вела жизнь строгую. При такой жизни ее, в сонном виде­нии является ей дед ее св. Феликс, папа, пока­зывает ей светлое место своего покоя и говорит: «Иди, я принимаю тебя в это светлое жилище». Скоро после того она стала страдать от лихо­радки и приблизилась к смерти. Благородные родственники собрались к умирающей, в том числе и мать моя, — прибавляет св. Григо­рий. — Больная поднимает глаза к небу и гово­рит громко: «Отойдите, отойдите, идет Господь Иисус». И в те же минуты скончалась. Когда стали убирать ее к погребению, увидали, что на коленях и локтях ее кожа от молитвенных тру­дов стала груба и толста, как у верблюда. Она скончалась накануне дня Рождества Христова. После этого праздника Фарсилла, в сонном ви­дении, явилась сестре Емилиане и сказала ей: «Иди! Без тебя праздновала я Рождество Хри­стово, но с тобой хочу праздновать Богоявле­ние». Емилиана, сильно озабоченная душевным спасением сестры Гордианы, сказала: «Если я пойду, на кого оставлю сестру мою?» Та, как говорила Емилиана, с видом скорбным, сказа­ла: «Иди одна; сестра твоя принадлежит к ча­дам мира». После того Емилиана стала больной и скончалась накануне дня Богоявления, как предсказала Фарсилла. Гордиана, оставшись в полной свободе, быстро стала меняться и на­конец, забыв страх Божий, потеряв всякий стыд, вышла замуж за одного арендатора зе­мель». Св. Григорий рассказывает об этом и в своей истории людей благочестивых, и в од­ной Беседе на Евангелие. Так поразил его при­мер слабости, показанный девственницей тет­кой! Там и здесь повторяет он в заключении: мняйся стояти, да блюдется, да не падет (1 Кор. 10, 12).

Это событие римское, современное для Евстолии, без сомнения было одним из побужде­ний, заставивших Евстолию оставить слабый Рим и уйти в Константинополь, с надеждой видеть образцы лучшей жизни на Востоке.

В Константинополе посещала она святыни и обители иноческие, с жаждой духовного совер­шенства. Во Влахернском храме встретилась с ней другая жаждущая душа, и еще юная, дочь имп. Маврикия, Сопатра. Юная душа, встре­тив уже довольно созревшую в духовной жиз­ни, неотступно просила Евстолию быть для нее духовной матерью-наставницей. Евстолия со­гласилась, тем более что желала оставаться на Востоке. Сопатра, оставив царский двор, при­няла иночество. Дочь просила доброго отца устроить обитель молитвы, и просьба была ис­полнена. Благочестивый император купил ог­ромный дом патриция Кариана. Здесь прежде всего устроен был храм молитвы; потом яви­лись и келлии для девственниц; здесь же от­крыто было и помещение для престарелых.

Блаженная Сопатра прежде того начала приучать себя к евангельской жизни. Тетка ее Дамиана была игумению Иерусалимской обите­ли и потом жила затворницей. Сопатра путеше­ствовала в Иерусалим для поклонения святым местам его и год прожила у тетки, выслушивая уроки ее о духовной жизни. «В одно время, — говорит блаженная Дамиана, у Иоанна Мосха, — пришла в святой город племянница моя, дочь императора Маврикия, и провела целый год здесь. Однажды, взяв ее с собой, пошли мы к свв. Козме и Дамиану. Стоя в храме, говорю я племяннице: «Смотри, госпожа, когда придет старица и будет давать тебе два нумула (две по­лушки), возьми их, не гордись». Она со вздо­хом сказала: «Как это приму я?» Я сказала ей: «Прими. Эта жена — велика пред Богом. Каж­дую неделю она раздает свои нумулы находя­щимся в храме, имея от роду 80 лет. Прими лепты; приняв, отдашь ты их другому, только не отвергай усердия старицы». Тогда как мы разговаривали об этом, вдруг подходит старица и подала мне тихо, ничего не сказав мне; но, подавая племяннице моей, сказала: «Прими и съешь». Когда она удалилась, мы поняли, что Господь открыл ей, о чем говорили мы. Послав одного из слуг купить на две лепты бобов, пле­мянница съела их и свидетельствовалась Бо­гом, что бобы эти сладки, как мед; она диви­лась и прославляла Бога, подающего благодать рабыням своим». Другой урок, полезный для себя, Сопатра слышала тогда же в Кесарии. Об одной знатной из сенаторского дома женщине, так пишет современник Мосх, ходившей для поклонения святым местам, некто из отцов рас­сказывал так: «Она, придя в Кесарию, реши­лась здесь остаться и обратилась к епископу со следующей просьбой: «Дайте мне девицу для обучения меня страху Божию». Епископ при­ставил к ней смиренную девицу. Спустя не­сколько времени епископ, при встрече с ней, спрашивает у нее: «Каково поживает девица, которую я приставил к вам?» — «Хороша, — отвечала женщина, — но для моей души она мало полезна, потому что позволяет мне испол­нять мою волю, и это оттого, что она смиренна, а я имею нужду, чтобы она бранила меня и не позволяла мне делать то, что хочу». Епископ вместо этой дал ей другую, с характером до­вольно грубым. Та начала бранить ее, называла ее глупой богачкой и тому подобными именами. По прошествии некоторого времени епископ опять спросил у нее: «А эта девица какова?» — «Она истинно приносит мне пользу», — отвеча­ла жена. И она сделалась весьма кроткой».

Блаженная Сопатра подчинила себя св. Евстолии для обучения себя самоотречению. К ним присоединились весьма многие другие девы и проводили время в трудах и молитвах. Подвижница Евстолия, прожив многие годы в иночестве, мирно переселилась ко Господу. Сопатра управляла после нее общиной, строго следовала правилам духовной своей матери. Достигнув подвигами духовного совершенства, покойно скончалась ноября 9-го, около 610 года.

Вспомнив судьбу других детей Маврикия, и мирские люди должны сознаться, что счастлива Сопатра, избравшая доброй волей жизнь ино­ческую. Кровожадный Фока, убив доброго им­ператора Маврикия и трех сыновей его, жену и трех дочерей (Анастасию, Феоктисту и Клео­патру), запер в монастырь, где после трех лет предал смерти. Не лучше ли было по воле из­брать тишину уединения, чем поневоле? Не лучше ли добровольно отказаться от незавид­ной суеты мирской, чем против воли заключену быть во гробе? И в миру можно делать много доброго! Да, можно коптить сердца и небо! Де­лают добро души смиренные, а не гордые и са­монадеянные. Со страхом и трепетом совер­шайте свое спасение (Фил. 2, 12). Царство Небесное берется силой, и употребляющие усилие восхищают его (Мф. 11, 12).

Св. Феврония-царевна

Дочь имп. Ираклия, блаженная Феврония, с юных лет пожелала служить единому Госпо­ду. Две сестры ее, Августина и Мартина, укра­шались титлом Августы, а Феврония подвиза­лась в уединении, заботясь только о том, как бы не лишиться славы вечной, приготовленной для всех страданиями Сына Божия.

Св. Апостол учит: незамужняя заботится о Господнем, как угодить Господу, чтобы быть святою телом и духом (1 Кор. 7, 34). Здесь две высокие мысли о деве: дева, посвя­щающая себя Богу, заботится о славе Божией, потом она же заботится об освящении души и тела.

Кто так искренно и полно предан славе Гос­пода, как та душа, которая не развлекается ничем земным? Замужняя заботится о мир­ском, как угодить мужу (1 Кор. 7, 34). Умное угождение мужу — дело должное; это не то, что служение страстям и грешной воле. Но земля и небо — не одно и то же. Услуживать мужу и услуживать Господу — вещи разные по предмету, по достоинству, последствиям. Прямое и полное служение Господу — занятие самое высокое и самое достойное желаний человеческих.

Освещение души и тела — другой предмет забот девы. Чистота и невинность — свойства богосозданной природы человеческой. С рас­строенной грехом природой недоступна на земле невинность райская, но она возвращает­ся постепенно, по частям, при пособиях благо­дати Божией. И вот, о возвращении этой-то невинности воздыхает дева, ее-то старается она усвоить себе подвигами.

Властью над стремлением к другому полу человек ставит себя выше животного. Зверь неудержимо влечется, следует влечению телес­ной природы. Человеку дана разумная свобо­да, чтобы господствовать над веществом. Честь ему, славу ему, если торжествует он победу над веществом. Само язычество уважало дев­ственную чистоту: и оно для служения извест­ным божествам назначало дев и юношей чис­тых, хотя с худым успехом. Тело христиани­на — собственность Божия, храм Св. Духа (1 Кор. 6, 15, 19; 3, 16-17); страшно злоупот­реблять членами его (1 Кор. 6, 18); только для обуздания грешной плоти указан брак (1 Кор. 7, 3, 2). Чистым же обещается высокое счастье (2 Кор. 7, 1; 1 Кор. 7, 35). «Ничто так не при­ближает к Богу, как добрая, целомудренная и богоподобная чистота, которая доставляет честь и делает нас способными предстоять Гос­поду без развлечения».

Более чем вероятно, что св. Иоанн, Патри­арх (Т 595 г.), писал для св. царевны свое «Послание деве, преданной Богу». Прочитаем некоторые места из этого обширного, прекрас­ного послания.

«Хотя и успеешь в добродетели, не возно­сись добротой твоей, чтобы за тщеславие не отвратился от тебя Бог… Если уловлена бу­дешь когда-нибудь глазами, как Давид, худо отворивший окна; если глаза твои возмутят душу твою, закрой с воздыханием око свое, худо смотревшее. Иначе навык греховный ве­дет споткнувшегося к худшему. Если имеешь чистую одежду, не везде ходи в ней, чтобы как-нибудь не замаралась… Упражняйся не­престанно в Св. Писании. Как вино, когда пьют его, прекращает печаль и производит в сердце веселость, так и духовное вино, когда пьешь его, производит в душе радость… Все настоящее слабее паутины, обманчивее снови­дений. Спаситель ублажает скорбящих, чтобы наслаждение приятным не удерживало в своей власти пристрастных к нему. Как Авраам, ус­лышав слова: изыди от земли твоея (Быт. 12, 1), вышел, — оставим и мы обычные наклон­ности наши, чтобы, упражняясь в умерщвле­нии, переселиться в горний город; будем все­гда носить мертвость Иисуса в теле своем и помнить слова: трезвитесь, бодрствуйте (1 Пет. 5, 8)… Много купцов, которые, обни­щав, снова обогащались и, после кораблекру­шения продолжая торговать, поправляли свое состояние. Неужели для нас приготовил Бог огонь? Нет, для диавола и ангелов его; только пусть сами мы не разводим того огня… Если не можешь быть солнцем, будь по крайней мере звездой, только восходи с земли к небу, начни ревновать светлым звездам… Подвиж­ник не намащается миром, ибо это есть забота только низложенных. Какую приносит пользу слоновой костью или серебром оправленный одр? Попечение об этом излишне и с неба низ­водит гнев… Ты возжелала девства? Храни за­поведи, и Господь сохранит тебя. Если, мо­лясь, скажешь: сохрани мя, Господи, яко зе­ницу ока (Пс. 16, 8), скажет тебе и Он: храни Моя заповеди, и поживеши, словеса же Моя, яко зеницы очию (Притч. 7, 2). Если будешь расположена так, Господь, усвоив Себе попе­чение о тебе, скажет: касаяйся вас, яко в зе­ницу ока моего (Зах. 2, 8). Многие девы по­несли мученичество. Если же другие перене­сли смерть, ужели ты не можешь превозмочь похоти? Надобно властвовать не только над похотью, но и над гневом. Язык твой должен говорить не много… Берегись, чтобы язык не погубил тебя: язык, говорит Иаков, заражает все тело (3, 6); когда заразится все тело, не­обходимо повредится и ум… Язык заключен двумя преградами, зубами и губами, чтобы, подобно целомудренной девице, не произно­сить ничего безрассудного… Сладок ночной сон, но будь уверена, что ничего нет слаще пе­ния псалмов. Тебе тяжко спать на земле? Но вспомни, что мученики были повергаемы на горящие угли. У тебя очень горько во рту от поста? Но Христос для тебя вкусил желчи. Ты плачешь о себе? Но ты никогда не плакала, как Павел, о спасении других. Облегчай труд надеждой, за печалью следует радость».

По таким правилам, с такими мыслями под­визалась св. царевна Феврония. Чистая душой и телом, почила она в 632 г., когда отец ее, император, сражался с персами.

Память ее чтится Греческой Церковью ок­тября 28 дня.

Свв. Анфуса, старшая и младшая

Старшая Анфуса, оставив родительский дом, подвизалась сперва в пещерах уединенно, переходя из одной в другую; потом, встретив старца, подвижника Сисиния, продолжала подвиги по его советам и столько успела в ду­ховной жизни, что ее управлению отдали себя в Мантинее многие девы. К советам ее обра­щались жаждавшие спасения и не оставались без пользы. Высокая жизнь ее приобрела ей уважение и лучших из мирских людей Элла­ды. Ими. Константин Копроним настойчиво хотел быть тем, чем впоследствии был Лютер: страхом и обманом вынудил он (в 753 г.) оп­равдать на Соборе магометанское (т.е. глупое) отвращение от св. икон, почитание святых вы­давал за суеверие, обеты девства — за извра­щение природы. Услыхав, что Анфуса в сво­ей обители благоговейно и без страха пред людьми чтит св. иконы и даже уговорила сво­его брата стать в ряды защитников св. икон, он приказал представить к себе смелую игуме­нью со всеми ее 90 сестрами. Гордый и раз­вратный деспот потребовал, чтобы отказались они от своего образа мыслей; он думал, что пустынная игуменья легко уступит гордой воле его, как уступали искатели частей его и прохладной жизни. «Христианская со­весть, — отвечала Анфуса, — не дозволяет выполнить несправедливую царскую волю: по­клонение св. иконам — дело святое, оправдан­ное постоянной практикой Св. Церкви, а жить для удовлетворения одним скотским потребно­стям — не значит жить достойно человека; на­добно плакать, что и без повелений власти так много несчастных, которые любят грязную жизнь». Копроним велел бить ее бичами без пощады. Воля деспота была исполнена. Ко­проним отдал приказание отослать игуменью с сестрами в заточение. В это самое время императрица страшно страдала муками родов. Преподобная сказала вслух всем, что императ­рица родит двойню, сына и дочь, и указала судьбу двойни. Разрешившаяся двойней импе­ратрица стала чтить преп. Анфусу как духов­ную мать и для ее обители сделала много по­жертвований. Блаж. Анфуса скоро предала дух свой Господу, в глубокой старости, в 759 г.

Дочь Копронима, родившаяся по предска­занию св. Анфусы, названа была Анфусою. И по жизни явилась также святой.

«Отец желал, — говорит Менолог о млад­шей Анфусе, — выдать дочь замуж, но она от­казалась от предложения. По смерти его (+ 775 г.), получив свободу, раздала имущест­во: одни расточала на нищих, другие употреб­ляла на построение церквей и монастырей; зо­лотые одежды свои, которые носила, обратила на украшение святынь. Она была матерью для многих сирот: собирая брошенных младенцев, воспитывала и пристраивала их; если иные умирали, поручала их Богу, а которые остава­лись живы — помещала в дом престарелых33. Блаженная царица Ирина (780-802 гг.) не раз приглашала ее к участию в управлении импе­рией, но она уклонилась от того. Затем по­стрижена она была в инокиню Патриархом Тарасием (784-816 гг.) в монастыре св. Евфимии, в том самом, который жалким отцом ее «превращен был в арсенал и в общественный нужник».

По другим известиям, святая и тогда еще, как жила во дворце, под пышной одеждой ца­ревны носила власяницу, довольствовалась хлебом и водой и занималась чтением священ­ных книг. Безобразна была жизнь отца ее, и смерть его была ужасна: он кричал, что го­рит он и наказывается за хулы на Богоматерь. Жизнь безобразием ее, а смерть ужасами ее, без сомнения, более всего расположили царев­ну вести жизнь благочестивую. Приняв по­стрижение и став настоятельницей Омонейского монастыря, она, полная смирения и любви, сама носила воду для сестер и выполняла дру­гие услуги. В столице империи, как и в Тавенне, женская обитель боялась принимать для себя недвижимые имения. «Греческие иноки не имеют рабов, а латинские имеют», — гово­рил западный Кантерберийский архиепископ. Община дев Анфусы рукоделиями добывала себе хлеб и другое содержание, а царская дочь-игуменья сама служила сестрам со сми­ренной любовью. Особенно строго выполняла игуменья Анфуса, в отношении к себе и дру­гим, древнее правило — не выходить из обите­ли в мир, так как иначе душа расстраивается мирскими впечатлениями, да и другим подает­ся случай к соблазну. Много значило для бла­женной постановление Трулльского Собора об этом предмете, а еще более тот шум, который поднимали против монастырей при отце ее. Вселенский Собор поставил: «Не долженству­ет монах или монахиня оставлять свой мона­стырь и отходити во иный» (Правило 21). Так, блаж. Анфуса ни сама не переступала ногою за ограду обители, ни сестрам не дозволяла являться в миру без самой крайней нужды. Благоговейная настоятельница твердо выпол­няла и другое правило Собора: «Ни жена в мужеском, ни муж в женском монастыре да не спит»; тем более что и современный ей Со­бор подтвердил это правило до того, что запре­тил монаху с монахиней говорить наедине, а в столичной женской обители требовалась особенная осторожность относительно посети­телей обители. Блаженная игуменья не допус­кала в свою обитель и того простодушного обыкновения, которое осудил Собор 692 г. В некоторых женских обителях принимавшие иночество наряжались тогда как невесты, и в таком виде приходили в храм для постри­жения. Запрещая это, Констант. Собор 691 г. писал: «Не следует быть тому, чтобы по собст­венному произволению отложившая уже вся­кую житейскую приятность, возлюбившая жизнь по Боге, утвердившаяся в ней непре­клонными мыслями возвращалась воспомина­нием к тому, что уже предано забвению, и от сего явилась бы колеблющеюся, возмущалась бы в душе, как от волн потопляющих и бро­сающих туда и сюда; иногда и проливая сле­зы, не являет она сердечного сокрушения, а если и упадет слеза искренности, зрители ду­мают, что это не столько от усердия к монаше­скому подвигу, сколько от разлуки с миром и с тем, что в мире». Молитвы св. Анфусы были неуспыпные и стояние на бдениях неос­лабное; слезы сокрушения постоянно текли из очей ее. «Прекрасная ветвь дурного дерева, честная Анфуса отцвела для земной жизни» 12 апр. 811 г., на 57 году ее жизни.

Св. Афанасия Эгинская

Остров Эгина — один из островов Эгейско­го моря, ближайший к материку Эллады, на юге от Саламина. Здесь родилась и здесь под­визалась св. Афанасия. Родители ее, Никита и Ирина, были люди богатые, благородные и добрые христиане. Они дали дочери хорошее образование. Дочь с юности не находила утеше­ния в приятностях земной жизни: душа ее стре­милась служить одному Господу. Но благий Сердцеведец знает, какие меры всего удобнее могут привести душу к спасению, и употребля­ет самые полезные. Родители выдали Афана­сию замуж против ее желания, за военного: партия блистательная! Но на 17 день брака арабы напали на остров, и муж Афанасии в схватке с ними был убит. Афанасия рада была тому, что может вступить в монашескую жизнь. Но указ императора Михаила Заики предписал выдать молодых вдов замуж за молодых воен­ных людей. И Афанасия выдана была за второ­го мужа, опять против ее желания. К счастью ее, муж был человек, расположенный к добру; супруга своей добротой самоотверженной при­обрела влияние на него. С дозволения супруга посвящала она большую часть времени и средств на дела милосердные: помогала бед­ным, посещала больных и часто оставалась в больницах для услуг страждущим; для вдов и сирот была она самой нежной матерью. Она снабжала одних пищей, других и одеждой. Та­кая высокая христианская любовь к другим и Господу произвела в муже решительную перемену. Он удалился в монастырь, как желала супруга. Афанасия, оставшись свободной, про­дала земли, составлявшие наследство ее, и большую часть денег раздала бедным. Дом свой обратила она в дом молитвы для душ, возды­хающих о небе. К ней собралось довольно дев­ственниц. Спустя 4 года упросили ее быть игуменьею. Она горячо подвизалась. На теле ее была власяница, спала она на каменьях, пищей ее был ячменный хлеб, рыбу вкушала только два раза в год — в Пасху и в Рождество Хри­стово. Блаженная игуменья внушала сестрам каяться пред Господом искренно и по ложному стыду не скрывать пред духовником какой-либо язвы душевной, к пагубе своей. Она напоминала им о древнем законе Божием относительно свя­щенников. По закону, которому научат они тебя, и по определению, какое они скажут тебе, поступи, не уклоняйся ни направо, ни налево от того, что они скажут тебе. А кто поступит так дерзко, что не послушает свя­щенника, стоящего там в служении пред Гос­подом Богом твоим, или судии, тот должен умереть (Втор. 17, 11-12). К себе самой пре­подобная по-прежнему была строга, но еще бо­лее стала смиренна и добра к другим. Слух о ее подвижничестве разошелся по всему острову. В обитель ее приносили больных, и они получали тут здоровье. Но слава имени преподобной сильно тяготила ее по многим причинам, между прочим и потому, что посещавшие отнимали время, нужное для молитвы и беседы со своей душой, а внося в чужую душу суеты свои, не платили ни вздохом о себе самих. Она удали­лась в Константинополь. Здесь также скоро уз­нали о ней. Царица Феодора желала слушать советы ее. Хотя, по положению тогдашних дел церкви, пребывание Афанасии в столице было полезно для многих, но борьба придворных страстей была слишком шумна, и пустынная душа страдала в такой атмосфере: она скорбела о том, что люди выгнали ее из тихой обители ее. Наконец эгинские сестры явились к ней с неотступными просьбами возвратиться в свою обитель. Она была рада тому. Но кончина ее была уже близка: спустя 20 дней по возвраще­нии в свою обитель почила она о Господе, так покойно, как бы заснула обыкновенным сном. Это было августа 14-го 860 г.

Перед смертью завещала она кормить ни­щих до 40 дней в ее память. Сестры ставили трапезу 9 дней, потом прекратили. Явясь в 40-й день, говорила она: «Напрасно наруше­но мое завещание. Поминовение по умершим, совершаемое в храме до 40 дней, или питание нищих в то же время много помогает грешным в загробной жизни, а совершаемое за правед­ных низводит благословения небесные на со­вершающих поминовение». Явившаяся воткну­ла игуменский жезл свой в землю и перестала быть видимой. Оставленный жезл оказался на другой день живым деревцем.

Считаем уместным и должным привести здесь повествование Агапия, инока критского, о событии, касавшемся вопросов, занимавших душу блаж. Афанасии.

Надобно сказать, что император Михаил Заика (820-828 гг.) жил как язычник, без веры в будущую жизнь; для него все веры были одной пены — неважной, он не допускал бессмертия и бытия духов, и жизнь грязная, плотская была для него жизнь безгрешная.

Этим объясняется значение загробной про­поведи св. Афанасии, как и событие, рассказываемое Агапием.

«Была, — пишет он, — одна женщина доб­рая и благочестивая. Она раздавала милосты­ню, постилась и творила другие добрые дела. Но, бедная, допустила один грех тяжкий и не исповедалась в нем. Не раз порывалась она от­крыть грех свой духовнику — и, тогда как рассказывала о других грехах, стыдилась ска­зать о том, и так уходила от духовника. Часто с горькими слезами молилась она перед ико­ной Богоматери и просила защиты Ее. Наконец умерла она, не исповедав греха своего. Родные, и особенно сестры, захотели похоро­нить ее в другом месте, и погребение соверша­лось на третий день. Когда отпевали ее в церк­ви, вдруг мертвая поднялась, села на одре и сказала: «Велика мощь твоя, Владычице Не­порочная!» Призвав духовника, исповедала пред ним скрываемый грех. Затем вслух всем говорила: «Бедная я, от стыда не исповедалась в одном грехе, так и умерла; но я каждый день с глубоким сокрушением молила Пресвя­тую Богородицу о том, чтобы не понести мне наказания за свой грех. Когда несчастная душа моя разлучилась с телом, темные злоб­ные духи укоряли меня в тайном грехе и радо­вались, считая меня своей добычей. Но яви­лась Царица Ангелов и своим светом разогна­ла духов злобы. Она сказала им с негодовани­ем: «Господь не дал вам власти над этой ду­шой». Потом привела меня к Господу и проси­ла Его явить милость Свою надо мною; «она, — говорила, — оказывала много любви и веры». Господь сказал: «Пусть эта душа со­единится с телом своим и, как должно, испове­дует грех свой». Тогда Ангел-хранитель мой оживил меня. Прошу тебя, любезная сестра, и всех родных моих не плакать обо мне — это не принесет мне никакой пользы, а пусть совер­шаются литургии и подается милостыня за меня». Затем она снова почила во Господе».

Св. Кирилл Алекс, в свое время обличал тех, которые говорили, что «не надобно прино­сить жертву за умерших». Если, учил он, ни к чему не служить и бесполезно удостаивать умерших нашего приношения, то и в простых молитвах наших не нужно поминать их. Если же вы попираете законы любви и, ни за что считая умерших, оставляете их погибать, то вы оказываетесь камнями бездушными и людьми бесчеловечными. Затем повторяет евангельское повествование об исцелении сына сотникова и говорит: «Смотри, вот исцелен­ный за веру другого. Зачем же вы упрекаете нас в любостяжании, когда мы, невиновные в том, стараемся привлекать милость небесную на усопших в вере и приносим за них Таинст­венную Жертву, столько благотворную, от ко­торой пала смерть и засияла надежда на жизнь нескончаемую?» Св. Златоуст писал: «Не на­прасно узаконено апостолами поминать умер­ших при Страшных Тайнах. Они знали, что великая бывает от того польза для умерших». Другой великий учитель Церкви говорил: «Не надобно отвергать того, что души умерших по­лучают облегчение от благочестия живых род­ственников, когда приносится за них жертва Ходатая или раздается милостыня в церкви для их пользы… Подлинно, есть образ жизни, который не столько честен, чтобы не требовал того по смерти, и не столько худ, чтобы не по­служило ему в пользу по смерти. Есть образ жизни столь честный, что не требует помощи, и есть образ жизни столь худой, что это не мо­жет помочь ему но смерти. Кому молитвы по­лезны, то полезны или столько, что бывает полное отпущение грехов, или столько, что сносное бывает осуждение».

Св. Феодора-царица

Блаженная Феодора, дочь благородного Пафлагонского дома, давшего для империи многих даровитых людей, быв супругой импе­ратора Феофила, удерживала мужа, сколько могла, от гонений против Православия; тайно поклоняясь св. иконам в своих покоях, она усердно молила Господа, дабы Он Сам утишил бурю иконоборства. Когда умер (в 842 г.) им­ператор Феофил, она, по малолетству сына, приняв правление империей, немедленно нача­ла восстанавливать покой церкви: множество страдальцев, разосланных в ссылки за испове­дание чистой веры, возвращено было на места покойной жизни, ложный архипастырь лишен власти и заключен в монастырь, а св. исповед­ник Мефодий возведен был на патриарший престол. Тогда же установлено было праздно­вать Торжество Православия каждый год в первое воскресенье Великого поста. Патри­арх Мефодий предложил царице: «Не служит к чести империи, если славный Патриарх Никифор, за защиту чистой веры согнанный с престола и скончавшийся вдали, остается в пренебрежении; надобно, чтобы тело его воз­вратилось в столицу». Императрица, соглаша­ясь с тем, сказала: «Выполнение будет честью мне и детям моим». И святое тело торжествен­но перенесено было (марта 13-го 846 г.) в сто­лицу. Все лучшие люди отдавали уважение ца­рице и за управление гражданскими делами империи: ее умным распоряжениям и твердо­сти империя одолжена была (в 852 г.) успеха­ми в отношениях к Болгарии. Но против нее восстал злобный и властолюбивый брат ее Варда. Царица вынуждена была (855 г.) отка­заться от управления и сперва жила уединенно в загородном дворце своем, называвшемся впоследствии дворцом св. Феодоры. Оказывая помощь всякой бедности, изыскивала она спо­собы для восстановления благочиния в обите­лях, столько страдавших от иконоборства; вы­зывала к себе опытных стариц игумений, какова была св. Афанасия Эгинская, для бе­сед об устроении духовной жизни. Блаженная царица много сделала для Св. Церкви тем, что воспитала в своем сыне императоре Михаиле твердую преданность св. Православию. Как много и как долго страдала дотоле Церковь от магометанской ненависти верховных правите­лей империи к св. иконам! Мать желала, что­бы и нравственное поведение сына было дос­тойно престола и полезно империи. Она все употребила в его юности, чтобы дать ему луч­шее воспитание: наставниками Михаила были люди даровитые и с желаниями добрыми; св. Кирилл, просветитель славян, был товарищем Михаила по учению. Но Михаил своим приме­ром показал, что самое усердное воспитание не пересиливает в нас порчи природы: порча ос­тается и открывается в жизни то теми, то дру­гими дурными наклонностями. Мать старалась быть полезной Михаилу-царю советами. Но Михаил только оскорблялся добрыми совета­ми и вел жизнь разгульную в обществе дур­ных людей. Мать страдала. После многих бес­полезных попыток вразумить сына она увиде­ла, что ей остается предать сына воле Божией, тем более что ему было уже 17 лет. Она пре­рвала всякую связь с миром и заключилась в монастырь. Теперь занятиями ее были мо­литва, пост, чтение душеполезных книг; из­вестно ныне Евангелие, писанное ее рукой. Строгим наблюдением над своей душой она очищалась и возвышалась в духовной жизни; прекрасные качества души ее, на свободе от дрязг света, раскрывались по Евангельскому закону. Так провела она восемь лет в подвигах самоотречения и мирно скончалась февраля 11-го 867 г., а вскоре затем убит был сын ее.

Св. Феодора Солунская

Солунская подвижница Феодора родилась на острове Эгине, от родителей благочести­вых, ревнителей чистой веры. Выданная за­муж, имела у себя дочку. Неприятельским на­шествием вынуждена она была с мужем пере­селиться в Солунь. Здесь отдала дочь она свою в монастырь, а потом, по смерти мужа, и сама приняла иночество в обители, где жила дочь ее. Порча души нашей так велика, что противовес, остающийся у нас для борьбы с ней, противовес разума и совести, не силен предохранять нас от самых дурных поступков. Что же делать нам с собой? Молиться и мо­литься, чтобы оживляла и укрепляла нас, больных, благодать Божия. Так поступала блаж. Феодора. Она для того и заперлась в монастырь, чтобы молиться и молиться, мо­литься молитвой, не рассеиваемой миром, мо­литвой вседушевной. И вот, укрепляемая бла­годатью, она трудами послушания и смирения, постом и самоотречением, молитвой и хвалой столько угодила Господу, что по смерти своей, последовавшей в 879 г., совершала разные чу­деса. Когда, спустя некоторое время, сконча­лась игуменья обители и гроб последней стави­ли вблизи мощей Феодоры, то блаженная Феодора, отдавая честь настоятельнице обите­ли, подвинулась, как живая, и дала место усопшей игуменье. Из тела ее истекала благо­вонная и целительная масть, и Феодора назы­валась мироточивой; масть исцеляла разные болезни. Когда турки (в 1427 г.) взяли Солунь, то, предав поруганию мощи св. велико­мученика Димитрия, то же неистовство фана­тизма «показали и над мощами святой и миро­точивой Феодоры, бросили их на землю и раз­дробили на части». Те, которые знают только жизнь животную, скотскую, не терпят видеть осязаемые знаки победы духа бессмертного над веществом. Жалкие люди! Бог поругаем не бывает: что сеет человек, то и пожнет. Сеющий в плоть свою, от плоти пожнет тление, а сеющий в дух, от духа пожнет жизнь вечную (Гал. 6, 7-8).

Св. Феоктиста Паросская

Остров Лесбос — один из островов Эгей­ского моря, соседний с мысом Миссии. Его Митилену посещал св. Павел (Деян. 20, 14), а на северном берегу его — город Мефимна. Это считалось частью Малой Азии. Парос, один из Цикладских островов, знаменитый своим мрамором, принадлежал к Элладе.

На острове Лесбосе, в городе Мефимне, ро­дилась блаженная Феоктиста. С юных лет, по­желав вести жизнь чистую, отдана она была родными в девичий монастырь. Семнадцати лет пострижена была в монашество. Случилось ей выйти из обители для свидания с сестрой. В это время, неожиданно ни для кого, напали на остров пираты-арабы. Захватив множество пленных, захватили они и Феоктисту с ее сест­рой. Грабители пристали потом к острову Паро­су и расположились тут оценивать пленных. Феоктиста, трепеща не столько за жизнь, сколько за чистоту свою, бросилась бежать. Долго гнались за ней, наконец она, спасаясь от них, скрылась в пустыне на середине острова.

Феоктиста спасла жизнь и чистоту от наси­лия людей, но остров оказался совершенно за­пустевшим. На нем стоял только каменный храм, пустой. Феоктиста предала себя в волю Божию. Она питалась семенами местного рас­тения, солнечника. Псалмы, которые изучила она в монастыре, составляли пищу и утешение ее. Одежда, в которой схватили ее пираты, впоследствии обветшала, обратилась в гниль, и она осталась нагой. То зной летний жестоко палил ее, то холод зимы костенил тело ее. Она терпела и молилась. Местом молитв ее был притвор опустевшего храма. Так прожила она 35 лет. Случилось, что прибыли на остров охотники для ловли зверей. Между ними был богобоязненный человек, он ходил один, следя за зверями. Увидав запустевший храм, вошел в него помолиться. Помолившись, видит не­большую ямку с водой и в ней намокшие семе­на солнечника. «Верно, — подумал он, — под­визается здесь раб Божий, пустынник». Чтобы не потерять дружины, он поспешил выйти из храма. На следующий день мысль о пустынни­ке снова привела его в пустой храм. На этот раз увидал он на правой стороне притвора как бы растение, колеблемое ветром и закрытое густыми сетями паутины. Он хотел подойти и посмотреть, что это такое? Но услышал го­лос: «Остановись, не подходи ко мне, добрый человек! Стыжусь показаться тебе нагой». Он затрепетал и хотел бежать, но собрался с ду­хом и спросил: «Кто ты и откуда?» — «Брось мне какое-нибудь одеяние, чтобы я могла при­крыться, и тогда скажу». Он исполнил жела­ние ее. Обернувшись верхней одеждой охотни­ка и оградив себя крестным знамением, вышла она к охотнику. Волосы ее были белые, лицо почерневшее, одна кожа покрывала кости, щ и все целое походило более на призрак, чем на живого человека. Она рассказала о себе, как попала она на остров и как жила тут. Потом просила она охотника принести ей Святое Причастие. Так как охотники, отправляясь в дальний и опасный путь, запасались тогда Св. Дарами Евхаристии, то тот поспешно принес сосуд со Святыми Дарами. Она, помолившись, причастилась Св. Евхаристии и вознесла бла­годарение Богу. Когда охотник еще раз при­шел видеть дивную пустынницу, он нашел ее почившей. Выкопав могилу, какую мог, благо­говейно положил страдальческие останки подвижницы.

Нападение морских разбойников, африкан­ских арабов, на остров Лесбос было в 846 г.; тогда они ограбили и Рим. Прибавляя к этому году разбоя 35 лет пребывания святой на без­людном острове Паросе, находим, что дивная подвижница почила в 881 году.

Св. Мария-младшая

Подвизалась девственницей при имп. Васи­лии Македонянине.

Дорогое, высокое богатство — чистота дев­ственная. Как соблюсти ее?

Надобно усердно молиться к Тому, для Кого все возможно и Кто по благости своей го­тов помогать и любит дарить чистоту (Фил. 4, 12; Иак. 1, 5).

Надобно бояться гордости и самонадеянно­сти: с этими расположениями легко попадают в нечистоту.

Соблюдайте умеренность в пище и питье (Рим. 13, 13).

Охраняйте чувства, взор, слух, осязание: очи — двери смерти (Иер. 9, 21). Смотрите на святое, и святое будет в уме и сердце. Бере­гитесь обхождения с другим полом, чтения со­блазнительных книг и сладострастных картин. Кто любит опасность, попадет в нее (Екк. 3, 27).

Труд телесный много укрощает похотливость.

Особенно же спасителен страх Божий, страх смерти и геенны (Дан. 13, 22).

Девственница Божия Мария, крепко подви­завшаяся для чистоты, богоугодно почила око­ло 886 г.

Блаженная Феофания-царица

Плод молитв матери, долго бывшей бездет­ной, дочь вельможи Константина Мартинакия и Анны получила блистательное образование; родители нежно любили Феофанию и ничего не жалели для ее воспитания. Имп. Василий Македонянин избрал ее в супругу сыну своему Льву, и с брачным венцом возложен был на Феофанию венец царский, как на супругу на­следника престола. Но счастье недолго ласка­ло Феофанию. Феодор Сантаварин, человек злой и коварный, подал совет Льву носить под одеждой меч на случай опасности для царя-отца, также наклеветал царю, что сын не­терпеливо ждет, как бы сесть на престол отца, и намерен умертвить его скрытым под одеж­дой мечом. Лев и супруга его заперты были в крепость и три года пробыли в тяжелом за­ключении. В день пророка Илии, по ходатай­ству вельмож, ручавшихся за невинность сына, Василий возвратил сыну и невестке сво­боду. Но здоровье Феофании, расстроенное неожиданным несчастьем, уже не возвраща­лось к ней. У нее была только одна дочка, и та лишь только родилась, как и умерла. Блажен­ная увидала, что земля скорбями отталкивает ее от себя и что приходится искать покой, только не на земле. Где же покой, столько же­лаемый душой? Душа сама знает, где ее по­кой: созданная по образу Божию, она рвется к Нему, Богу своему, там ее свет, там ее радо­сти. Временные блага, меняющиеся образы земные обольщают собой душу, увлекают ее за собой, но ведь это — только обольщение, об­ман: после него в душе только пустота и го­речь. Так блаженная обратилась всей душой к Господу своему. Она усердно занималась мо­литвой и читала Св. Писание. Одеваясь для приличия царственной одеждой, она на теле носила власяницу. Кровать ее была царски пышная, но она спала на голом полу. Пищей ей служили хлеб и овощи. С теми, которые служили ей, обращалась она ласково и кротко, никто не слыхал от нее и слова гневного. Светского празднословия не любила она, как и веселостей забывчивой рассеянности. Заботы о бедности служили утешением для нее. Все, что получала она от двора, обращала на вспо­можение сиротам, вдовам несчастным, на мо­настыри и храмы. Она жила мыслями о вечно­сти и мирно почила 16 декабря 892 г., пробыв в супружестве 12 лет.

Супруг ее, имп. Лев, зная святость жизни ее, построил храм и желал посвятить ее име­ни; но, по совету других, храм освящен был во имя Всех Святых, и здесь основался женский монастырь. «Уважая первую супругу, блажен­ную Феофанию, Лев создал памятник в ее имя вблизи храма св. Апостола, где положил и те­ло ее», — говорит греческий историк. Русский поклонник святынь в 1342 году писал: «Идохом к св. Константину, в монастырь женский: тут лежит тело св. Климента архиепископа и Феофании царицы».

Св. Каллия и терпеливая вдова

Блаженны милостивые: они помилованы будут, сказал Господь (Мф. 5, 7). Кто сеет скупо, для того и жатва скупа; а кто сеет щедро, для того щедра и жатва. Доброхотно дающего любит Бог, учит Апостол (2 Кор. 9, 6-7). Все это видим исполнившимся над св. Каллией. Она прославлена на земле и на небе за подвиги искреннего милосердия. Муж ее был богатый купец. Каллия с юности любила благотворить бедным: богатство мужа достав­ляло ей средства помогать нищете. Но муж ее сколько был богат, столько же и жаден до де­нег. Раз целые три года плавал он по морю, занимаясь торговыми оборотами. Милостивая супруга его щедро раздавала без него мило­стыню. Она твердо помнила и верно выполня­ла наставления Господа: продавайте имения и давайте милостыню; приготовляйте себе влагалища неветшающие, сокровище неоскудевающее на небесах, куда вор не приближа­ется и где моль не съедает (Лк. 39). Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой вы­куп даст человек за душу свою (Мф. 16, 26). Возвратившийся муж, увидав, что жена рас­тратила для нуждающихся очень и очень мно­го денег, столько любимых им, до того рассви­репел на жену, что замучил ее до смерти. Бог прославил щедрую жену нетлением тела ее. Блаж. Патриарх Антоний (893-895 гг.) вы­строил женскую обитель для мощей святой Каллии. «Хромии и больнии гробу ее кланя­ются и исцеляются», — говорит русский по­клонник, поклонявшийся белице Каллии в 1420 г.

Вот что значит богатство, расточаемое для бедных. Но бедность терпеливая и благочести­вая также близка к Небесному Царству.

Около того же времени, как жила Каллия, бедная вдова благодушно переносила горькую бедность и усердно сохраняла заповеди Всевышнего.

Священник позван был к ней, умирающей, для приобщения Св. Тайн: в то же время зва­ли его за тем же к богатому князю. Он пренеб­рег бедной вдовой и пошел к богачу. Возвра­тясь от князя, нашел он нового посланного звать его к умирающей вдове. Гордый и коры­столюбивый, не пошел он к нищете. Диакон его, богобоязненный и благочестивый, выпро­сил у него дозволения идти и приобщить уми­равшую. Придя в дом ее, к изумлению, видит он тут Пресвятую Деву, и чистые девы одева­ют бедную больную в чистые одежды. К ново­му изумлению, Небесная Царица благоговейно поклонилась Пресвятому Телу Христову. Чис­тые девы пали пред ним на землю. Встав, девы дали знать диакону, чтобы он совершил свое служение. Когда больная приобщена была Святых Тайн, девы приняли святую душу ее и вознеслись на небо. Диакон пошел потом в дом богача. Здесь видит он при постеле умирающе­го страшных темных духов, и один из них на­сильно вытащил душу из грешного тела. В ужасе диакон упал на землю. Является Пре­святая и говорит: «Не бойся, возлюбленный служитель! Сохраняй заповеди Сына Моего, и духи злобы не будут иметь власти над тобой; тебе готово Царство Небесное». Диакон пал пред Царицей Небесной, и Она удалилась.

Блажен человек, который переносит иску­шение, потому что он, усовершась искушени­ем, получил венец жизни, который обещал Господь любящим Его (Иак. 1, 12). Мы хвалимся и скорбями, зная, что от скорби проис­ходит терпение, от терпения опытность, от опытности надежда, а надежда не постыжает (Рим. 5, 3-5). Если остаетесь без наказания, которое всем обще: то вы не законные девы и не сыны (Евр. 12, 8). Таково учение слова Божия!

Св. Феодора Цареградская

Феодора была зажиточная гражданка Царьграда. По смерти мужа она посвятила себя на служение ближним и молитве. Когда блаженный Василий стал жить в доме благо­честивого Константина, в соседстве с домом Феодоры, Феодора, по приглашению Констан­тина, с полным усердием прислуживала бла­женному Василию, как рабу Божию. Если кто приходил видеться с затворником Василием, Феодора докладывала о том Василию, и Васи­лий в келье Феодоры беседовал с приходив­шими к нему. Кто принимает во имя правед­ника, получит награду праведника, — сказал Господь. Каждый из нас должен угождать ближнему, во благо, к назиданию, учил Апо­стол (Рим. 152). Феодора была притом усерд­ная молитвенница. Это было в то время, когда в той же столице пр. Симеон Богослов ревно­стно одушевлял подвизающихся наставления­ми о любви к Богу. Проповедуя о чистой люб­ви к Богу, он вместе учил: «Надобно постить­ся в три поста. В Великий пост пощение уси­ленное, кроме Великого праздника, субботы и недели, а в два другие — через день. В другие дни года следует принимать пищу один раз в день, кроме субботы, недели и праздника, притом не в сытость». Это значит, что чистая любовь к Богу — не любовь мечтательная, до­вольная восторгами чувства и мыслями своево­лия, а любовь трудолюбивая, строгая исполни­тельница заповедей Божиих и уставов Церкви. Так жила блаженная Феодора. Перед смертью приняла она иночество и скончалась 30 декаб­ря 940 года. Ученик Василия, Григорий, усердно просил наставника открыть, где и как пребывает почившая Феодора? По молитвам Василия, Григорию во сне показаны были в образах состояния, которые прошла Феодора, пока достигла покоя; показано и то, что молит­вы праведника служили великой помощью для Феодоры в загробной жизни ее.

Св. Марфа Моновассийская и три неизвестные подвижницы

Св. Марфа была игуменьею моновассийской обители Св. Богородицы. Морея с VII века занята была славянами, и Моновассия, которой святители известны с VIII века, в VIII веке полагалась в славянской земле. Бла­женной Марфе, как и современным ей пропо­ведникам веры, предстояло между прочим ут­верждать в вере и благочестии недавних языч­ников. Жизнь христианская сама по себе свет, только в точном своем виде нелегка она для нас, немощных. Св. Василий В. писал к совре­менной ему благородной инокине Феодоре: «Нелегкий подвиг обещающемуся выполнить обещанное. Долг каждого избирать жизнь Евангельского закона. Но выполнять все до малости и не пренебрегать ничем из написан­ного в Евангелии, как знаем, не многие успе­вают. Надобно обуздывать язык и очи просве­щенные Евангельским учением; надобно, что­бы и руки делали в угождение Богу, и ноги двигались, и каждый член употреблялся так, как изначала назначил Творец нам. Надобно соблюдать скромность в одежде, осторожность в сношениях с мужчинами, умеренность в пище, не иметь лишнего из вещей нужных. Все это кажется просто малостью, а требует великого подвига при выполнении, как дозна­ем на деле. Надобно хранить смирение, чтобы не помнить о знатности предков своих, не гор­диться природными дарованиями тела или души, не превозноситься добрыми мнениями о нас других. Всего этого требует жизнь еван­гельская; к тому же нужны: постоянство в воз­держании, усердие к молитве, сострадание любви к другим, щедрость к нуждающимся, смирение в мыслях, сокрушение сердечное, целость в вере, равнодушие в скорбях, посто­янное памятование о том Страшном и неиз­бежном Суде, к которому все близимся и о ко­тором, однако, немногие помнят, беззаботные о его решении». Блаженная Марфа крепко подвизалась сама на пути Евангельского зако­на и усердно понуждала сестер к подвигам благочестия. Потом удостоилась страдальче­ской кончины с тремя сестрами в конце царст­вования Константина Порфирогенета. Записка о ней, известная ныне только по отрывку, не объясняет, по какому случаю и от кого после­довала эта смерть, но так как, с одной сторо­ны, вместе со св. Марфой и тремя сестрами пострадали «знаменитые благочестием мужи», как бывает в нападение неприятелей, с другой стороны, единственные неприятели греческой власти в Морее были тогда славяне, частью еще язычествовавшие, то более чем вероятно, что св. Марфа с сестрами пострадала от славян-язычников.

Тот же блаженный Павел, епископ Моновассийский, который писал о св. Марфе, оста­вил следующее известие о трех современницах св. Марфы.

«Был я, — говорит он, — послан на Восток по царскому делу. На дороге встретился мне пустынный монастырь, и мне захотелось побы­вать в нем. Игумен и черноризцы вышли ко мне навстречу, и, поздоровавшись, сели мы на горе. Тут были плодовые деревья. И вот пти­цы, прилетая, ломали ветки с плодами и быст­ро уносили. Я спросил игумена, отчего это птицы не едят плодов, а уносят куда-то с вет­ками? Он отвечал: «Вот уже одиннадцатый год, как они то же делают каждое лето». «Тут в горах, — сказал я по какому-то вдохнове­нию, — живут или мужи, или жены, и им-то носят они плоды». Когда говорил я это, приле­тевший ворон сломил ветвь с плодом. Я сказал игумену: «Пойдем за ним», и пошли. Ворон с плодом летел впереди нас и, долетев до уте­са, положил ветку. Когда подходили мы к не­му, он, взяв ветку, полетел в провалье и там, оставив ветвь, воротился без всего. Придя к провалыо, мы бросили вниз камень. И вот кто-то кричал: «Если вы христиане, не убивай­те нас». — «Кто вы таковы?» — спросили мы. «Если хотите, — был ответ, — видеть нас, бросьте три одеяния, мы нагие жены; идя по горе, увидите дорожку, и по ней можете сойти к нам». Услышав это, три чернеца сняли с се­бя одеяние и, обвив ими камень, пустили вниз. Найдя указанную узенькую дорожку, с тру­дом сошли мы по ней, к святым. Три жены, увидев нас, поклонились нам до земли, и, со­творив молитву, сели мы. Одна из них тоже села, а две стояли. Тогда игумен спросил сев­шую: «Откуда ты, госпожа-матерь, и как при­шла сюда?» — «Я из Константинограда, — отвечала она, — муж мой служил при императо­ре и скончался молодым; я осталась вдовой 20-ти лет и горько плакала, как о вдовстве, так и о том, что не имела детей. Спустя несколько дней один вельможа присылает ко мне слуг с тем, чтобы насильно доставить меня к нему. Слуги, ничего не слушая, хотели вести меня. Я помолилась Господу Иисусу, да избавит меня от того, который готов осквернить душу и тело мое. Потом сказала слугам: «Я рада идти к вашему господину, столько славному; но теперь я очень больна, непрестанно течет кровь, потерпите, пока выздоровлю, и тогда с радостью пойду». — «Хорошо, — сказали они, — господин будет ждать до 40 дней». По удалении их созвала я слуг моих и, дав им де­нег, отпустила их на волю, а при себе оставила только двух служанок, которых вы видите. Потом, пригласив одного родственника, чело­века христолюбивого, под клятвами завещала ему продать села мои и дом и раздать деньги нищим. Так я осталась без забот житейских. Ночью, взяв моих служанок, а теперь моих сестер, вступила я с ними на корабль, и мы пришли на это место, где видите нас. Вот одиннадцатый год, как не видали мы ни одно­го человека, кроме вас. Одежды наши извет­шали и распались». Игумен сказал: «Откуда, госпожа, получаете вы пищу?» — «Благой и человеколюбивый Бог, — отвечала она, — прокормивший народ свой в пустыне 40 лет, посылает пищу и нам, недостойным рабыням Его. Каждое лето птицы приносят всякий овощ, даже до излишества. И нагота не тяго­тит нас, ни зимой не боимся холода, ни летом зноя, прославляя Святую Троицу». Мы слу­шали это с изумлением. Игумен сказал: «Если прикажешь, госпожа моя, пошлю брата в мо­настырь принести пищи, и мы покушаем с ва­ми». Она отвечала: «Прикажи придти священ­нику, пусть наперед помолится, и мы причас­тимся Святых Тайн: с того времени, как уда­лились мы из города, не удостаивались мы принять Святые Тайны». Игумен послал чер­неца в монастырь позвать пресвитера и при­нести пищу. Пресвитер, придя, совершил службу, и Божий рабыни причастились Святых Тайн. Потом покушали они с нами. «Молю святыню твою, — сказала святая, — пробыть здесь три дня». Игумен дал обещание. Блаженная, встав, усердно молилась и тихо преставилась ко Господу; совершив над­гробное пение, похоронили мы ее. На другой день так же покойно скончалась другая, а на третий — третья. Похоронив их, возвратились мы, славя Христа Бога, творящего чудеса».

The post Филарет (Гумилевский). Святые подвижницы Восточной Церкви appeared first on НИ-КА.