Источник mp3: predanie.ru

Слово в среду недели 1-й Великого поста
Слово в пяток недели 1-й Великого поста (Господи и Владыко живота моего, дух праздности не даждь ми!)
Слово в среду недели 2-й Великого поста (Господи и Владыко живого моего, дух уныния не даждь ми!)
Слово в пяток недели 2-й Великого поста («Господи и Владыко живота моего, дух любоначалия не даждь ми!»)
Слово в среду недели 3-й Великого поста («Господи и Владыко живота моего, дух празднословия не даждь ми!»)
Слово в пяток недели 3-й Великого поста («Господи и Владыко живота моего, дух целомудрия даруй ми, рабу Твоему!»)
Слово в среду недели 4-й Великого поста («Господи и Владыко живота моего, дух смиренномудрия даруй ми, рабу Твоему!»)
Слово в пяток недели 4-й Великого поста («Господи и Владыко живота моего, дух терпения даруй ми, рабу Твоему!»)
Слово в среду недели 5-й Великого поста («Господи и Владыко живота моего, дух любве даруй ми, рабу Твоему!»)
Слово в пяток недели 5-й Великого поста («Господи Царю, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков!»)
Слово в среду недели 6-й Великого поста

Слово в среду недели 1-й Великого поста

Господи и Владыко живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празд­нословия не даждь ми!
Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему.
Ей, Господи Царю, даруй ми зрети моя прегрешения, и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков!»

Не без особенной причины, братие мои, молитва сия так усвоена Святому и Великому посту, что многократно повторяется на каждом бо­гослужении. Без сомнения, это сделано Святой Церковью потому, что, при всей краткости сей молитвы, в ней сокрыто великое богатство свя­тых мыслей и чувств, и весьма ясно изображены наши нужды духовные. Посему мы поступим сообразно намерению Святой Церкви и нашей ду­ховной пользе, если обратим сию молитву в предмет наших собеседова­ний, и рассмотрим порознь каждое прошение, в ней заключающееся. Та­ким образом откроется пред нами целый ряд святых добродетелей, кои­ми должно украшать свою душу каждому, и явится целое темное полчище грехов и пороков, от коих надобно беречь свое сердце.

И без напоминания, вероятно, известно многим, что это молитва свя­того Ефрема Сирина. В дополнение к сему скажем, что святой Ефрем принадлежит к числу величайших подвижников благочестия, кои укра­шали собою древнюю Церковь христианскую. Человек он был по плоти, но ангел по духу и совершенствам. От самых юных лет святой Ефрем оставил мир и вселился в пустыню, где долговременное пребывание, без наставников, соделало его учителем Востока и светилом вселенныя. Са­мым любимым предметом и созерцаний и поучений Ефремовых было покаяние. Церковь Сирская, к коей принадлежал он по месту обитания, имела в нем все — и учителя веры, и обличителя нравов, и питателя во время глада, и чудотворного врача от болезней, и защитника от еретиков и язычников. Всеобщее уважение за все сии добродетели, еще при жизни святого Подвижника, простиралось до того, что поучения его читались по церквам непосредственно за Священным Писанием.

Из такого-то ума и сердца проистекла молитва, нами рассматрива­емая, — из ума богопросвещенного, из сердца, пламеневшего любовью к Богу и ближним, совершенно очищенного и освященного благодатью.

И в молитве своей, как в душе и жизни, святой Ефрем прост и безыс­кусствен. Он молится и располагает всех нам молить Господа, во-пер­вых, об удалении от нас душевредных пороков, во-вторых, о ниспосла­нии вместо их боголюбезных добродетелей, предполагая, что и пороки не удалятся от нас, и добродетели не приидут к нам без особенного со­действия силы Божией.

Такое чувство ненадежности в деле спасения на свои силы и призы­вание на помощь благодати Божией есть отличительное свойство нрав­ственности христианской. Гордый язычник говорил самонадеянно: пусть дадут мне боги честь, богатство, здравие, а добродетель я сам себе доста­ну. Но откуда была у него сия пагубная самонадеянность? Отгого, что язычник не знал хорошо греховного растления природы человеческой и ее бессилия духовного, не понимал свойств самой добродетели, ограни­чивая ее одной внешней честностью.

Просвещенный светом Евангелия христианин, напротив, ясно видит, как падший человек не способен сам по себе и помыслить, не только со­вершить что-либо истинно доброе, — как грех и зло до того проникли в нашу душу, что овладели самым внутренним источником мыслей и чувств; ясно видит также, с другой стороны, чего требуется от добродетели, дабы она была совершенно чистой и благоугодной не пред очами только чело­веческими, а и пред очами Божиими, что для сего необходима не блестя­щая токмо наружность, часто прикрывающая собой одну тайную гор­дость и своекорыстие, а искренняя любовь к добру, совершенное послу­шание воле Божией и закону совести, с отвержением всех расчетов самолюбия; видит, говорю, все сие христианин, и, признавая в себе не­возможность освободиться собственными силами от яда греховного, стя­жать собственными средствами добродетель столь чистую и совершен­ную, падает в смирении пред престолом благодати и восклицает: «Госпо­ди и Владыко живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми! Дух же целомудрия, смиренномудрия, тер­пения и любве даруй ми, рабу Твоему!» — Если Ты, всеблагий и всемогущий, Сам не затворишь бездонных хлябий зла, во мне гнездящегося: то, при всех усилиях моих, оне вечно будет источать поток худых мыслей и деяний, наводнять нечистотою мою душу и сердце. Если Ты, всесвятый и праведный, Сам не поставишь меня на путь правды и истины, не утвер­дишь на камени заповедей Твоих колеблющиеся стопы мои: то я вечно буду претыкаться и падать, всегда буду собираться идти к Тебе и не тро­нусь с места, тем паче не достигну той цели вожделенной, которая пред­назначена мне Твоею премудрою любовью.

Нельзя также, братие мои, не остановиться вниманием на самом выражении, которое употреблено святым Ефремом в его молитве. Он молит Господа не о том только, чтобы от него были удалены пороки, и чтобы ему поданы были добродетели, но чтобы он освобожден был от самого духа сих пороков, чтобы ему ниспослан был самый дух сих до­бродетелей.

Так люди духовные во всем созерцают духа, тогда как люди плот­ские в самых духовных предметах видят нередко одну плоть! Что же здесь называется духом пороков и духом добродетелей? То ли, что мы обыкно­венно называем таким-то пороком и такою-то добродетелью, или что-либо другое, большее?

Не погрешим, если скажем, что святой Ефрем, молясь об отгнании от него духа праздности, уныния и любоначалия, и о даровании ему духа целомудрия и смиренномудрия, имел в виду действительных духов, — в первом случае, духов темных и злых, в последнем — духов добрых и све­тоносных. Человек, по учению Священного Писания, постоянно нахо­дится между двумя мирами: горним — светоносным, и дольним — мрач­ным и диавольским. Тот и другой мир действуют на него непрестанно и ведут между собой брань за него.

Мир ангельский действует на человека тем, что охраняет, поддержи­вает, укрепляет его на пути покаяния и добродетели, вдыхая благие мыс­ли и чувства, сообщая духовную силу и крепость. Мир диавольский дей­ствует тем, что старается совратить человека с пути правды, удержать в плену страстей и порока, вдыхая для сего в его душу и сердце все нечи­стое и богопротивное.

Неудивительно после сего, если каждая добродетель имеет своего духа чистого, который, по преизбыточествующей силе сей добродетели в нем самом, становится особым руководителем для человека, к ней стремящегося. Неудивительно, если и каждый порок имеет своего духа тьмы, который также, может быть, по преизбыточествующей силе сего порока в нем самом, становится споспешником его для людей греш­ных. — Сих-то духов, яко началовождей добра и зла, видит человек Бо­жий своим богопросвещенным оком, и молит Господа о ниспослании ему светоносных духов добродетели и об удалении от него темных ан­гелов греха.

Кроме сего, каждая добродетель, коль скоро утвердится в человеке, и каждый порок, коль скоро овладеет им, образуют из себя самих свой дух, по виду своему. Этот дух добродетели сильнее и светоноснее, не­жели самая добродетель; этот дух порока мрачнее и злее, нежели са­мый порок. Как образуется в душе этот дух? Так же, как в вещах чув­ственных.

Наполните комнату какими-либо вещами и оставьте их там надолго: в комнате образуется дух сих вещей, так что если вы и вынесете их, дух сей останется надолго. Если наполните веществами благовонными, то останется благовоние; если зловонными, то зловоние.

Так бывает и с душою, когда она наполняется известным каким-либо видом добродетелей или пороков: в ней образуется дух господствующей добродетели или дух любимого порока. — Кто, например, теперь, в про­должении Святого поста, потрудится неленостно постяся, у того, и по окончании постных дней, останется дух поста, и соделает его трезвым и воздержным во всем. Кто, напротив, в прошедшие дни предавался много роскоши и сладострастию, из того и Святой пост не вдруг может изгнать духа чувственности и плотоугодия, так что он и среди духовных предме­тов, в минуты самые священные, будет возмущаться от воспоминаний и мыслей плотских.

Вообще борьба с духом порока гораздо труднее, нежели с самим по­роком. Порок можно тотчас оставить, но дух порока не скоро оставит тебя: надобно долго сражаться, долго подвизаться и терпеть, чтобы осво­бодиться от него.

Все сие, без сомнения, имеет в виду святой Подвижник Христов, и посему просит у Господа совершенного освобождения от зла, совершен­ного очищения своего духа и тела, совершенного уничтожения в природе своей закваски греховной.

Подражая сему, не остановимся и мы, братие мои, на поверхностном очищении души нашей посредством исповеди от некоторых токмо, ви­димо злых и богопротивных дел. Что пользы отсекать ветви, когда оста­ется корень зла? Благоразумно ли убивать одну большую змею, когда десять малых готовы на ее место?

Вооруженные духом ревности по Бозе и своем спасении, проникнем до самого исходища зла в душе нашей и постараемся истребить его со­вершенно. Для нас самих это было бы невозможно, но мы имеем все-мощную благодать Божию, пред коей вся нага и откровенна, вся возмож­на и удобна.

Когда мы усердной молитвой низведем сию благодать в свою душу, предадим ей сердце свое и дадим безпрепятственно действовать в нас и врачевать недуги наши, то бездна тьмы и зла, нас обуревающая, разде­лится; явится суша — твердое хождение в заповедях Божиих, воссияет над нами свет Лица Божия, создастся сердце новое, обновится дух пра­вый; и мы вообразимся прежней, первобытной добротой невинности и правды, еже буди со всеми нами благодатью Христовою! Аминь.

Слово в пяток недели 1-й Великого поста (Господи и Владыко живота моего, дух праздности не даждь ми!)

Можно было ожидать, что великий Подвижник Христов начнет свою молитву прошением об удалении от себя какого-либо другого порока, а не праздности; потому что праздность, по обыкновенному понятию, не есть что-либо важное и опасное. Некоторые готовы почитать ее даже за состояние завидное. Но человек Божий смотрит на вещи иначе; видит в праздности первого врага своему спасению; и потому первее всего мо­лит Господа об освобождении от него.

Но что худого делает праздный человек, когда он ничего не делает? То именно, что ничего не делает, ибо человеку всегда надобно делать что-либо. В самом деле, если Сын Божий о Себе Самом и Отце Своем говорит: Отец Мой доселе делает, и Аз делаю (Ин. 5; 17); то человеку ли предаться праздности? Деятельность — наше назначение: для сего имен­но даны нам бытие и жизнь, для сего снабжены мы силами и способно­стями. И как земная жизнь наша вообще не долговечна; а между тем в продолжение ее мы должны заслуживать целую вечность, блаженную или злополучную; то праздность, рассматриваемая с сей стороны, есть уже великое преступление против нас самих; ибо всякий праздно прове­денный час ведет за собой потерю не только для здешней жизни, но и для вечности. Неупотребление данных от Бога сил на дела благие уподобля­ет человека рабу, сокрывшему свой талант в землю, и уготовляет ему плачевную участь сего раба, то есть: и еже мнится имея, взято будет от него (Мф. 25; 29).

Точно будет взято! Кем? И правосудием Божиим — в свое время, а теперь — самой праздностью! Порок сей, по самому свойству своему, та­ков, что ослабляет, сокращает и, наконец, отъемлет у нас наши силы и способности. В самом деле, перестаньте, например, ходить и употреб­лять свои ноги: если это неупотребление продлится долго, то вы потеря­ете, наконец, способность ходить, едва будете в состоянии встать и стоять на ногах. Так с телом, так и с душою. Всякая способность души упраж­няемая — возрастает и усиливается; оставляемая в бездействии — слабеет и портится. Что, например, более живое по природе и не умолкающее, чем наша совесть? Но не упражняемая, не хранимая, препятствуемая в ее деятельности, — и совесть слабеет, умолкает и засыпает: человек стано­вится бессовестным. Тем скорее вянут и слабеют от неупотребления дру­гие душевные способности: например, для человека, долго не моливше­гося, трудно поставить себя потом в молитвенное состояние и на несколько минут; человек, не упражнявшийся в посте, не может пробыть без пищи и одного дня.

Но праздность опасна не одним тем, чего лишает, но и тем, что при­водит за собой. Что же она приводит? Порок и развращение.

Если бы душа наша была подобна бесчувственному инструменту, который, когда прекращают на нем игру, остается спокоен, то можно было бы без вреда оставлять ее в бездействии; но с душой, по ее духов­ной природе, подобного бездействия быть не может; а происходит то же, что с полем, оставленным без возделывания: поле покрывается ху­дыми травами, душа — худыми мыслями и чувствами. Посему празд­ность справедливо можно назвать готовой и самородной почвой для всего худого и греховного. Никто так не обуревается множеством нечи­стых помыслов и желаний греховных, как человек праздный: мысль его, не утвержденная ни на каком предмете, носится всюду, и, подобно вра­ну Ноеву, всегда останавливается на том, что манит чувственность; во­ображение в таком случае обыкновенно рисует пред собою образы обольстительные, кои случалось когда-либо видеть; память представ­ляет случаи, когда страсти находили себе преступное удовлетворение; ум плодит — то разные замыслы житейские, то сомнения о предметах священных; сердце располагает к разным страстным движениям. Кро­ме сего, праздность имеет то зловредное свойство, что производит в человеке скуку, заставляющую искать развлечений и забав, кои у празд­ного обыкновенно состоят из того, что вредит душе, поелику обраща­ются около предметов самых чувственных, если не прямо богопротив­ных. И здесь-то корень и источник различных пристрастий к забавам, от коих страдают люди праздные, тем забавам, кои губят здоровье и честь, расстраивают состояние, делают самого значительного в обще­стве человека вовсе не тем, чем он мог и должен быть.

Не забудем, наконец, при оценке праздности и того, что для большей части людей порок сей влечет за собой недостатки и бедность, заставля­ет обращаться к непозволительным средствам приобретения: и так как праздный человек, по привычке к неге, бывает обыкновенно наклоннее других к чувственности и удовольствиям, то искушение пользоваться не­законно трудами других через то самое для праздного еще более увели­чивается. Пересмотрите людей, заключенных в темницах, вникните в при­чину их преступлений, и увидите, что большая часть их произошла в начале своем, так или иначе, именно от праздности.

Знали все сие святые Божий человеки, и ничего так не старались из­бегать, как праздности. Казалось, самая жизнь пустынная и созерцатель­ная освобождала их от трудов, тем паче телесных, ибо много ли у них оставалось и времени от молитв общественных и домашних? Но, зная опасность праздности, они брали с собой труд в самые пустыни; не раз­лучались с ним при совершении дел самых высоких. Кто, например, это сидит у холма пустынного в Фиваиде, поет псалмы и в то же время пле­тет корзины? Это — светило Египта, Антоний Великий. Корзины сии пой­дут в Александрию и променяются на укруги хлеба, коими столетний старец подкрепляет по временам немощь своей плоти. Кто это во мраке ночном, при свете лампады или луны, занимается деланием шатров и палаток? Это — святой Павел. Днем он проповедует Евангелие мудрым еллинам, а ночь употребляет на скинотворство, дабы не быть никому в тягость скудным содержанием своим. Кто это в малой хижине назаретской стучит млатом, действует пилой, трудится с утра до вечера над древоделием? Это — святой Иосиф, воспитатель Господа Иисуса и хранитель Его Матери. Труды рук его доставляют пропитание Святому Семейству. Вообще, у святых людей время разделено было между богомыслием и трудолюбием. Первым правилом их было питаться не от чужих, а от соб­ственных трудов. Труда сего при всей скудости их внешнего состояния, ставало им даже на то, чтобы помогать ближним, питать алчущих, оде­вать нагих и искупать пленных.

Но что же, спросят, делать тем, кои самым состоянием своим удале­ны от трудов, тем паче телесных? — Что делать? — Изобрести себе труд по своим силам и обстоятельствам. Ведь изобретаем же мы удовольствия; почему не изобрести и труда? И мало ли чистых и полезных предметов для занятия души и сердца, самых членов тела? Одно необозримое по­прище благотворительности может представить каждому для сего все, что нужно. Каков бы ни был труд, только б был безгрешен и занимал силы наши, — и цель будет достигнута. Ибо праздность уничтожается не одним телесным трудом, а и всяким.

Рассуждая таким образом о труде и праздности, мы имеем в виду, братие, состояние человека вообще, или паче состояние человека, не воз­рожденного еще благодатью Божией, не начавшего жить во Христе. Для человека же облагодатствованного, непрестанная деятельность духовная есть уже святая необходимость; ибо он должен непрестанно восходить от силы в силу. Праздность в сем случае есть прекращение самого восхо­да; а прекращение восхода — то же, что отступление назад. Ибо они, как испрашивается в молитве церковной, и среди сонного безмолвия просве­щаются зрением судеб Божиих.

Имея столь высокую цель бытия (ибо мы все предназначены к одно­му и тому же), да воззовет, братие, и каждый из нас вместе с святым Еф­ремом: «Господи и Владыко живота моего, дух праздности не даждь ми!» Не даждь, да дни мои, кои так малы и кратки, преходят в суете мирской и бездействии; не даждь, да таланты, мне вверенные, погребаются в земле забвения и лености; не даждь, да по недостатку любви к трудам содела-юсь в тягость подобным себе и постыжду в себе образ Твой! Сотвори, да буду бодр на всякое дело благое, да непрестанно труждаюся над возде­лыванием существа моего для вечности, и да все, что ни делаю, делаю для славы Твоей, Господи, а не из угождения себе самому! Аминь.

Слово в среду недели 2-й Великого поста (Господи и Владыко живого моего, дух уныния не даждь ми!)

Значит, дух уныния противен не одним забавам мирским, а и жизни христианской. Почему так? Потому что жизнь христианская требует все­гдашней деятельности духовной, бодрости, мужества и силы; а в унылом какая деятельность, какая бодрость и сила? — Потому что Царство Бо­жие, в коем находится истинный христианин, есть, по свидетельству апостола, правда и мир и радость о Дусе Святе (Рим. 14; 17); а в унылом какой мир и какая радость? Посему те, кои думают, что жизнь христиан­ская необходимо сопряжена с унынием, сим самым показывают, что они не знают духа истинного христианства. Нет, это дух света, крепости и силы, дух мира и радости непрестающей.

Правда, что христианин не вдруг достигает сего блаженного состоя­ния, подобно как тяжелобольной не вдруг получает здоровье; но чувство самого начала выздоровления душевного есть уже чувство отрадное и утешительное, которое, постоянно возрастая, наполняет всю душу ми­ром и радостью.

Правда и то, что истинный христианин, всегда занятый делом своего спасения, вкушая при том, хотя по временам, удовольствия высшие и духовные, чуждается шумных радостей мира, представляется нередко задумчивым в те минуты, когда другие не знают меры своим восторгам; но он столь же мало почитает за потерю неучастие в радостях мирских, сколь мало человек возрастный считает за потерю то, что не участвует в играх и забавах детских; его задумчивость происходит не от духа уны­ния, а от других причин, нередко от мысли, как некоторые могут весе­литься тогда, как им надлежало бы плакать.

Правда, наконец, и то, что христианин, ведя до конца жизни непре­станную брань со грехом и страстями, подвергается иногда таким иску­шениям, о каких миролюбцы не имеют и понятия, но духовная брань сия не производит в нем духа уныния; воин Христов исходит против врагов спасения своего еще с большим благодушием, нежели воин царя земного.

Посему, когда увидите, братие мои, истинного христианина страж­дущего унынием, то блюдитесь выводить из сего что-либо в пользу христианства: нет, из сего следует только, что сей член тела Христова еще несовершенен в вере и преданности; что он, по слабости природы человеческой, недугует еще сердцем, и может быть, сей недуг ду­ховный нарочно допущен Врачом небесным для возвращения ему пол­ного здравия.

Как бы то ни было, только уныние всегда есть состояние духа неесте­ственное, есть болезнь, которая, при усилении своем и продолжительно­сти, может сделаться крайне опасной и причинить смерть не только духа — отчаянием, но и самого тела — его разрушением. Печаль мира сего, -замечает апостол, — смерть соделывает (2 Кор. 7; 10).

Посему-то святые мужи ничего так не боялись, как уныния; и при первом появлении сего врага, спешили принимать все меры к отражению его. По уединенной и подвижнической жизни их, уныние, конечно, было для них опаснее, нежели для людей, живущих в мире: но и живущие в мире не могут предаваться ему без опасности для своей души и тела, которая тем более возрастает, чем долее продолжается сие неестествен­ное состояние. Посему всем нам полезно вникнуть, отчего происходит уныние и какие против него средства?

Источников уныния много: и внешних и внутренних, и духовных и чувственных.

И, во-первых, в душах чистых и близких к совершенству, уныние может происходить от оставления их на время благодатью Божией. Со­стояние благодати есть самое блаженное. Но чтобы находящийся в сем состоянии не возомнил, что оно происходит от его собственных совер­шенств, благодать иногда удаляется и сокрывает себя совершенно, пре­доставляя любимца своего самому себе. Тогда бывает со святою ду­шою то же, как если бы среди дня наступила полночь, или в самый благо-растворенный летний день появился мраз зимний: в душе является темнота, хлад, мертвость и вместе с тем уныние.

Во-вторых, уныние, как свидетельствуют люди опытные в духовной жизни, бывает от действия духа тьмы. Не могши запять души на пути к небу чувственностью, прельстить ее благами и удовольствиями мира, враг спасения обращается к противному средству и наводит на нее внутрен­нюю тугу и уныние. В таком состоянии душа бывает как путник, вдруг застигнутый мглою и туманом; не видит ни того, что впереди, ни того, что позади; не знает, что делать, теряет бодрость и дух, впадает в нере­шимость и некое внутреннее исчезновение. Сему роду уныния подверга­ются люди, также не мало подвизавшиеся на пути добродетели, уже по­бедившие искушения чувственности.

Третий источник уныния есть наша падшая, нечистая, обезсиленная, помертвевшая от греха природа. Доколе мы действуем по самолюбию, наполнены духом мира, надымаемся страстями: дотоле сия природа в нас весела и жива; откуда в ней берутся сила, дух, отвага и терпение. Но пе­ремените направление жизни, сойдите с широкого пути мира на узкий путь самоотвержения христианского, примитесь за покаяние и самоис­правление: тотчас откроется внутри вас пустота, обнаружится духовное безсилие, ощутится сердечная мертвость.

Доколе душа не успеет наполниться новым духом любви к Богу и ближнему, яться верою за силу Креста Христова и прицепиться, как ветвь, всеми мыслями и чувствами к древу жизни — Господу Иисусу: дотоле дух уныния, в большей или меньшей мере, для нее неизбежен. Счастлива она, если недолго остается в сем состоянии, ибо от него недалеко пропасть отчаяния духовного. Сему роду уныния подвергаются наипаче грешни­ки, по их обращении.

Четвертый, обыкновенный источник уныния духовного есть недо­статок, тем паче прекращение деятельности и привычных трудов. Пре­став употреблять свои силы и способности, душа теряет живость и бод­рость, становится вялой и неудободвижной; самые прежние занятия ей противеют: начинает быть ощущаема внутренняя пустота; появляются недовольство, скука и уныние.

Может происходить уныние и от различных печальных случаев в жизни, как-то: смерти родственников и любимых лиц, потери чести, до­стояния и других несчастных приключений.

Все это, по закону нашей природы, сопряжено с неприятностью и печалью для нас; но, по закону же самой природы, печаль сия должна уменьшаться со временем и исчезать, когда человек употребляет сред­ства к своему одушевлению и не предается печали. В противном случае образуется дух уныния.

Может происходить уныние и от некоторых мыслей, особенно мрач­ных и тяжелых, когда душа слишком предается подобной мысли, и смотрит на предметы не в свете веры и Евангелия. Так, например, человек легко может впасть в уныние от частого размышления о неправде, гос­подствующей в мире, о том, как праведные здесь скорбят и страдают, а нечестивые высятся и блаженствуют, и как все, по-видимому, отдано на произвол страстей человеческих и случая.

Источником уныния душевного могут быть, наконец, различные бо­лезненные состояния тела, особенно некоторых его членов.

От чего бы, впрочем, ни происходило уныние, молитва всегда есть первое и последнее против него средство. В молитве человек становится прямо лицу Божию: но если, став против солнца, нельзя не озариться светом и не почувствовать теплоты, тем паче свет и теплота духовные суть непосредственные следствия молитвы. Кроме сего, молитвой при­влекаются благодать и помощь свыше, от Духа Святаго; а где Дух Уте­шитель, там нет места унынию, там самая скорбь будет в сладость.

Чтение или слушание слова Божия, особенно Нового Завета, есть также сильное средство против уныния. Спаситель ненапрасно призы­вал к Себе всех труждающихся и обремененных, обещая им успокоение и радость. Радость сию он не взял с Собою на небо, а всецело оставил в Евангелии для всех скорбящих и унылых духом. Кто проникается духом Евангелия, тот престает скорбеть безотрадно, ибо дух Евангелия есть дух мира, успокоения и отрады.

Богослужения, и особенно святые таинства Церкви, также великое врачевство против духа уныния: ибо в церкви, яко доме Божием, нет для него места; таинства все направлены против духа тьмы и слабостей при­роды нашей, особенно таинство исповеди и причащения. Слагая с себя тяжесть грехов посредством исповеди, душа чувствует легкость и бод­рость; а приемля в Евхаристии брашно Тела и Крови Господа, чувствует оживление и радость.

Собеседование с людьми, богатыми духом христианским, также сред­ство против уныния. В собеседовании мы вообще выходим более или менее из мрачной глубины внутренней, в которую душа погружается от уныния; вместе с разверстаем уст, в человеке унылом, можно сказать, разверзаются недра от духа, открывается доступ туда свету и теплоте духовной. Кроме сего, посредством мены мыслей и чувств в собеседова­нии, мы занимаем у беседующих с нами некую силу и жизненность, что так нужно в состоянии уныния.

Размышление о предметах утешительных и утверждение мысли на каком-либо из них также весьма много помогает в унынии. Ибо мысль в сем состоянии или вовсе не действует, или кружится около предметов печальных. Чтобы избавиться от уныния, надобно заставить себя мыс­лить о противном. Например, если уныние произошло от печали о смер­ти лица любимого; то, вместо того, чтоб бродить непрестанно мыслью у его могилы, представлять себе его лежащим во гробе, или тлеющим в земле, — переноситесь чаще мыслью на небо, где его дух, представляйте день всеобщего, будущего воскресения, когда мы все облечемся новым, прославленным, безсмертным телом, и не будем более подлежать горест­ной разлуке с ближними.

Занятие себя трудом телесным также прогоняет уныние. Человек унылый неспособен бывает к труду, но что нужды? Пусть начнет тру­диться, даже нехотя; пусть продолжает труд, хотя без успеха: от движе­ния оживает сначала тело, а потом и дух, и почувствуется бодрость; мысль среди труда неприметно отвратится от предметов, наводивших тоску, а это уже много значит в состоянии уныния.

Наконец, если источник уныния скрывается в недугах телесных, то христианин не должен пренебрегать пособия и от искусства врачебно­го: ибо искусство сие от Бога. Господь созда, — говорит Писание, — вра­ча на потребу человека (Сир. 38; 1), посему врач есть слуга Божий для нас во благое.

Все, что мы говорим об унынии, касается уныния христианского, Страдают ли унынием миролюбцы и грешники, нерадящие о спасении души своей? — Всего более и всего чаще, хотя, по-видимому, жизнь их состоит большей частью из забав и утех. Даже по всей справедливости можно сказать, что внутреннее недовольство и тайная тоска его постоян­ная доля грешников. Ибо совесть, сколько бы ни заглушали ее, как червь точит сердце. Внутренний человек, как ни подавляют его, подъемлет не­редко главу и стонет. Невольное, глубокое предчувствие будущего суда и воздаяния также тревожит душу грешную, возмущает и преогорчает для нее безумные утехи чувственности. Самый закоренелый грешник по вре­менам чувствует, что он как ветвь без корня, как здание без основания, что внутри его пустота, мрак, язва и смерть. Отсюда та неудержимая на­клонность миролюбцев к непрестанным развлечениям, к тому, чтоб за­бываться и быть вне себя.

Что сказать миролюбцам об их унынии? Оно благо для них: ибо слу­жит призыванием и побуждением к покаянию. Посему, вместо того, что­бы прогонять сие уныние, как болезнь, им надобно пользоваться как врачевством, обращая его из бесплодной печали века сего в спасительную печаль по Боге. И пусть не думают, чтобы нашлось для них какое-либо средство к освобождению от сего духа уныния, доколе не обратятся на путь правды и не исправят себя и своих нравов. Суетные удовольствия и радости земные никогда не наполнят пустоты сердечной: душа наша про­страннее всего мира.

Напротив, с продолжением времени самые радости плотские поте­ряют силу развлекать и обаять душу, и обратятся в источник тяжести ду­шевной и скуки. Между тем печаль по Бозе, сокрушение о своей безза­конной жизни, хотя вначале и прибавит, по-видимому, нечто к тоске ду­шевной, но со временем послужит к совершенному исцелению от всех болезней сердечных; ибо приведет за собою правду, мир и радость о Дусе Святе. Аминь.

Слово в пяток недели 2-й Великого поста («Господи и Владыко живота моего, дух любоначалия не даждь ми!»)

Не даждь духа, который, вселившись в Ангела светоносного, омра­чил его и низринул навсегда с неба, который, возобладав прародителями нашими, изгнал их невозвратно из рая; того духа, коим ослепленный Фараон вопрошал: кто есть Бог, Егоже послушаю гласа? (Исх. 5; 2), коим прельщенные, Дафан и Авирон сошли за свое возмущение против Мои­сея во ад живы; того духа, который заставлял еретиков идти против вла­сти Церкви, возмутителей и крамольников — терзать недра своего Отече­ства, буйных писателей — сеять плевелы и порчу нравов в целых поколе­ниях; того духа, который, несмотря на чудовищную величину свою, может вселяться в самого малого человека, и в кого ни вселится, делает его недовольным ничем, тем паче своим состоянием.

В самом деле, братие, от духа любоначалия и превозношения не безопасен никто: он проникает в самые пустыни и заставляет иногда людей, отрекшихся всего, искать первенства пред другими, если не в другом чем, то в самом удалении от власти; он появляется в кругу са­мых юных детей и делает из отрока предводителя себе подобных, кото­рый гордо раздает приказания, с завистью смотрит на соперника, мучится духом, если лишается своего начальства. А что сказать о мире и обществе человеческом? Там принято даже за правило, что худой тот воин, который не хочет быть военачальником. Вступая на поприще жиз­ни, редкие не приносят с собою туда видов самых честолюбивых, жела­ний самых непомерных. И как многим не быть зараженными духом лю­боначалия, когда родители и воспитатели сами почитают нередко за долг возбуждать его в юных питомцах, почитая это залогом их будущих ус­пехов в жизни?

В самом деле, это бывает залогом, но чего? Не успехов, а неудач, не возвышения, а падений самых опасных. Ибо, во-первых, возможно ли всем достигнуть мест высоких, честей и отличий блистательных? Доля сия по необходимости принадлежит немногим. А посему для прочих по­кушение на нее есть покушение почти на невозможное и, следовательно, вредное. А, во-вторых, дух любоначалия есть вообще самый худой помощник в достижении честей и достоинств. Ибо человек, им проник­нутый, никогда почти не имеет терпения и скромности, так необходимых для успеха и в делах земных. Надменный духом любоначалия, напротив, готов бывает употребить все средства, чтобы скорее достигнуть цели; а употребляя их безрассудно, редко не подвергается тяжким падениям. В случае неуспеха и превратности, с ним бывает еще хуже: он позволяет себе наглости и буйства, кои лишают его и того, что он имел. Обыкновен­но таковые люди с обманутым честолюбием бросают путь честей и даже служения общественного, и заключают себя преждевременно в круге жизни домашней. Мирный и благой круг сей мог бы вознаградить их за все лишения большего света; но, к сожалению, и здесь честолюбец редко находит для себя успокоение, потому что приносит с собой домой дух недовольства от своих неудач, дух ропота и ожесточения сердечного. Кроме сего, страсть превозношения и здесь хочет находить во всем пищу, и по естественному порядку вещей, встречая нередко противоборство, беснуется и мучит себя и других.

Человек гордый всем тяжел и противен даже и тогда, когда обладает отличными способностями: ибо все, чем отличила и украсила его приро­да, он употребляет обыкновенно на унижение других; а кому приятно быть унижаемым? Посему таковых людей обыкновенно стараются избе­гать. Но дух любоначалия появляется и в людях самых посредственных. Таковых уже и не избегают, а прямо презирают. Сколько отсюда огорче­ний для презираемого!

Что же, — скажет кто-либо, — ужели христианину вовсе не позволено желать высоких достоинств?

Христианину не запрещено желать всего доброго. Можно желать, когда чувствуешь способность к тому, и высокого достоинства; но как желать? — Так ли, чтобы почитать себя предназначенным именно к заня­тию такого или другого высокого звания? Это было бы самомнение и гордость непростительная. Так ли, чтобы, не достигнув своего желания, думать, что уже потеряна вся цель жизни, и потому сокрушаться и му­чить себя? Нет, это значило бы не понимать значения и цели своей жиз­ни. Так ли, чтобы все средства к достижению отличий и достоинств по­читать законными и позволительными? Но такого любоначалия и често­любия не терпит самый мир. Что же позволительно христианину в отношении к честям и достоинствам? Позволительно приготовлять себя к тому, чтоб быть их достойным, раскрывать и усовершать в себе все таланты, Богом данные, обнаруживать их правильным и общеполезным образом, показывать деятельность, честность и любовь к благу общему. Над всем этим трудись, сколько угодно: все это похвально не пред чело­веками только, но и пред Богом. А искать усиленно высших мест и досто­инств, тем паче употреблять для сего происки и связи, коварство и об­ман, и не достигнув желаемого, поднимать ропот, приходить в малоду­шие и отчаяние, все это совершенно дело нехристианское. Христианин спокойно ожидает звания свыше: приходит его чреда, он со смирением исходит на поприще, пред ним открывшееся; не приходит — он употреб­ляет свои способности и познания в том круге, в коем находится, не пре-рекая вышнему распоряжению, не упрекая никого в невнимании к себе. Ибо будьте уверены, Провидение Божие, даруя кому-либо отличные спо­собности, всегда само заботится о том, чтобы они не остались втуне, само открывает поприще для употребления их в дело. Нам может казаться, что это поприще мало, не по нас: но если мы, вступив на него, делаем, как должно, свое дело, то все благое, в нас находящееся, найдет сродное себе употребление и принесет плод.

А с другой стороны, этот круг часто бывает тесен только вначале -для искушения нашего терпения и смирения; а потом невидимою ру­кою, смотря по нашей верности, расширяется; и тот, кто думал навсегда оставаться долу, видит себя на высоте, ему приличной. Но и без сей высоты можно всегда сделать много истинно полезного, даже, если угод­но, быть первым и вождем для других. Сколько вокруг каждого стезей добра, еще не проложенных, благих подвигов, еще не начатых! Осмо­трись и, не теряя духа от своего невысокого положения в свете, начни делать, хотя понемногу и в малом виде то, чего не делано никем: ты будешь таким образом первым, создашь новое для себя поприще и от­личие, подашь пример самим начальникам, целому обществу. Не так ли именно начиналась деятельность многих друзей человечества, коих имена потерялись бы между множеством других имен, если бы они по­шли общим и обыкновенным путем честей и отличий, и кои теперь бли­стают в свитке бытописаний, может быть, именно потому, что им не надо было идти сим путем, а предоставлено для блага человечества от­крыть новое поприще, свое собственное?

Но говоря таким образом, мы вместо угашения духа любоначалия, можем еще возбудить его в тех, кои имеют предрасположение к тому. Поспешим же в предупреждение сего показать, что требуется от хри­стианина при вступлении на высокое место. Иже… хощет в вас вящший быти, да будет вам слуга (Мф. 20; 26): вот закон, изреченный Тем, Кто Сам во всех отношениях есть Первый и Последний!  (Откр. 1; 17). Хри­стианин, чем выше, тем должен быть смиреннее, трудолюбивее и само­отверженнее. Начальство приносит ему труд и бдение, заботу и печаль обо всем, что под его рукою. Кто будет твердо иметь сие в виду, у того дух любоначалия упадет сам собою, ибо для труда ли и блага общего гонит сей дух любимцев своих на высоту честей? Нет, он указует им на сей высоте одну роскошь и довольство, одно величание и похвалы от всех. Уничтожьте в уме своем все это, — и приманка исчезнет. Смотрите в высоком достоинстве на неразлучную от него тяжкую ответственность, и пред людьми, и паче пред совестью и Богом — и вы, вместо честолю­бивых желаний, ощутите страх от высоких мест, и будете смотреть на них, как смотрят на верх высоких зданий, где страшно поставить себя даже и в мыслях.

Но в человеческой природе, скажет кто-либо, есть естественное стрем­ление к высокому и великому: не должно ли его питать и поддерживать? Без сомнения должно; и если бы мы сохранили и питали его надлежа­щим образом в душе своей, то не прельщались бы никакими высотами человеческими и не останавливались бы на них, как на верху всех жела­ний, ибо врожденное нам стремление к высокому и великому превыше не только всей земли, но и всего мира. Оно-то именно, хранимое в чисто­те и силе, и спасало бы нас от всех мелких видов земного честолюбия. А чтобы ему самому не оставаться праздным, — для сего всем людям без исключения указана Творцом цель самая высокая. Какая? Та, на которую указывает и к коей всех призывает Евангелие. Что может быть выше тех обетовании, кои в нем содержатся? По учению его, все мы предназначе­ны к царству со Христом, к владычеству над целым миром, к высоте ан­гельской. Се достоинства для всех и каждого! Стремись всякий: сего не только никто не запрещает, а напротив, все к тому побуждает. Между тем, кто идет к сим высотам и восходит на них? Худородные века сего, отребие мира, как выражается Апостол, то есть, люди, удаленные от всех честей и достоинств мирских. А люди, находящиеся на высоте земного величия? Увы! Они, прельщенные высотою своею, редко обращают на сей предмет и внимание! С ними, к сожалению, бывает то же, что с вершинами высоких гор, кои, быв покрыты снегом и льдом, блещут при каждом восхождении и захождении солнца радужными лучами и вос­хищают взор, но постоянно остаются голы и бесплодны, без всякого признака жизни.

Имея в виду сии опыты, если рука Провидения поставит нас на вы­соте земных достоинств, будем стоять со страхом Божиим, не забывая своего недостоинства и великих обязанностей, на нас лежащих, не прельщаясь своею высотою, и устремляя взор ума и сердца постоянно к почестям высшего звания, к тем престолам и венцам, кои раздает достой­ным не произвол человеческий, а всесвятая и праведная воля Вседержи­теля. А если Провидение судило нам оставаться в низкой доле, будем стоять в ней с благодушием и преданностью, памятуя, что Господь наш есть Господь гор и юдолей (3 Цар. 20; 23), что стояние долу есть стояние токмо на время, и что все мы предназначены к такой высоте, пред коей все высокое и великое на земле есть один призрак и тень. Аминь.

Слово в среду недели 3-й Великого поста («Господи и Владыко живота моего, дух празднословия не даждь ми!»)

Видно, празднословие есть порок весьма опасный, что против него столько молитв! Ибо и святой Давид, как вы сами часто слышите, посто­янно молится ко Господу, говоря: Положи, Господи, хранение устом моим и дверь ограждения о устнах моих (Пс. 140; 3). И премудрый сын Сирахов восклицает молитвенно: кто даст ми во уста моя хранилище, и на устне мои печать разумну?  (Сир. 22; 31).

А у нас, братие, напротив: ничто так мало не хранится, как слово; ничто так праздно не расточается, как слово. Те самые, кои могли бы по­давать пример благоразумного употребления слова, то есть, люди, ода­ренные отличным умом и познаниями, нередко первые небрегут о сем и подают пример противного.

Хорошо ли это? Весьма худо уже потому, что за всякое праздное, тем паче худое слово, по свидетельству Самого Господа нашего, надобно бу­дет некогда дать ответ (Мф. 12; 36). Нам кажется, что слова наши исче­зают в воздухе; а они все, напротив, остаются целы, собираются и печатлеются на день суда и воздаяния. Посему человек празднословный соб­ственными устами произносит будущее осуждение на самого себя. Малость ли это? И напрасно бы мы воображали, что когда будут судить нас за слова наши, то таким образом поступят с нами слишком строго. Нет, суд сей правилен и необходим: ибо нам только кажется, что слова наши ничего не значат, и что расточать их безумно есть вещь неважная; между тем, слово человеческое очень важно и очень стоит того, чтобы в нем требовать отчета.

Ибо, что такое наше слово? Явно, отпечеток слова Творческого. В Боге слово, и в человеке слово. Правда, что слово в Боге не то, что наше слово; в Боге оно есть самый отпечатленный образ существа Его, Едино­родный Сын Божий: но и в нас слово не праздный звук, и в нас оно есть отпечаток и образ нашего духа, так что если бы собрать все слова наши, то мы увидели бы в них свое собственное изображение. Благоразумно ли не дорожить сим изображением, обременять его чертами отвратитель­ными и марать безжалостно?

Далее, словом человек видимо и преимущественно отличен от всех тварей, его окружающих. Это главный признак и главное средство наше­го владычества над миром, как то и показано в самом начале чрез нарече­ние имен от прародителя нашего всем животным. Чего не производило слово человеческое в чистом его виде, как оно было у святых Божиих человеков! Останавливало солнце, заключало и отверзало небо, воскре­шало мертвых. Кто после сего не признает в слове скипетра нашего вла­дычества над миром? Мы не способны еще действовать сим скипетром; не будем, по крайней мере, повергать его в грязь и ломать безрассудно. У животных малое только и слабое подобие нашего слова; но посмотрите, как они берегут его: употребляют не иначе, как по крайней нужде; при­дет весна, — способные отверзают уста и поют со всеусердием хвалу и славу Создателю; а в прочее время года и они безмолвствуют.

Словом — далее — держится в силе и союзе весь род человеческий: это проводник наших взаимных мыслей, чувств, нужд, радостей и пе­чалей, предприятий и усовершенствований. Словом связуется у нас та­инственно прошедшее с настоящим, настоящее с будущим; приходят в тесное сообщение те, кои никогда не видали друг друга. Отнимите сло­во у людей: и все остановится в мире человеческом. Как же покрывать ржавчиною греха или делать ядовитою златую цепь, связующую все человечество?

Обратите еще внимание на последствия слова человеческого. Вся­кое слово, исшедшее из уст ваших, никогда уже не возвратится к вам: нет, оно пойдет по умам и устам, по годам и векам; произведет неисчис­лимое множество мыслей и чувств, деяний и поступков, и, разросшись в огромное древо, обремененное всякого рода плодами по роду и виду его, сретится с тобою, творцом его, на Суде Страшном. — Как же не позаботиться о таком плодовитом произведении и произрождать их це­лыми тысячами безумно?

И в настоящем времени, на самого изрекающего слово, оно не оста­ется без действия. По словам нашим, во-первых, все судят о нас; уста наши доставляют нам или уважение, или вселяют к нам отвращение и презрение. Премудрый, — замечает древний мудрец, — во словеси любезна сотворит себе; а умножаяй словеса мерзок будет (Сир. 20; 8, 13). Празднословие терпится иногда для развлечения, как держат для сей же цели некоторых пернатых; но никогда не заслужит уважения. Если вас слуша­ют, когда вы говорите пустое, и не показывают отвращения; то будьте уверены, что сего отвращения нет только на лице слушающих, а в сердце оно у многих. Благоразумно ли же не дорожить тем, от чего зависят наша честь или безчестие, любовь или нерасположение к нам всех и каждого?

Если бы мы вознебрегли мнением о нас других людей за худое упо­требление нашего языка и слова, то и тогда не уйдем от наказания, ибо празднословие наказывает само себя. Человек празднословный пустеет внутренне: ум его становится мелким, суждение несвязным, виды пу­стыми, предположения ничтоясными или предосудительными. Пред взо­ром человека наблюдательного он бывает похож на глупое дитя, неуме-ющее молчать. Такой человек не способен ни к чему важному и истинно полезному, как это замечено еще в древности, где мудрецы не принимали к себе и в ученики тех людей, кои продолжительным молчанием не дока­зали в себе способности к делу.

Не должно, наконец, опустить без особенного внимания и того, что происходящие от празднословия пустота души и неосновательность ума, не останавливаются на одних устах, а, по закону природы нашей, пере­ходят в самые наши действия и жизнь. Премудро заметил святой Иаков, что аще кто в слове не согрешает, сей… силен обуздати и все тело (Иак. 3; 2): это естественная награда за обуздание своего языка. Привыкший, напротив, грешить в слове, скоро начнет грешить и в жиз­ни. В самом деле, кто худой правитель и судия? Человек празднослов­ный. Кто худой исполнитель приказаний начальников? Человек празд­нословный. Кто худой отец, сын, друг? Человек празднословный. Кто худая мать семейства? Жена празднословная. Где источник пересуд, клевет, ссор? В устах жены празднословной.

По всему этому не дивитесь, братия, что слово Божие так строго пре­следует празднословие и угрожает судом за слова не только худые, но и праздные. Это к нашей истинной пользе: ибо слово наше губит нас.

Как же, спросите, должно употреблять слово, чтобы оно не послу­жило некогда к нашему осуждению?

Употреблять его, во-первых, с крайнею бережливостью, как того тре­буют высокое происхождение слова, великое назначение его в мире и крайне важные действия его на других людей и нас самих.

Употреблять, во-вторых, на предметы того достойные, во славу Бо­жию, на пользу ближних и к нашему усовершенствованию, и никак не употреблять на предметы срамные, на мысли нечестивые, на чувства зловредные; не употреблять на ложь и обман, на клевету и ябеду, на брань и ссору.

В-третьих, наблюдать за употреблением своего слова и по временам требовать у себя отчета в нем, — всего лучше, отходя ко сну, ежедневно.

В-четвертых, обращаться с молитвою к Господу, чтобы Он Сам по­ложил хранение устам нашим, Сам ограждал нас Своею благодатью от духа празднословия, который с такою свирепостью заражает ныне всю вселенную. Ибо, если святые Божий человеки, Давиды, Сирахи, Ефремы не видели в себе самих достаточных сил на сражение с сим обольсти­тельным и зловредным духом, то нам ли ожидать победы над ним без помощи свыше?

В-пятых, должно приносить покаяние в словах худых и праздных и стараться вознаграждать их — всего ближе — посредством благого упо­требления того же слова, сознаваясь, где можно, прямо в прежнем без­рассудном его употреблении.

Когда мы будем поступать таким образом, то слово наше постепенно освободится от всех недостатков и сделается, наконец, тем, чем быть дол­жно — живоносным отгласом в нас слова Творческого, светлым отпечат­ком чистого существа нашего, могущественным органом нашего влады­чества над тварями, священною цепью, связующею нас со всем челове­чеством, верным посредником к сообщению другим того, что в нас есть доброго, и к принятию от других, чего недостает нам, — всегдашним ору­дием и залогом нашего преуспеяния во всяком совершенстве. Аминь.

Слово в пяток недели 3-й Великого поста («Господи и Владыко живота моего, дух целомудрия даруй ми, рабу Твоему!»)

Если какой дух, то целомудрия должен быть испрашиваем свыше: ибо для сохранения всей добродетели надобно сражаться с собствен­ной природой; а где, скажем словами Иоанна Лествичника, побеждает­ся природа, там должно быть присутствие существа, которое выше при­роды. «Напрасно будешь сражаться, — продолжает тот же святой настав­ник, — и отгонять от себя духа нечистоты плотской философскими доказательствами и противоречиями; потому что он может и со своей стороны представить нам не мало с разумом сходного и состязаться с нами естественными доводами. Посему, желающий преодолеть плоть сам собою, всуе течет. Предложи ко Господу немощь естества своего и признай пред Ним все твое бессилие: тогда нечувствительно приимешь от Него и дар целомудрия».

Кроме общей, как можно чаще повторяемой, молитвы о даровании духа целомудрия, у того, кто хочет быть целомудренным, по совету свя­тых мужей, должна быть всегда наготове краткая молитва частная — на случай искушений греховных. — А именно, когда почувствуешь, говорят они, что в сердце твоем — от видения ли, от слуха ли, или само собою -возрождается нечистое плотское вожделение; то устреми тотчас мысль ко Христу с молитвою о помощи и держи там ее, доколе не получишь подкрепления. Отвратив таким образом внимание свое от искры грехов­ной, запавшей в твое сердце, ты сим самым как бы отнимешь у нее воз­дух, и она через то угаснет. А когда нужно, то низойдет и роса благодати для ее угашения.

После молитвы ничто так не ограждает целомудрие, как пост и тру­ды. В самом деле, отними из-под котла хврастие — угаснет огонь; отними у тела роскошные яства и сытость, и угаснет вожделение чувственности. Обремененному трудами телу не до страстных движений: оно ищет тогда покоя и тишины. Праздность, напротив, и нега суть неиссякаемый ис­точник сладострастия. Посему, думающий сохранить целомудрие среди пресыщения и роскоши подобен тому, кто бы, возлежа среди блата (бо­лота), надеялся остаться чистым. Может быть, он успеет сохранить чи­стоту телесную, но непременно лишится душевной.

Равным образом, желающему хранить чистоту души и тела необхо­димо избегать всех случаев, где она видимо может подлежать очерне­нию; а для сего, по примеру святого Иова, должно положить завет с оча­ми, слухом и всеми чувствами своими. Ибо не напрасно пророк чувства наши называет окнами, через кои входит в нашу душу смерть. Все грехи любят входить сими окнами; но ничто так часто не входит ими, как по­хоть плоти; посему и надобно блюсти сии окна и не отверзать их безрас­судно. А когда уже нельзя, почему-либо, не видеть и не слышать соблаз­нов; то на таковые случаи надобно иметь противоядие духовное. Таким средством во время окружающего соблазна, кроме сердечной молитвы, может служить устремление мысли ко Кресту Христову и Его пречи­стым язвам, или к собственному гробу и смерти. Таким образом яд со­блазна обессиливается верно и скоро.

Смиренное расположение духа и сердца, по учению святых отцов, есть также великая ограда для целомудрия: потому ли, что на смиренных всего более призирает Господь, — а где взор Его, там и благодать, оттуда бежит всякий соблазн и грех; — или может быть и потому, что свойства смирения есть понижать и подавлять в человеке все, выходящее из пре­делов, следовательно, и взыграние плоти и крови. Гордость, напротив, и надменность, особенно соединенные с осуждением ближнего, по заме­чанию людей опытных в духовной брани, всего скорее подвергают само­го совершенного, по-видимому, человека, искушению от плотских скверн, да накажется не превозноситься своей добродетелью, видя внутри себя столь лютую язву.

Размышление о предметах духовных и происходящая отсюда любовь к ним, особенно любовь к Господу и Спасителю нашему, к Его страдани­ям и Кресту, — также средство к ограждению чистоты духа и тела. «Цело­мудренный человек, — учит святой Иоанн Лествичник, — любовь любо­вью отражает и огнь телесный погашает духовным».

С другой стороны, ограждает целомудрие представление мук веч­ных и огня геенского. Этот огонь сам по себе будет жечь, а теперь может охлаждать и спасать от огня страстей, когда живо представляем его. Один подвижник, не довольствуясь представлением сего огня в уме своем, ре­шил дать почувствовать предварительно жестокость его своему телу. «Ты побуждаешь меня ко греху, — сказал он, — посмотрим же, способно ли ты вынести муку, угрожающую за грехи!» и с сими словами положил перст руки на горящую свечу. Боль от огня угасила пламень плоти.

То самое, что возжигает плотское похотение, может быть с пользою употреблено, как врачевство против страсти. «Призывает ли тя, — вопро­шает святой Димитрий Ростовский, — уязвлятися красотою лица тле­ющая во гробе плоть? Итак, когда сия красота начнет уязвлять твое серд­це живая, вообрази ее во гробе лежащую, безобразную, покрытую тлени­ем и смрадом, — и она потеряет силу влечь тебя».

Сими и подобными средствами должны мы ограждать себя, бра­тие, от нападений плотских помыслов; должны, если то нужно, сра­жаться до крови, но исходить из брани победителями. Ибо победить непременно нужно, потому что Бог призвал нас, как учит апостол, не на нечистоту, но во святость (1 Сол. 4; 7). Ни блудники, ни идолослу-жители, ни прелюбодеи, — утверждает он же, — Царства Божия не на­следуют (1 Кор. 6; 9). И поелику таковые люди любят обыкновенно обманывать самих себя тем, что их грех невелик, что они выполняют якобы только требование природы, что если вредят сколько-нибудь, то себе, а не другим, притом имеют нередко сердце мягкое, сострадатель­ность к ближним и другие добрые качества, чем и успокаивают себя, равно как и милосердием Божиим; то апостол, имея в виду все сие, пред­варяет суд свой на прелюбодеев словом: не лъститеся! Вы, как бы так говорил он, надеетесь, несмотря на свою плотскую нечистоту, при по­мощи некоторых добродетелей ваших, ускользнуть от гнева небесного, быть допущенными в чистое и святое Царствие Божие: нет, это жалкий обман и самообольщение — не льститеся! ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи Царства Божия не наследуют. Почему? Потому, что в него не может внити ничтоже скверно. И приметьте, где апостол поставляет блудников и прелюбодеев? Вокруг идолослужителя, как бы сии пороки были одного и того же свойства. И они точно одинакового свойства: как идол о служитель прелюбодей, ибо сердце свое, которое должно быть посвящено одному Богу истинному, для Коего оно и со­здано, отдает идолу, и таким образом нарушает союз любви и верности; так и прелюбодей есть идолослужитель, ибо вместо Бога и Творца от­дает сердце свое твари, делая из нее для себя кумир студный.

Будем же первее всего хранить в чистоте свое сердце, возлюблен­ные, дабы сохраненное от похоти сердце сохранило и плоть от нечистоты.

Не будем полагаться ни на какую твердость свою и чистоту. «Не верь, -говорит святой Лествичник, — бренной своей плоти во всю свою жизнь и не надейся на воздержание ее, дондеже не представишися Христу». Там только, где не будет более никакого врага, — на небе, у Христа и Господа нашего, можно будет предаться совершенному покою; а здесь, доколе живем, посреди сетей ходим, и потому должны непрестанно бодр­ствовать.

Что же, — вопросит кто-либо, — делать тому, кто имел несчастие по­работить себя плотской страсти и связан навыком греховным? — То же, возлюбленный, что делаем мы, будучи повержены в какую-либо глубо­кую и крутую пропасть: осмотрев свое положение, оградив себя Крестом Христовым, призвав на помощь Бога и Ангела Хранителя, начать выхо­дить из пропасти: карабкаться, если то нужно, руками и ногами, но вос­ходить; засыпаться падающей землей и камнями, но восходить; чувство­вать уязвление и боль во всех членах тела, но восходить; обрываться по временам и падать, но паки восходить. Когда будем поступать таким об­разом и употребим со своей стороны все, что можно, то будь уверен, в нас явятся сила и мужество непреодолимые; невидимая рука поддержит нас, а вероятно явится и видимая помощь, посланная от Того, Кто остав­ляет девяносто девять овец и ищет в горах единую — заблудшую. Аминь.

Слово в среду недели 4-й Великого поста («Господи и Владыко живота моего, дух смиренномудрия даруй ми, рабу Твоему!»)

Так многократно повторяем мы, если не устами, то мыслью, вместе со служителем алтаря. Но многие ли на самом деле желают стяжать пре­красную добродетель смиренномудрия? Увы, дух мира, дух явной или тайной гордыни и тщеславия, до того возобладал между самыми христиа­нами, что добродетель смиренномудрия пришла едва не во всеобщее забвение, и если продолжает стоять в ряду добродетелей, то как редкость, бывшая когда-то в употреблении, а теперь пригодная разве только для некоторых особенных, так сказать, охотников до добродетели.

Между тем, какая добродетель любезнее для всех — смиренномуд­рия? — для всех, говорю, ибо Сам Господь свидетельствует о Себе: на кого воззрю, токмо на кроткаго и молчаливаго и трепещущаго словес Моих (Исх. 66; 2). И мы сами не чувствуем ли особенного удовольствия, когда нам доводится иметь дело, или встретиться, с человеком истинно смиренномудрым, особенно когда он украшен способностями?

Для того, чтобы мы любили смирение и не думали, что оно может унизить нас, или помешать нам на пути жизни к нашему возвышению, сей добродетели прямо обещана награда, и именно возвышение; равно как за противоложный порок — гордости — прямо угрожается наказани­ем, и именно унижением: «всяк, — сказано, — возносяйся смирится; смиряяй же себе вознесется». И поелику это говорит Сам Бог, не ложный во всех словесех Своих, то опыт непрестанно подтверждает сказанное. Сколько гордецов низверженных, сколько смиренных — вознесенных!

Но нас ничто не трогает и не может привлечь к смирению, ни слово Божие, ни опыт. Гордиться, высокоумствовать, почитать себя лучше дру­гих, презирать подобных себе, искать первенства, отличий, — все это сде­лалось для нас как бы некоей необходимостью. Отчего? От незнания са­мих себя, от необращения внимания на свои недостатки. Кто знает хоро­шо самого себя, тот какими бы ни обладал талантами, всегда будет смиренномудр. Почему? Потому что, при всех совершенствах наших, в нас всегда есть множество недостатков, следовательно, и причин к сми­рению как естественных, так и от нас зависящих. И, приметьте: Творец премудрый, в ограждение нас от гордости, даруя кому-либо отличные в известном роде таланты, всегда почти отъемлет у такого человека спо­собность на некоторые, самые обыкновенные вещи, или присоединяет к талантам какой-либо видимый, ощутительный недостаток. Так, напри­мер, люди, одаренные великим умом, часто не имеют никакого дара сло­ва; изумляющие памятью бывают бедны рассудком; особенно красивые нередко близоруки или тупы. Самые совершенства наши, достигая скоро предела и встречая преграду, за которую нельзя прейти, должны вести нас к смиренномудрию. Ты, например, отличен умом высоким, познани­ями обширными: так тебе же более и скорее, нежели кому другому, дол­жно быть известно, что значит весь ум человеческий и все наши позна­ния; как этот ум, говоря словами Соломона, с трудом обретает и то, что на земле, а того, что на небесах, что за пределами чувственного мира, ни познать сам собою, ни определить не может. Самая непрочность и брен­ность многих совершенств наших также постоянное побуждение к тому, чтобы не превозноситься. Ты одарена теперь здравием и красотою, кои побуждают тебя выситься перед другими, но долго ли продолжится эта свежесть лица, этот розовый цвет ланит и уст, этот, так называемый, небесный, а в самом деле нередко адский взгляд? Завтра придет болезнь -и все исчезло; послезавтра посетит печаль и горе — и все увяло; через несколько времени наступит преклонность лет — и ты станешь наряду со всеми. Не лучше ли же не отделяться гордостью от других теперь, когда это все поставят тебе в добродетель и заслугу?

Если за сим бросить хотя беглый взгляд на наши недостатки нрав­ственные, вспомнить о вольных и невольных грехопадениях наших; то откроется неиссякаемый источник побуждений к смирению для всякого. Ибо сколько у каждого обязанностей не выполненных, или выполнен­ных нерадиво! Сколько случаев к добру, опущенных неразумно, или упо­требленных на добро, но своекорыстно и только, отчасти! Сколько пря­мых и очевидных худых наклонностей и мрачных дел! Тем паче сколько порочных мыслей и чувств! Стоит только, хотя по временам, заглядывать в свое сердце, пересматривать свиток своих мыслей, чувств и деяний; и всяк увидит, как он еще мал духом и нечист сердцем, как далек от того, чем мог и должен быть.

Если кому-либо из нас по этим и многим другим причинам придет святое желание не только молиться устами о духе смиренномудрия, а и на самом деле стяжать сию боголюбезную добродетель, тот да ведает, что смиренномудрие есть такое состояние души, в коем она, познав всю слабость и нечистоту свою, бывает далеко от всякого высокого мнения о себе; постоянно старается раскрывать в себе все доброе, искоренять все злое, но никогда не почитает себя достигшей совершенства и ожидает его от благодати Божией, а не от собственных усилий. Человек смирен­номудрый всегда имеет некую святую недоверчивость к себе, к силам своего ума и воли: и потому осмотрителен, скромен и тих во всех своих словах и действиях. Он никогда не позволит себе дерзких суждений, тем паче о лицах и предметах, кои выше его, тем паче о таинствах веры. Че­ловек смиренномудрый особенно боится похвал и высоких достоинств: посему не только не ищет их, но рад, когда они ходят мимо него. Он охот­но уступает другим первенство во всем, в самых делах благих. Но когда нужно подать пример, он первый. Смиренномудрый без огорчения, даже иногда с радостью встречает неудачи и огорчения; ибо знает цену и пользу их для своего внутреннего исправления. Потому он не памятозлобив, всегда готов простить обидевшего и воздать ему за зло добром. Таковы очевидные признаки смиренномудрия! Оно любит скрывать свои добро­детели; любит, напротив, обнаруживать свои недостатки, если то может быть без соблазна для ближнего.

У кого учиться смиренномудрию? Всего менее у мудрости земной. Разум по натуре своей, как замечает святой Павел, кичит, то есть надмевает и располагает к гордости и величанию; одна любовь чистая созида­ет, — смиряя; соединяя, утверждая. Всего лучше учиться добродетели смиренномудрия у святых Божиих человеков, кои оставили нам величай­шие образцы смирения, как, например, Авраам, который, удостоившись чрезвычайных откровений и великого названия другом Божиим, не пре­ставал называть себя землею и пеплом; святой Давид, коему ни сан царя, ни звание пророка, не воспрепятствовали сказать о себе: аз есмь червь, а не человек, поношение человеков (Пс. 21; 7); святой Павел, который, бу­дучи первым из апостолов по трудам, смиренно исповедует, что он есть первый из грешников.

Но чтобы мы охотнее учились сей трудной для нашего самолюбия добродетели, то учителем смиренномудрия взялся быть для нас Сам Гос­подь и Спаситель наш. Научитеся, — говорит Он, — от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем (Мф. 11; 29). Какого не оставил Он нам урока, какого не подал примера в смирении? При самом вступлении в мир наш, Он, яко Владыка и Господь всяческих, мог бы окружить колыбель Свою, если не роскошью, то удобством; но где рождается Он? В вертепе. На чем возлегает Рожденный? В яслях. Се пример смирения для вас, богатые! Ирод воздвигает на Него лютое гонение, Его жизнь в опасности: а что бы послать против гонителя хотя единого из тех дванадесяти легионов Ан­гел, кои готовы были всегда к исполнению Его велений? Но Он, гони­мый, смиренно спасает жизнь Свою бегством во Египет. Се пример сми­рения для вас, сильные земли!

Иоанн исходит на Иордан проповедовать покаяние и совершает кре­щение во оставление грехов: тут ли место Тому, Кто не сотворил ни еди­ного греха, и для того пришел на землю, чтобы истребить всякий грех правдою Своею? И что подумают, если безгрешный будет просить сего крещения и получит его? Но Господь просит крещения, и приемлет его смиренно от Своего Предтечи. Се пример смирения для вас, слишком дорожащих мнением о вас человеческим, и из опасения того, что поду­мают о вас, уклоняющихся от совершения дел благих! — А на Голгофе? Здесь уже не пример, а можно сказать, чудеса смирения, пред коими все наши подвиги и опыты в смирении суть ничто!

Итак, ищущая смирения душа, нет нужды нам с тобою много ду­мать, кого избрать себе наставником и образцом смирения: им будет для нас Сам Господь и Спаситель наш. Для сего предадим себя Ему всецело, как малое дитя предается учителю, и будем слушать, что Он начнет вну­шать нам. Люди могут только учить и подавать советы; Он же и научит стократ лучше, и явит в Себе совершенный пример того, чему поучает, и подаст нам силы исполнить выученное на самом деле. Аминь.

Слово в пяток недели 4-й Великого поста («Господи и Владыко живота моего, дух терпения даруй ми, рабу Твоему!»)

К сему прошению не нужно много возбуждать просителей, ибо для кого излишен дух терпения? Все мы так или иначе — страдаем; у всех природа отвращается скорби и печалей; посему каждому нужен дух му­жества и терпения, дабы не поникнуть под печалью, не предаться мало­душию и ропоту.

Но где взять сего духа терпения? В собственном сердце? Ах, оно первое отрекается терпеть, бьется беспокойно при малом неудовольствии, ропщет и стонет от боли — при сильной напасти. В своем рассудке? Он готов, по временам, смотреть холодно на бедствия, но только по време­нам; и что из сего хладного взгляда? Новая туга в душе, новая тяжесть в сердце. У подобных себе людей? Но у каждого есть свое горе; притом люди способнее разделять с нами радости, нежели скорби, и, разделяя скорби наши, способнее с нами плакать, нежели осушать наши слезы. В обстоятельствах жизни? Из них-то более возникают наши огорчения, наши печали и бедствия; взгляд на мир человеческий самый слабый утеши­тель. В природе и ее стройном порядке? Но самая стройность ее и благо­лепие есть как бы укор нашей бедности. А притом, взор человека страж­дущего, минуя то отрадное и успокоительное, что есть в природе, оста­навливается обыкновенно на том, что в ней представляется мрачным и возмущающим; а мало ли такого?

Таким образом мысль человека скорбящего, как голубица Ноева, не находя нигде: ни внутри, ни вне себя — места для успокоения, естествен­но стремится к небу. Внутреннее, ничем не заглушимое, чувство говорит каждому, что там — горе, есть сила для укрепления всякой немощи, есть радость, способная изгнать всякую печаль, есть жизнь, которая вовсе не знает смерти и тления.

Что всего неожиданнее, — в минуту сильных огорчений и бед самый нераскаянный грешник, также подъемлет иногда очи к небу и ожидает себе помощи и духа терпения. Но для чего? Дабы, собравшись с силами, снова устремиться к достижению тех же или подобных, беззаконных и безумных замыслов! Можно ли пожелать таковым духа терпения? Нет, Господи, даждь им духа не терпения, а малодушия и отчаяния в испол­нении беззаконных замыслов, да уразумеют, что напрасно уклонились от закона Твоего, вотще мнили найти у мира и плоти то, что обретается у Тебе единого. Отними у нас самих духа терпения, если мы будем упо­треблять его не на подвиги любви и благочестия, а на служение миру и страстям.

Молитву о терпении имеет право приносить тот, кто терпит за прав­ду или для правды. «Господи и Владыко живота моего, дух терпения да­руй рабу Твоему, — может сказать непостыдно человек, обремененный семейством и бедностью, — да не возропщу от тяжкого жребия моего, да возмогу трудами рук моих воспитать детей моих, да, томимый нуждою, не простру сих рук к обману и хищению». «Господи и Владыко живота моего, дух терпения даруй ми, — может непостыдно сказать человек, об­леченный высокой властью и достоинством, — да возмогу проходить, как должно, великое служение мое, ничего не забывая и не оставляя, что слу­жит ко благу общему, да понесу с благодушием всю тяжесть пререканий человеческих, да буду всем вся, не жалея ни сил, ни покоя моего, не сму­щаясь никакими трудностями и неудачами». «Господи и Владыко живота моего, дух терпения даруй рабу Твоему, — может сказать слуга, жела­ющий служить господину своему по-христиански, — да возмогу без ро­пота переносить прихоти и жестокость моего владыки, да не соблазнюсь худыми примерами роскоши и греха, коими окружен я, да не опущу ни­когда из виду той вечной награды, которую обещал Ты всем верным слу­гам в царствии Твоем». «Господи и Владыко живота моего, дух терпения даруй рабу Твоему», — может говорить самый последний из преступни­ков, когда он, возненавидев прежний путь беззакония, испрашиваемый дар терпения решился употребить на благодушное перенесение заслу­женного наказания, на побеждение в себе навыка ко греху, на очищение своей жизни и совести подвигами покаяния и благих дел.

Все таковые и им подобные да просят смело духа терпения и могут быть уверены, что им не будет отказано. Ибо если что угодно пред Госпо­дом и Владыкою живота нашего, то это наша готовность переносить стра­дания и искушения. Таковых Он никогда не оставит Своею помощью.

Но как же, — скажет кто-либо, — я давно страдаю жестоко, пламенно молюсь, вопию о помощи, прошу, по крайней мере, духа терпения, и не вижу его в себе, не чувствую никакой отрады и мужества? — Кто бы ни был, страждущий таким образом, да будет ведомо тебе, что Господь слы­шит молитву твою, видит скорбь твою, сострадает тебе, хранит тебя не­видимо и уготовляет тебе венцы и награду. Ибо как бы Он мог не видеть твоих слез и не сострадать им? — Это значило бы для Него отказаться от собственного всеведения и самого существа Своего, которое есть любовь и милосердие. — Почему же не подается тебе мужество и терпение? -Может быть, потому, что для тебя надежнее и полезнее состояние мало­душия, нежели мужество, дабы ты, пройдя это искушение, познал все бессилие человеческой природы и возверг всю надежду свою единствен­но на Господа; может быть даже, что испрашиваемый дар подан уже тебе, и ты не видишь его только потому, что воображал получить его не в том виде, или не в той мере, как он тебе подан. В самом деле, если ты продол­жаешь молиться и уповать, то в тебе уже есть, по крайней мере, начаток духа терпения. Ибо сей дух состоит не в том, чтобы не чувствовать свое­го бессилия и своих страданий, не плакать и не вопиять о помощи, не в том, чтобы не преклоняться под тяжестью бед и искушений и никогда не падать, а чтобы не пасть вовсе и не потерять веры и упования. В ободре­ние тебе на крестном пути твоем, мы можем и должны сказать тебе с апостолом одно, — что Господь никому и никогда не допускал и не допу­стит искуситься паче, «еже может понести, но со искушением всегда тво­рит и избытие».

«Но мне, — скажет иной, — уже ничего не осталось ожидать и же­лать, как только смерти». И что же, возлюбленный о Христе страдалец, если и смерти? Разве бы ты не умер, если б был самым первым счастлив­цем мира и когда бы все находилось в твоей власти? Смерть есть событие неизбежное для всех и каждого. Об одном должно заботиться всем, что­бы умереть о Господе, с истинным раскаянием во грехах и с верою в Ис­купителя. В таком случае смерть не потеря, а успокоение от трудов и скорбей. Блажени мертвии, умирающии о Господе… ей, глаголет Дух, да почиют от трудов своих!

«Но меня, — возразит страждущий, — смущает не собственная смерть, а мысль о том, что будет с моим семейством, с кем и как оно, бед­ное, останется?» — Останется с Тем, Кто именует Себя Отцом сирых и Заступником вдовиц, в деснице Коего все жребии человеческие, Кто трех отроков сохранил невредимыми в пещи огненной, Кто из младенца, преданного волнам речным, воздвиг вождя народу израильскому и бога фараону. Что будет с твоим семейством? Будет то, чего мы с тобою не можем и знать, но что давно уже, от вечности, положено в совете Божием, — будет то, что во всяком случае может послужить к истинному его благу. И семейство твое, конечно, будет страдать и терпеть; но сие терпе­ние послужит оградою от соблазнов роскоши и, может быть, стократ воз­наградится еще в этом мире. В самом деле, сколько примеров, что из се­мейств самых бедных и сиротствующих выходят люди самые прекрас­ные; между тем как там, где, по-видимому, все было употреблено на воспитание и образование детей, являются члены семейства, служащие ему в печаль и укоризну.

Сими и подобными размышлениями, да подкрепляем себя, братие, на пути земных скорбей и лишений, воодушевляясь примером Самого Господа и Спасителя нашего, Иже, вместо предлежащий Ему радости, претерпе крест, о срамоте нерадив, одесную же престола Божия седе<.i> (Евр. 12; 2), уготовляя венцы для всех истинных страдальцев. Аминь.

Слово в среду недели 5-й Великого поста («Господи и Владыко живота моего, дух любве даруй ми, рабу Твоему!»)

Даруй: ибо аще языки человеческими глаголю и ангельскими, любве же не имам, был (яко) медь звенящи или кимвал звяцаяй.

Даруй: ибо аще имам пророчество, и вем тайны вся и весь разум, и аще имам всю веру, яко и горы преставляти, любве же не имам, ничто­же есмь!

Даруй: ибо аще раздам вся имения моя, и аще предам тело мое во еже сжещи е, любве же имам: никая пользами есть (1 Кор. 13; 1-3).

Так высоко ценит дар любви святой апостол Павел, у коего заим­ствовали мы слова сии. Он называет ее союзом или совокупностью всех совершенств; ставит ее не только превыше пророчеств, дара языков и знаний, но и выше самой веры и надежды: болъши жи сих любы. Иначе и нельзя ценить сию добродетель; ибо Сам Господь Бог наш, по свидетель­ству святого евангелиста, любы есть, и только пребываяй в любви, в Бозе пребывает, и Бог в нем пребывает (1 Ин. 4; 16).

Но что это за любовь, так высоко ценимая? Очевидно, не та, что гос­подствует в мире; ибо и мир исполнен любовью, но какою? Все, еже в мире, — говорит тот же апостол, — есть похоть плотская… похоть очес, и гордость житейская (1 Ин. 2; 16). Сия нечистая любовь не успокаивает, а раздражает, не созидает, а превращает; от сей любви рушится тишина и благо семейств; стонут веси и грады; льется иногда рекою кровь челове­ческая. Любовь сия хуже самой ненависти мирской: ибо ненависть зас­тавляет быть осторожным и убегать сетей вражиих, а любовь плотская заставляет добровольно стремиться в пропасть.

Хотите ли знать свойства чистой любви христианской? — Нельзя луч­ше изобразить ее, как она изображена у святого апостола Павла. Любы, -говорит он, — долготерпит, милосердствует: любы не завидит: любы не превозносится, не гордится, ни безчинствует, не ищет своих си, не раз­дражается, не мыслит зла, не радуется о неправде, радуется же о ис­тине: вся покрывает, всему веру емлет, вся уповает, вся терпит, любы николиже отпадает (1 Кор. 13; 4-8).

Очевидно, такой любви нет в мире. Были все мы созданы для сей святой любви и имели ее некогда, но не умели сохранить. Пришел дух злобы и возмутил адским дыханием своим поток любви в нашем сердце. С тех пор мы во вражде со всем миром и с самими собою. В самом деле, что теперь любовь наша? Большею частью сокрытая ненависть. Если мы любим Самого Бога, то потому, что Он всемогущ, и мы опасаемся впасть в руки Его правосудия, — подвергнуться Его гневу и мукам вечным. От­нимите пламень ада, — и у многих угаснет любовь к Самому Богу. Что же это за любовь, которая имеет нужду возгреваться от пламени адского? -Если мы любим ближних, то потому, что они служат к нашей пользе и удовольствию; потому, что видим в них необходимые орудия для своего самолюбия, своих страстей и прихотей. В противном случае тотчас за­ступает место отвращение и даже ненависть, вражда и преследование. Что, наконец, выходит из любви нашей к самим себе, которая, по-види­мому, так беспредельна и неизменна? То, что мы, раболепствуя всю жизнь похотям и страстям своим, погибаем, наконец, телом и душою. Посему-то слово Божие не находит для нашего блага другого средства, как пред­писать нам вместо нечистой любви чистую ненависть к самим себе. Та­кова наша любовь!

Кроме сего злополучного превращения в нас дара любви, в сердце нашем есть другое, ужасное зло, — дух ненависти и злобы. Как мы ни скрываем этого пришельца из бездны, но он нередко проглядывает во многом, — в явной и тайной гордости, с коею небрежно презираем подоб­ных себе и не терпим высших себя, — в постоянной зависти к малейшему совершенству ближних, особенно когда его нет в нас самих, — в некоем злорадстве при огорчениях и неудачах не только чуждых нам людей, но самых ближних и друзей наших. Пламень прирожденной злобы, в нас гнездящийся, хотя сокрывается во глубине духа, подобно огню подзем­ному, производит нередко ужасные взрывы и потрясения, от коих пре­вращаются домы, грады и целые царства. У него есть притом, как у огня подземного, постоянные отверстия на поверхности уст наших, в кои вы­ходит чад из студенца бездны (Откр. 9; 2), в виде слов бранных и зловон­ных. Вместе с сим чадом извергаются, как камни из гор огнедышащих, брани и ссоры нередко за самые ничтожные и пустые вещи, — распри и ненависти между такими лицами, кои связаны всем, что природа и дру­жество имеют у себя самого крепкого. Наконец, как огненная лава, текут обманы наглые, явные хищничества, жестокости и убийства, особенно во времена браней и междоусобий.

Взирая с сей стороны на мир человеческий, ощущая вокруг себя бур­ное дыхание злобы и ненависти, усматривая в собственном сердце николиже оскудевающий источник злобы и лукавства, кто не почувствует нужды возвесть очи к небу и вместе с святым Ефремом воззвать: «Госпо­ди и Владыко живота моего, дух любви даруй ми, рабу Твоему! Даруй, да не увлекусь всемирным потоком самолюбия и зависти, да возмогу лю­бить всех, кого Ты любишь, любить так, как Ты любишь, не тою мирскою любовью, которая во всем ищет своих си, а любовью возлюбленного Сына Твоего, которая готова положить душу за братию, тем паче умеет сно­сить все недостатки ближнего и оскорбления, готова прощать и любить самых врагов Своих!»

Но, ожидая и испрашивая таким образом огня чистой любви свыше, мы, братие, и сами не должны оставаться в бездействии, а уготовлять души и сердца свои, как светильники, к тому, чтобы огонь небесный, сошед на них от Духа Святаго, мог удобно воспламенить их. В чем должно состоять сие приготовление? После молитвы, всего более в размышле­нии о любви Божией и о том блаженном союзе, коим во Христе связаны неразрывно все потомки Адамовы.

В самом деле, Отец Небесный объемлет Своей любовью всех чело­веков; Он сияет солнце свое равно на праведные и неправедные; мы име­нуемся и хотим быть чадами Его: если именумся не напрасно, если хо­тим быть чадами не на словах токмо, а и на самом деле, то как ненави­деть тех, коих любит общий Отец наш?

Единородный Сын Божий, возлюбленный Спаситель наш, пришел на землю и умер для спасения всех; любовь Его к бедным грешникам не отвергает никого: ни мытаря, ни прелюбодеев; Он подал прощение со Креста самым распинателям Своим и молился за них. Мы сознаем себя грешниками; хотим, чтобы грехи наши были очищены Его Кровью, при­крыты Его заслугами: услышится ли наша молитва о сем, подастся ли нам прощение во грехах наших, если мы не будем подражать великоду­шию и любви нашего Искупителя, не отпустим долгов ближним нашим, кои, в сравнении с нашими долгами, составляют такую малость?

Дух Святый, Коим знаменовались мы в купели крещения и от Коего получили обручение живота вечного, положил драгоценное, неизглади­мое знамение Свое не на одних нас и не на одних тех, кои любезны нам, но на всех и каждом; Он силен из Савла соделать Павла, из мытаря -евангелиста, из разбойника, на кресте висящего, — наследника рая; будем ли мы после сего смотреть на кого-либо, как на отверженного, лишать совершенно любви своей того, кто не лишен знамения и любви Духа Святаго?

И к чему стремимся мы? К наследию царствия небесного, в которое не может внити никая злоба и ненависть. Посему, если бы кто-либо из ближних наших и заслуживал своею нечистотою наш гнев, то мы не долж­ны питать к нему ненависть из любви к нам самим, дабы сия ненависть, как вещь запрещенная, не помешала нам войти в царство любви и мира.

Подобными размышлениями, братие, должны мы разогревать хлад­ное сердце свое для любви к ближним, и таким образом приуготовлять его для принятия огня любви небесной от Самого Духа Святаго, твердо памятуя, что доколе сей огнь не низойдет на нас, душа наша может теп­леть, разгорячаться, даже дымиться, так сказать, любовью; но никогда не произведет из самой себя чистого, постоянного и неугасающего пламени любви Христовой. Аминь.

Слово в пяток недели 5-й Великого поста («Господи Царю, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков!»)

Что бы, казалось легче и естественнее для человека, как зреть соб­ственные свои прегрешения? — Но, видно, это не собственность наша, а дар, и дар немалый, когда его просит для себя и такой великий подвиж­ник, как святой Ефрем. Подлинно, сей дар нисходит только свыше, и весь­ма нужен для всех и каждого.

Во всех нас есть какое-то непостижимое отвращение от того, чтобы зреть свои прегрешения. Может быть, это знак, что грех не свойствен природе нашей; но во всяком случае это крайне пагубно для нас: ибо как я займусь исправлением своей жизни, если не знаю, что во мне худого и в чем состоят грехи мои? — О сем-то, однако же, познании менее всего заботятся. Тут оставляет человека даже врожденное ему любопытство, так что вы найдете множество людей, кои, подобно Соломону, пересмот­рели все от кедра до иссопа, и ни разу не рассматривали самих себя хотя столько, как они рассматривают какое-либо насекомое или травку. Судя по сему, можно бы даже подумать, что человек ненавидит себя и потому не хочет знать.

Между тем, он любит себя более всего, и во всем ищет только себя, все относит к себе видимо, непрестанно занимается собою, но рассма­тривать свой характер и поведение, свое сердце и совесть, к этому нет у человека охоты; в сем отношении он готов заняться чем угодно, только не самим собой; готов дни и недели проводить над разбиранием самых маловажных вещей, только бы не быть принужденным беседовать с своею совестью.

В самом деле, много ли употребляем мы времени на испытание сво­ей совести даже пред исповедью, когда нужно бывает дать пред служите­лем алтаря, или иначе пред самим Спасителем нашим, отчет о нашем поведении, и выслушать приговор с разрешением или осуждением нас на всю вечность? — Много, если употребляем на сие важнейшее дело не­сколько часов. А сколько часов, дней, недель и месяцев употребляется нами на предметы самые неважные для души и совести, на мелкие счеты и отчеты по хозяйству, на рассмотрение какой-либо книги или древно­сти, на составление плана для каких-либо увеселений, на продажу или покупку нескольких животных?

Напрасно слово Божие непрестанно повторяет нам, что душа наша бесконечно важнее тела, и что если погубим душу, то ничто не помо­жет, хотя бы приобрели целый мир; напрасно пастыри и учители Церк­ви внушают нам, что не надобно пренебрегать греховных ран сердца, что они, составленные без внимания, соделаются неисцелимыми и при­чинят смерть душе; напрасно внутренний человек наш, брошенный без помощи, подъемлет иногда главу и стонами своими напоминает нам, что внутри нас смерть и пагуба: мы глухи и слепы ко всем сим внуше­ниям и указаниям; бросив беглый взгляд на мрачную картину своего бытия, поправив в ней иногда некоторые черты, слишком уродливые, тотчас закрываем ее от самих себя завесою забвения. Кто же после сего может возбудить нас от пагубного нечувствия и невнимания к самим себе, если Сам Господь не приидет к нам и не коснется сердца нашего своею всемощною благодатью?

Но сию благодать надобно испросить усердной молитвой, без чего она, если и приидет к нам, то не найдет себе у нас входа и места. Посему-то человек, начинающий ощущать нужду в познании нечистоты и грехов своих, должен как можно чаще обращаться с молитвой ко Господу и во­пиять из глубины души: «Господи Царю, даруй ми зрети моя прегреше­ния!» Сними с умственных очей моих бельмо самолюбия, да вижу всю черноту моих преступных деяний; направь Сам душевное мое зрение на мою совесть, да не скользит оно и не рассеивается по предметам для меня чуждым, хотя и обольстительным! — Ибо что пользы, если я буду знать все, а не познаю самого себя? Что пользы, если я совершу дела великие и громкие, коим будет дивиться свет, а не исправлю себя для вечности? -Пусть лучше останется для меня в неизвестности все, что происходит в свете, как падают и возвышаются царства, но да не останется неведомым то, что совершается в моем сердце и совести, как падаю и как должен восставать от падения я сам.

При пагубной невнимательности к себе и состоянию души своей, в человеке есть другая крайность — несчастная наклонность к осуждению своих ближних. Не говорим уже о слабом поле, у коего наклонность к пересудам ближних делается нередко господствующей страстью: самые мужи, от коих ожидалось примеров совершенно противного, и они, наря­ду с немощными сосудами, раболепствуют сему недугу. И откуда берет­ся в сем отношении дальнозрительность у самых близоруких умов! От­куда сметливость и тонкая сообразительность у самых косных на все про­чие суждения! Откуда неутомимость в исследовании чужих дел и намерений у самых недеятельных!

И здесь также в людях не без странного противоречия. Облеките сих самозванных судей и пересудчиков обязанностью судить грехопа­дения ближних по законам: они скоро потеряют терпение и будут тяго­титься своей должностью, показывать небрежность в ее выполнении, хотя это вредно для блага общественного. А без обязанности, дома, в праздной беседе, сии же люди всегда готовы не утомляясь судить и пе-ресуждать весь свет.

Сама добродетель и порок не производят в нас, в отношении на­клонности осуждать ближнего, почти никакого различия. Человеку на­божному, например, вовсе неприлично заниматься не только осуждени­ем, но и суждением о грехопадениях своих ближних; ибо если кто, то работающий Господеви, должен знать, что имже судом судит человек ближнего, себе осуждает (Мф. 7; 2). Но многие ли из людей набожных совершенно свободны от несчастной наклонности осуждать при каж­дом случае ближнего?

У некоторых, напротив, набожность служит как бы вместо признан­ного всеми права видеть и указывать сучец, находящийся в очию брата. Подобное с людьми явно порочными и обезглавленными. Собственные грехи и чернота должны бы навсегда запечатлеть им уста и заставить смотреть долу. Но они-то первые готовы кричать на весь свет о том, что заметят в вас, прибавляя от собственного запаса зла то, чего недостает к худости вашего поступка.

После сего неудивительно, если истинно добрый христианин, чув­ствуя наряду с другими в падшей природе своей наклонность к осужде­нию ближнего, и видя невозможность самому себе всегда удерживать язык от злоречия, обращается с молитвой ко Господу о том, чтобы ему дарова­на была благодать — «зрети своя прегрешения и не осуждати брата свое­го!» Довольно, Господи, с меня моих собственных грехов и язв внутрен­них, кои еще не осмотрены, не исчислены, остаются без уврачевания и со дня на день делаются глубже и неисцельнее; а до грехов чуждых, коль скоро согрешающие не зависят от меня, какая мне нужда? Есть у них свой судья и вместе врач, твоя правда и твоя любовь. Стоят ли они? Тебе, своему Господу, стоят. Падают ли? Тебе, своему Господу, падают. И Ты всегда силен восставить их. Сколько грешников посредством покаяния соделались людьми святыми!

Может быть, и осуждаемые мною уже престали от греха, давно нача­ли свое покаяние и оправданы благодатью Твоею: а я буду продолжать преследовать их злоречием и, подобно диаволу, клеветать на них, теперь уже невинных и оправданных Тобою! — Да сохранит меня от сего благо­дать Твоя, и да подаст, вместо осуждения ближнего, зрети моя прегреше­ния, зреть не хладным оком чуждого зрителя, а как взирают на свою ни­щету, на свои раны, на собственную смерть, зреть и плакать о зримом, зреть и врачевать гнилость души, зреть и употреблять все средства не впадать в новые грехи и в новую пагубу!

Если бы кто за сим вопросил: какое надежнейшее средство к тому, чтобы, при помощи благодати Божией, приучить себя зреть свои прегре­шения: тому скажем, что лучшее средство принудить себя к тому (с на­мерением говорим — принудить: ибо без принуждения и всякое благое дело, тем паче сие, никогда не совершится) состоит в том, чтобы назна­чить известное, хотя краткое, время именно на рассматривание своих поступков и чувств, назначить так, чтобы оно не было уже употребляемо ни на что другое.

Таким образом мы поставим себя в необходимость заниматься сами­ми собою; а занимаясь постоянно, если не вдруг, то с продолжением вре­мени, непременно узнаем, каковы мы, какая в нас господствующая страсть, чем недугует наш ум и сердце. Совет сей может показаться неисполни­мым для тех, кои не вправе располагать своим временем. Но, во-пер­вых, нет человека, у коего бы вовсе не было своего времени; а здесь его немного и нужно; во-вторых, если не можешь располагать временем, то располагай мыслями: этого никто не может отнять у тебя. Ты, например, слуга, должен всякий час быть готов исполнять приказания господина; но, среди самого исполнения их, у тебя есть немало возможностей обра­тить мысль на самого себя, на свою жизнь, на свои грехи. Сим святым занятием наполнялось бы даже у тебя множество праздных промежутков времени, в которые ты не знаешь что делать, скучаешь, предаешься зло­речию или еще худшему.

Как приучить себя, с другой стороны, не осуждать брата своего, то есть, всякого ближнего? — Во-первых, смотри всегда на согрешающего собрата как на больного; потому что грех есть действительно болезнь, худшая всех болезней. При таком взгляде страсть к осуждению непре­менно будет хладеть и гаснуть. Ибо осуждаем ли мы больного, кто бы он ни был? Нет, мы чувствуем к нему невольное сострадание. Во-вторых, должно поставить себя за правило, увидев что-либо худое в ближнем или услышав о том, тотчас мысленно помолиться за него. Это каждому и за­всегда весьма легко делать; и между тем, это сильнейшее средство про­тив духа осуждения, который не терпит молитвы и бежит от нее.

Когда мы будем таким образом сами делать свое дело по силам, бу­дем приучать себя к тому, чтобы смотреть на свои падения, а не на грехи ближнего: то Господь подаст нам и благодать Свою, с которой нам можно будет достигнуть того вожделенного состояния, в коем знают только себя и свои грехи, и не ведают, есть ли в мире хотя один подобный грешник. Аминь.

Слово в среду недели 6-й Великого поста

Кончилась, братие, молитва святого Ефрема. Окончатся и наши со­беседования о ней. Ужели кончится вместе с ними и дух молитвы и со­беседований? — Да не будет! — Ибо если так, то напрасно проведено здесь время; напрасно и мы выходили пред вами и расточали мысли и слова наши; напрасно и вы собирались в таком множестве, стояли немалое время в такой тесноте, следуя за нами взорами и мыслью вашей. Но если виденное нами в вас во время святого поста, может служить порукой за будущее: то мы вправе иметь не столь печальные надежды. Ибо что мы видели? Постоянное, усердное расположение к Святой Церкви и слуша­нию поучений; видели глубокое благоговение к предметам священным и внимание к делу своего спасения; слышали частые вздохи при напо­минании о грехах, были не раз свидетелями даже слез ваших. Возможно ли, чтобы все это рассеялось и исчезло, не оставив следа? Не наших каких-либо трудов жаль нам было бы при сем, братие. Много ли мы трудились, и не вознаграждает ли подобный труд сам себя? Нет, нам жаль было бы в таком случае вас и душ ваших. Ибо, если бы хождение в церковь и слушание поучений, продолжавшиеся столько времени, не оставили по себе никакого следа в наших нравах и жизни; то это значило бы, что сердца наши подобно камням, на коих, что ни сей, не дождешься никакого плода, на коих, если что и всходит, то, не имея углубления в корне, скоро иссыхает потом — безплодно. Это значило бы, что мы нахо­димся в глубоком ослеплении и безжалостно обманываем самих себя: ибо когда наступит время поста, притихаем во зле, оставляем угожде­ния плоти и рабства страстям, обращаемся, по-видимому, к Богу; а когда пройдет пост и снова предстанет мир с его отравой, то бежим стремглав к сему врагу, пьем до дна подносимую нам отраву, отдаем ему в жертву то, что успели приобрести доброго.

Какого же плода, спросите, ты требуешь от нас, и что хочешь, чтобы произвели в нас беседы твои? Не наши беседы, возлюбленные. Если бы мы надеялись на свое слово и свой ум, то никогда бы не решились раз­верзать пред вами уст своих. Но мы уверены, что с нами, на сем месте, всегда невидимо Тот, Кто избрал нас недостойных в дело служения и поручил нам слово спасения (2 Кор. 5; 19), Кто дает, когда нужно, уста и мудрость самым буиим мира, Кто словом Своим может воздвигнуть от камени чада Аврааму и из самого ожесточенного грешника соделать со­суд в честь. В нас есть уверенность, что когда мы совершаем священно­действие благовествования Христова и оглашаем своими словами слух ваш, в то же время действует над сердцами вашими благодать Духа Свя­таго, Того общего всех нас Наставника, Который посредством рыбарей и мытарей обратил из тьмы в свет, из области сатаны к Богу — целую все­ленную, который может тронуть не только самое закоснелое во грехе серд­це, но и пременить его на сердце новое, чистое и святое. При таких вели­ких и всемогущих действователях почему не ожидать самых чудес обра­щения? — В самом деле, разве рука Господня сократилась? Разве у Спасителя не осталось для нас крови очистительной, а у Духа — огня просвещающего? — Не мните же, что вы не обязаны ни к чему важному потому, что слушали человека, вам подобного. Пусть человек сей будет далек от совершенства, пусть будет самым последним из грешников; но он вещал вам о имени Господнем, вещал не от себя, а от лица Спасителя вашего; вместе с ним действовал на вас сам Дух истины и благодати. Пренебречь таким действием — значит забыть о спасении души своей.

Не забывайте же сего, возлюбленные! Не будьте подобны человеку, который, посмотревшись в зеркало и увидев лицо свое и черные пятна на нем, вместо того, чтобы тотчас умыться, отошел и забыл, что видел и что надобно ему было сделать.

Изъяснимся прямее. Пред вами, по мере сил наших, изображены по­роки, кои безобразят душу нашу, и коих потому всемерно надобно избе­гать христианину; изображены и добродетели, кои могут украсить все существо наше, и кои по тому самому надобно, во что бы то ни было, стяжать и хранить до конца жизни. Быть не может, чтобы не только наше слово, но и собственная совесть ваша не говорила вам, что и в вас, как и в прочих людях, есть сии пороки и немалый недостаток в сих добродете­лях. Не должно ли после сего, — если мы не почитаем за ничто и пороков и добродетелей, — принять все возможные меры к искоренению в нас пер­вых и к насаждению и укреплению последних? — Итак, кто любил доселе празднословить и кощунствовать, да научится отселе полагать словам своим вес и устам затвору. Кто любил предаваться праздности и губил драгоценное время в забавах, да изыщет полезное, сродное своему состоянию и способностям, занятие. Кто увлекался слепо мечтами честолюбия, да возлюбит смирение и престанет гоняться за призраком хвалы мирской. Кто привык встречающиеся в жизни искушения сретать ропотом и жалобами на свою судьбу, да встречает их отселе преданностью в волю Божию, яко врачевство полезное для души. Кто был в отношении к другим суров, жесток и нелюбовен, да приимет противный образ об­хождения и действий. Кто забывал свои грехи и любил смотреть на чу­жие недостатки, да престанет видеть сучец в очесе брата и да научится извлекать бревно из собственного глаза.

Когда последует такая перемена с нами, тогда можно будет сказать, что настоящий святой пост прошел для нас не без пользы, что мы не на­прасно посещали храм, не напрасно слушали поучения. Тогда и мы воз­благодарим Господа, что благодать Его удостоила нас послужить делу вашего спасения. А доколе не произойдет сего, то и окончив, по-видимо­му, дело, мы с вами стоим еще на распутьи между успехом и неудачей, между потерей и приобретением. Стоят, без сомнения, и светоносные духи добродетелей и мрачные духи пороков, и ожидают теперь, к кому из них мы обратим лицо свое, за кем пойдем вслед. Не заставим же, братие, их в недоумении долго взирать на нас. Что медлить? В чем сомневаться? Пой­дем за Ангелами Божиими путем любезных им добродетелей в Царствие Божие, дабы, окружая нас и сопутствуя нам в продолжение жизни на­шей, они явились к нам и при исходе из тела души нашей и сопроводили нас на лоно Авраамле. Отвратимся однажды и навсегда от темных анге­лов греха и пороков, извергнем из души и сердца своего, через покаяние и исповедь, все, что занято от них богопротивного и душевредного, дабы в противном случае они не предстали у смертного одра нашего и не по­влекли бедную душу нашу, как свою собственность, в глубины адовы.

Господь, давший силу немощи нашей возвестить вам путь истины и правды, да дарует и вам хотение и силу вступить на сей путь с бодростью и шествовать по нему без преткновения. О сем не престанем молить Его благость выну, доколе не оскудеет слово во устах наших. Аминь.

The post 🎧 Молитва святого Ефрема Сирина. Иннокентий Херсонский (слушать, читать) appeared first on НИ-КА.

СЛУШАТЬ Жизнь святого апостола Павла. Иннокентий Херсонский (ссылка на YouTube)

Скачать Жизнь святого апостола Павла. Иннокентий Херсонский в формате docx

1. Жизнь в иудействе
2. Обращение в христианство
3. Время обращения Павлова
4. Первые подвиги Павла по обращении
5. Первое апостольское путешествие Павла
6. Второе апостольское путешествие Павла
7. Третье апостольское путешествие Павла
8. Узы Павла в Иерусалиме
9. Плавание Павлово в Рим
10. Первые узы Павловы в Риме
11. Четвертое апостольское путешествие Павла и последние его узы в Риме
12. Замечания касательно внешнего вида, природных дарований, характера и писаний апостола Павла, его почитание Отцами Церкви

Жизнь в иудействе

Павел (в переводе с латинского — малый, меньший), до обращения в христианство — Савл (вожделенный), один из величайших учителей Церкви Христовой, который после прочих Апостолов обратился к вере в Иисуса Христа, но более каждого из них содействовал покорению державе Его всего мира, произошел от иудейских родителей, из рода Израилева, колена Вениаминова (Флп. 3, 5). Многие из Отцов Церкви [1] со свойственной им духовной проницательностью находили в некоторых местах Ветхого Завета (особенно в 28 стихе 67 псалма) предсказания о происхождении Павла от этого колена. Выражение: Еврей от Евреев, употребленное Павлом в Послании к Филиппийцам (Флп. 3, 5), чтобы указать свое происхождение, означает такого человека, между предками которого не было ни одного не обрезанного по обряду Моисееву — преимущество, стоившее того во времена Апостола, когда многие из иудеев происходили от язычников, обратившихся в иудейство, или даже сами были некогда язычниками. Значительное образование, для получения которого Павел был намеренно послан в Иерусалим, знакомство в юных летах с первыми лицами в иудейской столице, утонченные общежительные познания, следы которых весьма часто встречаются в его посланиях (см.: Флм.: 1 Кор. 10, 6; 2 Кор. 11, 1, 6; 12, 11), заставляют думать, что он произошел не из низкого, по крайней мере не из бедного, сословия. Время рождения Павла, при всех попытках установить его, до сих пор остается неопределенным. Вероятно только, что оно недалеко отстоит от времени Рождества Христова. Известно, что отечеством Павла был Тарс (см.: Деян. 9, 11; 21, 39; 22, 3) — главный город Киликии, лежавшей у Средиземного моря и составлявшей одну из цветущих областей Римской империи. Блаженный Иероним Стридонский сообщает, что родители Павловы переселились в Тарс из иудейского города Гискала после того, как тот был взят и опустошен римлянами.

Фамилия Павлова, как явствует из Деяний святых апостолов (см.: Деян. 22, 28), обладала весьма важным в тогдашние времена правом римского гражданства. Откуда это право? По сказанию Диона Хризостома, город Тарс за свою приверженность Юлию Цезарю, стоившую жителям его великих бедствий от Кассия, получил в царствование Августа многие права и преимущества, из чего некоторые писатели и заключили, что все жители Тарса пользовались правом римских граждан. Но при перечислении этих преимуществ не упоминается о праве римского гражданства. Напротив, латинские писатели называют Тарс только вольным городом, а вольность, как привилегия, гораздо ниже права римского гражданства. Притом если бы все жители Тарса имели право римского гражданства, то римский трибун, как описывается в Деяниях (см.: Деян. 21, 39), знавший о происхождении Павла из этого города, не осмелился бы подвергнуть его без суда телесному наказанию и Павлу не было бы нужды во избежание пытки объявлять, что он римский гражданин. Вероятнее, что кто-нибудь из предков Павла приобрел своему потомству право римского гражданства или посредством услуг, оказанных кесарям во время междоусобий, или за деньги. По свидетельству Диона Кассия, Юлий Цезарь даровал это право весьма многим чужестранцам. А Иосиф Флавий говорит, что иудеи очень охотно покупали его у корыстолюбивых римских правителей.

Гораздо важнее вопрос: получил ли Павел в юности греческое образование? Большая часть писателей, древних и новых, отвечали на него утвердительно. В самом деле, Тарс славился науками так, что жители его, по замечанию Страбона, соперничали в просвещености с жителями Афин и Александрии, а поэтому невероятным кажется, чтобы родители Павла не воспользовались для образования своего сына теми средствами, которые находились у них, так сказать, под руками. Самые послания Павловы, по-видимому, дают основания предполагать в нем знание греческих писателей, поскольку он приводит в них стихи некоторых поэтов: Арата (см.: Деян. 17, 28), Менандра (см.: 1 Кор. 15, 32), Епименида (см.: Тит. 1, 12). Несмотря на это, гораздо вероятнее, что образование, полученное Павлом в Иерусалиме, не было предварено изучением в Тарсе греческой мудрости, ибо Савл был отправлен в Иерусалим в самых юных летах. Жизнь мою, — говорит он, — от юности моей, которую сначала проводил я среди народа моего в Иерусалиме, знают все Иудеи (Деян. 26, 4). То же, без сомнения, означает и выражение: воспитанный… при ногах Гамалиила, кое применяет, говоря о себе, Павел (Деян. 22, 3).

Родители Павла принадлежали к фарисейской секте, а фарисеи, по словам Иосифа Флавия, гнушались не только науками, но и самым языком необрезанных. При тщательном рассмотрении посланий апостола Павла, в самом образе их изложений открывается много доказательств того, что пишущий их не был знаком ни с каким другим образованием, кроме раввинского, бывшего в употреблении у тогдашних палестинских иудеев. Что же касается греческого языка, то из всего видно, что на нем пишет иудей, воспитанный в Палестине, привыкший к выражениям и словосочинению еврейскому [2]. Мнения греческих поэтов, приводимые Павлом, таковы, что могли быть известны всякому сколько-нибудь образованному человеку и без особенного упражнения в греческой литературе. Они походят на пословицы, каковыми часто становятся некоторые стихи любимых писателей. Впрочем, Апостол мог весьма часто слышать их во время своих путешествий по Греции, где лучшие стихотворцы перечитывались многими наизусть. Самое обращение его с уверовавшими язычниками доставляло ему много подобных сведений. Кроме того, мы знаем, что Апостол посвящал свободное от трудов время чтению книг [3]. Можно предположить, что между этими книгами были и некоторые греческие. Павел, как видно из Деяний (см.: Деян. 17, 23), почитал за нужное предварительно узнавать дух и нравы тех людей, которым намеревался проповедовать. В этом отношении многие греческие поэты могли быть ему весьма полезны.

Желание дать сыну лучшее образование, впрочем, в духе отечественной, иудейской, религии, пример сограждан, которые имели обыкновение посылать своих детей путешествовать для усовершенствования их в науках, и, может быть, родственные связи, которые родители Савла имели с жителями Иерусалима (см.: Деян. 23, 16), расположили их направить своего сына для обучения в Иерусалим, который еще почитался тогда средоточием иудейской мудрости. Как сын фарисея, Савл присоединился к секте фарисеев и сделался учеником Гамалиила, знаменитейшего из тогдашних еврейских законоучителей [4]. Если он тот самый Гамалиил, о котором упоминается в Деяниях (см.: Деян. 5, 34), то он достоин быть наставником такого ученика, каким явился Павел. Отзыв его о христианстве показывает в нем человека здравомыслящего, который от Промысла и времени ожидает разрешения недоумений, возбуждаемых необыкновенными событиями, относящимися к религии, в твердой уверенности, что изобретение человеческое, сколько бы ни прикрывалось личиною Божественного происхождения, не может долго выдерживать характера Божественности и с продолжением времени исчезает само собою (см.: Деян. 5, 35-39).

Юный Савл был тщательно наставлен в отеческом законе (ср.: Деян. 22, 3), чего и надлежало ожидать, судя по знаменитости его наставника. Чрезвычайные дарования вскоре выделили его среди сверстников, так что немногие могли равняться с ним в разумении фарисейского богословия (см.: Гал. 1, 14). Природная доброта сердца, а может быть, и пример наставника были причиною того, что Савл, не смотря на юные свои лета, когда обыкновенно любят более знать, нежели исполнять познанное, старался вести жизнь неукоризненную (см.: 2 Тим. 1, 3) и был по правде законной непорочен (ср.: Флп. 3, 6).

По обыкновению тогдашних иудеев обучать детей своих какому-нибудь искусству [5], Савл с упражнением в науках соединял упражнение и в ремесле. Евангелист Лука называет его (согласно нашему славянскому переводу Деяний) скинотворцем (см.: Деян. 18, 3). В чем бы ни состояло это искусство (ибо мнения о нем не совпадают [6]), из истории путешествий Апостола видно, что он мог заниматься им всюду, куда ни приходил, и что платы за труды доставало на содержание его вместе с сотрудниками в деле проповеди.

Апостол Павел сам некоторым образом характеризует дух образования, полученного им от Гамалиила, когда учение фарисейское называет строжайшим в отеческом вероисповедании (см.: Деян. 26, 5). Нравственность фарисеев в Новом Завете проявляется, по большей части, в безобразном виде: они везде изображаются лицемерами, которые под личиной строгой набожности скрывают сердца исполненные гордости и корыстолюбия — черты, без сомнения взятые с натуры! Впрочем, основатели фарисейской секты могли производить и благопристойные впечатления. В сочинениях раввинов, которые обычно держались фарисейства, часто встречаются изящные правила нравственности. В творениях Иосифа Флавия, который также принадлежал к фарисеям, большей частью господствует здравый образ мыслей и, нередко, чистое нравственное чувство. Если в среде фарисеев многие только носили личину благочестия, то некоторые, вероятно, все же были тем, чем другие хотели только казаться. По крайней мере, нельзя думать, чтобы в их школах учили лицемерию. А поэтому образование Павла в фарисейском училище при таком учителе, как Гамалиил, могло оказать благотворное действие на развитие его нравственного характера, по крайней мере, не могло так повредить чистоте характера, как могут думать некоторые, основываясь на худом понятии о фарисеях.

Чтение книг Ветхого Завета, которым постоянно занимались в фарисейских школах, способствовало обогащению памяти Савла лучшими правилами нравственности и высокими образцами благочестия; любимое их упражнение — изъяснять многие места в иносказательном смысле, пролагало в его уме путь тому святому искусству — извлекать из мертвого письма дух животворящий (ср.: 2 Кор. 3, 6), которым ознаменованы все его послания, особенно к Евреям и Галатам. Даже то, что в образовании фарисейском было предосудительного: чрезмерная привязанность к человеческим преданиям и мнениям учителей, страсть все подводить под правила, ничего не оставляя нравственному чувству, низведение нравственности из области духа в круг внешних, часто механических действий — все это впоследствии, под благотворным влиянием христианской религии, могло обратиться во благо. Люди с сильным умом и живым характером при душевных переменах, с ними происходящих, обыкновенно уклоняются в противоположную сторону, и уклоняются далеко. Это случилось и с Павлом.

По обращении в христианство он везде обнаруживает противоположный прежнему образ мыслей, даже там, где говорит и без непосредственного внушения Духа Божия, по собственному чувству (например, см.: 1 Кор. 7, 25-40). В самом начале своего апостольского служения он не только отверг нечистые человеческие предания, которые были отвергнуты и прочими Апостолами, вразумленными в их ничтожности учением и примером Иисуса Христа (см.: Мф. 15, 1-9), но и проповедовал свободу христиан от обрядового закона — поступок, который долго подвергался едва ли не всеобщему нареканию, однако же был совершенно сообразен с духом новозаветного учения. Таким образом, Промысл, избравший Савла от чрева матери (см.: Гал. 1, 15) на великое служение апостольства, обнаружил мудрое водительство и в том, что попустил ему провести юность свою при ногах Гамалиила (Деян. 22, 3).

Первое понятие о христианстве Павел, по всей вероятности, получил еще в школе Гамалиила, ибо нельзя думать, чтобы фарисейские наставники оставляли учеников своих в неведении о так называемой ими «новой секте», которая с самого своего начала сделалась весьма значительной и угрожала всем преданиям фарисеев. Невероятным даже кажется, чтобы Савл никогда не видал Иисуса Христа в продолжение Его земной жизни. Так, однако же, заставляют думать вся последующая история и все его послания. Павел нигде не упоминает о том, чтобы он видел Иисуса Христа, хотя во многих случаях было бы весьма прилично и даже нужно упомянуть об этом (например, см.: Гал. 1, 12 — ср.: Деян. 1, 21 и др.). Напротив, он нередко говорит нечто такое, из чего должно заключить, что Иисус Христос не был ему известен лично (например, см.: Деян. 9, 5). Притом если бы Павел находился когда-нибудь в числе слушателей Иисуса Христа, то евангелисты, вероятно, заметили бы это обстоятельство, тем более что он, судя по его характеру, не мог быть безмолвным слушателем или зрителем Мессии.

Странность эту можно частично объяснить тем, что время открытого служения Иисуса Христа роду человеческому было непродолжительно и что большая часть его была проведена в путешествиях по Палестине, особенно по той ее части, которая называлась Галилеей. Иисус Христос приходил в Иерусалим только на праздники, и то на краткое время, всегда почти удалялся от шумных собраний народа и проповедовал большей частью не там, где полагали враги Его (см.: Ин. 11, 54-57). Поэтому-то были и такие люди, которым, при всем желании их видеть Его, не представлялся такой случай (см.: Лк. 23, 8). С другой стороны, Гамалиил, сообразно своему характеру, вероятно, старался содержать учеников своих, особенно юных, как Савл, в удалении от всех народных собраний, которые в то время редко обходились без печальных последствий. Лишь по окончании своего образования Савл мог отлучиться из Иерусалима в Тарс к своим родителям. И можно ли перечислить все причины, которые могли воспрепятствовать Павлу видеть Иисуса Христа во дни Его земной жизни?

Из училища Гамалиилова Савл вышел тем, кем надлежало выйти ученику фарисея — жарким ревнителем отеческих преданий (ср.: Гал. 1, 14). Пылкость характера и юность возраста его были причиной того, что он не перенял у своего наставника самой лучшей, может быть, части его наставлений — искусства соединять с ревностью по вере хладнокровное рассуждение и благоразумную терпимость (см.: Деян. 5, 33-39). Соучастие в убиении архидиакона Стефана, по-видимому, было не первым опытом приверженности Савла к отеческим преданиям, ибо оно не было столь значительно, чтобы первосвященники иудейские вследствие сего решились уполномочить юного фарисея на произведение тех кровавых гонений, которые, как увидим, последовали за смертью первомученика (см.: Деян. 26, 10). Наклонность многих из тогдашних иудеев к языческим обычаям весьма часто представляла случаи к обнаружению патриотической ревности. Едва ли даже Савл (увлеченный пылкостью характера) не состоял в некотором отношении с ужасной в те времена сектой зилотов [7]. Наименование ревнителя, которое он дает сам себе (см.: Гал. 1, 14), расположенность к нему убийц Стефановых (см.: Деян. 7, 58), которые, по всей вероятности, были зилоты [8], делают эту догадку правдоподобной.

Когда таким образом ученик Гамалиилов, имея ревность по Боге, но без рассуждения, и не разумея праведности Божией, усиливался поставить собственную свою праведность (ср.: Рим. 10, 2-3), праведность по вере в Иисуса Христа тем временем уже оказывала благотворное свое действие над многими из его братий по плоти. Несмотря на гнусную клевету первосвященников о похищении тела Иисусова учениками Его и на строгие меры против провозвестников Его Воскресения, весь Иерусалим исполнялся славою имени Распятого: слово Божие росло, и число учениковнепрестанно умножалось, из самых священниковиудейских очень многие покорились вере (ср.: Деян. 6, 7). Иудейству, и без того давно потрясаемому различными толками господствующих сект, угрожала новая величайшая опасность со стороны возникающего христианства.

Что должен был мыслить и чувствовать в этих обстоятельства Савл — юноша с пылким характером, патриотическим чувством, с умом сильным, но помраченным предрассудками, фарисей, от всего сердца приверженный к отеческому закону и обычаям, свято чтивший не только Моисея и Пророков, но и предания старцев, столь несообразные с духом христианства? Мог ли он обольстительную мечту о Мессии, царе-завоевателе, променять на почитание Креста, который еще недавно был предметом посмеяния для Иерусалима? Мог ли он ожидать для себя чего-нибудь доброго от той «секты», Основатель которой столь строго и часто вооружался против порочной жизни фарисеев — его наставников и воспитателей? Савл видел только опасность со стороны христианства, а поэтому питал к нему одно отвращение. Чудеса Иисуса Христа и Его Апостолов могли быть изъясняемы им так, как их вообще изъясняли фарисеи — содействием злых духов, легковерием народа и тому подобное. Внутреннее превосходство христианского учения также не могло трогать его: для этого требовалось спокойное углубление в дух христианской религии и в свою совесть, к чему ум, занятый предрассудками, не был способен. Только опытные и рассудительные люди, как Гамалиил, могли ожидать от Промысла разрешения недоумений, возбуждаемых успехами христианства. Павел думал, что ему должно много действовать против имени Иисуса Назорея(Деян. 26, 9) — и действовал!

Первые опыты Савловой вражды ко Христову имени, вероятно, состояли в спорах с провозвестниками оного (см.: Деян. 6, 9). Но школьная ученость фарисейская недолго могла противостоять Стефану, исполненному Духа Божия (см.: Деян. 6, 10). Сила слова заменена была насилием лжи (см.: Деян. 6, 13). Правота Павлова характера не позволяет думать о том, чтобы он участвовал в сплетении клеветы на Стефана, однако же несомненно то, что он одобрял его убиение (см.: Деян. 8, 1) и стерег одежды бесчеловечных Стефановых убийц (см.: Деян. 7, 58). Он поступил в этом случае по совести, но только заблуждающейся. На нем, по замечанию святителя Иоанна Златоуста, в точности сбылись слова Спасителя: Убивающий вас, будет думать, что он тем служит Богу(Ин. 16, 2). Ему казалось, что он приносит Богу отцов своих самую приятную жертву, когда преследует распространителей «новой ереси», которая, по его мнению, имела целью ниспровержение иудейской религии. Если бы он увидел, подобно Стефану, Иисуса, седящаго одесную Бога Отца, то, верно не опасаясь участи Стефановой, в ту же минуту исповедал бы Его Сыном Бога Живаго. Но если гнавший не знал, Кого гнал, то Гонимый зрел уже в нем избранный сосуд (Деян. 9, 15).

Неисповедимый Промысл попустил ненависти Савла к христианам открыться в новых разительнейших явлениях, чтобы, как изъясняет сам Апостол, в нем первомпоказалось все долготерпениеБожие, в пример тем, которые будут веровать в Иисуса Христа к жизни вечной (1 Тим. 1, 16). Рассеяние верующих по смерти Стефана породило в уме его убийц мысль, что усиленное гонение положит конец «новой ереси». По крайней мере, Савл в ослеплении дерзнул на новые жестокости. Получив от первосвященников власть преследовать христиан, он с этой целью ходил по всем синагогам, не довольствуясь этим, входил в дома их, не щадил ни пола, ни возраста, мучениями принуждал их хулить имя Иисуса, заключал в темницы и, когда убивали их, подавал на то свой голос (ср.: Деян. 26, 10-11). Так может поступить человек с самой набожной совестью, когда он не проник в истинное свойство любви к Богу и ближнему! Успехи рассеянных христиан, которые всюду, где бы ни проходили, благовествовали имя Христово, подали Савлу случай простереть гонение на них за пределы Палестины. Еще дыша угрозами и убийством, он испросил у первосвященников письма к дамасским синагогам [9](см.: Деян. 9, 2), чтобы, связав тамошних христиан, препроводить их в Иерусалим. Дамаск, весьма обильно заселенный иудеями [10], представлялся Павлу обширнейшим полем для его действия. Римская власть, которая не терпела таких явлений, каким было убиение Стефана, не имела там силы, ибо Дамаск был завоеван незадолго перед тем Аретою, царем Аравийским (см.: 2 Кор. 11, 32).Новый его властитель благоприятствовал иудеям [11] Письма первосвященника, и без того уважаемые в иноземных синагогах, в Дамасских должны были иметь силу закона и полный успех, который действительно последовал, только совсем в другом виде!

Примечания

 1. Святитель Амвросий Медиоланский, блаженные Иероним Стридонский и Августин Иппонийский, Феодорит Кирский и другие.
2. Доказательство этому, заимствуемое из слога Павловых писаний, нимало не противоречит догмату о вдохновении святых писателей. Ибо если даже принять мнение некоторых древних писателей (в чем, впрочем, нет никакой нужды), что Дух Святый вдыхал писателям не только мысли, но и самые слова, то надо утверждать, что Он при этом сообразовался с их естественными способностями и познаниями, иначе нельзя объяснить, почему слог каждого святого писателя сообразен с его характером..
3. Выражение: Принеси… книги, особенно кожаные (2 Тим. 4, 13),кажется, показывает уже, что Апостол разумел под этими книгами не один только Ветхий Завет, как думают некоторые
 4. Гамалиил был сын Симеона, внук Гиллела, названный за ученость в отличие от обыкновенных раввинов равваном. Талмуд усвояет ему главное начальство над фарисейским училищем в Иерусалиме.
5. У древних иудеев даже обратилось в пословицу, что кто не обучает сына своего какому-нибудь ремеслу или искусству, тот учит его красть.
6. Одни разумеют под ним делание инструментов; другие — ковров; иные — попон или войлоков, из которых составлялись палатки; многие — просто делание палаток, которые на Востоке по причине жаркого климата и недостатка в гостиницах были в великом употреблении у путешественников. Последнее мнение вероятнее, ибо и святитель Иоанн Златоуст, который, конечно, хорошо знал смысл слова скинотворец, употреблял вместо него выражение сшиватель палаток. Киликия, отечество Павла, славилась материалами для таковых.
7. Зилотами назывались у иудеев некоторые ревнители отечественной религии и свободы, которые, проповедуя, что народ Божий не должен платить дани кесарю, позволяли себе убивать тех, которые, будучи благоразумнее, имели твердость противиться их возмутительным замыслам.
8. Ибо только они могли решиться на убиение Стефана вопреки узаконению римлян, чтобы смертные приговоры исполнялись не прежде утверждения их прокуратором
9. Спрашивается: какую власть имел первосвященник над синагогой чужеземной, дамасской? Из творений Иосифа Флавия видно, что чужеземные синагоги добровольно повиновались Верховному иерусалимскому синедриону, особенно в делах, касающихся религии, как то: в распознании ложного учения, лживых пророков и тому подобное, и что римские областные правители не противились этому обыкновению, которое имело вид некоторого национального закона у иудеев
10. Как много было иудеев в Дамаске, можно заключить из того, что, по свидетельству Флавия, жители Дамаска в царствование Нерона, захватив внезапно 10 000 иудеев, предали их смерти.
11. Из того, что дочь Ареты была замужем за Иродом Антипой, некоторые заключают даже, что он был иудейский прозелит (новообращенный в их веру).

Обращение в христианство

Путешествие в Дамаск было тем временем, которое Промысл избрал для обращения Савла в христианство. Чем необыкновеннее это происшествие, чем разительнее открывается в нем Божественность христианской религии, тем драгоценнее для нас то, что мы имеем о нем весьма обстоятельные и несомненные сведения, сообщенные евангелистом Лукой (см.: Деян. 9, 1-25) и двукратно самим Павлом (см.: Деян. 22, 5-16; 26, 12-19). Среди дня, — повествует он, — на пути я увидел свет с неба, превосходящий солнечное сияние, который осиял меня и шедших со мною. Все мы пали на землю, и я слышал голос ко мне, говорящий на еврейском языке: Савл, Савл! что ты гонишь Меня? Трудно тебе идти против рожна (Деян. 26, 13-14).

Легко представить, сколь сильное впечатление должно было произвести это необыкновенное явление в пылкой душе гонителя! Он был уверен, что все неприязненные действия его против христиан непосредственно относятся к славе Божией, что он подражает в этом деле Финеесу и Илии, и вот на том самом пути, который свидетельствовал о его ревности по Боге, видит явление, которого он не мог не признать за Божественное, слышит с неба голос, жалующийся на преследование! В ту минуту должны были возобновиться в памяти его все злодеяния, причиненные им в Иерусалиме верным, должна была предстать его воображению смерть Стефана, бесчеловечие его убийц, кроткое спокойствие и небесное незлобие самого мученика. Совесть, конечно, уже внушала ему, пред Кем он виновен, но еще как бы не доверяя несправедливости своего дела, как бы желая дать знать, что он никого не гнал со злым намерением, всегда действовал по закону, Савл в трепете дерзнул вопросить: Кто Ты, Господи? …Я Иисус, Которого ты гонишь (Деян. 9, 5; 26, 15), — таков был ответ ему!

Нужно представить себя на месте Павла, чтобы почувствовать силу этих слов. Не было уже места сомнению в Божественности лица Иисусова, оставалось только место для страха и ужаса. Савл не знал еще, что Иисус есть Бог милосердия и щедрот, что Он пришел взыскать и спасти погибших и для того взошел на Крест, чтобы привлечь к Себе всех, обремененных грехами. Сообразно земному понятию своему о Мессии, он, без сомнения, думал увидеть в Нем строгого мстителя за поругание имени Своего, за мучение рабов Его, и ожидал для себя участи Дафана и Авирона. Но Гонимый явился не для того, чтобы наказать гонителя, но чтобы сделать его Своим Апостолом. Встань и стань на ноги твои, — вещал Господь, — ибо Я для того и явился тебе, чтобы поставить тебя служителем и свидетелем того, что ты видел и что Я открою тебе, избавляя тебя от народа Иудейского и от язычников, к которым Я теперь посылаю тебя открыть глаза им, чтобы они обратились от тьмы к свету и от власти сатаны к Богу, и верою в Меня получили прощение грехов и жребий с освященными (Деян. 26, 16-18).

Ободренный этими утешительными словами, Савл желал знать, что требуется от него, чтобы соответствовать новому служению, на него возлагаемому, и получил ответ, что ему будет открыто о том в Дамаске. После того видение кончилось, оставив глубокие следы на очах Савловых (он сделался слеп) и еще глубже — в его сердце. Люди же, шедшие с ним, видели только свет и слышали голос, но Того, Кто говорил с ним, не видали и что говорил — не разумели [1] .

Савл, ведомый спутниками, пришел в Дамаск. Слепота его продолжалась три дня, проведенные им без пищи и пития. Состояние духа его было в то время самое мучительное для ветхого человека, но тем благодатнее для человека нового: все силы ума и сердца должны были как бы переродиться для новой жизни во Христе Иисусе [2] Лишенный света внешнего, он обратился ко внутреннему — молился, и получил видение, в котором представилось ему, что некто из христиан, именем Анания, возвратил ему зрение (см.: Деян. 9, 12). В то же время последовало откровение и Анании [3]. Сам Иисус Христос (так много заботился Он о Своем гонителе!), явясь ему, повелел идти к Савлу для возвращения тому зрения. Анания ужаснулся, представляя лютость этого человека и его ненависть к христианам, но был успокоен тем, что прежний гонитель — теперь уже избранное орудие славы Христовой. Найдя Савла в доме некоего иудеянина, именем Иуда, он возложил на него руки и сказал: Брат Савл! Господь Иисус, явившийся тебе на пути… послал меня к тебе, чтобы ты прозрел и исполнился Святаго Духа. За словами тотчас последовало и действие: с глаз Савла как будто спала какая-то чешуя, он прозрел и немедленно принял крещение, без сомнения, от рук Анании (см.: Деян. 9, 10-18).

Обращение Павла есть одно из необыкновеннейших событий, какими прославилась Апостольская Церковь. Потому-то Святые Отцы столь часто вспоминали о нем и с таким удовольствием углублялись в него размышлением. Оно служит утешительнейшим примером для всех грешников, особенно тех, которые имели несчастье питать ревность по Боге без рассуждения, и в то же время это обращение одно из самых ощутимых доказательств Божественности христианской религии. В самом деле, не кроткий по природе человек, который бы сам по себе имел расположение к благотворному учению христиан, не слушатель Иисуса Христа, о Котором можно бы сказать, что он увлечен сладостью слов Его, — не такой человек видит Иисуса, Которого иудеи почитали мертвым, но упорнейший защитник иудейства, непримиримый враг имени Христова, жестокий преследователь почитателей Его, в котором первосвященники видели надежный оплот против разливающегося потока «новой ереси», одно имя которого приводило в трепет и таких людей, каков был Анания, прибытия которого в Дамаск христиане ожидали, как гнева Божия, а иудеи как посланного свыше хранителя, — одним словом, Савл видит Иисуса, признает Его Мессиею, Сыном Божиим, и делается ревностным провозвестником имени Его, презирающим самую смерть за истину нового учения. Какое ободрение для гонимых христиан! Какой страх для иудеев! Какой ужас для убийц Стефана — для убийц Иисуса Христа!

Савл не мог ожидать себе от христиан никаких земных выгод. Искал ли он чести? Она была оказана ему Верховным советом иудейским, который возложил на него самое важное поручение: истребить возникающее христианство. Исполнение этого поручения покрыло бы его новой славой и он мог бы получить право на самое высокое положение среди фарисеев. Напротив, христиане как сами не имели почестей, так не могли и обещать их, будучи гонимы и презираемы иудейскими властями. Искал ли он богатства? Христиане были бедны, многие из них жили милосердием своих братьев по вере, их последнее имущество подлежало расхищению, сама жизнь находилась в непрестанной опасности. Напротив, секта фарисеев изобиловала всеми временными благами и, пользуясь великим уважением в народе, могла доставить любимцам своим все им угодное. Надеялся ли он быть важным лицом среди христиан, начальником их «ереси»? Но что за слава быть главою общества, состоявшего из людей низкого происхождения, бедных, слабых, незнакомых с мирским просвещением, проповедующих добровольную нищету и самоотвержение? Кроме того, мог ли Савл надеяться на доверие к себе христиан после многократного проявления своей жестокости к ним?

Вся последующая жизнь святого Павла служит яснейшим доказательством того, что он сделался христианином не по каким-либо земным побуждениям, но единственно потому, что совершенно убедился в Божественности христианства чудесным явлением Иисуса Христа. Он везде проявляет строжайшее бескорыстие: имея полное право получать содержание от тех, кто обязан ему своим спасением, питается, большей частью, своими собственными трудами; собирает милостыню по Церквам, им насажденным, но не для себя, а для бедных иерусалимских христиан; ищет славы, но единственно той, которая состоит в верном исполнении высоких обязанностей апостольства; не терпит, чтобы кто-либо из обращенных им назывался по его имени, Павловым; называет себя последним из Апостолов; хочет, чтобы его считали не более, чем служителем Иисуса Христа; вслух постоянно говорит, что он был гонителем и хульником и помилован единственно по милосердию Спасителя.

Но Савл не только не искал для себя у христиан никаких временных отличий, но еще должен был при переходе в христианство отказаться от тех, что имел в иудействе. Сделавшись христианином, он должен был потерять славу первого ревнителя и защитника иудейства, должен был ниспровергать отеческие предания, к которым он привык с детства, должен был разорвать нежнейшие узы родства и дружбы, ибо сродники и друзья его остались в иудействе. Этого мало. За веру в Иисуса Христа ему неминуемо надлежало сделаться предметом ненависти всех фарисеев, всего синедриона, всего народа иудейского.

Савл не был мечтателем, который внушения своего собственного чувства и игру воображения почитает за Божественные вдохновения. Энтузиастическая мечтательность происходит или от чрезмерного пристрастия к любимым мнениям, или от меланхолии, или от живого, но необразованного воображения, или от детского легковерия. Савл имел сильное пристрастие, но не к христианству, а к преданиям фарисейским; между тем, когда познал истину, то немедленно отверг их раз и навсегда. Его характер не был мрачным. Каким бы опасностям, скорбям, лишениям не подвергался он в продолжение своего апостольства, при всем том в нем не было ни малейших признаков малодушия, он был совершенно доволен своей судьбою, радовался среди самых страданий. Если он желал окончания своей жизни, то только потому, чтобы скорее соединиться с возлюбленным Спасителем. В этом желании не было ничего нетерпеливого, энтузиастического; потому-то когда он увидел, что для учеников его нужнее, чтобы он оставался в этой жизни, то употребил все справедливые способы к отдалению ее конца.

Савл имел живое воображение, но как строго оно было подчинено рассудку! Читая его послания, мы находим сильные порывы чувств — это невольное излияние сердца, преисполненного любовью к Богу и ближнему — но они никогда не выходят за пределы. Тем менее можно предполагать в нем легковерие и неосмотрительность. Из одной истории его можно извлечь подобные правила христианского благоразумия. Он постоянно внушал своим ученикам все испытывать, дабы принимать одно доброе, упрекал их, когда они, подобно детям, колебались всяким ветром учения (ср.: Еф. 4, 14), предостерегал их от ложных откровений и пророчеств, никогда не требовал себе слепой веры, напротив, хотел, чтобы они поступали по убеждению собственного своего ума. Так ли поступают люди с мечтательным характером?

Тем прискорбнее для сердца христианина, когда он находит, что в наши времена некоторые из так называемых христианских философов покушаются чудесное обращение апостола Павла изъяснять естественным образом. И пусть изъяснения их были бы действительно естественны, но, напротив, они таковы, что едва ли бы могли заслужить одобрение самих врагов Павловых — иудеев.

Весьма вероятно, так думают те, которые мудрствуют сверх того, что написано (ср.: 1 Кор. 4, 6), будто Савл после смерти Стефана начал сомневаться в справедливости гонения, воздвигнутого на христиан. На пути в Дамаск это сомнение еще более как бы усилилось. «Что, — размышлял он, — если христиане невинны, если правда все то, что они повествуют об Иисусе Христе, если этот Иисус, мною гонимый, есть действительно Мессия? Чего должны ожидать враги Его, чего должен ожидать я? О, если бы Он явился мне и уверил меня в Своей Божественности, я немедленно сделался бы христианином!». Когда душа Павлова была наполнена такими мыслями, вдруг будто нашло облако, ударил гром и Савл, ослепленный молнией, повергся на землю. Поскольку же иудеи почитали гром за некоторый вид Божественного откровения, смысл которого изъясняли сообразно состоянию своего духа, то это естественное происшествие и было почтено Савлом за таковое откровение. Ему показалось, что он видит Самого Иисуса Христа и беседует с Ним, между тем, эта беседа была не что иное, как разглагольствие его с собственной совестью. Решившись же вследствие этого явления обратиться ко Христу, он достигает Дамаска, вступает в общение с христианами и, узнав основательнее святость и чистоту их учения, принимает крещение.

Изъяснение это, сколько ни стараются придать ему вид правдоподобия, никак не может согласовываться с историческими сказаниями о Павловом обращении, основывается на недоказанных предположениях и опровергает само себя.

1. Несогласованность изъяснения с историческими сказаниями о Павловом обращении.

а) Павел свидетельствует, что он слышал голос, говоривший на еврейском языке (см.: Деян. 26, 14): это непререкаемая черта действительного разговора с действительным лицом, ибо гром не может говорить ни по-еврейски, ни на другом каком-либо языке — это нелепость! С другой стороны, нельзя утверждать, что Павел размышлял сам с собою на еврейском языке — это также нелепость!

б) Павел рассказывает, что спутники его голос слышали, но никого не видели (см.: Деян. 9, 7). Если под голосом разумеется гром, то слова никого не видели будут совершенно лишние, ибо кто, слыша гром, будет думать, что это говорит какое-либо лицо? Если же голос, слышанный Павлом, был такого свойства, что в спутниках его он должен был вызвать представление о лице говорящем, то это верный знак того, что голос этот был членораздельный, сходный с голосом человеческим.

в) Павел весьма подробно описывает явление Иисуса Христа, замечает место и время, когда оно случилось; как было тут не упомянуть ему и о том, что голос, говоривший с ним, выходил из облака (см.: Деян. 9, 3; 22, 6)? Напротив, он утверждает, что это случилось внезапно в полуденное время, то есть когда небо было совершенно чисто и нельзя было ожидать подобного явления с неба.

г) Когда удары громовые раздаются близко к человеку, то в таком случае звук следует непосредственно за светом, но Павел увидел сначала свет, а потом уже, павши на землю, услышал голос. Если же молния ударила далеко от Савла, то она не могла повредить его зрения.

д) В одном месте Деяний говорится, что спутники Павловы голос слышали (см.: Деян. 9, 7), а в другом — написано, что они не слыхали слов Того, Кто говорил с Савлом (см.: Деян. 22, 9). Такое противоречие останется неизъяснимым, если под голосом будем разуметь гром. Ибо в таком случае не слыхать значит просто не слышать, не ощущать слухом, но можно ли вместе и слышать, и не слыхать? Однако это противоречие исчезает само собой, когда голос, услышанный Павлом, принимаем за голос членораздельный, ибо спутники могли слышать звук слов и не понимать их значения. Таким образом, о них можно было сказать, что они и слышали голос, и не слыхали.

2. Основывается на недоказанных предположениях. Мысль, что Савл перед путешествием в Дамаск начал колебаться в своей приверженности к иудейству, раскаявшись в жестокостях и гонениях, воздвигнутых на христиан, есть произвольная догадка, противоречащая истории. Ибо в каком расположении духа он отправился в Дамаск? Дыша угрозами и убийством на учеников Господних (см.: Деян. 9, 1). Это ли признак человека, начинающего приходить к раскаянию? В продолжение путешествия не было случая переменить ему свой образ мыслей. Из вопроса, заданного им Иисусу Христу: Кто Ты, Господи? видно, что он непосредственно перед тем совсем не думал, как это предполагается, об Иисусе Христе, иначе упрек Спасителя: Что ты гонишь Меня? — тотчас пробудил бы в душе его мысль, что это Иисус, им гонимый.

Не более силы имеет и то предположение, что иудеи во времена Иисуса Христа почитали гром за некоторый вид Божественного откровения. Изобретатели и защитники его вместо убедительных доказательств ссылаются на Евангелие от Иоанна (см.: Ин. 12, 26), но место это, без явного насилия над строем речи, не может быть почитаемо за доказательство. Ссылаются еще на Иосифа Флавия, но у него громы суть только признак присутствия Божия — мнение, по всей вероятности, произошедшее от воспоминания синайского законодательства, в котором присутствие Божие обнаружилось громами.

3. Опровергает само себя. Предполагается, что Савл был ослеплен и повержен на землю молнией, и в то же время предполагается, что он, поверженный на землю, мог спокойно размышлять сам с собою, задавать вопросы, отвечать, осуждать прежние деяния свои, решиться на перемену своей веры. Не истребляют ли сами себя эти два противоположения? Человек, пораженный молнией, способен ли к таким размышлениям? Опыт показывает, что такие люди лишаются чувств.

Итак, надлежит утверждать, что разговор Павла со своею совестью происходил не во время громовых ударов, а при дальнейшем продолжении им пути или в Дамаске. Но если это так, то мог ли Павел представлять его в виде разговора с Самим Иисусом Христом, происшедшего во время грома? Это мог сделать лишь стихотворец, а не Апостол.

Кроме того, надо заметить: а) что Павел неоднократно ставит явление ему Иисуса Христа (см.: 1 Кор. 9, 1; 15, 8; Гал. 1, 1, 16) в один ряд с действительным явлением Его прочим Апостолам и выводит из этого истину и Божественность своего апостольства, но все это не иначе можно соотнести с правотою Павлова характера, как при условии, что ему действительно явился Иисус Христос; б) прочие апостолы и все христиане, без сомнения, приняли Савла в свое сообщество не ранее, как после строгого исследования всех обстоятельств его чудесного обращения, совершенно уверившись, что он не был обманут собственным воображением. Что они не были легковерны к прежнему гонителю своему, ясно из апостольских Деяний (см.: Деян. 9, 27-28).

Примечание

1. В повествованиях евангелиста Луки и апостола Павла об этом случае усматривается некое разночтение. Первый говорит, что спутники Павловы голос слышали, но никого не видели (см.: Деян. 9, 7); последний сказывает, что бывшие с ним свет видели, но слов Того, Кто говорил с ним, не слыхали (см.: Деян. 22, 9). Были такие, которые думали согласовать эти места, считая, что в первом случае прозвучал голос Павла, а в последнем — Иисуса Христа. Но такое пояснение нарушает строй речи, ибо сказанным словам в первом случае непосредственно предшествуют слова не Павловы, а Христовы, а потому если бы святой Лука имел в виду голос Павла, то не просто сказал бы: голос, а присовокупил бы: его. Гораздо лучше изъяснение тех, кто полагает, что слова: не слыхали в последнем случае означают: не разумели слышанного. Так употребляет это слово сам Павел в другом месте (см.: 1 Кор. 14, 2). Но как можно было слыша не разуметь? Может быть, спутники Павла не знали еврейского языка, на котором говорил с ним Иисус Христос, или находились в некотором отдалении от Павла и потому не слышали произнесенных слов, или Говорившему угодно было, чтобы слова Его разумел лишь один Савл.
2. Для чего, спрашивает святитель Иоанн Златоуст, Павел не ел и не пил? И отвечает: осуждал по совести свои деяния, исповедовался в них пред Богом, молился, просил о помиловании.
3. По отзыву самого Павла, Анания был муж благочестивый по закону, одобряемый всеми иудеями, живущими в Дамаске (Деян. 22, 12). Древнее предание говорит, что он был из числа 70 Апостолов.

Время обращения Павлова

По многим причинам полезно знать, в какой именно год по Вознесении Иисуса Христа случилось обращение апостола Павла. Но попытка определить в точности этот момент, столь важный по отношению к хронологии Деяний апостольских, сопряжена с великими неудобствами не только по причине недостатка ясных свидетельств, но и по причине разногласия прикровенных указаний, из которых нам посредством рассуждений надлежит вывести правдоподобнейшее мнение. Сделаем, однако же, то, что можно, если нельзя сделать всего.

Многие из прежних библейских хронологов полагали, что Павел обратился ко Христу в первый год по Вознесении Господнем (см.: Деян. 9, 27-28). Но, приняв это мнение, следует утверждать, что происшествия, описанные в книге Деяний до 9 главы, содержащей историю обращения Павлова, случились в продолжение нескольких месяцев, что, судя по их количеству и качеству, маловероятно. Невероятно также и то, чтобы в продолжение столь незначительного времени христиане до того умножились в Дамаске, что для истребления их нужно было посылать туда Савла. Притом Павел сам рассказывает, что во время его обращения Дамаск находился под властью аравийского царя Ареты, но Сирия в 33 и 34 годах принадлежала еще римлянам и состояла под управлением Вителлия. Правда, защитники вышеприведенного мнения догадываются, что Арета в самом начале войны с Иродом Антипою из-за Иродиады (война эта началась в 34 году) совершил нападение на Дамаск, чтобы таким образом предупредить римлян, в приязни и содействии которых Ироду, своему врагу, он не мог сомневаться. Но эта догадка весьма неосновательна, ибо Арета, конечно, не был столько безрассуден, чтобы своим нападением на римские области настраивать против себя повелителей света.

История, напротив, говорит, что Вителлий, правитель Сирии, оставался спокойным зрителем борьбы Ирода с Аретою и требовал от кесаря повеления, как ему должно поступать в этом случае. Но если Арета до полученного Вителлием приказания от Тиверия доставить его живым или мертвым в Рим завладел Дамаском, то остается необъяснимым, почему славолюбивый и мужественный Вителлий, который принудил некогда парфянского царя принести жертву статуям Августа и Калигулы, не отразил тотчас силу силою, как того требовала честь римского имени и его собственная репутация? Он, без сомнения, сделал бы это и в том случае, если бы Арета только осмелился окружить своими войсками Дамаск, как весьма убедительно поясняют слова Павловы [стерег город Дамаск (2 Кор. 11, 32)] хронологи. Еще менее всего можно предполагать в Арете решимость осаждать Дамаск после того, как Вителлий, вследствие Тивериева повеления помогать всеми силами Ироду, собрал свои войска для войны с аравлянами.

Но не завоевал ли Арета Дамаска и, следовательно, не могло ли последовать обращение Павла в христианство в 39 году по Рождестве Христовом, когда Вителлий, получив известие о смерти Тиверия, возвратил свои войска на зимние квартиры? Также невероятно, ибо римский военачальник ни в коем случае не позволил бы аравийскому властителю безнаказанно расхищать и присваивать себе области, находившиеся под его управлением. Вообще, доколе Вителлий был проконсулом Сирии (до 39 года), Дамаск не мог быть отнят у римлян. Значит, обращение Павла могло последовать, по крайней мере, не ранее 39 года нашей эры, или спустя пять лет по Вознесении Господнем.

Наиболее вероятно, что оно произошло в 40 год по Рождестве Христовом. Сирия не была тогда уже под управлением победоносного Вителлия. Бездеятельность и безрассудство преемника Тиверия Калигулы служили ободрением для врагов Римской империи, а поэтому Арета, который за три года до того разбил войска Иродовы, мог, гордясь успехом, отважиться на завоевание Дамаска. С этим мнением согласуются и важнейшие из хронологических указаний на время обращения Павлова, которые находятся в его посланиях и в Деяниях апостольских. Из Послания к Галатам видно, что первое путешествие Павла в Иерусалим последовало спустя три года по его обращении (см.: Гал. 1, 18). Поскольку Павел называет здесь Иакова Младшего, с которым он виделся, братом Господним для того, конечно, чтобы отличить его от Иакова Старшего, то надо думать, что последний был в живых, когда Апостол в первый раз ходил в Иерусалим. Во время вторичного посещения Павлом Иерусалима Иаков Старший был умерщвлен. Кончина Апостола должна предварить смерть царя Агриппы, его убийцы, только несколькими месяцами, ибо евангелист Лука о последней повествует непосредственно за первой. А смерть Агриппы, как достоверно известно, наступила в четвертый год Клавдиева царствования, или в 44 год нашей эры.

Итак, если обращение Павла, как мы видели, не могло последовать прежде 39 года и если Иаков Старший был в живых во время первого пребывания Павлова во Иерусалиме и мертв во время второго, то есть в 44 году, то это значит, что первое путешествие Павла в Иерусалим произошло в 43 году, и, следовательно, обращение его должно быть отнесено к 40 году по Рождестве Христовом, или к шестому году по Вознесении Спасителя. То же подтверждает и сама причина, в силу которой предпринято было Апостолом второе путешествие в Иерусалим. Голод, от которого страдала тогда Иудея и который побуждал антиохийцев посылать через Павла милостыню в Иерусалим, начался в четвертый год Клавдиева правления (в 44 году по Рождестве Христовом) и продолжался, по свидетельству Иосифа Флавия, около двух лет. Павел, согласно пророчеству Агава, должен был, по всей вероятности, в самом начале бедствия отправиться в Иерусалим для того, чтобы доставить пособие братьям христианам, живущим в Иудее (Деян. 11, 29). А поэтому второе путешествие его приходится на 44 год, первое — на 43, и, следовательно, обращение его должно было последовать в 40 год.

Сказанному нами, по-видимому, противоречит Послание к Галатам, где Апостол говорит, что второе путешествие в Иерусалим предпринято было им спустя не четыре, а четырнадцать лет по его обращении: Потом, через четырнадцать лет, опять ходил я в Иерусалим (Гал. 2, 1). Но лучшие из древних и новейших критиков полагают, что в указанном месте надо читать не четырнадцать, а четыре [1]. Впрочем, нет особенной нужды вносить изменение в настоящее написание, ибо наше мнение может вполне согласовываться с ним. Именно, Павел не говорит, что путешествие, о котором упоминает он в Послании к Галатам (см.: Гал. 2, 1), было точно второе, а сообщает только, что спустя четырнадцать лет по обращении он опять ходил в Иерусалим.Судя по этому времени и по делам, которыми он занимался там, весьма вероятно, что он разумел под этим третье свое путешествие в Иерусалим, описанное в 15 главе Деяний. Причина, почему Павел упомянул непосредственно вслед за первым о своем третьем путешествии и обошел молчанием второе, состояла в том, что он при рассказе о пребывании в Иерусалиме имел целью показать свое равенство с прочими Апостолами, в подтверждение которого второе путешествие ничего более не предоставляло.

  Примечание

1. В самом деле, в знаменитом своей древностью Пасхальном, или Александрийском, времяннике читается четыре. Допустив такое прочтение, можно исключить многие трудности, например, что Павел по своем обращении прожил в бездействии десять лет в Тарсе. Притом весьма легко показать, каким образом могло произойти нынешнее чтение из древнего: переписчик вместо четыре мог написать четырнадцать, допустив тем самым ошибку, которая потом и вошла в текст.

Первые подвиги Павла по обращении

В порядке вещей следовало бы предположить, что Павел по своем обращении в христианство будет искать случай вступить в сообщество Апостолов, чтобы, научившись от них таинствам новой веры, участвовать в их апостольских трудах. Так, может быть, поступил бы всякий другой, но не Павел. Призванный к христианству и апостольству не человеками и не через человека (Гал. 1, 1), но Самим Иисусом Христом, он от Него Единого ожидал наставления в великом служении своем, не почитая нужным советоваться о том с плотью и кровью (Гал. 1, 16), с кем-либо из людей, себе подобных. Анания, совершивший над ним крещение, мог преподать Павлу и некоторые первые понятия о предметах веры, но мог ли он сообщить ему разумение всех таин Христовых (ср.: Еф. 3, 4), которые впоследствии оказались раскрытыми в посланиях Павловых, причем некоторые из них [например, тайна обращения ко Христу язычников (см.: Еф. 3, 4-8)] были тогда запечатлены еще и для самих Апостолов?

Евангелие к евреям, из которого, по мнению некоторых критиков, Апостол заимствовал сведения о жизни Иисуса Христа и духе Его учения, в первые годы по обращении Павла еще не существовало. Из того, что в этом Евангелии упоминается о явлении Иисуса Христа апостолу Иакову [случай, не упомянутый прочими евангелистами, но упомянутый Павлом (см.: 1 Кор. 15, 7)], не следует еще, чтобы оно было прочитано последним. Павел упоминает и о некоторых других происшествиях, описанных евангелистами [например, об установлении Тайной Вечери (см.: 1 Кор. 11, 23-29)], однако можно утверждать, что он узнал о них не из Евангелий, а из непосредственного откровения. Он неоднократно в своих посланиях объявляет (и мы должны слушать его, оставляя все догадки в стороне), что все, чему он ни поучал, открыто ему Духом Святым (см.: 1 Кор. 2). При таком учителе не было нужды в земных наставниках.

От жестокого гонителя христианства до ревностного проповедника Евангелия, от фарисея, помраченного предрассудками, до великого учителя языков, проповедующего премудрость, сокровенную в Боге — расстояние великое! Но для Павла оно не существовало. Едва только получил он телесное прозрение от Анании, как тотчас, сообразно предсказанию Иисуса Христа (см.: Деян. 26, 18), начал отверзать духовные очи другим. Быть христианином и проповедовать имя Христово для него означало одно и то же. Он уже имел все качества, потребные для высокого апостольского служения. Апостолу следовало быть самовидцем Иисуса Христа — Павел видел Его, и, что важнее, видел не в состоянии уничижения, но в состоянии славы. Апостол должен быть избран Самим Иисусом Христом — Павел принял жребий служения не от кого-нибудь другого, как от Самого Христа. Апостол должен был принять Духа Святаго — Павел был постоянно храмом Святаго Духа.

Могли ли дамасские раввины противостоять новому проповеднику христианства? Им оставалось одно средство, столь угодное фанатизму, — прибегнуть к насилию. Оно немедленно было употреблено в дело: решили умертвить Павла. Дамасский градоначальник, содействуя врагам его, окружил стражей все выходы из города, чтобы обреченная на заклание жертва не могла спастись бегством [1]. Но прозорливая попечительность новых братий Павловых по вере была гораздо деятельнее злобной предусмотрительности врагов его: в продолжение ночи он был спущен в корзине по городской стене. Так в самом начале апостольского служения Павлова открылась неизмеримая череда опасностей и скорбей, сквозь которые он должен был проходить до самого конца своей жизни, чтобы получить тот неувядаемый венец правды, который приуготовит ему Господь в день оный (ср.: 2 Тим. 4, 8).

Из Дамаска Павел удалился в Аравию (см.: Гал. 1, 17). Надо думать, что это путешествие его, как и все другие, имело своей целью проповедь Евангелия. Впрочем, подробности его для нас неизвестны, святой Лука даже не упоминает о нем. Возвратившись из Аравии, Павел снова посетил Дамаск и, несмотря на недавнюю опасность, снова проповедовал в нем Христа. От обращения его в христианство протекло уже около трех лет, и он решился побывать в Иерусалиме, чтобы увидеться с Петром (см.: Гал. 1, 18). К этому путешествию могли расположить его отчасти потребность определить круг своего апостольского служения сообразно действованию прочих Апостолов, отчасти желание видеть Матерь Церквей — Церковь Иерусалимскую — и соутешиться с самовидцами жизни Иисуса Христа преуспеванием христианства между иудеями и, наконец, отчасти ревностное желание возвестить имя Христово в том самом месте, где он явился упорным гонителем Его.

Иерусалимские христиане не могли не слышать о чудесном обращении Павла. Но трехлетнее пребывание его в Аравии, с которой палестинские иудеи, особенно в то время, не имели никакого общения, могло привести к забвению его беспритворного усердия к новой вере, проявленного им в Дамаске. Между тем они весьма живо помнили смерть Стефана, узы и темницы, в которые верующих ввергал Савл-гонитель. Поэтому неудивительно, что иерусалимские христиане удалялись от него, не веря, чтобы он был учеником Иисуса, несмотря на то, что он, пришедши в Иерусалим, всячески старался присоединиться к ним. Павлу следовало представить поручителя в искренности своих намерений, и он нашел его в Варнаве, вероятно познакомившимся с ним в Дамаске. Тот, пользуясь доверенностью к себе всей Иерусалимской Церкви, представил Павла Апостолам, рассказав подробно как о чудесном обращении его, так и о ревности за имя Христово. Подозрения кончились, уступив место братской любви, и Павел с тех пор начал сообщаться с Апостолами на равных (см.: Деян. 9, 28).

Пребывание его в Иерусалиме сопряжено было с великой опасностью: три года отсутствия не могли привести к забвению его измены (так, без сомнения, называли иудеи обращение Павла ко Христу) пред Великим синедрионом — причина, весьма достаточная для того, чтобы удержаться от проповедования Евангелия в Иерусалиме. Но Павел не знал страха в деле проповеди и бестрепетно возвещал вслух для всех и каждого, что распятый Назарянин, Которого он прежде гнал, есть истинный Мессия, Сын Божий! Иудеи иерусалимские в этом отношении были ничем не лучше дамасских: составился заговор на жизнь проповедника. Все верующие увидели опасность, один Павел не хотел замечать ее. Напрасно братия советовали и просили его удалиться — душа его занята была одной мыслью, что Иерусалим, бывший свидетелем его гонения на христиан, должен стать свидетелем и его ревности ко христианской религии (см.: Деян. 22, 17). Он готов был уже перед лицом синедриона омыть своей кровью позор соучастия в убийстве Стефана, но Промысл, который предопределил его к большим подвигам, не принял этой жертвы.

По обыкновению, Павел взошел во храм для молитвы. Кажется, наряду с прочим, молился он и о том, чтобы Промысл вразумил его, должен ли он остаться в Иерусалиме или, следуя совету братий, удалиться из него. Посреди молитвы пришел он в восторг: ему явился Иисус Христос и повелел оставить Иерусалим, потому что иудеи не примут его свидетельства о Нем. В избытке святой ревности Павел представлял, что иерусалимляне, соблазненные его прежней жестокостью к христианам, ни от кого с такой убедительностью не смогут услышать проповедь Евангелия, как от него, и что пример его может возвратить на путь правый тех, кто, подобно ему прежнему, имеет ревность без рассуждения. Но Господь объявил ему, что он предназначен быть Апостолом язычников, а не иудеев (см.: Деян. 22, 17-21). Павел повиновался и был препровожден верующими сначала в Кесарию, а потом в Тарс — место его рождения (см.: Деян. 9, 30). Было это в начале 44 года по Рождестве Христовом.

Между тем христиане, рассеявшиеся от гонения, бывшего после Стефана, пронесли слово Евангелия до Финикии, Кипра и Антиохии (см.: Деян. 11, 19). В последней проповедь евангельская возобладала над столь многими душами, что иерусалимские христиане, услышав о том, почли за нужное отправить туда Варнаву для укрепления новоначальных в вере. Господь благословил труды этого добродетельного мужа, но жатва была так богата, что требовала не одного, а многих делателей. Зная отличные дарования и ревность ко Господу Павла, а также провидя его предназначение быть учителем язычников, из которых большей частью состояла Церковь Антиохийская, Варнава отправился за ним в Киликию и, найдя его в Тарсе, привел с собой в Антиохию (см.: Деян. 11, 25).

Здесь Павел вместе с Варнавой целый год трудился над образованием Церкви. Успех был столь велик, что Церковь Антиохийская впоследствии сделалась, как известно, Матерью восточных Церквей. Святой Лука по этому поводу замечает, что ученики в Антиохии первыми стали называться христианами [2] (ср.: Деян. 11, 26). Поскольку же это произошло, как полагают, от частого употребления Христова имени, то можно догадаться, что оно было непрестанно запечатлено не только в сердце, но и на языке Павловых учеников. Так верно и постоянно исполнял он свое намерение не казаться знающим что-либо, кроме Иисуса Христа, и того — Распятого! Предсказание Пророка Агава о скором голоде, который должен был наступить особенно среди иерусалимских христиан, потерпевших от иудеев разграбление имуществ, расположило антиохийцев послать им братское пособие. По этому случаю Павел снова отправился в Иерусалим для доставки собранной милостыни. Если происшествия, описанные в 12 главе Деяний (убиение апостола Иакова Иродом,заключение и чудесное освобождение Петра, внезапная смерть Ирода, убийцы Иакова), случились, как следует думать, во время пребывания Павла в Иерусалиме, то оно продолжалось около года, и подробности его нам неизвестны.

Примечание

 1. Евангелист Лука повествует, что сами иудеи стерегли ворота (см.: Деян. 9, 24), а по словам Павла, их стерег дамасский правитель (см.: 2 Кор. 11, 32). Здесь или иудеям приписывается то, чего они добились своими просьбами, или некоторые из них присоединились к аравийской страже, чтобы указать ей Павла, для нее неизвестного, или градоначальник был поставлен, разумеется не языческий, а иудейский, ибо иудеи в некоторых городах имели своих управителей
2. Что не сами христиане назвали себя этим именем, видно из того, что они и после долго не употребляли его, довольствуясь прежними именами: учеников, верующих, назореев, и что сам Павел ни разу не употребил его в своих посланиях

Первое апостольское путешествие Павла

По возвращении из Иерусалима Павел недолго оставался в Антиохии. Уже наступило время, когда ему надлежало явить себя на великом поприще учителя язычников. Он и прежде благовествовал им Евангелие, но его голос сливался с голосами других проповедников; он назидал на основании, уже положенном другими его предшественниками, между тем как ревность к распространению истины побудила его проповедовать там, где еще не было известно имя Христово.

К столь великому подвигу Павел приуготовлен был новым, чрезвычайным откровением, о котором упоминается им во Втором послании к Коринфянам и которое, по наиболее вероятному хронологическому [1] соображению должно быть отнесено к этому времени. Сущность и образ этого откровения описаны самим Павлом в следующих словах: Знаю человека во Христе, который назад тому четырнадцать лет (в теле ли — не знаю, вне ли тела — не знаю: Бог знает) восхищен был до третьего неба. И знаю о таком человеке (только не знаю — в теле, или вне тела: Бог знает), что он был восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать (2 Кор. 12, 2-4), которых человек пересказать не может. Хотя Апостол говорит здесь о себе в третьем лице, не приходится сомневаться, что он изображает тут самого себя. К такому заключению приводит уже краткое вступление, которым начинается повествование об откровении: Не полезно хвалиться мне, ибо я приду к видениям и откровениям Господним (Там же, ст. 1). Того же вывода требуют и следующие за этим повествованием слова: И чтобы я не превозносился чрезвычайностью откровений, дано мне жало в плоть, ангел сатаны, удручать меня, чтобы я не превозносился (Там же, ст. 7), которые будут излишними, по крайней мере, совершенно неожиданными, если предшествующее повествование не подразумевает самого Апостола. Самая цель, ради которой упоминается об откровении, не позволяет относить эти его слова к кому-нибудь другому, кроме Павла, ибо он хотел доказать этим истину своего апостольского достоинства сомневавшимся в том лжеучителям. В этом отношении рассказ о чужом опыте ничего не сообщал бы нового в пользу Павла. Относительно же самого откровения представляют интерес следующие вопросы: что за состояние, в котором находился Павел? Куда он был восхищен и что слышал? Для чего дано такое откровение, которого человеку невозможно пересказать?

Состояние Павла в продолжение явленного ему откровения было таково, что он сам себе не мог дать в нем отчета. «В теле ли, — говорит он, — находился я тогда, было ли со мною тело, или вне тела, одна душа оставалась? Не знаю: Бог один знает». И прочие святые мужи, когда получали откровения, разрешались, более или менее, от уз телесной природы, возносясь в область своего духа, но для Павла в продолжение откровения эти узы будто вовсе не существовали. Он весь был в духе, а дух весь в Боге. Для всемогущества Божия, конечно, ничего не значило на время совершенно восхитить душу Павлову из тела, но трудно усмотреть необходимость в таковом беспримерном для самых благочестивых людей отлучении в живом человеке души от тела, как об этом пишет святитель Иоанн Златоуст в толковании на Второе послание апостола Павла к Коринфянам.

Мир духовный, куда был восхищен Павел, как не подлежащий пространству, существует везде и нигде, а потому требуется только, чтобы в духе человека раскрылась способность к сообщению с ним, и он, оставаясь в теле, без всякой перемены места, может быть на небе — в обществе Ангелов и блаженных душ. Раскрытие таковой способности по необходимости сопряжено с ослаблением обыкновенного союза души с телом, с некоторым бездействием низшей, чувственной природы, ибо тело тленное, как замечает премудрый Соломон, отягощает душу, и земное жилище обременяет ум (Прем. 9, 15-17) и не попускает ему возноситься в свойственную ему область духа.

Духовная область, в которой пребывал Апостол, называется третьим небом и раем. Позднейшие иудеи отмечают семь небес [2], но их третье небо низко для Павла. В Священном Писании, кроме воздушного и звездного неба, упоминается о небесах небес (ср.: Пс. 148, 4). Эти небеса, вероятно, и разумел Апостол под третьим небом. Название духовной области раем, хотя также не совсем определенное, характеризует, однако же, понятие третьего неба. Основываясь на значении этого слова, следует полагать, что Павел был восхищен в мир духовный, в блаженное жилище небожителей. Здесь-то и слышал он такие слова, которые невозможно пересказать. По-видимому, если можно было слышать, то можно и пересказать, но Павел слышал их, находясь в возвышенном, сверхъестественном состоянии духа. После того, как он нисшел с этой высоты в обыкновенное свое состояние, дух его снова заключился в темнице плоти, хотя осталось в душе некоторое представление о предметах небесных, но для выражения их уже не находилось слов на языке человеческом.

Таковое откровение, несмотря на то, что его невозможно было пересказать другим, возымело благотворное действие как по отношению к самому Апостолу, так и ко всем верующим. Оно показывало, как замечает святитель Иоанн Златоуст, что Павел ничем не ниже прочих Апостолов, и могло служить к утешению и ободрению Апостола на его многотрудном поприще. Подобным же образом из него могут почерпнуть для себя назидание и утешение и все верующие. В апостоле Павле, восхищенном в рай, мы имеем очевидного свидетеля будущего блаженства праведных.

Упомянув об откровении, данном Павлу, нельзя обойти молчанием и другого обстоятельства, о котором он упоминает непосредственно за этим откровением. И чтобы я не превозносился чрезвычайностью откровений, — говорит Павел, — дано мне жало в плоть, ангел сатаны, удручать меня, чтобы я не превозносился (2 Кор. 12, 7). Некоторые, вслед за святителем Иоанном Златоустом, считали, что здесь говорится о противниках, с которыми надлежало бороться Павлу, каким был, например, Александр медник, на которого он жаловался во Втором послании к Тимофею (см.: 2 Тим. 4, 14). В самом деле, ангелом зла или посланником сатаны, по употреблению этих слов в Ветхом Завете, мог быть назван какой-нибудь упорный противник истины, поощряемый сатаною. Но выражение: жало в плоть показывает, что источник страданий Апостола скрывался в его теле, в каком-либо недуге телесном, который мучил Апостола особенно тем, что препятствовал его ревности в деле проповеди. С этим мнением согласуется и древнейшее предание. Еще Тертулиан разумел под жалом плоти болезнь ушей, а блаженный Иероним — вообще болезнь головы. Посланницею сатаны названа эта болезнь не потому, что она якобы была непосредственным произведением духа злобы, ибо, говоря словами святителя Иоанна Златоуста, мог ли диавол иметь власть над телом Павла, когда сам подлежал его власти, как раб? Но болезнь эта могла быть так названа или по своей лютости, или по ее действиям, которые шли во вред христианству и, следовательно, в пользу царства тьмы.

Само путешествие Апостола для проповеди язычникам было предпринято вследствие откровения некоторым из предстоятелей Апостольской Церкви. Дух Святый повелел им, чтобы Савл и Варнава выделены были на дело, для которого Он их призвал (Деян. 13, 2), то есть на проповедь язычникам. Вместо всех напутственных приготовлений они, совершив пост и молитву, возложили руки на избранных и отпустили их в путь. Вместе с ними отправился и Иоанн, прозванный Марком, сродник Варнавин, но время вскоре покажет, что он был еще неспособен разделять с Павлом труды апостольства.

Кто, глядя на этих бедных, бесславных путников, мог подумать, что они вскоре ниспровергнут всех идолов, пред коими, после некоторых неудачных опытов противоборства, с благоговением преклонилась витийственная мудрость философов Греции и Рима, что они среди развращеннейших городов Азии и Европы, где нечестие было уполномочено законом, где был самый престол сатаны, из их же развращенных граждан образуют в течение нескольких лет совершеннейшие общества людей, каковых самые Платоны могли только желать, не имея надежды увидеть на самом деле? Но где творится дело Божие, там все становится возможным. Бог положил буйством проповеди спасти мир, и проповедь Павла должна была произвести чудеса.

Будучи посланы Духом Святым, путешественники не имели и другого руководителя в пути, кроме Него. Сначала прибыли они в Селевкию, приморский город, лежащий против острова Кипра. Оттуда отплыли в Кипр — отечество Варнавы (ср.: Деян. 13, 4; 4, 36). Это последнее обстоятельство и, может быть, слух, что на Кипре находились уже некоторые из христиан, были причиною того, что этот многолюдный остров первый удостоился услышать благовестие. Огласив саламинские [3] синагоги именем Иисуса Христа, проповедники прошли потом весь остров до города Пафа, славившегося своим служением Венере [4]. Здесь чудодейственная сила Божия открылась (насколько известно) в первый раз в Павле. Тамошний проконсул Сергий Павел, которого автор Деяний называет мужем разумным, пожелал услышать слово Божие. Однако некий иудеянин, именем Вариисус, который выдавал себя за волшебника и пользовался доверием проконсула, всемерно старался отвратить его от веры. Но Павел, исполнившись Святаго Духа, устремил на него взор и сказал: О, исполненный всякого коварства и всякого злодейства, сын диавола, враг всякой правды! перестанешь ли ты совращать с прямых путей Господних? И ныне вот, рука Господня на тебя: ты будешь слеп и не увидишь солнца до времени (Деян. 13, 7-12). И волхв тотчас ослеп, а изумленный этим чудом проконсул немедленно принял крещение.

С этих пор евангелист Лука в своем повествовании о путешествиях Апостола постоянно называет его Павлом, между тем как до проповеди слова Божия на Кипре всегда именовал его Савлом. Такая смена имен позволяет думать о том, что Апостол примерно в это временя и переменил прежнее свое имя на новое. Блаженный Иероним решительно полагал, что Савл назвал себя Павлом по случаю обращения в христианство проконсула Павла, чтобы в новом имени своем иметь как бы некоторый знак столь славной победы над знаменитым римлянином подобно тому, как римские военачальники получали прозвища от названий городов и областей, ими покоренных. Но подобный знак, очевидно, несовместим со смирением Апостола, который весь успех своей проповеди всегда приписывал не себе, а Божией благодати. Поэтому многие Отцы Церкви (святители Иоанн Златоуст, Амвросий Медиоланский и другие) держались мнения, что Апостол переменил свое имя еще при крещении. В подтверждение этого указывают на обыкновение иудеев обозначать важные события в своей жизни переменой имени. Но если это так, то почему святой Лука начал употреблять имя Павла не ранее, как по обращении проконсула? Нельзя не признать, что эти два события (обращение проконсула и перемена имени) находятся в связи. Итак, в чем состоит эта связь?

Вероятно, проконсул из любви и уважения к Павлу предложил ему свое имя, как то делали и другие знаменитые римляне с людьми, ими любимыми и уважаемыми, а Павел не отрекся от восприятия этого имени, которое по своему значению совершенно соответствовало его смирению, поскольку он называл себя меньшим из апостолов. Впрочем, обращение проконсула могло оказать влияние на употребление имени Павла и в том случае, если Савл воспринял его еще при крещении. До сих пор оно, как еще малоизвестное, оставалось без употребления. Но с этого времени Апостол из уважения к вере проконсула и, может быть, по его просьбе начал постоянно применять его к себе, а прежнее имя Савл таким образом вышло из употребления. Невероятнее всего мнение тех, кто предполагает, что Апостол переменил имя для того, чтобы не узнавали в нем прежнего гонителя христиан. С таким намерением он не избрал бы себе имени Павла, которое по сходству звучания невольно приводило на память Савла. Равным образом неосновательно мнение и тех, кто говорит, что Апостол еще при обрезании получил два имени. Действительно, иудеи давали иногда при совершении этого своего обряда два имени, но всегда избирали такие, которые были несходны по звуку.

Из Пафа проповедники отплыли на твердую землю, в Малую Азию. Здесь Марк, отделившись от них, возвратился в Иерусалим вопреки желанию Павла и Варнавы (см.: Деян. 13, 13; 15, 38). Последние чрез Пергию Памфилийскую достигли Антиохии Писидийской [5]. В день субботний Апостол со своими спутниками явился в тамошнюю синагогу. После обычного чтения из закона и Пророков начальники ее предложили посетителям сказать что-нибудь в назидание и утешение народу. Нельзя было ожидать лучшего случая для проповеди. Обширная нива представлялась сама собою и Павел начал щедрою рукою бросать семена благовестия. Напомнив о благодеяниях, которыми Бог ущедрил народ еврейский (как Он извел его из Египта, питал чудесным образом в пустыне, даровал им судей для управления и защиты, наконец, избрал на царство прежде Саула, а потом Давида, мужа по сердцу Своему) Павел утверждал, что обетование, данное Давиду об имеющем произойти из его потомства Мессии, сбылось на Иисусе, Который перед появлением Своим народу был возвещен Иоанном Крестителем, но, не узнанный первосвященниками, был осужден на смерть и распят сообразно предсказаниям о Нем Пророков. Впрочем, Бог воскресил Его из мертвых, и Он явился по Воскресении Своем многим из учеников, что также предвозвещено было Пророками и самим Давидом. Во имя Сего-то Воскресшего Мессии возвещается верующим в Него отпущение грехов и оправдание, которого не мог доставить им Моисеевый закон. А потому иудеям должно быть осторожными, чтобы, по примеру первосвященников отвергнув Иисуса Христа, не подвергнуться ужасной казни, которою Бог накажет презрителей Сына Своего (ср.: Деян. 13, 41).

Речь эта произвела сильное впечатление на слушателей. Многие из иудеев и прозелитов (язычников, обратившихся к иудейской религии) последовали за Апостолом, чтобы получить от него обстоятельнейшее наставление в вере. В следующую субботу почти весь город собрался слушать Слово Божие (Деян. 13, 44). Но столь счастливому началу не соответствовал достойный завершения этого дела конец. Иудейские раввины не могли равнодушно взирать на то, что бедные пришельцы вызывали к себе уважение всего города; может быть, соблазняла их и свобода, с которою Апостолы, вопреки обыкновению иудеев, обращались с язычниками. Исполнившись зависти и злобы, они вместо того, чтобы своим примером располагать других в пользу нового учения, стали противоречить проповедникам и злословить их. Вам, — отвечал им Павел со дерзновением, — первым надлежало быть проповедану слову Божию, но как вы отвергаете его и сами себя делаете недостойными вечной жизни, то вот мы теперь обращаемся к язычникам. Ибо так заповедал нам Господь (Деян. 13, 46-47). Слова эти тем более расположили в пользу Евангелия язычников, которые никогда не замечали подобного беспристрастия в иудейских раввинах, ибо последние всегда подчеркивали великое различие между иудеем и эллином. Но не менее возрастала при этом и ненависть иудеев к ним. Не имея возможности действовать против Апостолов собственными силами, они возбудили против них некоторых женщин, славившихся набожностью и знаменитостью рода (любимое орудие фанатизма). Влияние последних на городских правителей привело к тому, что Павел и его спутники, отрясши прах от ног своих, оставили Антиохию (ср.: Деян. 13, 44-52).

Подобные плоды принесла и проповедь Павла в Иконии. Великое число язычников и иудеев признало над собою победу Евангелия, но некоторые из последних были столь упорны, что отвращали от веры и других. Постоянство Апостолов, которые, несмотря на опасность, продолжали трудиться над обращением заблудших, дало время созреть злобе врагов их. Дошло до открытого возмущения: весь город разделился на две части, из которых одна почитала Павла и Варнаву за посланников Божиих, а другая обвиняла их как врагов отечественной религии. Уже неистовая толпа народа, предводимая своими слепыми вождями, текла для умерщвления свидетелей истины, но они, будучи заблаговременно предупреждены об угрожающей им опасности, удалились в Ликаонские города Листру и Дервию (см.: Деян. 14, 1-7).

Здесь чудотворная сила Павлова произвела самое необыкновенное действие на сердца жителей города. Доказательством этому служит следующий случай. В Листре среди слушателей Павла находился некий нищий, который не владел ногами от самого рождения. Сила слова, а может быть, и слух о необыкновенных деяниях новых проповедников настолько расположили его к христианству, что он в духе живой веры ожидал от них себе исцеления. Павел, взглянув на него и прочитав это на его лице, именем Иисуса Христа велел ему встать на ноги и ходить. Хромой вскочил, как будто никогда и не был увечным. Явленное чудо должно было уверить всякого в непосредственном содействии Божием тому человеку, который произвел его, но в глазах ликаонцев-идолопоклонников оно показалось признаком непосредственного присутствия самих богов. Боги, — говорили они, — в образе человеческом сошли к нам (Деян. 14, 11). Варнава, как старший летами, почтен был за Зевса, а Павел, отличавшийся даром слова, за Ермия (Гермеса) [6]. Весть о явлении богов немедленно распространилась по всему городу. Жрец идола Зевса поспешил приготовить жертву и вывел за город (где было произведено чудо) волов, увенчанных венками, чтобы вместе с народом совершить жертвоприношение.

Чудотворцы не менее ликаонцев изумились, когда узнали, что им приготовляется божеская почесть. Разодрав свои одежды, они бросились в середину народа (который, вероятно, несколько удалился от них из благоговения), восклицая: Братия, что вы делаете? Мы не боги, а люди, вам подобные. Мы проповедуем, чтобы вы оставили ложных богов, вами почитаемых, и обратились к единому истинному Богу, Который есть Творец неба и земли. Он попустил язычникам ходить до времени своими путями, следовать своему нечистому образу мыслей о Боге, впрочем, никогда не оставляя их без свидетельства о Своем бытии. Блага, которыми вы наслаждаетесь, дожди, падающие с неба, благорастворение воздуха, плодоношение полей и виноградников ваших — все есть дар Его Отеческой десницы (ср.: Деян. 14, 15-17). Эти разительные слова едва убедили суеверный народ оставить свое безумное намерение и не приносить им жертвы.

Столь неимоверное уважение ликаонцев к Павлу и Варнаве позволяло ожидать, что весь их город обратится ко Христу. Так, конечно, и было бы, но иудеи превратно истолковали их слова, обвинив во лжи. Воспрепятствовав успехам проповеди Евангелия в Антиохии и Иконии, они не могли равнодушно слышать об успехах Апостолов в Ликаонских городах. Придя в Листру, иудеи своей клеветой до того довели неразумный народ, что он побил камнями того самого человека, который недавно был почитаем ими за Гермеса. Изнемогший под ударами камней, Павел упал на землю и, почитаемый за мертвого, был вытащен за город как злодей, недостойный погребения. Какое торжество для его злобных врагов! Но истина бессмертна. Те из листрян, которые остались верными Христу, собрались вокруг своего полумертвого учителя. Подкрепляемый благодатью и чистой совестью, он, собравшись с силами, встал и в сопровождении своих почитателей возвратился в город. Поскольку нельзя было ожидать успеха проповеди у ожесточенного народа, то Павел удалился из Листры в Дервию. Злоключение, которое им довелось претерпеть в первой, вознаграждено было духовным утешением в последней: здесь многие со всем усердием присоединились к числу учеников Господа (см.: Деян. 14).

Нельзя при этом не заметить, что в ряду противников христианской религии почти всегда первыми и упорнейшими были иудеи — замечание, подтвержаемое не только историей апостольского служения Павлова, но и всей историей христианства первых веков. Закоренелый предрассудок, гласящий, что они одни вследствие завета Божия с Авраамом имеют право на благодеяния Божии, ниспосланные в лице Мессии, ложное мнение, сводящееся к тому, что исполнения обрядового закона достаточно для оправдания себя пред судом Божиим, и другие заблуждения, питаемые гордостью и корыстолюбием, преграждали путь к сердцам иудеев благотворному учению о вере во Иисуса Христа. Им нужна была не такая религия, которая уравнивала бы их с язычниками, ими презираемыми, а такая, которая еще более возвышала бы их мнимые права и преимущества.

Не таково было состояние язычников. Им нечем было хвалиться во плоти, они не считали своими предками Авраамов и Давидов, были чужды заветов обетования, не имели надежды и были безбожники в мире (Еф. 2, 12). Приверженность к бездушным идолам, ослабляемая философией и здравым смыслом, уже давно погасла во многих из них. Нужда в новой лучшей религии давно пробудилась и сделалась почти всеобщей потребностью того времени. Потому-то многие из язычников уже тайно или явно держались иудейства, которое при всех несовершенствах своих привлекало сердца служением единому Богу. Но иудеи, позволяя язычникам участвовать в своих благочестивых собраниях и разделять с ними надежду жизни вечной, не переставали, однако же, выставлять перед ними свои преимущества, не стыдились твердить, что язычник не иначе может войти в рай, как под ризою иудея. Итак, могли ли язычники равнодушно внимать провозвестникам Евангелия, которые отверзали для них врата Царствия Небесного, затворяемые раввинами? Могли ли они не прославлять благость Божию (см.: Деян. 13, 48), которая простерла и на них отеческий взор свой, даруя им религию, которую давно искало их сердце? Естественно, что они охотнее иудеев преклонялись под легкое иго Евангелия и постояннее носили его.

На обратном пути в Антиохию Павел снова посетил своих учеников в Листре, Иконии и Антиохии Писидийской. В его отсутствие они должны были претерпеть много зла как от иудеев, так и от язычников, оставшихся во тьме идолопоклонства, а потому присутствие его было для них присутствием Ангела-утешителя. Земные утешения не могли иметь места в этом случае: вера питается не землею, а небом. Павел старался открыть для них неисчерпаемый источник утешения в самом существе принятой ими религии, вразумляя их, что Царствие Божие, внутреннее соединение с Богом в духе, не иначе может быть достигаемо, как путем скорбей и искушений. Для устроения внешнего порядка между новообращенными, распространения истинной веры и благодеяния он рукоположил к каждой Церкви пресвитеров и, препоручив их Господу, отправился со спутниками в дальнейший путь. Пройдя через Пергию, в которой они проповедовали слово Божие, путешественники достигли Атталии, из которой отплыли обратно в Антиохию. По их прибытии немедленно собрались верующие: каждый желал услышать об успехах проповеди. Повествование Павла исполнило сердца всех радостью и благодарением Промыслу, который отверз дверь веры для язычников.

В апостольских Деяниях не сказано, как долго продолжалось первое путешествие Павлово по обращению язычников. Надобно полагать, что оно длилось около двух лет. Нужно было время и на путешествие, и на проповедь, и на устроение новосозидаемых Церквей. Так, о пребывании Павла в Иконии сказано, что оно продолжалось довольно долго (см.: Деян. 14, 3), притом что Апостолы проповедовали еще и в некоторых других городах, о которых не упоминает святой Лука (см.: Деян. 14, 6).

Пробыв довольно долго в Антиохии, Павел должен был в третий раз идти в Иерусалим. Поводом к этому путешествию было нестроение, происшедшее в Антиохийской Церкви, виновниками которого были иудействующие христиане. Придя из Иерусалима, они, возроптав, начали внушать братиям, что без соблюдения обрядового закона, особенно без обрезания, невозможно получить спасение. Павел с Варнавою ревностно восстали против этого заблуждения, столь несовместимого с христианскою свободой. Уважение, которым они пользовались за свои апостольские труды, придавало значимость их мнению, но при необходимости выходцы из Палестины могли сослаться также в качестве примера и на старейших Апостолов, обычаи Иерусалимской Церкви и тому подобное. Споры, происшедшие по этому случаю, окончились ничем, и юная годами Церковь Антиохийская, не имея возможности самостоятельно разрешить возникшие недоумения, решилась прибегнуть к совету своей Матери — Церкви Иерусалимской, положив Павлу и Варнаве отправиться по этому делу к Апостолам и пресвитерам в Иерусалим. Для отвращения подозрений в пристрастии, они взяли с собою некоторых из братий, вероятно, таких, которые придерживались противного мнения.

Проходя Финикию и Самарию, путешественники утешали и радовали тамошних христиан повествованием об успехах своей проповеди и обращении язычников (см.: Деян. 15, 3). С таким же удовольствием слушали их рассказы об этом и в Иерусалиме. Торжество веры христианской было тогда торжеством каждого христианина. Между тогдашними учениками и последователями Церкви Христовой совсем не было еще того преступного равнодушия к успехам своей религии, которое наконец сделалось едва ли не всеобщим, спустя восемнадцать столетий.

Для разрешения спорного вопроса, предложенного Павлом, собралась вся Иерусалимская Церковь. Но не было согласия и здесь, так же как и в Антиохии. Уверовавшие в христианство фарисеи упорно требовали, чтобы обращающиеся язычники были подвергаемы обрезанию. Ожидали мнения председателей собора — Апостолов. Петр, вразумленный в тайну спасения язычников посетившим его откровением, первый предложил, что не следует возлагать на язычников того ига (обрядового закона), которого не могли понести сами иудеи. После этого начал говорить Павел. Вместо рассуждений и доказательств, он рассказал собранию историю своего апостольского путешествия, из которой самым очевидным образом открывалось, что Дух Святый в излиянии даров Своих на учеников Павловых не полагал никакого различия между обрезанными и необрезанными и что, следовательно, обрезание не составляет необходимой принадлежности Нового Завета. Наконец, речь Иакова, который сказанное Петром и Павлом подкрепил пророчествами из Ветхого Завета, утвердила торжество истины над предрассудком. Во имя Святаго Духа было положено даровать обращающимся язычникам свободу от обрядового закона с некоторыми необходимыми ограничениями, состоящими в том, чтобы язычники возерживались от оскверненного идолами, от блуда, удавленины и крови, и чтобы не делали другим того, чего не хотят себе (ср.: Деян. 15, 20). Павлу и Варнаве вручен был ответ, долженствовавший успокоить Антиохийскую Церковь.

Но были еще и другие обстоятельства Павлового служения, которые доставляли ему беспокойство. Необыкновенные успехи, которыми Провидение благословляло его проповеднические труды, дар чудес, сообщенный ему в избытке, служили для него порукою, что он верно исполняет высокое звание Апостола, не повреждая слова Божия, как многие, но проповедуя искренно (ср.: 2 Кор. 2, 17). Но Павел всегда помнил, что он, как и другие Апостолы, носит сокровище благодати в глиняных сосудах(2 Кор. 4, 7), что дар апостольства, подобно другим духовным дарам, требует от обладающего им строгого надзора за своими поступками, непрестанной поверки должного его употребления, а потому желал испытать чистоту своего учения, проповедуемого им язычникам, заручившись мнением о том прочих Апостолов, чтобы, как он сам говорит, убедиться, не напрасно ли он подвизался и подвизается в деле проповеди (см.: Гал. 2, 2). Враги Павловы, то есть враги Креста Христова, как увидим, всюду будут разглашать, что он учит не тому, о чем проповедуют другие многие. Чтобы заградить им уста, надо было заполучить одобрительное свидетельство о своем учении от прочих Апостолов. И Павел, который почитал закономстараться о добром не только пред Господом, но и пред людьми (2 Кор. 8, 21) и представлять себя на суде совести всякого человека (ср.: 2 Кор. 4, 2), наедине предложил Петру, Иакову и Иоанну благовествование, проповедуемое им язычникам. Они не нашли в нем ни излишества, ни недостатка и единодушно признали в Павле великое достоинство его как учителя языков, прося об одном: чтобы он располагал обращающихся язычников к оказанию помощи палестинским христианам, которые претерпевали крайнюю бедность, что Павел, говоря его словами, и старался… исполнять в точности(Гал. 2, 10).

По возвращении из Иерусалима Павел продолжал трудиться над устроением Антиохийской Церкви, утверждая в вере и благочестии ее первохристиан (см.: Деян. 15, 35). К этому времени относится и обличение им Петра, о котором упоминается во второй главе Послания к Галатам. Петр, по прибытии своем в Антиохию, сначала, подобно Павлу, свободно общался с уверовавшими язычниками и разделял с ними их трапезу, но когда пришли от Иакова некоторые из иерусалимских иудеев, то он, не желая обнаружить пред ними свободы христианской, начал устраняться от трапезы с обращенными язычниками. Пример его так сильно подействовал на других, что этим лицемерством (так назван Павлом поступок Петра) был увлечен даже Варнава, ревностный дотоле защитник свободы христианской. Предостерегая от соблазна некоторых иудеев, Петр тем самым уже соблазнял всех язычников, тогда как последние имели большее право на то, чтобы не быть соблазняемыми, ибо они водились истиною, а иудеи предрассудком. Павел видел эту опасность уклонения от Евангельской истины и пред лицом всех сказал Петру: Если ты, будучи Иудеем, живешь поязычески (не наблюдая различия яств, предписываемого законом Моисеевым), а не по-иудейски, то для чего язычников принуждаешь жить по-иудейски (Гал. 2, 14).Павел не упоминает, какое действие произвело в Петре его обличение. Без сомнения, последний увидел и исправил свою ошибку.

Примечание

1. Второе послание к Коринфянам написано Павлом, как достоверно полагают историки, в 58 году по Рождестве Христовом. Поскольку же откровение, о котором здесь говорится, последовало, по словам самого Павла, четырнадцать лет тому назад, то оно приходится на конец 44 или на начало 45 года по Рождестве Христовом — на то самое время, когда, видимо, и было положено начало апостольским путешествиям Павла.
2. 1) завеса, 2) протяжение или твердь, 3) облака, 4) обиталище, 5) обитание, 6) постоянное жилище, 7) аработ.
3. Город Саламин лежит на восточной стороне Кипра, а Паф — на западной
4. Поэтому она и называлась Венера Пафская, царица Пафская
5. Она лежала во Фригии и названа была так в отличие от Антиохии Сирской.
6. Почему ликаонцы почли Апостолов за Зевса и Гермеса, а не за других каких-либо богов? Во-первых, древние язычники верили, что боги посещают иногда города, им посвященные, а в Листрах был храм Зевса (см.: Деян. 14, 13). Вероятно также, что и Гермес, как бог торговли особенно уважаемый всеми жителями Малой Азии, имел храм в этом городе. Во-вторых, из мифологии известно, что Гермес имел обыкновение сопровождать Зевса во время его нисшествия на землю

Второе апостольское путешествие Павла

К тому времени Антиохийская Церковь уже была богата наставниками и притом вполне довольно утверждена на краеугольном камне — Иисусе Христе. Труды Павла перестали быть для нее необходимыми. Между тем сердце его стремилось видеть чад своих по вере и породить новых от нетленного семени слова Божия. Руководствуясь этими чувствами, он предложил Варнаве предпринять второе апостольское путешествие. Этот верный соучастник намерений и трудов Павловых со всем усердием готовился сопутствовать ему, но выбор себе сотрудников заставил их разлучиться. Варнаве хотелось иметь спутником Иоанна, называемого Марком, своего сродника. Павел почитал недостойным такой чести человека, который в предшествующем путешествии оставил их без всякой достаточной на то причины. Следовало опасаться, что он, устрашенный опасностями и трудами, снова оставит их, что послужило бы соблазном для новоначальных христиан. Поэтому Павел хотел взять в сотрудники Силу, пришедшего с ним из Иерусалима, в способностях и ревности которого он имел уже возможность увериться из его проповедания слова Божия к антиохийцам. Варнава не соглашался. Павел еще менее способен был истины ради уступить ему в этом, отчего и произошло огорчение [1].

Апостол, взяв с собою Силу, отправился в путь без Варнавы, который вместе с Марком поплыл на Кипр (см.: Деян. 15, 35-41). Разногласие это не погасило в душе Апостола христианской любви к Варнаве и самому Марку. В посланиях, написанных Павлом после этого, он всегда с похвалою упоминает о первом (см.: Гал. 2, 9; 1 Кор. 9, 6), не забывает и последнего, свидетельствуя, что Марк в сотрудничестве для Царствия Божия был ему отрадою (ср.: Кол. 4, 10). Таково свойство чистой ревности по истине! Она всегда предпочитает дело Божие связям и расчетам человеческим; смело говорит истину вопреки тому, кого любит; готова, если не может разуверить, удалиться от него, но никогда не изменяет главному закону любви; с радостью слышит об успехах того, от кого удалилась; находит в нем похвальным все то, что действительно заслуживает похвалы, и вновь охотно соединяется с ним, коль скоро исчезает причина разделения. Такая миролюбивая ревность есть плод зрелой мудрости и бескорыстного служения Иисусу Христу.

Пройдя Сирию и Киликию и уверившись в твердости тамошних христиан, Павел достиг Дервии и Листры. В последнем городе он нашел себе юного, но неутомимого сотрудника, который впоследствии сделался достойным того, чтобы о нем сказано было Филиппийцам: Я не имею никого равно усердного, кто бы столь искренно заботился о вас (Флп. 2, 20). То был Тимофей, иудей по матери, по отцу язычник. Еще до пришествия Апостола он уже знал Христа и своим поведением (вероятно, и проповедью) снискал себе всеобщее одобрение не только в Листре, но и в Иконии. Павел, который сам обладал даром проникать в души и сердца, тотчас заметил редкие способности юного Тимофея и сделал его своим спутником. Поскольку же надлежало опасаться, что Тимофей, как необрезанный [2], будет соблазном для христиан из иудеев, которым известно было его происхождение от язычника, то Апостол совершил над ним обряд обрезания. Павел, еще будучи в Иерусалиме, не согласился тогда обрезать Тита (см.: Гал. 2, 3), потому что тот и по отцу, и по матери был язычник, а потому обрезание его было бы соблазнительным для других нарушением христианской свободы. Тимофей же, происходя от матери иудеянки, мог быть обрезан без нарушения этой свободы, потому что в то время почти все верили, что обрезание нужно для иудея и в христианстве. Учитель язычников и здесь, как и в других случаях, смотрел на обрезание как на вещь безразличную и поступил сообразно своему мнению об употреблении таковых вещей — употреблять их так, чтобы от них получать как можно более пользы. «Павел, — говорит святитель Иоанн Златоуст в толковании на Деяния апостольские, — обрезал Тимофея, чтобы упразднить обрезание, ибо обрезанный будет проповедовать учение Апостола о том, что не нужно обрезание». Таковой поступок, по замечанию того же Отца Церкви, обнаруживает, что Павел был совершенно свободен от предрассудков, что он, при всей ревности по свободе христианской, не относился, однако же, с предубеждением к обрезанию, знал его цену и умел извлекать из него пользу.

В сопровождении Тимофея, Павел посещал прежние города, извещая учеников об определении Иерусалимской Церкви касательно свободы обращающихся в христианство язычников от обрядового закона. Извещение это было тем нужнее, что из Палестины же готовились выйти безрассудные ревнители сени законной, чтобы воспрепятствовать трудам и успехам Апостола. Павел скоро, не задерживаясь надолго, проходил те места, в которых ранее проповедовал Евангелие, конечно, потому, что посеянные им семена жизни сами собою давали вожделенные плоды. Впрочем, и краткое посещение селений прежним учителем сопровождалось ежедневно видимым увеличением числа верующих и утверждением в вере слабых (ср.: Деян. 16, 4-6). В это время была основана Павлом Галатская Церковь, которая сначала принесла своему основателю весьма много духовной радости, а потом еще более сердечной печали. Несмотря на видимую бедность Павла и на гонения, которым он всюду подвергался, галаты приняли его со всем уважением, приличествующим посланнику Божию, и слушали его как Ангела Божия, как Самого Иисуса Христа. Любовь к его учению и преданность ему вскоре возросли в их сердцах до того, что они, если бы возможно было, исторгли бы свои очи, дабы отдать ему (ср.: Гал. 4, 15). Столь благословенное сеяние, без сомнения, принесло бы богатейшую жатву, если бы плевелы иудейства, посеянные руками выходцев из Палестины, не прозябли бы на этой удобренной благодатью ниве, как увидим впоследствии (см.: Гал. 2, 4-5).

Из Галатии Апостол хотел отправиться на проповедь слова Божия в Азию [3], но был удержан Духом Святым. Подобным образом провидение остановило его, когда он из Мисии намеревался перейти в Вифинию [4]. Очевиднейшее доказательство того, как все великое дело распространения христианской религии зависело от невидимого управления Духа Божия! Один только этот Водитель, испытующий сердца и утробы, мог безошибочно видеть, где труды проповедников Евангелия не останутся без плода. Азия и Вифиния, конечно, еще не были способны к тому, чтобы для них воссиял свет славного благовествования о Христе.

Так вместо Вифинии Павел оказался в Троаде, городе, лежавшем недалеко от древней Трои, на восточном берегу Эгейского моря. Здесь в ночном видении предстал ему некий муж [5], моля его придти к ним в Македонию для подания духовной помощи, из чего Апостол заключил, что сам Промысл призывает его благовествовать там. Немедля проповедники отплыли в Самофракию, на другой день прибыли в Неаполь, один из приморских городов Македонии, и, не останавливаясь в нем, поспешили в Филиппы [6]. Здешние иудеи имели за городом у реки молитвенный дом. Придя туда в субботний день, Апостол вступил в разговор с женщинами, собравшимися на молитву. Слова его падали на добрую почву; особенно тронута была ими одна богатая и набожная женщина из Фиатира, торговавшая багряницей, по имени Лидия. Окрестившись со всеми своими домашними, она убедила проповедников избрать дом ее своим жилищем.

После этой утешительной встречи поджидала Апостола новая, и весьма неприятная. В городе том одна служанка была одержима духом прорицания, которая через предсказывание будущего, доставляла большой доход своим господам. Принуждаемая духом злобы или собственной совестью, эта несчастная сопровождала Павла всякий раз, когда он шел на молитву, и громко кричала: Эти люди рабы Бога Всевышнего, которые возвещают нам путь спасения (ср.: Деян. 16, 17). Павел, который подобно великому своему Учителю, Иисусу Христу, не хотел, чтобы божественность Его учения получала свидетельство из таких уст, которые разверзались бы для пророчества по любостяжанию, именем Господа повелел нечистому духу выйти из нее. Прорицавшие уста служанки умолкли, вместе с этим господа ее поняли, что рушатся и их корыстолюбивые надежды на получение дохода. Нечистый дух, вышедший из первой, как бы перешел в последних. Они напали на Павла и его спутников и повлекли их на судилище. Если не совесть, то благоприличие не позволяло открыть им истинную причину своего негодования на добродетельных и миролюбивых странников, и корыстолюбие, по обыкновению, прикрылось личиной любви к отечеству и религии. Говорили: Эти люди, иудеи, возмущают наш город, проповедуя богослужение, которого нам, римлянам, принимать и исполнять не следует (ср.: Деян. 16, 20-21). Обвинение подействовало. Мятежный народ толпою бросился на оболганных проповедников Евангелия. Сами судьи, забыв свое достоинство, осыпали их ударами. Изъязвленные, они были ввержены в темницу, начальнику стражи которой было приказано усугубить за ними надзор. Для большей безопасности ноги узников были забиты в колоду.

Но для слова Божия нет уз (2 Тим. 2, 9). В полночь, когда земные судьи совершенно не думали уже об узниках, Павел воззвал к Судии Небесному, но не для того, чтобы молить Его об отмщении, а чтобы в духе веры и святой преданности излить пред Ним чувства хвалы и благодарности. Оглушаемая ропотом и воплями отчаяния темница, может быть, в первый раз огласилась звуками чистой равноангельской молитвы — зрелище умилительное для всякого, кто не закоснел в грехе, способное пробудить совесть самого упорного грешника! Узники слушали Апостолов безмолвно, со вниманием. Слышал и Тот, пред Кем не утаится ни одна слеза невинная, ни один вздох правды. Случившееся землетрясение вдруг с такою силой поколебало основания темницы, что все двери ее растворились сами собой. Между прочим произошло то, чего обыкновенное землетрясение никогда произвести не может — с заключенных спали все узы. За умилительным явлением непоколебимой преданности Промыслу Божию последовало явление сердечного сокрушения и душевного прозрения.

Отверстые двери темницы не позволяли сомневаться в том, что узники воспользуются этим случаем для своего спасения. Тем более надлежало опасаться за Павла и его спутников, отданных под особый надзор. Поэтому начальник темничной стражи извлек меч и хотел, умертвив себя, вслед за мнимыми беглецами бежать — из этого мира. Он не знал Бога Павлова, не знал, что на Апостолах были другие узы, которых не могло расторгнуть никакое потрясение не только земли, но и неба, что они были связаны Духом Святым (см.: Деян. 20, 22). Не делай себе никакого зла, — воскликнул Павел, — мы ибо все здесь. При этих словах гибельное смятение души — отчаяние, уступило место новому смятению чувств в душе римлянина. Он с трепетом вошел в темницу и, не видя более уз на заключенных, убедился, что никто из них не помышлял о бегстве. Можно ли было не повергнуться с благоговением пред такой торжествующей непорочностью? Римлянин пал к ногам Павла и Силы и молил разрешить собственные его узы, узы душевного ослепления, в которых держало его идолослужение. Такова сила влияния добра на человеческое сердце! В то время, как свод римских законов и угроза казней не могли исправить преступные сердца, одно молитвенное излияние сердечных чувств, сделанное узником, так сильно подействовало на находившихся в темнице преступников, что они явили пример повиновения законам, достойный времен Регула! Но узник этот был — Павел! Проникнутый страхом Божиим, начальник темничных стражей не думал более о страхе человеческом. Проповедники взяты были к нему в дом, их раны омыты, а ему преподано крещение.

Когда таким образом с усердием проявлена была к Павлу и его сотрудникам сердечная признательность новых чад его по вере, сама злоба врагов должна была преклониться пред их кротостью и невинностью. Градоправители, пораженные ужасом необыкновенного землетрясения, которое представлялось им наказанием за оказанную несправедливость и опрометчивость, беспристрастнее рассмотрев дело и, наконец, узнав о случившемся в темнице, прислали к начальнику темничной стражи приказание отпустить Апостолов. Тот с удовольствием поспешил его исполнить, но напрасно. Как, — возразил Павел, — нас, граждан римских, без суда всенародно били и бросили в темницу, а теперь тайно выпускают? Нет! Пусть придут судьи и освободят нас (ср.: Деян. 16, 37). В самом деле, наказать римского гражданина розгами и притом без суда (как был наказан Павел) значило оскорбить величие Рима и кесаря [7]. Наказанный таким образом мог подвергнуть судей своих строжайшей ответственности [8]. Но не этого хотел Павел. Он желал только одного — воспрепятствовать соблазну, который мог произойти, если бы Апостолы тайно удалились из Филипп: враги его не преминули бы разгласить, что проповедники Евангелия спаслись постыдным бегством, воспользовавшись землетрясением, разрушившим темницу. Поэтому, когда градоначальники явились [9] и, признав свою вину перед Павлом, смиренно молили его оставить город, он беспрекословно повиновался их желанию. Одно только могло еще удерживать проповедников в Филиппах — потребность утвердить в вере новообращенных, но чудо землетрясения, как справедливо замечает святитель Иоанн Златоуст, еще сильнее должно было располагать в пользу Евангелия филиппийцев по отшествии тех, для кого оно было произведено Промыслом, к тому же вместо проповедника с ними оставался обращенный начальник темничной стражи. Из того, что Апостолы не решились, вопреки просьбам градоначальников, остаться в городе, хотя имели на то полное право, видно, как тщательно избегали они всех случаев послужить поводом к народным беспокойствам.

Через Амфиполь и Аполлонию Павел пришел в Фессалонику, главный город второй области в Македонии. По обыкновению, проповедь его первоначально обращена была к своим единоплеменникам. В продолжение трех суббот (дни обыкновенных собраний в синагогах) он говорил с ними из Писаний, доказывая по пророческим книгам, что Мессии надлежало пострадать и воскреснуть и что проповедуемый им Иисус есть истинный Мессия. Множество иудеев, прозелитов и в том числе знатных женщин сделались его учениками. Павел обращался с ними, как мать обходится с младенцем (см.: 1 Фес. 2, 7), не скрывая, впрочем, от них и тех бедствий, каким они могут подвергнуться за искреннее исповедание Христа (см.: 1 Фес. 3, 4). В предостережение и утешение братии, он раскрыл пред ними учение о последних временах и последнем противнике христианства — антихристе, которое, как мы увидим, послужило для некоторых из них, по причине суемудрия людей, поводом к недоразумениям (см.: 2 Фес. 2, 2-12). Несмотря на то, что проповедь не оставляла Апостолу времени на другие дела, он не хотел получать пропитания от учеников своих и содержал себя собственными трудами, работая по ночам (см.: 1 Фес. 2, 9), а частью милостыней, которую присылали ему филиппийцы (см.: Флп. 4, 16). Фессалоникийцы чувствовали его апостольское бескорыстие и принимали слово его не как человеческое, но как слово Божие (ср.: 1 Фес. 2, 13).

Не было недостатка и в упорных врагах истины. Подговорив некоторых негодных людей, они вызвали в народе возмущение. Неистовая толпа с криком устремилась к дому Иасона, в котором остановился Павел со своими спутниками, и, не найдя их, повлекла Иасона на судилище. Эти всесветные возмутители, — кричали они, — пришли и сюда, а Иасон принял их, и все они поступают против повелений кесаря, почитая царем не его, а другого — Иисуса (ср.: Деян. 17, 6-7). Нельзя было клевете избрать обвинения более удачного. От него пострадал Божественный Основатель христианства, от него, преимущественно, как явствует из истории гонений на христиан, страдали и распространители вероучения. Градоначальники приведены были в великое смущение: надлежало ожидать самых печальных последствий. Но Иасон успокоил их, убедив, что нет ни малейшего повода к возмущению, и, может быть, дав обещание, что принятых им странников скоро не будет в городе.

В следующую ночь Павел и Сила, действительно, препровождены были в Верию — город, относящийся к третьей Македонской области. Здешние жители, как замечает святой Лука, были гораздо благомысленнее фессалоникийцев. Выслушав проповедь о Мессии, они поступили так, как надлежало поступить всякому здравомыслящему иудею: сличили услышанное с тем, что находится в книгах Ветхого Завета — черты возвещаемого Мессии — с чертами Обетованного. Следствием столь благоразумного испытания новой веры, по необходимости, было ее усердное принятие. Но фессалоникийские враги Павловы не дали продолжиться его духовному торжеству над сердцами благомыслящих вериан. Придя в Верию, они возмутили народ, и подвижники Евангелия снова должны были исполнить совет Спасителя: Когда же будут гнать вас в одном городе, бегите в другой (Мф. 10, 23). Оставив Тимофея и Силу с повелением скорее последовать за ним, Павел удалился в Афины (см.: Деян. 17, 1-15).

Появление его в Афинах — одно из занимательнейших зрелищ, представляемых Новым Заветом и, в особенности, историей Деяний апостольских. Здесь великому учителю языков представился случай явить все величие своего духа, всю мудрость, приличествующую посланнику Божию. Доселе он имел дело или с суеверными почитателями обрезания и субботы, или с язычниками, слепо кланяющимися бездушным истуканам. Ныне надлежало возвестить слово крестное и мудрым века сего, водрузить крест и там, где доселе видны были только портики философов. Афины были наводнены философами и — идолами! Мудрость греков еще имела здесь свою столицу, но дух Сократа, который почитал философию устроительницей благоденствия человеческого, давно исчез. Последователи выспренного Платона были жалкими мечтателями, ученики привлекательно мудрого Эпикура — низкими плотоугодниками; воспитанники суровой Стои — лицемерными самохвалами. Религия была для здешних философов частью гражданского законоположения, которое, несмотря на все свои нелепости, должно было оставаться неприкосновенным из уважения к народным предрассудкам. Они смеялись над богами внутри своих кабинетов, но с благоговением падали ниц пред ними на торжищах. Образованнейшая часть народа разделяла с философами внутреннее равнодушие к религии, менее просвещенная — погружена была в самое грубое суеверие. Впрочем, дух набожности, может быть, как следствие прежней здравой философии, продолжал быть характерным для афинян: их город был наполнен храмами и жертвенниками, и некоторые были посвящены неведомым богам [10].

Среди этого-то народа, который из прежней мудрости своей сохранил только одно ее свойство — любознательность, и то в превратном виде, Павел должен был возвестить имя распятого Богочеловека. Он хотел отложить начало своей проповеди до прибытия Тимофея и Силы, чтобы в соединении с ними еще слышнее был голос истины. Но сердце его раздиралось от жалости при виде множества истуканов, которыми просвещенные афиняне гордились как некоей драгоценностью. И Павел начал проповедовать один, сначала в синагоге — иудеям, потом на площади — всем жителям без разбора. В числе его слушателей были стоики и эпикурейцы, которые остались недовольны услышанным, ибо он проповедовал об Иисусе Христе и Его Воскресении. Ни те ни другие не верили Павлу [11]. Одни видели в нем пустослова, который хочет убедить людей в том, чему нельзя верить, другие почитали его за провозвестника новых, неслыханных богов. Однако же проповедь Павла никого не оставила равнодушным. Желая знать больше о новом учении, его привели в Ареопаг и попросили повторить услышанное [12]. Это стало поводом к произнесению им той речи, которая в полной мере показала, что Божественный Основатель христианства всегда верно исполнял обещание Свое подавать благовестителям Его учения, в случае нужды, уста и премудрость. Для проповеди слова Божия Павел избрал такой тон, какой должен принимать каждый защитник христианства, имеющий дело со строптивой философией. Он оставил на время все, что связано с историей христианской веры, начав с истин здравого смысла, почерпнутых из рассмотрения природы, человеческого общества и совести — тех высоких истин, которые составляют внутреннее основание христианства. Как, благовествуя иудеям, он находил опору для проповедуемого христианства в самой иудейской религии, так и здесь он открыл на мертвом древе язычества место, куда можно было привить живоносные ростки новой религии.

Афиняне! — воскликнул он, — по всему вижу я, что вы очень набожны, ибо я, обходя и обозревая ваши святыни, нашел и жертвенник, на котором написано: «неведомому Богу». Этого-то Бога, Которого вы, не зная, почитаете, я проповедую вам (ср.: Деян. 17, 22-23). Слова эти должны были привлечь к себе величайшее внимание афинян. Многозначительная надпись: неведомому Богу, вероятно, уже давно заставляла хотя бы некоторых из них погружаться в размышления. Даже если они и не были до сих пор внимательны к ней, то напоминание, сделанное Павлом, должно было непременно пробудить в душе их мысли, которые могли только заключаться в словах: Божество неведомое! Павел вызвался быть Его провозвестником. Можно ли было не обратить внимание на его слова? Впрочем, афиняне могли ожидать от него не более, как повести о каком-нибудь иноземном, для них неслыханном, но обыкновенном, подобном их истуканам, божестве. Следовало изобразить в кратких чертах величие того Бога, Которого он проповедовал, чтобы, приведя их к забвению идолов, возвести их ум и сердце на высоту истинного Боговедения.

Бог, — вещал Богодухновенный вития, — сотворивший мир и все, что в нем, будучи Господом неба и земли, не живет в рукотворенных храмах и не требует служения рук человеческих по какой-либо нужде, но Сам дает всему жизнь и дыхание и все (ср.: Деян. 17, 24-25).

Пред этой беспредельной идеей о Всемогущем Творце всяческих сами собой исчезали все неправильные понятия о божествах, заключаемых в капища, и истуканах.

Произведя, — продолжал Павел, — от одной крови всех человеков, Он расселил народы по всему лицу земли, назначив жительству каждого из них предопределенные времена и пределы их обитанию, дабы они искали Бога, не ощутят ли и не найдут ли Его, хотя Он и недалек от каждого из нас: ибо мы Им живем и движемся, и существуем, как и некоторые из ваших стихотворцев говорили «мы Его и род» (ср.: Деян. 17, 26-28).

Из этих рассуждений о намерении Творца по устроению мира и человеческого общества, как средств к распространению познания о Нем между разумными тварями, Апостол заключал об истинном почитании, которое приличествует всесовершенному Существу. Итак мы, будучи родом Божиим, — говорил он, — не должны думать, что Божество подобно золоту, или серебру, или камню, получившему образ от искусства и вымысла человеческого (Деян. 17, 29).

Озарив, таким образом, светом естественной религии безобразие идолов и бесславие их почитателей, Павел начинает приподнимать завесу, скрывающую величественное здание Богооткровенной религии, им возвещаемой.

Бог, попустив быть временам неведения, ныне всем человекам проповедует покаяние, ибо Он назначил день, в который будет праведно судить вселенную посредством предопределенного Им Мужа, о чем дал Он доказательство всем, воскресив Его из мертвых (ср.: Деян. 17, 31).

Услышав о воскресении мертвых, многие из мнимых мудрецов не хотели более слушать. Так самая утешительная истина здравого смысла была нестерпима для гордых безумцев, которые, не обращая внимание на то, чтобы иметь Бога в разуме, осуетились умствованиями своими, и преданы были похотям сердец их (ср.: Рим. 1, 21). Павел умолк. Впрочем, не все слова его пали на камень и в терны; некоторые из слушавших сокрыли их в сердце своем и уверовали во Иисуса Христа, в том числе и знаменитый Дионисий Ареопагит (см.: Деян. 17, 34).

Заботясь об умножении новых членов Церкви Христовой, Павел не оставлял попечения и о прежних чадах своих. Испытав тяжкое гонение от фессалоникийских иудеев, он не без основания думал, что юная Церковь Фессалоникийская находится под тяжким крестом. Поэтому Павел дважды собирался возвратиться в Фессалоники (см.: 1 Фес. 2, 18), но, удерживаемый непредвиденными препятствиями, отправил туда Тимофея, служителя Божия, для укрепления в вере тамошних христиан (см.: 1 Фес. 3, 1-2).

Павел, между тем, недолго оставался в Афинах. Склонность к новостям, в силу чего его слушали пытливые афиняне, должна была скоро наскучить им неизменяемыми истинами, которые возвещал проповедник Креста Христова, и он удалился в Коринф.

Здесь один иудеянин, по имени Акила, незадолго пред тем пришедший из Рима (вследствие Клавдиева указа об изгнании иудеев из столицы империи), принял его в свой дом. Поскольку Акила занимался тем же ремеслом, в котором искусен был и Павел, то последний разделял с ним его труды. Однако и главный долг, лежавший на нем, не оставался без исполнения. Каждую субботу синагога оглашалась именем Иисуса Христа. Безуспешность проповеди была некоторым образом вознаграждена утешительным известием, которое принесли с собою Тимофей и Сила, возвратившись из Фессалоники.

Тамошние христиане при всех гонениях со стороны иудеев и язычников оставались верными, но колебались умом, одолевались различными сомнениями касательно пришествия Иисуса Христа и весьма много скорбели об участи умерших. Мог ли Павел оставить без ободрения и утешения возлюбленных и верных чад своих? Он написал к ним Послание (первое по времени из Павловых посланий), исполненное отеческой любви и заботливости. Возблагодарив их за твердость в вере, он увещевал их не скорбеть об умерших подобно не имеющим упования, напоминая, что наступит непременно тот великий день, когда все мертвые восстанут из гробов для наслаждения Жизнью Вечной. Касательно же времени пришествия Христова Апостол обращал внимание вопрошающих его на одно обстоятельство, столь благотворное по своему влиянию на нравственность, — его внезапность, умолял вести себя во всем неукоризненно, как то надлежит святым, быть миролюбивыми и удаляться лености.

Некоторые недоразумения, происшедшие затем в уме фессалоникийцев, побудили Апостола отправить другое письмо к ним. Последние, частично не уразумев смысла апостольского учения о будущем пришествии Иисуса Христа, частично смущаемые некоторыми подложными письмами, написанными якобы Павлом (см.: 2 Фес. 2, 2), утвердились в мысли, что Иисус Христос должен придти вскоре. Некоторые из них, вероятно, вследствие сего оставили работу и занимались единственно праздными суждениями. Апостол во Втором своем послании к Фессалоникийцам, опровергнув сомнения касательно пришествия Христа и показав, что явлению Спасителя должно предшествовать еще явление антихриста и отступление от веры, снова заповедует им, подражая его, Павлову, примеру, удаляться праздности, не вдаваться в бесполезные мечты и вести жизнь трудолюбивую. Чтобы предостеречь их от подложных посланий, он указал им на признак, говорящий о подлинности его писем, который состоял в том, что Апостол имел обыкновение приписывать в конце Послания собственной рукой следующее приветствие: Благодать Господа нашего Иисуса Христа со всеми вами (2 Фес. 3, 18).

Поскольку коринфские иудеи продолжали противиться и злословить, то Павел, сказав им: Кровь ваша на главах ваших; я чист от нее, и отныне пойду к язычникам (ср.: Деян. 18, 6), перешел от Акилы в дом некоего язычника Иуста. Близость его нового жилища к синагоге (ибо дом Иустов был подле нее) показывала, что он в этом случае поступил сообразно своему мудрому правилу — мнимым пристрастием к язычникам возбуждать ревность в сродниках своих по плоти для их спасения. Такая заботливость его о своих единоплеменниках принесла долгожданные плоды: вскоре крестился сам начальник синагоги Крисп со всем своим домом. Из язычников также обратилось немалое число, но еще гораздо большее готовилось совершить это, о чем Павел был извещен откровением. Кажется, что угрожающая ему опасность вызвала было в нем намерение оставить Коринф. Поэтому Господь, явившись Апостолу, сказал: Не бойся, но говори и не умолкай, ибо Я с тобою, и никто не сделает тебе зла, потому что у Меня много людей в этом городе (Деян. 18, 9-10). Вследствие этого он проповедовал коринфянам еще в течение восемнадцати месяцев. Сими продолжительными трудами так была утверждена и благоустроена Коринфская Церковь, что Павел впоследствии называл ее печатью своего апостольства (см.: 1 Кор. 9, 2). Не менее деятельной была и злоба врагов Павловых. Улучив удобное время, они напали на него и привели к проконсулу. Обвинение было уже обычное для Павла. Этот человек,- говорили они,- распространяет в народе почитание, несогласное с законом (ср.: Деян. 18, 13). Обвиняемый хотел было говорить в свое оправдание, но проконсул, заметив, что дело идет об учении, именах и законе иудейском — предметах, совершенно чуждых римской политике, прогнал обвинителей от судилища.

Пробыв еще немалое время в Коринфе, Павел в сопровождении Акилы и Прискиллы отплыл из Кенхреи (Коринфской пристани на берегу Эгейского моря, что к востоку) в Сирию и остановился в Ефесе. Тамошние иудеи, услышав его проповедь, просили Павла побыть у них долее, но он, дав обещание возвратиться к ним, поспешил в Иерусалим, чтобы провести там наступающий праздник (неизвестно, какой). Новые спутники его, Акила и Прискилла, остались в Ефесе. В Иерусалиме, по-видимому, Павел был весьма недолго и возвратился в Антиохию, которая, став местом его посвящения на проповедь, была, некоторым образом, и местом его отдохновения. О деяниях его в Иерусалиме евангелист Лука ничего не говорит. Вероятно, впрочем, что он доставил туда милостыню, собранную в основанных им Церквах.Так закончилось второе апостольское путешествие Павла.

Примечание

1. Выражение это в подлиннике означает сильную досаду. Так слабость поврежденной природы человеческой обнаруживается иногда и в таких чистых душах, как Павлова, чтобы они не превозносились.
2. Сын иудеянки от язычника не мог быть обрезан без согласия отца, как видно из Талмуда, а отец Тимофея, вероятно, не хотел видеть его таковым. На тот час его уже не было в живых
3. Поскольку и прочие города, через которые проходил Апостол, и сама Галатия принадлежали к Малой Азии, то под Азией здесь следует подразумевать Ионию, которая в древности была известна под этим именем
4. Каким именно образом Павел был остановлен Духом Святым, чтобы не идти в Азию и Вифинию, нельзя определить при молчании о том Священного Писания.
5. Кто был сей муж? Некто в образе македонца. Этот образ мог принять Ангел, или он мог быть произведен в воображении Павла высшею силою
6. Святой Лука называет Филиппы первым городом в этой части Македонии (см.: Деян. 16, 12). Но главными городами Македонии, разделенной на четыре части, были: Амфиполь, Фессалоники, Пелла и Пафлагония. В этом нет противоречия, ибо название первый, как явствует из древних монет, иногда давалось не одним главным, но и знаменитейшим городам. Поскольку святой Лука при повествовании о путешествиях Павла с этого момента третье лицо заменяет на первое (см.: Деян. 16, 11), то вообще полагают, что он в это время сделался спутником Павловым, но где именно и по какому случаю соединились эти два великих мужа, неизвестно.
7. Поэтому-то Марцелл выразил свое неудовольствие кесарю тем, что приказал высечь розгами одного из новокоменцев, коим дано было право римского гражданства
8. Наказавший телесно римского гражданина подвергался лишению имущества и даже смерти. Родосцы лишены были свободы Клавдием за то, что распяли некоторых римлян.
9. Они без всякого разыска поверили Павлову праву римского гражданства потому, что ложно присваивающие его наказывались смертью, а посему и невозможно было подозревать их в подлоге
10. Афиняне, чтобы не оставить ни одного чужестранного бога без знака своего уважения, ставили алтари с такой надписью.
11. Последователи Эпикура не верили провидению и бессмертию души и одобряли добродетель единственно за удовольствие, доставляемое ею. Стоики и верили и не верили в бессмертие. Клеанф утверждал, что души будут существовать до сожжения мира. Хрисипп считал это преимуществом только душ добродетельных. Другие думали, что души по разрешении от тела возвращаются в огненную природу Божества.
12. Некоторые думали, что Павел был представлен в Ареопаг на суд. Но из всех обстоятельств и его речи видно, что он говорил в Ареопаге не как обвиняемый, а как разномыслящий, как учитель новой религии.

Третье апостольское путешествие Павла

Спустя немного времени Павел предпринял из Антиохии свое третье апостольское путешествие (см.: Деян. 18, 23). Пройдя Фригию и посетив Галатийскую Церковь, он, по данному ранее обещанию, прибыл в Ефес. Здесь нашел он некоторых учеников, но не встретил у них того, без чего в первенствующей Церкви нельзя было называться верующим — видимых даров Святаго Духа. На вопрос: Сообщен ли им Святый Дух после крещения? те отвечали: мы даже и не слыхали, есть ли Дух Святый (ср.: Деян. 19, 2). При дальнейшем розыске оказалось, что они крещены были только Иоанновым крещением [1]. Апостол немедленно разъяснил им недостаточность этого крещения, показал, что Иоанн крестил в покаяние, призывая веровать в грядущего Мессию, а Тот давно уже пришел, это и есть Господь наш Иисус. Поэтому ученики Иоанна снова крестились во имя Иисуса Христа. Павел возложил на них руки, и они исполнились Святаго Духа, стали говорить иными языками и пророчествовать.

После того учитель язычников занялся, по обыкновению, проповедью в синагоге. Иудеи спокойно слушали его в продолжение трех месяцев, но потом, ожесточившись, вступили с ним в неблагонамеренные споры, не устыдились даже злословить его и изъясняемое им учение. Проповедник спокойно, со смирением мог переносить подобные оскорбления, но клевета приводила в соблазн новообращенных язычников, которые, вследствие прежнего своего отношения к иудейским учителям, еще продолжали смотреть на них, как на образец. Павел увидел грозящую опасность и, отделив послушных учеников от упорных противников истины, оставил синагогу и избрал местом своей проповеди училище одного язычника, некоего Тиранна [2] — или уже христианина, или расположенного к христианству. Здесь, будучи свободным от бесполезных прений с иудеями, он провел два года, непрерывно благовествуя. Столь долговременное сеяние, совершаемое руками Павла, который непрестанно со слезами учил каждого (Деян. 20, 31), должно было произрастить богатую жатву. Так и было. Поскольку в Ефес непрестанно стекалось множество народа, частью для торговли, частью для поклонения образу Артемиды, то вся Азия, как иудеи, так и эллины, услышала его проповедь об Иисусе Христе.

Сила истины учения, возвещаемого Апостолом, подкреплялась силою чудес, которые в таком избытке совершались руками Павла, что, наконец, самые платки и полотенца, бывшие на теле его, начали употреблять для уврачевания болезней и прогнания нечистых духов. Это послужило поводом к самому странному происшествию, в котором, с одной стороны, обнаружилась вся гнусность корыстолюбия, с другой — достоинство и святость Павловых чудес.

В Ефесе жили семь сыновей какого-то иудейского первосвященника Скевы [3], которые, выдавая себя за повелителей нечистых духов, обманывали легковерный народ [4]. Наслышавшись, как Павел именем Иисуса Христа совершал чудеса, они стали употреблять это имя при заклинаниях над бесноватыми, говоря: Заклинаем вас Иисусом, Которого Павел проповедует (Деян. 19, 13). Показной успех такого бесстыдства естественно был бы во вред христианству. Промысл употребил в этом случае такого обличителя, какого только и стоили обличаемые — злого духа. Иисуса, — отвечал он на заклинания, — знаю, и Павел мне известен; а вы кто (Там же, ст. 15)? Вслед за этой укоризной последовали жестокие удары, которые наносил им бесноватый, и низкие корыстолюбцы вынуждены были спасать свою жизнь бегством. Случай этот, вскоре сделавшись известным во всем Ефесе, укрепил уважение к христианской религии. Все увидели, что дар чудотворения, украшавший ее проповедников, не есть какая-либо естественная неведомая сила, которая может быть подчинена человеческому произволу и обращена в предмет купли, но живая сила Божия, которая оказывает свое действие только там, где угодно Промыслу. Особенно обстоятельство это подействовало на некоторых людей, занимавшихся тайными знаниями и волшебством [5]: они снесли в одно место все свои книги, служившие источником погибели для многих, и, несмотря на их высокую стоимость, предали огню.

Устроив таким образом Ефесскую Церковь, Павел стал помышлять о новых путешествиях, гораздо более обширных по сравнению с прежними, а именно: он намеревался идти в Коринф, потом в Иерусалим (см.: 2 Кор. 1, 15-16), из Иерусалима думал предпринять путешествие в Рим, а оттуда пройти в Испанию (см.: Деян. 19, 21; Рим. 15, 24-28). С этой целью он послал предварительно в Македонию двоих из служивших ему, Тимофея и Ераста (Деян. 19, 22), повидимому, для того, чтобы они собрали приношения различных Церквей, которые он должен был доставить бедным иерусалимским христианам.

В это время пришел к Павлу из Коринфа Аполлос (см.: 1 Кор. 16, 12), трудившийся, подобно ему, над обращением язычников. С ним пришли и некоторые из братьев, через которых коринфяне писали Апостолу, прося совета касательно супружеского и безбрачного состояния (см.: 1 Кор. 7). От них узнал Павел о многих беспорядках, вкравшихся в Коринфскую Церковь, что было поводом к написанию Первого послания к Коринфянам. Обличив в нем заблуждения коринфян, Павел обещался сам после праздника Пятидесятницы прийти в Коринф (см.: 1 Кор. 16, 5-8). Послание было отправлено со Стефаном, Фортунатом и Ахаиком, ибо Аполлос, с которым Павлу хотелось передать его тамошним христианам, не решался так скоро возвратиться в Коринф из опасения, чтобы его присутствие снова не послужило бы для коринфян поводом к разногласиям относительно важности для себя того или иного учителя, от которого каждый из них получил крещение (см.: 1 Кор. 1, 11-12).

В этом Послании апостол Павел упоминает об одном обстоятельстве своего пребывания в Ефесе, опущенном святым Лукою, которое весьма замечательно и по своему свойству, и по тем разногласиям, в кои толкователи Священного Писания впали при его изъяснении, а именно о том, как он боролся со зверями в Ефесе (1 Кор. 15, 32). Спрашивается: в самом ли деле Апостол в Ефесе был осужден, по принятому в те времена обычаю, на сражение со зверями? Никифор, писатель XIV века, так подробно описывает это сражение [6], как будто он сам был его очевидцем. Впрочем, его повествования и взгляд на исторические события давно уже потеряли доверие у тех, кто в истории ищет строгой достоверности. Все, что можно привести в оправдание Никифорова сказания о действительном сражении апостола Павла со зверями в Ефесе, состоит в том, что жизнь его в этом городе, как явствует из Послания к Коринфянам, на самом деле подвергалась крайней опасности (см.: 2 Кор. 1, 9). Но под этой опасностью, сообразно обстоятельствам пребывания его в Ефесе, всего приличнее разуметь ту, которой подвергался он во время возмущения, произведенного в народе Димитрием серебреником, что и увидим мы впоследствии. Если бы Павел сражался в Ефесе со зверями, то святой Лука не преминул бы хоть кратко упомянуть об этом в Деяниях, да и сам Павел не пропустил бы этого обстоятельства при исчислении коринфянам всех видов бедствий, которым он подвергался за имя Христово (см.: 2 Кор. 11, 24-32). При этом древние Отцы Церкви, как то: святитель Иоанн Златоуст и блаженный Иероним Стридонский, которым история Павлова, без сомнения, была известнее, нежели Никифору, принимают Павлово выражение сражался со зверямиза метафору. В самом деле, это метафора. Греки, на языке которых писал Павел, так же, как и мы, сравнивали свирепых людей со зверями. Священномученик Игнатий Богоносец в своем Послании к Смирнянам употребляет то же самое выражение, какое было употреблено и Павлом, разумея под ним свое обхождение с жестокими своими приставниками. Сам Павел употребляет подобное выражение в Послании к Тимофею, когда говорит о себе, что он был избавлен из львиных челюстей, то есть от гнева римского императора (см.: 2 Тим. 4, 17).

В это же время, то есть в конце трехлетнего пребывания Павлова в Ефесе, весьма вероятно, были написаны им послания к Титу и Галатам. Во-первых, это видно из того, что Апостол повелевает Титу скорее прийти к нему в Никополь (см.: Тит. 3, 12), и Тит действительно является его спутником вскоре по выходе Павла из Ефеса (см.: 2 Кор. 7, 6-7, 13), а также и из того, что заповедует Титу позаботиться об Аполлосе (см.: Тит. 3, 13), который, как мы заметили, отказавшись возвратиться в Коринф, отправился на Крит. Во-вторых, это открывается из жалобы Павла на галатов за то, что они так скоро изменились в вере (см.: Гал. 1, 6), ибо Апостол, как мы видели, посещал уже ранее Галатийскую Церковь по пути своего следования в Ефес. Сущность Послания к Титу состоит в преподании ему правил пастырского благочиния, а к Галатам — в защите своего апостольского достоинства от клеветы иудействующих лжеучителей, которые старались унизить его перед галатами, и в защите христианской свободы от ига закона, которое первые хотели возложить на последних.

Когда таким образом Павел сражался везде за истину, по его выражению, с оружием правды в правой и левой руке (2 Кор. 6, 7), сатана, которого он поразил в самое сердце основанием Церквей в знаменитых городах Азии, готовился напустить на него новую бурю. Ефес, как замечено уже было, славился храмом Артемиды, который, по своему величию и несметным сокровищам, считался в числе семи чудес света. Корыстолюбие художников, ободряемое слепым суеверием Артемидиных почитателей, надоумило их изготовлять искусственные подобия ее храма, которые покупались язычниками как некие святыни. Этой работой особенно славился и обогащался некий серебреник Димитрий. В его-то сердце и вошел сатана для исполнения своих злоумышлений на Павла. Собрав подобных себе ремесленников, Димитрий описал им всю опасность, которою угрожает их прибыткам распространение христианства. Друзья,- говорил он им, — вам известно, что от этого ремесла зависит все благосостояние наше; между тем, вы видите и слышите, что этот Павел не только в Ефесе, но и почти во всей Азии переуверил немалое число людей в том, что боги, делаемые руками человеческими, не суть боги. Что выйдет из этого? То, что не только ремесло наше придет в презрение, но и храм великой богини Артемиды ничего не будет значить, и ниспровергнется величие той, которую вся Азия и вселенная почитает (ср.: Деян. 19, 25-27).

Выслушав это, толпа корыстолюбивых лицемеров, исполнившись фанатического восторга, начала кричать: «Велика Артемида Ефесская!». Возмущение тотчас распространилось по всему городу. Двое из спутников Павловых, македоняне Гаий и Аристарх, были схвачены. Наступила минута решительная и вместе с тем опасная. Явиться пред разъяренной толпой возмутителей значило бы принести самого себя добровольно в жертву их лютости, искать же спасения в бегстве значило бы изменить истине, изменить своим спутникам, которые находились в величайшей опасности. Павел избрал первое, но верующие удержали его. Даже асиархи [7] старались отвратить его от этой опасности. Между тем одни из возмутителей кричали одно, другие другое, большая же часть собрания не знала, в чем обстоит дело. Поскольку Павла все почитали иудеем, то обвинение якобы в ниспровержении богов пало на иудеев (единственный случай, когда иудеи подверглись опасности за христиан, которые, по свидетельству истории, неоднократно терпели гонение за иудеев). Последние избрали некоего Александра, который должен был защитить их перед народом, сложив всю вину на Павла. Но Промысл разрушил их намерение. Узнав, что Александр иудей, язычники прогнали его со зрелища, и снова в продолжение двух часов кричали: «Велика Артемида Ефесская!»

Соблюсти порядок, уняв столь бурное волнение народа и освободив проповедников христианства от опасности, выпало одному книжнику, вероятно, благоприятствовавшему христианам. Граждане Ефесские! — сказал сей искусный вития. — Какой человек не знает, что город Ефес есть служитель великой богини Артемиды? Если же в этом нет спора, то надобно вам быть спокойными, и не поступать опрометчиво. А вы привели этих мужей, не замеченных ни в святотатстве, ни в хулении богини вашей. Итак, если Димитрий и его товарищи имеют жалобу на кого-нибудь, на то есть судебные собрания, есть проконсулы… Мы находимся в опасности за происшедшее сегодня быть обвиненными в возмущении, так как нет законной причины, которою мы могли бы оправдать такое стечение народа (ср.: Деян. 19, 35-40). Успокоенное этими словами, собрание рассеялось.

Из слов книжника видно, что проповедники Евангелия, открывая язычникам ничтожность их истуканов, не хулили, однако же, их богов. В самом деле, пока ефесеяне были уверены в божественности Артемиды, они без нарушения закона совести не могли спокойно слушать хулы на нее. Насмешки вообще ведут не к убеждению, а к досаде и ненависти. Когда признавалась истина Евангельского учения о Боге, то языческие божества падали сами собой. Такое поведение Павла служит прекрасным примером того, как должно поступать относительно других мнений и взглядов на религию. Наставляй, выводи из заблуждения, обличай, но, доколе не переуверишь, не издевайся над тем, что другой почитает священным [8].

По усмирении мятежа, Павел решился оставить Ефес. Созвав всех верующих и преподав им наставление, он пошел в Македонию. По пути Апостол остановился в Троаде для благовествования о Христе. Здесь отверзласьдля него дверь веры, но не имея покоя духу своему (ср.: 2 Кор. 2, 12-13), потому что не нашел там Тита, он поспешил в Македонию, где полагал встретиться с ним. В Македонии Павел действительно был утешен свиданием с этим ревностным сотрудником своего апостольства. Известия, принесенные Титом из Коринфа, еще более умножили радость Апостола (см.: 2 Кор. 7, 6-7, 13-16). Он узнал, что коринфяне приняли Послание его со всем уважением и немедленно исправили замеченные у них беспорядки и что они готовы участвовать вместе с другими в милостыне, собираемой для Иерусалимской Церкви. Узнал и о том, что неисполнение одного обещания прийти к ним некоторыми злонамеренными людьми выставляется как признак его непостоянства и что эти же люди стараются вообще унизить его апостольское достоинство перед коринфянами. Уста его при этом, как он сам говорит, отверзлись к Коринфянам, сердце распространилось (ср.: 2 Кор. 6, 11) от любви к ним и ревности по их спасении, и он написал Второе послание, исполненное усердия и отеческой заботы о пасомых. В нем Апостол приводит истинные причины, удержавшие его от путешествия в Коринф, благодарит за послушание, защищает свое апостольское достоинство и чистоту своего поведения, побуждает к деятельнейшему участию в сборе милостыни для иерусалимских христиан.

Из Македонии Павел перешел в Грецию (Элладу) и провел в ней три месяца, вероятно, большей частью находясь в Коринфе. Отсюда и в это время написано им достославное Послание к Римской Церкви. Павел давно желал видеть ее, утешаясь слухом о преуспеянии христиан в вере (см.: Рим. 1, 11-12), но обстоятельства до сих пор препятствовали ему исполнить это намерение. Между тем он слышал, что в Римской Церкви происходят нестроения среди обращенных в христианство: язычники презирают иудеев, а иудеи язычников. Отшествие диакониссы Церкви Кенхрейской Фивы в Рим представило ему случай написать тамошним христианам (см.: Рим 16, 1). Поскольку разногласия иудеев с язычниками были почти общим недугом, от которого страдали тогдашние Церкви, то учитель языков в Послании к Римской Церкви, как знаменитейшей между новоустроенными Церквами, пространно изложил свое учение по поводу взаимоотношений обрезанных и необрезанных христиан, а это привело его к разъяснению догматов о духовном бессилии и безответности перед Богом всего рода человеческого, о свойствах веры оправдывающей и о тех обязанностях, какие она налагает на христиан. Поэтому-то Послание к Римлянам всегда почиталось важнейшим из посланий Павловых и как бы сокращенным изложением его учения.

Собрав в Греции приношения всех Церквей, им основанных, Павел избрал было самый кратчайший путь в Иерусалим через Сирию. Но известие о злоумышлении иудеев (может быть, хотевших воспользоваться милостыней, которую он нес с собой) заставило его предпочесть другой путь, через Македонию (см.: Деян. 20, 3). Посетив Филиппийскую Церковь, он достиг Троады, где провел семь дней. В последний день своего пребывания, когда христиане собрались, по обыкновению, для общественной молитвы, Павел предложил им поучение, длившееся до полуночи. Столь благочестивое собрание, где, по выражению святителя Иоанна Златоуста, любовь проповедовала, любовь и слушала, возмущено было внезапно одним неприятным случаем. Некий юноша, именем Евтихий, сидевший на окне, погрузился в глубокий сон и, пошатнувшись, сонный (так опасно быть невнимательным к слову Божию!) упал с третьего этажа, и был поднят уже мертвым. Но Павел, найдя в нем признаки жизни, успокоил братьев и продолжил проповедь, за которой следовала вечеря любви, потом опять слово веры, так что вся ночь проведена была в беседе. К утру отрока привели живого.

С рассветом Павел оставил Троаду. Его спутники поплыли в Асс, а сам он направился туда пешком, вероятно, для того, чтобы по пути следования преподать наставление верующим. В Ассе он сел на корабль и через несколько дней прибыл в Милет. Ефесская Церковь осталась в стороне, ибо он спешил в Иерусалим. Она не знала еще, что никогда больше не увидит его, но Павлу было открыто это, а потому из Милета он послал за ефесскими пресвитерами, чтобы изложить им свою последнюю волю. Прощальная речь его к этим пастырям есть излияние истинно отеческого сердца. Она невольно напоминает прощальную беседу Иисуса Христа со Своими учениками.

Вы знаете, — говорил он, — как я жил с вами все время, с первого дня, в который пришел в Азию, работая Господу со всем смирением, со многими слезами, среди искушений, случавшихся со мною по злоумышлению иудеев, и что я не пропустил ничего полезного, о чем бы не сказал вам, и чему бы не поучал вас всенародно и по домам. Я проповедовал иудеям и эллинам покаяние и обращение к Богу, и веру в Господа нашего Иисуса Христа. И вот ныне, по влечению Духа, иду я в Иерусалим, не зная, что там встретится со мною; только Дух Святый по городам свидетельствует мне, что меня ожидают узы и бедствия. Но я ни на что не взираю и не дорожу своею жизнью, только бы совершить с радостью поприще мое и служение, которое принял я от Господа Иисуса, проповедать Евангелие благодати Божией. И ныне, вот, я знаю, что все вы, между которыми я ходил и проповедовал Царствие Божие, уже не увидите лица моего. И потому свидетельствую вам в этот день, что чист я от крови всех, ибо я не упускал возвещать вам всю волю Божию. Итак, берегите себя и все стадо, в котором Дух Святый поставил вас блюстителями, пасти Церковь Господа и Бога, которую Он приобрел Себе Кровию Своею. Ибо я знаю, что по отшествии моем войдут к вам лютые волки, не щадящие стада; и что из вас самих восстанут люди, которые будут говорить превратно, дабы увлечь за собою учеников. Посему, бодрствуйте, памятуя, что я три года непрестанно день и ночь со слезами поучал каждого из вас. А ныне, братия, предаю вас Богу и Его благодатному слову, могущему назидать вас более и дать вам наследие со всеми освященными. Ни серебра, ни золота, ни одежды я ни от кого не пожелал. Сами вы знаете, что нуждам моим и нуждам бывших при мне послужили эти мои руки. Во всем показал я вам, что так надобно, трудясь, поддерживать слабых и помнить слова Господа Иисуса, ибо Он Сам сказал: более блаженства в том, чтобы давать, нежели брать (ср.: Деян. 20, 18-35).

Окончив увещевание, Павел преклонил колени свои и помолился вместе со всеми. При мысли, что его более не увидят, глубокая скорбь овладела сердцами присутствующих. Все молчали, и все плакали; наконец поневоле расстались.

Корабль, на котором отплыл Павел, должен был пристать в Тире для выгрузки товаров. Найдя здесь верующих, путешественники пробыли у них семь дней. Предвидя бедствия, коими Апостол должен был подвергнуться в Иерусалиме, тиряне молили его не ходить в город, но мог ли это сделать Павел, который шел туда по влечению Духа Божия? Отшествие его из Тира было отшествием отца семейства. Все верующие, не исключая малых детей, провожали его до самого берега. Здесь, став на колени, они испрашивали ему у Отца Небесного счастливого пути. Какая утешительная картина открылась для Павлова сердца! Как ничтожны были в сравнении с этим выражением непритворной любви все пышные и принужденные почести, которые оказывали земным исполинам!

Сойдя с корабля в Птолемаидской пристани, путешественники вскоре достигли Кесарии, где были приняты Филиппом благовестником, одним из семи диаконов, дочери которого, девицы, обладали духом пророчества. В это время пришел в Кесарию из Иудеи Пророк, именем Агав, тот самый, который в Антиохии предсказал некогда голод. Найдя Павла, он взял его пояс и, связав им себе руки и ноги, сказал, что так будет связан в Иерусалиме и владетель этого пояса. При этих словах кесарийские христиане, подобно тирским, начали просить Павла отказаться от его намерения быть в Иерусалиме. Убеждения сопровождены были слезами: так крепко они любили его! Павел любил их не менее, но чувства его всегда были подчинены долгу. Он знал, что узы, ожидающие его в Иерусалиме, по намерению Промысла, должны послужить к славе Евангелия — высшего блаженства для него не было на земле. Что вы делаете? — сказал он плачущим ученикам своим. — Зачем плачете и расстраиваете сердце мое? Я готов не только быть узником, но и умереть в Иерусалиме за имя Господа Иисуса (ср.: Деян. 20, 13). Видя безуспешность своих прошений, верующие, наконец, успокоились, сказав: Да будет воля Господня! Через несколько дней Павел прибыл в Иерусалим в сопровождении некоторых учеников кесарийских, кои хотели указать ему пристанище в доме одного христианина, по имени Мнасон (см.: Деян. 21, 16).

Здесь завершается история апостольских путешествий Павла. По весьма вероятным расчетам, они продолжались двенадцать лет. Пространство, измеренное стопами Апостола, начинается Аравией и оканчивается Иллирией (см.: Гал. 1, 17; Рим. 15, 19) [9]. Главным местом его действования была Малая Азия и Греция, конечно, потому что сюда стекалось множество народа со всех концов света, что могло служить к скорейшему распространению христианства. В самом деле, оно столь успешно распространялось проповедью Павла, что в Послании к Римлянам можно уже было сказать: Голос проповедников разнесся по всей земле, и слова их до пределов вселенной (Рим. 10, 18). Учитель языков имел ревностных сотрудников. Будучи его воспитанниками, они все действовали по его распоряжению, большей частью поливая то, что им уже было посеяно. Основав множество Церквей, Павел ни одной из них не дал письменно своего учения. Оно должно было сохраняться не в книгах, а в сердцах его учеников. Новообращенные слушали его, как Самого Бога, а он все уважение, какое оказывалось его лицу, старался обратить в пользу христианства, желая, чтобы ученики его, если можно, не знали вовсе своих земных наставников, а ведали лишь одного Небесного своего Учителя Иисуса Христа. Кто Павел? — писал он к коринфянам, — кто Аполлос?Они только служители, чрез которых вы уверовали (1 Кор. 3, 5). Действуя именем Бога, он от Него единственно ожидал помощи в трудах своих, Ему препоручил взращение того, что им было сделано.

Примечание

1. Кто крестил их? Аполлос? Но он, наученный Акилою и Прискиллою, внушил бы им веру в Иисуса Христа (см.: Деян. 18, 25-26). Вероятно, это выходцы из Палестины, которые, приняв от Иоанна или ученика его крещение, оставили Иудею прежде, нежели там распространилось христианство.
2. Это был какой-нибудь софист или народный учитель, каких в греческих городах было весьма много. Что он не иудей, видно из того, что Павел отделился от иудеев

 3. Скева не был, собственно, первосвященником иудейским, а только начальником одного из отделений, на которые разделялись священники (см.: 2 Пар. 36, 14; 1 Пар. 24, 6; 2 Мак. 3, 4).

 4. Иосиф Флавий повествует, что искусство заклинать нечистых духов было в великом употреблении среди его соотечественников и что его производили со времен Соломона.

 5. Ефес был так богат подобными людьми, что всюду были в употреблении так называемые ефесские граматки, которым приписывали сверхъестественные свойства.

 6. Вот сущность сказания: разъяренный народ заключил Апостола в темницу с намерением бросить его в пищу зверям. Ночью Павел чудесным образом вышел из нее для преподания крещения двум женщинам и снова возвратился в темницу, не замеченный никем. Лев, выпущенный из клети на Павла, упал со смирением к его ногам; то же сделали и другие звери. Тем временем, внезапно выпавший необыкновенный град убил многих зрителей и зверей, исключая льва, который убежал в лес, и Апостол освободился. Очевидно, что здесь, в сказании, смешаны два рода наказаний, совершенно различных: первое наказание — борьба со зверями, на которую осужденный выходил в вооружении и нередко оставался победителем, а повержение на съедение зверям — это была другая казнь. Павел, если принять слова его: боролся со звярьми, в собственном смысле, осужден был на первую

 7. Областные правителя над проводимыми народными играми и жертвоприношениями, названные так по провинции, им подчиненной. Такие начальники в Сирии назывались сириархами, на Кипре — киприархами..

 8. Иосиф Флавий говорит, что между Моисеевыми законами (неписанными) был один, запрещавший иудеям хулить божества язычников. Иудейский историк заблуждался, почитая Моисея виновником этого закона, но закон стоит законодателя Синайского

 9. Иллириком, или Иллирией, называлась страна, лежащая между Италией, Германией, Македонией и Фракией. С одной стороны она граничила с Адриатическим морем, а с другой — с Дунаем.

Узы Павла в Иерусалиме

В Иерусалиме Павел был принят верующими со всеобщей радостью. Первым делом его было раздание милостыни, принесенной бедной братии. На другой день, посетив дом апостола Иакова, тогдашнего предстоятеля Иерусалимской Церкви, куда собрались и все пресвитеры, желавшие услышать от Павла об успехах христианства, он рассказал им подробно обо всем, что сотворил Бог у язычников посредством его проповеди. Все внимали его слову с удовольствием и славили Бога, призревшего благодатию Своею и на сирых язычников. Пресвитеры, со своей стороны, уведомили Павла о состоянии Иерусалимской Церкви. Многие тысячи иудеев, — говорили они, — признали Иисуса Христа Мессией, но продолжают держаться закона Моисеева. Все они наслышаны о тебе, что ты противного образа мыслей, и учишь отступлению от Моисея, запрещая обрезание [1]. Всего вероятнее, что эти ревнители закона обратят особое внимание на твое поведение в Иерусалиме. Итак, последуй нашему совету: у нас есть четыре человека, которые дали обет Богу; присоединись к ним и возьми на себя их затраты на жертвоприношения [2]. Таким образом узнают все, что слышанное ими о тебе неправда и что ты продолжаешь соблюдать закон. Впрочем, — продолжали они, — мы далеки от того, чтобы лишать христианской свободы обращенных язычников. По отношению к ним мы постоянно держимся прежних положений нашей Церкви, но что касается иудеев, то мы почитаем за нужное не соблазнять их неуважением к закону (ср.: Деян. 20, 20-24).

Павел, который твердо знал, что и обрезание, и необрезание для христианина ничто, а важна вера, споспешествуемая любовью, и что главный долг христианской свободы — не соблазнять слабых совестью, быть с иудеем как иудей, с язычником как язычник, охотно последовал совету братьев. Уже наступил седьмой день, когда надлежало окончиться обету, в котором Павел участвовал жертвоприношением в храме. Апостол явился туда, но, как оказалось, для того только, чтобы самому сделаться жертвой непредвиденного возмущения. Казалось, что сам Промысл, избравший эту минуту для лишения его свободы, не хотел, чтобы учитель язычников, первейший защитник христианской свободы, явился в виде почитателя закона в том храме, который давно уже потерял истинное свое значение. Он тотчас был замечен некоторыми из азиатских иудеев, пришедшими в Иерусалим для поклонения. В памяти этих суеверных людей мгновенно возникли все те случаи, когда Павел казался им человеком презирающим отечественный закон. И этот, в их глазах, враг Бога и Моисея, осмелился войти в святилище с явным или тайным, как они думали, презрением его святыни! В пылу безрассудной ревности они полагали, что он вводил с собою в храм и язычников, в окружении которых его недавно видели. Израильтяне, — воскликнули эти безрассудные люди, — помогите; вот человек, который повсюду всех учит против народа еврейского и закона и этого священного места, который осквернил храм, введя в него язычников (ср.: Деян. 21, 28). Вопль этот разнесся по всему городу. Со всех сторон стеклись толпы народа, и без того во множестве окружавшие храм. Многие помнили еще измену Павла иудейству на пути в Дамаск, слышали и о его проповеди среди язычников, которая также почиталась изменой. Мнимый враг религии Моисеевой был схвачен и извлечен из храма, который тотчас заперли, по-видимому, для того, чтобы он не воспользовался им как прибежищем (см.: 3 Цар. 1, 50; 2, 29).

Но прибежищем Павла был Тот, Кто не в рукотворенных храмах живет. Гонимый обрезанными, он был спасен от смерти язычниками, как бы в благодарность за его апостольское служение им. Римская стража, особенно во время праздников, тщательно наблюдала за всем, что происходило в народе. Часть ее в тот день была и при храме, поэтому о происшедшем возмущении тотчас стало известно тысяченачальнику Клавдию Лисию. Появление его с вооруженными воинами вынудило Павловых врагов остановиться. Он был взят под стражу и скован цепями. Поскольку, обвиняя его, одни кричали одно, другие — другое, то тысяченачальник велел отвести его в крепость [3], чтобы все разузнать впоследствии. Мятежники преследовали его до самого входа в крепость, так что воинам пришлось далее нести его на руках, чтобы он не был растерзан толпою до суда. При входе в крепость Павел пожелал сказать нечто тысяченачальнику. Последний, услышав, что он говорит по-гречески, подумал было, что это и есть тот самый египтянин, который незадолго перед тем произвел возмущение в народе против римлян и был виновен во многих убийствах и грабежах [4], но понял свое заблуждение, когда узнал, что узник его происходит из Киликии и никогда не думал быть главою заговорщиков.

Обвиняемый просил позволения говорить к народу. Римлянин согласился, и Павел, с намерением возбудить внимание к себе, заговорил с ними на еврейском языке. Средство это подействовало, народ умолк. Павел кратко огласил историю своей жизни, напомнил, что он был упорным гонителем христианства, но что был выведен из своего заблуждения чудесным явлением ему Иисуса Христа, ссылался на Божественное откровение, вследствие которого он сделался Апостолом для язычников. Едва он произнес последнее слово, как сердца иудеев снова закипели в гневе — они не хотели более слушать того, кто благоприятствовал необрезанным, вопреки выгодам для потомков Авраамовых. Поднялся крик. Со всех сторон раздавались голоса к тысяченачальнику: Истреби от земли такого! ибо ему не должно жить! (Деян. 22, 22).

Столь неудачное развитие событий, вызвавшее новое ожесточение мятежного народа, спокойствие которого было первым предметом попечения римских правителей, вынудило тысяченачальника прибегнуть к строгим мерам. Он велел подвергнуть Павла пытке, желая выведать истинную причину всеобщего негодования. Павел никогда не отрекался от того, чтобы претерпеть самую смерть для славы Божией. Но мучения, которым он должен был теперь подвергнуться, не могли принести никакой пользы Евангелию, а поэтому он решил освободить себя от них, пользуясь правом римского гражданина. Разве можно бичевать римских граждан, да еще и без суда? — спросил он своих будущих мучителей. Произнести эти слова значило остановить суд. Услышав их, сотник в страхе поспешил с известием к тысяченачальнику. Что ты хочешь делать? — говорил он. — Это римский гражданин (ср.: Деян. 22, 25-26). Последний очень хорошо знал цену римского гражданства, заплатив за него великую сумму. Уверившись в истине Павловых слов, он велел отложить не только пытку, но и узы.

Не оставалось другого средства разобрать дело, как только заставив обвинителей говорить в присутствии обвиняемого, и наоборот. Назначили общее собрание, на котором должны были присутствовать первосвященники и весь синедрион. Павел бестрепетно выступил, дабы защитить имя Иисуса пред людьми, от которых он некогда домогался получения полномочий гнать Его. Чувство собственной невиновности, желание перелить его в сердца своих соотечественников, все еще любезных для него, наполнило всю его душу. Братия! — воскликнул он, — я со всею чистотою совести жил перед Богом даже до сего дня. Этот голос искренности мог тронуть всякого, но в собрании том не было сердец, способных внимать ему. Первосвященник Анания первый почел эти слова выражением дерзости и приказал бить Павла по устам. Столь явная несправедливость исторгла из кротких уст Апостола строгий упрек: Бог будет бить тебя, стена подбеленная (лицемер)! Ты сидишь, чтобы судить меня по закону, и вопреки закону, велишь бить меня! Предстоящие изумились: Анания был первосвященник, а Павел назвал его подбеленною стеною! Как, — возразили некоторые, — ты злословишь первосвященника Божия? — Я не знал, братия, — отвечал Павел, — что он первосвященник, ибо в Писании (Исх. 22, 28) сказано: начальствующего в народе твоем не злословь (ср.: Деян. 23, 1-5). Такой ответ отнюдь не был хитрой оговоркой, как представляют его себе некоторые [5]. Прежний первосвященник, известный Павлу, или уже скончался, или давно перестал быть первосвященником. Корыстолюбие римских правителей производило часто смену преемников Аароновых, иногда в продолжение одного года проделывая это по два и более раза. Такие перемены Апостолу, удаленному от Иерусалима, могли быть вовсе не известны. Одежда первосвященника отличала его от прочих только в храме, а потому весьма возможно, что Павел не знал о первосвященстве Анании.

Но прилично ли вообще подсудимому христианину, Апостолу, жестоко укорять судей? Возражение это казалось столь сильным даже некоторым Отцам Церкви, что они признавали на этот раз в Павле неуместный порыв оскорбленного сердца. Напрасно! Должно думать, что Павел поступил в этом случае не как обыкновенный человек, но как посланник Божий, а известно ведь, что Пророки имели право обличать всех в преступлениях (см.: 3 Цар. 18, 18; 4 Цар. 3, 13; Ис.1, 10, 23; Иез. 21, 25). Опыт показал, что его укоризна действительно была произнесена в пророческом духе, ибо со временем, когда возмутители под предводительством Менахема овладели Иерусалимом, Анания, скрывавшийся в водопроводе, был пойман и умерщвлен вместе с братом своим Гизкиею. Иисус Христос заповедал, чтобы последователи Его готовы были обратить левую щеку к тому, кто ударит их в правую (см.: Мф. 5, 39), тем самым требуя от них только одного — уйти от мщения, а не такого молчания, каким питается дерзость нечестивых людей. В этом отношении Павел вернее кого бы то ни было исполнял волю Иисуса Христа, как то же сам и говорил о себе: злословят нас, мы благословляем; гонят нас, мы терпим; хулят нас, мы молим (1 Кор. 4, 12-13). Но в настоящем случае он поступил по примеру Иисуса Христа, Который также обличил несправедливость ударившего Его прежде Своего осуждения. Но если так, то зачем Павел оправдывает свой поступок? Для того чтобы устранить подозрение о якобы нарушении им закона, повелевающего не злословить первосвященника [6].

После укоризны, сделанной Анании Павлом, надлежало совершенно отложить надежду на успех, к которому могла привести обыкновенная защита своего дела. Раздраженное самолюбие первосвященника неспособно было ни видеть, ни слышать истины, прочие же судьи, без сомнения, были большей частью его угодники. Павел нашел другой способ обнаружить свою невиновность, по крайней мере, перед римским судьей, который должен был уже по закону принимать в нем деятельное участие, как в римском гражданине. Толпа его обвинителей состояла из фарисеев и саддукеев. И те и другие думали совершенно различно о важнейших предметах религии: первые допускали воскресение и бытие духов, последние отвергали оба эти догмата (см.: Деян. 23, 8). В этом-то разногласии обвинителей обвиняемый и нашел для себя надежное убежище. Братия! — сказал он, — я фарисей, сын фарисея, за чаяние воскресения мертвых меня судят [7] (Деян. 23, 6). Если бы иудеи способны были судить хладнокровно, то они в этом случае обратили бы внимание на прочие составляющие Павлово учение, чтобы видеть, точно ли он не более, как фарисей. Но такая хладнокровность была несовместима с их опрометчивым характером. Секта фарисейская, не противореча самой себе, не могла не принять под свою защиту человека, которого осуждают за то, чему она верит. Более всего располагала фарисеев в пользу Павла их закоренелая ненависть к саддукеям. Его защита поэтому предоставляла им приятную возможность доказать свое превосходство. Произошел сильный спор между обеими сектами. Фарисеи в пылу энтузиазма заявили о невиновности Павла также и в том случае, если бы он учил чему-нибудь новому, предполагая сообразно началам своей секты, что он, может быть, удостоился на то Божественного откровения. Взаимное ожесточение спорящих сторон подвергло Павла новой опасности. Саддукеи, имея на своей стороне первосвященника, могли без суда растерзать его на части. Римский военачальник приметил эту опасность и велел воинам проводить его в крепость.

Что должно было происходить в это время в душе Павла? Вся нация, любезнейшая для него нация, в лице своих вождей почитала его своим врагом и искала его смерти у римского судьи. Он же, не видя никакого средства разуверить их в этом прискорбном для его сердца заблуждении, вынужден был, оставляя отеческие законы, священные для каждого патриота, прибегнуть к праву римского гражданина, предоставлявшему ему убежище, праву, ненавистному для его сограждан, которые уже в полной мере чувствовали тягость римского ига, не совсем приятному, без сомнения, и для Павла, который вменял в тщету и не такие приобретения, как римское гражданство. Сколько и других мыслей могло волновать душу Апостола, особенно если предположить, что благодать Божия предоставила его в этом случае (как это бывает с людьми самыми высокими в святости) силам собственного немощного человеческого естества. Как бы то ни было, дух Павлов ослабел в это время и имел нужду в подкреплении, поэтому в следующую ночь явился ему Сам Иисус Христос и сказал: Дерзай, Павел; ибо, как ты свидетельствовал о Мне в Иерусалиме, так надлежит тебе свидетельствовать и в Риме (Деян. 23, 11). Утешение истинно апостольское, или, паче, Божественное! Павла тяготили не узы, но невозможность проповедовать Евангелие, и вот ему предвозвещается исполнение его любимого желания — благовествовать о Господе Иисусе Христе в столице мира! Большей отрады и не желал он в этой жизни.

В следующий день против Павла был учинен самый гнусный заговор. Более сорока человек, едва ли не подущенные Ананией, закляли себя не вкушать пищи, пока не лишат его жизни [8]. Обет этот был открыт ими Верховному иудейскому совету, который не только одобрил этот умысел, но взялся споспешествовать его исполнению, то есть взялся быть орудием злодеев! Таковы уж были в то время вожди народа, некогда возлюбленного Богом! Последние согласились потребовать у тысяченачальника на суд Павла, как бы для дальнейшего рассмотрения дела, на самом же деле для того, чтобы предоставить заговорщикам возможность напасть на него. Но дела тьмы редко не изменяют сами себе. Молодые заговорщики вели себя вызывающе, так что вскоре это обнаружилось, и Павел заблаговременно был извещен об их злом умысле своим племянником.

Получивший уверение явлением Иисуса Христа в том, что ему надлежит быть в Риме, он мог спокойно ожидать от Промысла разрушения заговора, но он знал, что Промыслу угодно, чтобы мы употребляли и естественные средства для своего спасения; знал, что ожидать в каждом случае чудодейственной помощи свыше — значит искушать Бога. Поэтому, через того же юношу Павел немедленно известил об опасности тысяченачальника. Тот слишком хорошо знал мятежный нрав иудеев, чтобы не поверить этому донесению, к тому же воочию видя пред собою их безумную ненависть к Павлу. С другой стороны, без всякой нужды подвергнуть римского гражданина опасности было предосудительно для того, кто сам так дорожил своим званием. Всего благоразумнее казалось отправить узника к иудейскому прокуратору, находившемуся тогда в Кесарии, суду которого и без того подлежало по своей важности Павлово дело. Так и было сделано.

Тысяченачальник, призвав к себе двух сотников, велел им приготовить двести пеших воинов, семьдесят конных и двести стрелков-телохранителей, чтобы с третьего часа ночи идти в Кесарию, а также приготовить ослов, чтобы, посадив Павла, в безопасности препроводить его к правителю Феликсу. Под столь сильным прикрытием [9] Павел на следующую ночь был отвезен в Антипатриду. Поскольку дальнейший путь, по причине отдаленности от Иерусалима, был менее опасен для узника, то телохранители и пешие воины возвратились отсюда в Иерусалим, предоставив его охрану одним конным воинам. По прибытии в Кесарию Павел немедленно был представлен Феликсу вместе с письмом от тысяченачальника, следующего содержания [10]:

Клавдий Лисий достопочтенному правителю Феликсу желает здравствовать. Этого человека, которого иудеи схватили и готовы были убить, я, придя с воинами, отнял его, узнав, что он римский гражданин. Потом, желая узнать, в чем обвиняли его, привел его в их синедрион и нашел, что его обвиняют в некоторых спорных мнениях, относящихся до их закона, но что нет за ним никакой вины, достойной смерти или оков. А так как до меня дошло, что иудеи на него злоумышляли, то я немедленно послал его к тебе, приказав и обвинителям, чтобы они говорили на него пред тобою. Прощай (ср.: Деян. 23, 26-30).

Прочитав это письмо, Феликс спросил Павла, из какой он области, и, узнав, что он киликиянин, сказал: «Я выслушаю тебя, когда явятся твои обвинители». До того времени велено было Павлу находиться под стражей в Иродовой претории [11].

Через пять дней обвинители явились, приведя с собою для большего успеха в деле судебного оратора, именем Тертулл. Наемный защитник лжи, величая Феликса миротворцем и благодетелем иудейской страны (который, по свидетельству Тацита, с царской властью соединял сердце раба и очернил память свою многими злодействами), обвинял Павла в возмущении народного благоденствия, в пренебрежении законом и осквернении иудейского храма. Иудеи единогласно засвидетельствовали истину его слов. Павел же, когда правитель дал ему знак говорить, отвечал: Так как я знаю, что ты многие годы справедливо судишь народ сей, то тем свободнее могу я говорить, защищая себя. Ты можешь узнать, что не более двенадцати дней назад я пришел в Иерусалим для поклонения, (а не для осквернения храма, как клеветал Тертулл). И они не находили, чтобы я с кем-либо спорил в храме или производил народное возмущение в синагогах или по городу, и не могут доказать того, в чем теперь обвиняют меня. Но в том признаюсь тебе, что подлинно тем образом Богопочитания, который они называют ересью, служу Богу отцов моих, веруя всему написанному в законе и пророках, имея надежду на Бога, что будет воскресение мертвых, праведных и неправедных, чего и сами они ожидают.

Таким образом, Павел не скрывал сущности дела, своего образа мыслей и отношения христианства к иудейству и не думал обманывать своих судей тем, что он продолжает якобы держаться иудейства в прежнем его виде.

Для того и подвизаюсь я, чтобы иметь всегда непорочную совесть перед Богом и людьми. После многих лет моего отсутствия я пришел отдать народу моему милостыню и приношения. Чего, конечно, никогда не сделал бы враг иудейской нации и религии.

Между тем, нашли меня очистившегося в храме не с толпою народа и не с шумом. Это были азийские иудеи, которым надлежало бы предстать пред тобою и обвинять меня, ежели что против меня имеют. Требование совершенно справедливое, без исполнения которого нельзя было и судить Павла.

Или пусть они сами скажут, нашли ли они во мне какую вину, когда я стоял перед синедрионом. Разве только вина моя в одном слове, которое я громко произнес, стоя пред ними: я сегодня судим вами за учение о воскресении мертвых (ср.: Деян. 24, 10-21). То есть — если только его захотят осудить совершенно невинно.

Феликс, который уже из письма Лисия ясно увидел невиновность Павла, тотчас приметил, что обвинители его действуют по одной злобе, но порядок судопроизводства требовал, чтобы клевета, возводимая на него, была рассмотрена законным порядком. Надлежало узнать, точно ли «назорейская ересь», в коей обвинялся Павел, была противна закону Моисееву, неприкосновенность которого римская власть брала под свою защиту, и точно ли он производил возмущение в народе. О последнем должен был дать свидетельство Лисий. Итак, Феликс в ожидании сего тысяченачальника отпустил первосвященников и старейшин, собственно говоря, ни с чем. Павел остался под стражей, которая по приказанию прокуратора ослаблена была до того, что он имел полную свободу видеться со своими знакомыми и получать от них все нужное для себя.

Желание любопытства ради услышать начальника (как называл Тертулл Павла) «новой ереси», которая стала уже обращать на себя всеобщее внимание, а более, вероятно, любопытство Феликсовой жены Друзиллы, которая, будучи иудеянкой знатного происхождения [12], могла принимать живое участие в деле Павла, в которое вовлечен был весь синедрион, расположили прокуратора послушать его проповедь о христианской религии. Развращенный язычник спокойно и со вниманием слушал проповедника, когда тот говорил о жизни и чудесах Иисуса Христа. Повествование это пока еще уживалось в его памяти рядом с известными ему рассказами о полубогах, но когда Павел начал рассуждать о чистоте, воздержании, справедливости и о будущем суде, то Феликс пришел в страх, язвы совести его раскрылись, он не мог далее слушать и отпустил Павла, сказав: «Теперь пойди, а когда найду время, позову тебя». «О, преступное отлагательство! — восклицает по этому поводу блаженный Августин. — О, слова, исполненные вражды на благодать Божию! Любовь к миру, рассеянность, непрестанные забавы никогда не позволят снова найти удобное время, пренебреженная благодать удалится, и грешник пробудится от своего усыпления разве только в аду».

В самом деле, Феликс впоследствии уже не чувствовал благотворного страха и угрызений совести, хотя часто призывал к себе и слушал Павла. Невиновность узника была совершенно очевидна для него. Он готов был возвратить ему свободу, ожидая только награды за свое правосудие. Узы и рубища Павловы не могли вселять надежду в корыстолюбивое сердце прокуратора. Но ему доводилось слышать от самого Павла о деньгах, принесенных им в Иерусалим, и он, без сомнения, полагал, что и назореи (христиане) не пожалеют сокровищ, чтобы доставить свободу своему начальнику. Напрасно! Павел рассуждал о правосудии, воздержании, суде, но ни словом не обмолвился о том, чего хотелось услышать корыстолюбцу. По прошествии двух лет Феликс должен был уступить свое место Фесту Порцию. Желая угодить иудеям, он оставил Павла в узах, но и тут, несчастный, обманулся, ибо они, после того, как он удалился от должности, тотчас явились в Рим с жалобами на его жестокости.

С новым прокуратором ожила и надежда Павловых врагов. Едва он явился в Иерусалим, как они предстали пред ним с жалобами. Сначала требовали смертного приговора, но получив ответ, что у римлян нет обыкновения осуждать человека без рассмотрения его вины, просили доставить Павла из Кесарии в Иерусалим, имея намерение умертвить его в пути. Фест обещал рассмотреть дело, но в Кесарии, куда приглашал явиться и обвинителей. Они явились и возвели на Павла самые тяжкие обвинения, которым не было, конечно же, доказательств. Обвиняемый решительно и спокойно отвечал, что он не совершал никакого преступления ни против народа иудейского, ни против храма, ни против кесаря. Фест, желая приобрести благосклонность иудеев, спросил Павла, не согласится ли он, чтобы его дело было рассмотрено в Иерусалиме, как того недавно требовали его враги. Согласиться на это значило предать себя в жертву их ярости и коварству. Требую суда кесарева (Деян. 25, 11), — отвечал Павел. Это значило, что он не хочет быть судим областными правителями и пользуется правом римского гражданина. Тогда Фест, поговорив по обыкновению с советниками своими, сказал: ты потребовал суда кесарева, к кесарю и отправишься».

Между тем, как Фест ожидал случая отправить Павла наряду с другими узниками к кесарю, для поздравления его с должностью иудейского правителя прибыл в Кесарию Агриппа, царь Халкидский [13]. Вместе с ним прибыла и знаменитая своею красотою сестра его Вереника, которая, после развода с Полемоном, царем Киликийским, жила у Агриппы [14]. Прибытие их послужило для Павла поводом еще раз торжественно засвидетельствовать перед лицом иудеев о том уповании, ради которого он был заключен в узы. Поскольку Агриппе, как иудею по происхождению, хорошо известна была иудейская религия и поскольку он имел право назначать первосвященников и заботиться о благоустройстве Иерусалимского храма [15], в осквернении которого обвиняли Павла, то Фест, желая воспользоваться его сведениями и советом, пересказал ему историю судопроизводства над Павлом. Рассказ этот вызвал у Агриппы желание выслушать самого Павла. Фест согласился и назначил собрание, в котором должны были присутствовать Агриппа, Вереника, тысяченачальники и все почетные кесарийские граждане. Когда Павел был приведен в собрание, Фест сказал: Царь Агриппа и все присутствующие с нами мужи! Вы видите человека, против которого и в Иерусалиме, и здесь иудеи во множестве приступали ко мне с криком, что ему не должно более жить. Но я нашел, что он ничего не сделал достойного смерти, и так как он сам потребовал суда у кесаря, то я решился послать его к нему. Теперь, не имея ничего достоверного, что бы можно было написать о нем государю, я представляю его вам и особенно тебе, царь Агриппа, дабы по рассмотрении было мне что написать. Ибо мне кажется неприлично послать узника и не указать, в чем его обвиняют (ср.: Деян. 25, 23-27). После этого Агриппа позволил Павлу говорить за себя, и тот, простерши вверх руку [16], в свою защиту сказал следующее:

Царь Агриппа! Я почитаю себя счастливым, что пред тобою сегодня могу защищаться от всех обвинений, которые предъявляют мне иудеи [17], тем более, что ты знаешь все обычаи и спорные мнения иудейские. И потому прошу тебя выслушать меня великодушно. Жизнь мою от юности моей, которую сначала проводил я среди народа моего в Иерусалиме, знают все иудеи. Знают также обо мне издавна, ежели захотят свидетельствовать, что я жил по учению фарисейскому, строжайшему в нашем вероисповедании. И ныне я стою пред судом за надежду на обетование, данное от Бога отцам нашим, исполнение которого надеются увидеть все наши двенадцать колен, непрестанно служа Богу день и ночь. Эту-то надежду, царь Агриппа, ставят мне в вину иудеи. Что же, неужели вы почитаете невероятным, что Бог воскрешает мертвых? Правда, я и сам думал, что мне должно много действовать против имени Иисуса Назорея, и я делал это в Иерусалиме.

После этого, изобразив свои жестокости в Иерусалиме над христианами и описав явление ему Иисуса Христа во время путешествия в Дамаск, Павел продолжал: Поэтому, царь Агриппа, я не воспротивился небесному явлению, но сперва жителям Дамаска и Иерусалима, потом по всей земле Иудейской и у язычников проповедовал, чтобы покаялись и обратились к Богу, и делали дела, достойные покаяния. За это иудеи схватили меня в храме и покушались убить. Получив же от Бога помощь, до сего дня я жив и свидетельствую малому и большому, не говоря ничего более, кроме того, о чем пророки и Моисей говорили, что это будет, то есть, что Христос должен был пострадать и, востав первый из мертвых, возвестить свет сему народу иудейскому и язычникам.

Последние слова об Иисусе Христе, крестная смерть Которого сделалась источником благословения для всего рода человеческого, Фесту, надменному предрассудками язычества, показались столь странными и несбыточными, что он, прервав Павлову речь, вслух сказал: Безумствуешь ты, Павел, большая ученость доводит тебя до сумасшествия. Нет, достопочтенный Фест, — отвечал Апостол, — я не сошел с ума, но говорю слова истины и здравого смысла. Ибо знает об этом царь, пред которым я и говорю смело. Я отнюдь не верю, чтобы от него было что-нибудь о том (о смерти и воскресении Иисуса Христа) сокрыто, ибо это не в углу происходило. Веришь ли, — продолжал он, обратившись к Агриппе, — веришь ли, царь Агриппа, пророкам? Знаю, что веришь. Слова эти так сильно подействовали на царя, что он как бы невольно сказал: Ты едва ли не убедил меня сделаться христианином. Молил бы я Бога, — отвечал Павел, — чтобы мало ли, много ли, не только ты, но и все слушающие меня сегодня сделались такими, как я, кроме этих уз (ср.: Деян. 26, 2-11, 19-29). На этом беседа прекратилась, все присутствовавшие встали и, отойдя от Павла, рассуждали о его деле. Агриппа решительно объявил Фесту, что, по его мнению, Павел совершенно невиновен и что его можно было бы освободить, если бы он уже не потребовал для себя кесарева суда. Поэтому решено было отправить его в Рим.

К чему, могут спросить здесь, послужило долговременное заключение, продолжавшееся два года, Павла в Иудее? Не лучше ли было бы, если бы он провел это время в проповедании Евангелия язычникам? Сколько тысяч душ, ослепленных идолопоклонством, выведено было бы им из тьмы в свет? Чтобы уразуметь в этом случае достойные поклонения пути Промысла Божия, надлежит припомнить, какая же цель пребывания Павла в Иерусалиме была назначена ему Самим Ииусом Христом: он должен был торжественно свидетельствовать иудеям о Божественности Иисуса Христа, ими отверженного и гонимого (см.: Деян. 23, 11). Это было последнее воззвание, которым Промысл вразумлял потомков Авраама, прежде нежели наступило время предать их конечному отвержению за убиение Богочеловека. В этом отношении нельзя было найти провозвестника покаяния лучше Павла, прежнего гонителя христиан, теперь ревностнейшего их защитника. Самые узы его, очевидно, также свидетельствовали о Божественности Иисуса Христа — они обратили на него внимание всего верховного совета иудейского и, следовательно, всего Иерусалима, всей Иудеи.В лице Павла, некоторым образом, вновь предстал на суд иудеев Сам Иисус Христос. Большинство иудеев, ослепленных предрассудками, снова не узнали, отвергли Его, но были, конечно, и такие, для которых пример обращенного в христианство Савла послужил во спасение.

Примечание

1. Обвинение это было несправедливо. Апостол не запрещал иудеям обрезываться, а учил только, что язычники не должны этого делать и что обрезание вообще есть вещь безразличная

 2. У иудеев почиталось признаком особенной набожности, если кто-нибудь таким образом участвовал в чужих обетах. Участвующий мог, если хотел, подобно обещавшимся, воздерживаться от употребления известных снедей и пития. В ином случае участие состояло только в принятии на себя издержек, с которыми соединен был обет.

 3. Она находилась близ храма, на горе Мориа, и была названа Иродом Великим, в честь Антония, Антониевой..

 4. Этот египтянин, по сказанию Иосифа Флавия, собрав толпу праздных и предприимчивых людей, вывел их на гору Елеонскую с обещанием, что по слову его падут стены Иерусалимские. Но вместо падения стен на них напало войско, посланное от Феликса, так что разбитый лжепророк принужден был спасаться бегством.

 5. Так многие полагали, что Павловы слова: я не знал, что он первосвященник, суть ирония, и заключают в себе следующую мысль: он поступает не так, как должно первосвященнику. Другие находили в них такой смысл: я не признаю первосвященником того, кто достиг первосвященства беззаконным путем. Понятый таким образом ответ Апостола мог бы еще более вывести из себя его судей, чего он, как показывают все слова его, старался избежать.

 6. При этом нужно заметить, что Анания был человеком самых худых свойств и достиг первосвященства куплею и происками.

 7. Правду ли сказал Павел? Правду, ибо воскресение мертвых, и в особенности Воскресение Иисуса Христа, составляло главный предмет его проповеди (см.: Деян. 17, 18); это догмат, с опровержением которого падало все христианство (см.: 1 Кор. 15, 13-14), а его судили, главным образом, за то, что он христианин и проповедует Иисуса Христа. Павел умалчивает здесь о других частных причинах ненависти к нему иудеев, которые преследовали его особенно за то, что он распятого ими Иисуса признавал Мессией, почитал обрядовый закон ненужным ко спасению и пр. Но умолчание не есть ложь. В некоторых случаях оно не только позволяется, но и одобряется нравственным законом. Павел, конечно, разъяснил бы впоследствии и то, о чем вначале умолчал, если бы судьи потребовали от него такого разъяснения. Но раз они не сделали этого, то, следовательно, не он виноват в происшедшем недоразумении, а они сами.

 8. Павел желал быть сам под анафемою, только бы получили спасение иудеи, его братья по плоти (см.: Рим. 9, 1-4), а эти жестокосердые братья подвергают себя добровольно анафеме, если не убьют Павла! Какая противоположность!

 9. Оно нужно было потому, что к заговорщикам, число которых само по себе было немалым, а дерзость отчаянна, могли присоединиться и другие фанатики.

 10. .Евангелист Лука передает только сущность письма, а не самое письмо. Действительно, невероятно, чтобы подлинное письмо Лисия попало в руки Павла или Луки. Но содержание его могло быть известно Павлу, а от него Луке.

 11. Дворец Иродов, который потом сделался жилищем римского правителя. При дворцах главных правителей находились места для содержания узников

12. Она была дочерью Ирода Агриппы Старшего, который обручил было ее Антиоху Епифану под условием его обращения в иудейство. Но поскольку Антиох не устоял в обещании, то брат ее, Агриппа Младший, отдал ее в супружество Агизу, царю Емесенскому. Феликс, прельщенный красотою Друзиллы, убедил ее оставить мужа и вступить с ним в брак

13. Правнук Ирода Великого, внук Аристовула, сын Агриппы Старшего, последний из царей Антипатрова племени.

14. Женщина, по словам иудейских и римских историков, весьма зазорного поведения.

15. Право это вместе с Халкидским престолом перешло к нему, по милости Клавдия, от дяди его по отцу Ирода, царя Халкиды Сирийской.

16. Сделав это по обыкновению древних, которые при начале речи простирали вверх руку.

17. Нрав Агриппы, действительно, во многом не сходствовал с ненавистным характером его прадеда и отца и отличался умеренностью и рассудительностью.

Плавание Павлово в Рим

Для препровождения Павла вместе с прочими узниками в Рим назначен был сотник Августова полка, именем Юлий, муж, как видно из его обращения с Апостолом, кроткий и человеколюбивый. Двое из Павловых учеников и друзей, Лука и Аристарх, находившиеся при нем во время его заключения в Иерусалиме и Кесарии, сопровождали его и в Рим. Многотрудное плавание их служит разительным доказательством той утешительной для нас истины, что верующим все споспешествует во благое и что Промысл блюдет праведников как зеницу ока. Не касаясь подробностей всего плавания, расскажем о нем так, как описал его сам евангелист Лука.

Корабль, на котором поместили узников, плыл не в Италию, а в приморские города Азии. Сотник воспользовался им по причине недостатка кораблей, плывущих в Рим, в надежде, что в каком-нибудь порту по пути следования найдется корабль, идущий в Италию. Время было осеннее. О месте, откуда началось плавание, не упоминается, но весьма вероятно, что это была Кесария. На другой день плавания пристали к Сидону. Сотник так расположен был к Павлу, что позволил ему без всякой стражи сходить к тамошним христианам, с готовностью принявшим его. На пути из Сидона супротивные ветры занесли их на Кипр. Отсюда, через Киликийское и Памфилийское море, они прибыли в Миры Ликийские, где корабль их должен был остаться. Узников перевели на другой, плывший в Италию. Между тем наступил октябрь — время, с которого плавание по морю уже считалось опасным. Затрудняющие движение ветры непрестанно усиливались. Павел советовал сотнику провести зиму в порту, называемом Хорошие Пристани, предсказывая, в противном случае, грозящую их жизни опасность, но корабельщик и многие другие, находя этот порт неудобным для стоянки, хотели плыть далее, став на зимовку в одной из Критских пристаней. Сотник, к несчастью, предпочел их мнение совету Павла. Вышли в море при благоприятном ветре, но вскоре поднялась буря, корабль захватило вихрем, и они неслись, сами не зная куда. Груз, а потом и прочие вещи, были брошены в море для облегчения корабля, но опасность не уменьшалась. В течение четырнадцати дней они не видели ни солнца, ни звезд, не вкушали пищи, ожидая единственно смерти.

Один Павел не знал страха и уверял своих спутников, что их потеря будет состоять лишь в корабле, тогда как все люди спасутся. Говорил он это вследствие откровения, ибо Ангел, явившись ему ночью, возвестил, что Бог ради него избавит от смерти всех его спутников. Между тем мореплаватели, измерив глубину, заключили, что корабль их приближается к земле. Боясь попасть на камни, они бросили четыре якоря, а сами, спустив лодку, приготовились бежать. Павел прозрел их умысел и дал знать о нем сотнику, который немедля предотвратил их побег, велев оттолкнуть лодку от корабля. После происшедшего Павел снова ободрил своих спутников, уговаривая их подкрепиться пищею, уверяя именем Божиим, что ни у одного из них не пропадет и волоса с головы. Следуя его примеру, они действительно ободрились и вкусили пищу.

С наступлением дня они увидели землю, пока не зная еще какую. Вытащив якоря и подняв парус, мореплаватели поспешили войти в залив, но потеря корабля, предсказанная Павлом, была неизбежна. Попав на мель, корабль увяз носом в песке, между тем как корму его разбивали волны. Нельзя было более оставаться на нем. Воины, стремясь предупредить неизбежный, по их мнению, побег узников, хотели предать их смерти, но сотник, желая спасти Павла, удержал их от этого варварства. Начали спасаться, одни вплавь, другие на досках. Предсказание Павла сбылось в точности — никто не погиб. «Такова, — говорит святитель Иоанн Златоуст, — польза от сожития с праведником, хотя и узником: с ним всюду безопасно».

Земля, на которую буря выбросила спасшихся, была островом Мелит (Мальта), подвластным Риму. Его жители приняли потерпевших кораблекрушение весьма человеколюбиво. Чтоб обсушить их, на берегу был разведен огонь. Когда Павел вместе с другими подкладывал в него хворост, то из сухих прутьев выползла ядовитая змея и обвилась вокруг его руки. Мелитийцы, увидя это, подумали, что гнев небесный преследует его за какое-то убийство, и ожидали Павловой смерти. Но он спокойно стряхнул змею в огонь, не претерпев никакого вреда. Обстоятельство это привело островитян, как ранее ликаонцев, к мысли, что он не человек, а Бог. Павлу вскоре представился случай удостоверить их в том, что он и не Бог, и не простой человек: принятый в дом начальником острова, он исцелил своими молитвами его отца, страдавшего горячкой. Когда слух об этом разнесся по острову, то к чудесному врачевателю со всех сторон стали приходить всякого рода больные, и все получили от него исцеление. Из благодарности за такое благодеяние островитяне снабжали Павла и его спутников всем нужным, оказывая им всяческие почести.

Через три месяца снова открылось мореплавание. Узники посажены были на другой корабль, который, перезимовав на Мелите, шел в Италию. По пути они делали остановки в Сиракузах, что в Сицилии, потом в Ригии, что в Калабрии, и, наконец, вышли к итальянским берегам близ Неаполя у Путеолской пристани. Здешние христиане удерживали их у себя целую неделю. Отдохнув, узники тронулись далее. Их ждал Рим. Вход Павла в Рим походил на торжественное вступление героя, возвращающегося с победой. Римские христиане вышли ему навстречу еще на подходе к городу.Их усердие было для Павла новым залогом того, что Промысл Божий не оставит его без Своей защиты и здесь в Риме: он ободрился духом и возблагодарил Господа. Это было в начале весны, около 61 года нашей эры, в седьмое лето царствования Нерона.

Первые узы Павловы в Риме

Узники, по обыкновению, сданы были преторианскому военачальнику, которым являлся тогда Бурр, знаменитый наставник юного Нерона и друг Сенеки. Павлу, без сомнения, вследствие хорошего отзыва о нем Феста и Юлия, позволили жить в наемном доме, под так называемой благородной, или легкой, стражей. Для понимания особенностей такого заключения следует сказать, что у римлян стража вообще была троякого рода: одни узники содержались в темнице, насчитывающей три отделения; другие, менее виновные, — при судебных местах; третьи жили в наемных и даже собственных домах. Надзор за последними состоял в том, что при каждом из них находился воин, который был соединен с узником длинной веревочкой. У воина она привязывалась к левой, а у подсудимого — к правой руке. В таком виде они могли ходить повсюду. Стража, под которой находился Павел, была последнего рода.

На третий день по прибытии в Рим Павел призвал к себе знатнейших из иудеев, чтобы изъяснить им причину своих уз и те намерения, с которыми он желал явиться на суд кесаря. Без этого они не преминули бы почесть его за человека подозрительного, который ищет случая клеветать перед императором на свое отечество, как то часто случалось в те времена. Братия! — сказал им Павел. — Не сделав ничего против народа и отеческих обычаев, я в узах из Иерусалима предан в руки римлян. Они, судив меня, хотели освободить, потому что нет во мне никакой вины, достойной смерти. Но так как иудеи противоречили, то я принужден был потребовать суда у кесаря, впрочем, не с тем, чтобы обвинять в чем-либо народ мой, ибо за надежду Израилеву обложен я этими цепями (ср.: Деян. 28, 17-20). Иудеи, отвечая, что они не слышали о нем ничего худого, просили, однако же, открыть им свой образ мыслей о религии, ибо нам, говорили они, известно, что учение, тобою проповедуемое, всюду служит предметом споров. В назначенный день они собрались для этого в дом Павла, и тот с утра до самого вечера разъяснял им со всеми подробностями исповедуемую уже многими христианскую веру. Одни убеждались в сказанном, но другие не принимали услышанного, так что Апостол невольно должен был повторить, напомнив им, упрек, сделанный некогда Пророком Исаиею еврейскому народу. Хорошо, — сказал он, — Дух Святый говорил чрез пророка Исаию отцам нашим: пойди к народу сему и скажи: слухом услышите, и не уразумеете, и очами смотреть будете, и не увидите. Ибо огрубело сердце людей сих…Итак, да будет известно вам, — продолжал Павел, — что спасение от Бога послано язычникам; они и услышат (ср.: Деян. 28, 25-29). Слова эти некоторых из иудеев заставили пристальнее размышлять о христианстве, но у других возбудили негодование.

Поскольку обвинители Павла не являлись (ожидая, вероятно, благоприятных обстоятельств и вымышляя наиболее правдоподобную клевету), то он целых два года провел в ожидании суда и, пользуясь свободой, возвещал имя Христово всем, кто приходил к нему (см.: Деян. 28, 30-31). За это время им могло быть сделано очень много в пользу Евангелия, хотя мы и не имеем подробных сведений об успехах Павловой проповеди в Риме. Между тогдашними жителями Рима, несмотря на упадок нравов, еще были люди, расположенные к добру. В Послании к Филиппийцам Павел утвердительно говорит, что узы его послужили в пользу благовествования и сделались известны всей претории, то есть или всему дому кесареву, или, по крайней мере, всем преторианцам (см.: Флп. 1, 12-14). Что известность эта не ограничивалась одним слухом о Христе, Которого проповедовал Апостол, видно из того же Послания, где он приветствует филиппийцев от лица христиан, принадлежавших к кесареву дому (см.: Флп. 4, 22).

Кто именно были эти христиане — неизвестно. Упоминают о некоем Торпете, который, по свидетельству «Римской минеи», впоследствии сделался мучеником; причисляют к ним Сабину Поппею, которая, по словам Иосифа Флавия, была ревностной покровительницей иудейского народа, однако в этом отношении большего доверия заслуживает Тацит, по сказанию коего у этой женщины «было все, кроме честной души». Гораздо вероятнее догадка тех, кто видит христианку, обращенную Павлом, в Помпонии Грецине, жене Плавта. Подозрения о ее принадлежности к «чужестранной ереси», ее долгая жизнь, проведенная в постоянной набожности, заставляют думать, что она входила в число первохристиан Рима. Весьма вероятно также, что известный философ Сенека, как повествует предание (древнее, хотя не совсем верное), был знаком апостолу Павлу. В пользу этого свидетельствует дружба Сенеки с Бурром, под главным надзором которого находился Павел, а также и то, что этот философ жил при дворе, которому Павел был хорошо известен. Но переписка философа с Апостолом, как увидим далее, совсем не имеет исторической достоверности.

Между тем, когда слух об узах Апостола в Иерусалиме дошел до Филиппийской Церкви, она отправила к нему одного из своих предстоятелей, Епафродита, с подаянием (см.: Флп. 2, 25; 4, 14-18). Усердие это было весьма приятно Апостолу не потому, говоря его словами, что нуждался, ибо он научился всегда быть довольным своим состоянием (ср.: Флп. 4, 10-14), но потому, что усердие филиппийцев к вероучителю свидетельствовало об их усердии к самой религии. К прискорбию Павла, Епафродит, находясь у него, опасно заболел, но Господь не захотел к печали Апостола прибавить новую печаль, и больной выздоровел (см.: Флп. 2, 26-27). В обратный путь с ним было отправлено Послание к Филиппийцам, по замечанию святителя Иоанна Златоуста, самое богатое сердечными чувствованиями. Благодаря христиан за усердие к себе, Павел побуждает их быть твердыми в вере и благочестии, советуя в то же время остерегаться иудействующих лжеучителей, которые внушали соплеменникам искать оправдание не в вере в Иисуса Христа, а в делах закона Моисеева — в обрезании.

Приблизительно в это же временя Павел обратил в христианство Онисима, беглого раба, принадлежавшего Филимону, одному из почетнейших христиан и граждан колосских. Ища себе убежища в Риме, куда, по словам Тацита, стекалось со всех концов земли все нечистое, и, может быть, мучимый совестью, он пристал к Апостолу в надежде примириться с его помощью со своим разгневанным господином. Наставления и увещания Павловы совершенно переменили его нрав — он сделался истинным христианином, которого Апостол не усомнился впоследствии назвать своим сыном, даже своим сердцем (см.: Флм. 1, 12). Насколько Онисим был прежде бесполезен для Филимона, настолько сделался теперь пригодным для Павла. Последнему хотелось даже оставить его при себе, но он не решился на это без согласия Онисимова господина, чтобы доброе дело… было не вынужденно, а добровольно (Там же, ст. 14). Поэтому Онисим был отправлен к Филимону с письмом, в котором Апостол, беря его вину на себя, просил принять его уже не как раба, а как возлюбленного брата. Без сомнения, Филимон исполнил желание столь высокого просителя. Есть предание, что Онисим сделался впоследствии преемником Тимофея в Ефесском епископстве.

С Онисимом же и Тихиком послано было письмо к Колоссянам. Поводом к нему, кроме общей попечительности Павла о благосостоянии всех христианских Церквей, было пришествие в Рим Епафраса, учителя (если не основателя) Колосской Церкви, который известил Апостола о вере и благочестии своих учеников. Увещевая колоссян сохранять духовные дары, быть твердыми в вере и добродетели, Павел предостерегает их от некоторых лжеучителей, которые старались обольщать христиан ложной философией, суеверным почитанием Ангелов, слепою привязанностью к обрядовому закону.

В продолжение первых же римских уз написано Павлом и Послание к Евреям. В нем утверждается Божественное достоинство Иисуса Христа и Его Вечное Священство по чину Мелхиседекову, показывается, что закон обрядов с пришествием Мессии должен потерять свою действенность и уступить место новому закону благодати. Споры об авторе этого Послания не относятся к предмету нашего повествования. Нельзя, впрочем, не заметить, что они давно были бы окончены, если бы критики обращали больше внимания на дух этого Послания, который является истинным духом Павлова богословия.

После двухлетнего ожидания Павел был позван на суд Нерона. По римскому обычаю друзья и ученики Апостола имели право быть свидетелями судопроизводства над ним, но тут все оставили его (ср.: 2 Тим. 4, 16), ибо страшно было им оказаться пред этим львом (как называет Нерона Павел)! Так непостоянна природа человеческая даже в самой чистой дружбе! Один лишь небесный Друг, Господь Иисус Христос, ради Которого Павел приносил себя в жертву, не оставлял его: Он посетил Своего Апостола и укрепил его дух. Явились ли иерусалимские враги Павловы на этот суд или нет, в чем обвиняли они его и как он защищал себя от их клеветы — неизвестно. Упоминая об этом суде во Втором послании к Тимофею, Апостол непосредственно пред тем жалуется на одного кузнеца, Александра (см.: 2 Тим. 4, 14). Не был ли он в числе обвинителей Павловых? Но кто он и чем вредил Апостолу, также неизвестно. Даже спорят о том, чем кончился суд над Павлом: смертью его или освобождением?

Полагали и ныне некоторые полагают, что первые узы Павловы в Риме были вместе с тем и последними. Но этому взгляду, при всей учености его защитников, недостает основательных доказательств. В подтверждение же истинности противоположного мнения, утверждающего, что первые узы Павловы окончились освобождением, свидетельствует следующее:

а) Всеобщее предание Церкви. Правда, это предание становится известным только со времен историка Евсевия, но тем не менее оно важно, ибо Евсевий заимствовал его из ныне утерянных сочинений Дионисия Коринфского, во время жизни которого участь Павла была еще у всех свежа в памяти. Встречающиеся у Евсевия выражения: «как носится слух», «как говорят», не указывают еще на то, чтобы он считал это предание недостоверным, так как ясно говорит, что предание это пересказано им для того, чтобы кто-нибудь не подумал, что первые узы Павловы в Риме окончились его смертью. Историки, пересказывая предание, нередко употребляют выражения, которые можно понимать двояко, смотря по ходу повествования. Со времен Евсевия предание об освобождении Павла из римских уз становится общеупотребительным для всех писателей. Нельзя думать, чтобы они основывались в этом случае лишь на одной значимости для себя Евсевия, как историка.

б) Многие места в посланиях Павловых, написанных им из Рима (см.: Флп. 2, 19, 24; Флм. 1, 22; Евр. 13, 23). Автор везде проявляет твердую надежду на свое освобождение и обещает снова посетить учеников своих. Следует даже полагать, что Послание к Евреям написано Павлом по своем освобождении от уз, о чем он и говорит в заключение: Знайте, что брат наш Тимофей освобожден, и я вместе с ним, если он скоро придет, увижу вас (Евр. 13, 23).

в) Заключение Деяний апостольских. И жил, — пишет святой Лука, — Павел целых два года в нанятом им доме, и принимал всех приходящих к нему, проповедуя Царствие Божие и невозбранно уча о Господе Иисусе Христе со всем дерзновением (ср.: Деян. 28, 30-31). Если бы Павел, когда были написаны апостольские Деяния, носил еще узы, то Лука не сказал бы: жил и принимал, равно как если бы Павла в это время не было уже в живых, он не преминул бы в конце своей книги упомянуть, хотя бы кратко, о его кончине, тем более, что большая часть Деяний святых апостолов есть не что иное, как история Павловых путешествий. Весьма вероятно, что обвинители Павла (если только они имели бесстыдство явиться на суд кесаря) не могли доказать своей клеветы, между тем как в пользу обвиняемого ходатайствовали и одобрение Феста и Юлия, и собственная его беспорочная жизнь, и усердие римских христиан, особенно принадлежавших к дому кесаря. Нерон в это время, по замечанию Евсевия, еще не совсем забыл прежнюю свою кротость и слушал иногда своих мудрых и добродетельных наставников, а потому мог быть справедливым в деле иудейского узника, оправдания которого требовала и честь римского имени.

Относительно же самого образа и времени освобождения Павлова нет никаких достоверных свидетельств. Существует предположение, что с Павла были сняты узы по случаю умерщвления Агриппины,матери Нерона, когда в Риме торжественно праздновали это злодеяние и когда, в память спасения императора от мнимой опасности со стороны Агриппины, многим узникам была дарована свобода. Догадка довольно правдоподобная, но едва ли согласующаяся с хронологией.

Четвертое апостольское путешествие Павла и последние его узы в Риме

Остальная часть Павловой жизни, по признанию историков, дает повод ко многим недоумениям и спорам. Причина сего — недостаток исторических источников, ибо повествование евангелиста Луки об апостольских деяниях Павла оканчивается вместе с историей его первого заключения. Из последующих писателей первых трех веков никто не обращал особенного внимания на Деяния святых апостолов. Сами собиратели христианских древностей, Папий и Егезипп, также не могли бы служить пособием в этом случае, ибо Евсевий, который пользовался их трудами (для нас давно потерянными), сообщает весьма немногое об участи Павла. Потому нам остается лишь привлечь к рассмотрению только некоторые указания о последнем периоде Павловой жизни, кои находятся в его посланиях и сочинениях некоторых писателей древней Церкви. В утешение тем, кто желал бы в точности видеть, как этот великий светильник Церкви оканчивал светозарное течение своих дней, может служить следующее прекрасное место из бесед святителя Иоанна Златоуста на Деяния святых апостолов. «Для чего ты, — вопрошает он, — желаешь знать последующие деяния Павловы? Они таковы же, как и предшествующие: узы, мучения, томительные подвиги, темницы, наветы, клевета, ежедневная смерть. Ты видел малую часть, таковыми же представляй и остальные. Когда ты смотришь на небо, то хотя и видишь меньшую его часть, но с нею сходны все прочие, так что сколько бы ты ни переменил мест, небо все то же. Точно так же рассуждай и о Павле».

Не будучи обвиненным в историческом неверии, нельзя сомневаться, что Павел по своем освобождении предпринимал четвертое апостольское путешествие, продолжавшееся до его последних уз. Такое сомнение было бы несовместимо и с Павловыми посланиями, писанными из Рима, в которых он дает многократные обещания снова посетить своих учеников, и со всеобщим преданием Церкви. Даже вопрос: куда было предпринято четвертое путешествие, может быть разрешен, хотя и не вполне совершенно. Если мы не представляем себе всех мест, посещенных в это время Апостолом, то с достоверностью знаем некоторые из них. Из Второго послания к Тимофею, написанного во время последних уз, открывается, что автор его незадолго перед тем был в Коринфе, на Мелите, в Иконии, Листрах и Антиохии и в трех последних городах весьма много претерпел гонений (см.: 2 Тим. 3, 11; 4, 13, 20). Значит, последнее путешествие было предпринято Павлом на Восток, и именно к тем Церквам, которые почитали его своим учителем. На Востоке он, без сомнения, исполнил свое намерение посетить Колоссы (см.: Кол. 2, 5) и Филиппы (см.: Флп. 1, 25); сопредельные с ними Церкви (исключая Ефесскую, пастве которой Павел, во время прощания с ними, предсказал, что они не увидят более его лица) также, конечно, имели утешение насладиться лицезрением своего основателя.

Есть мнение, что последнее путешествие Павлово простерлось до Палестины. Оно основывается на 13 главе Послания к Евреям, где Апостол изъявляет надежду увидеться с евреями, к которым он и писал (см.: Евр. 13, 23). Но основание это слабое. По признанию едва ли не всех критиков, Послание сие было написано не к палестинским евреям, по крайней мере, не к ним одним, а ко всем христианам, евреям по происхождению. Возражение, что под именем евреев во времена Апостолов разумелись палестинские евреи, а жившие вне Палестины назывались эллинами, мало что решает уже потому, что Послание это не было непосредственно написано рукою самого Апостола. Впрочем, весьма сомнительно и то, чтобы евреи, жившие вне Палестины, никогда не назывались евреями, а всегда эллинами. Предпринять путешествие в Иудею значило для Апостола без нужды подвергать себя неизбежным опасностям. К тому же в Палестине не было Церквей, основанных Павлом, ибо жребий его служения был — проповедовать язычникам, а не обрезанным, для палестинских же иудеев назначены были Промыслом другие Апостолы. Павел и прежде всегда являлся в Иерусалим не столько как Апостол, а более как посетитель сего града.

Гораздо вероятнее мнение тех, кто полагает, что Павел, после обозрения Восточных Церквей, посетил Испанию. Выражение священномученика Климента, папы Римского: «доходивший до последних пределов Запада», заставляет думать именно так, ибо последним пределом Запада не могут быть, как толковали некоторые, ни Италия, ни Британия. Это, бесспорно, Испания, последний рубеж которой назывался концом земли. Павел еще в Послании к Римлянам изъявлял желание побывать в Испании. Но время, как утверждали некоторые, протекшее от освобождения Павлова до последних уз, недостаточно было для того, чтобы с Востока предпринять путешествие в Испанию. Возражение это не очень весомое. За четыре года можно было совершить путешествие и на Восток, и на Запад, тем более, что последнее путешествие Павлово по Востоку было предпринято не столько для новой проповеди, сколько для преподания последнего утешения верующим.

Между тем как великий учитель язычников обходил в последний раз прекрасными своими стопами Восток и Запад, в Риме возгорелось гонение на христиан. Нерон, зажегший в безумии эту столицу мира, чтобы увидеть в том подобие горящей Трои, во избежание ненависти к себе от римлян за учиненное им злодейство тем охотнее возложил всю вину за это на христиан, ибо суеверный народ уже давно был расположен почитать их врагами общественного благоденствия. Мщение за мнимые поджоги всюду искало себе жертв: одних христиан, одетых в звериные шкуры, предавали на растерзание псам, другие, с ног до головы облитые горючими веществами, должны были, постепенно сгорая, освещать собою в ночное время Нероновы сады. Для Римской Церкви потребна была вся вера и терпение, дабы не пасть под тяжестью креста. Мог ли Павел оставаться равнодушным слушателем известий о кровавой борьбе христианства с язычеством? Мог ли он оставить без утешения возлюбленных своих чад в Риме? Напротив, он немедленно явился к ним, чтобы разделить с ними мученический венец, о получении которого он предуведомлен был, как свидетельствуют Святые Отцы, данным ему откровением. Та же причина, вероятно, привела в Рим и апостола Петра. Узы немедленно соединили этих первоверховных Апостолов, жребий служения которых разделял их в продолжение целой жизни. Нерон в это время был уже чудовищем, а не человеком, поэтому Апостол еще до вынесения окончательного приговора над собою писал Тимофею о скором отшествии своем из сего мира и просил его прийти к себе (см.: 2 Тим. 4, 6-9). Судя по этой просьбе, следует предположить, что в узах Павел пребывал и последние, по крайней мере, несколько месяцев своей земной жизни.

Поводом же, побудившим к осуждению Павла на смерть, для Нерона, по сказанию святителя Иоанна Златоуста, явилось следующее: Апостол, несмотря на опасность, продолжал возвещать имя Христово и обратил в веру одну из наложниц тирана, им страстно любимую. Обращенная решительно отказалась разделять с Нероном бесчестное ложе. Матереубийца вскипел гневом и, узнав, что Павел виновен в этом, осудил его на казнь.

Предание, почти всеми принятое, говорит, что апостол Павел был замучен вместе с апостолом Петром. Но есть и другое суждение, согласно которому Павел пострадал спустя год после смерти Петра, впрочем, в тот же самый день, то есть 29 июня.

Лактанций пишет, что эти апостолы перед концом своей жизни пророчествовали о том, что Бог вскоре воздвигнет царя в Риме, который опустошит Иерусалим, разрушит иудейский храм и рассеет иудеев по всему миру. Орудием казни Павла, как римского гражданина, послужил меч. Усекновение главы его последовало около 67 года по Рождестве Христовом [1], когда Апостол был уже в преклонных летах, на месте, называемом Салвианскими источниками, в правление Гелия и Поликлита, которым Нерон, на время своего путешествия в Грецию, поручил верховную власть. Честные Павловы останки были погребены верующими близ Рима. Святитель Иоанн Златоуст говорит, что их страшились демоны и почитали Ангелы и что верующие со всех концов земли с благоговением стекались для поклонения Павлову гробу. Над этим гробом Константин Великий, по совету святителя Сильвестра, папы Римского, воздвиг малую церковь, которая потом была расширена Валентинианом.

«Так скончал течение свое избранный сосуд Христов, учитель языков, всемирный проповедник, самовидец небесных высот и райских доброт, предмет внимания и удивления Ангелов и человеков, великий подвижник и страдалец, язвы Господа своего на теле своем понесший, святый верховный апостол Павел, и вторично уже и кроме тела, до третьего неба взятый!» (святитель Димитрий Ростовский, Четии Минеи, 29 июня).

 Примечание

1. От времен святителей Иоанна Златоуста и Амвросия Медиоланского идет предание, что из усеченной шеи Апостола вместо крови истекло молоко

Замечания касательно внешнего вида, природных дарований, характера и писаний апостола Павла, его почитание Отцами Церкви

Из Второго послания к Коринфянам заключают, что апостол Павел был весьма не замечателен по виду и мал ростом. Святитель Иоанн Златоуст в одной беседе называет его человеком в три локтя. Полагают, что сочинитель Филопатриды (Лукиан, или кто другой) имел в виду Павла, когда выводил на зрелище Галилея — персонажа с орлиным носом, у коего на верхней части головы не было волос, по воздуху восходившего до третьего неба. Но никто не оставил нам такого подробного описания внешности Павла, как Никифор Каллист. «Павел, — говорит он, — был ростом мал, непрям и несколько согбен, лицо у него было чистое и являло признаки долгих лет, голова плешива, в глазах его усматривалось весьма много приятности, брови поднятые вверх и как бы разбегающиеся, нос продолговат с приятною неравностью, борода густая и довольно длинная, по местам с сединою, также как и голова». Портрет весьма выразительный, жаль вот только, что он написан спустя 13 веков по смерти Апостола и неизвестно, с какого подлинника!

Если и в самом деле апостол Павел был мал ростом, то на нем оправдалось мнение, что в малом теле нередко бывает истинно великая душа. Благодать, без сомнения, преобразовала и усовершенствовала в нем дары природы, но эти дары и сами по себе были весьма велики. Нет ни одного качества, потребного для великих умов и великих характеров, коего не усматривалось бы в Павле. Святитель Иоанн Златоуст равнял его по естественным дарованиям к любомудрию с Платоном — сравнение неопределенное, ибо и тот, и другой действовали при совершенно различных обстоятельствах: один во свете Духа Божия, другой — при слабом светильнике разума, но то несомненно, что гений Павла, если бы Промысл судил ему явиться под небом Греции, не потерялся бы в толпе последователей Платоновых и к списку греческих мудрецов прибавилось бы еще одно великое имя.

Характер Павла есть характер вселенского учителя, характер посланника Божия к роду человеческому. «Когда, — витийствует святитель Иоанн Златоуст, — ты скажешь Апостол, то все разумеют Павла, точно так же, как при имени Креститель всякому приходит на мысль Иоанн». У Павла все служит на пользу Евангелия, к славе Божией: и довольство, и нищета, и похвала, и поругания, и свобода, и узы, друзья и враги, жизнь и смерть. Перед ним, как пред Богом, Коего он посланник, нет ни иудея, ни эллина, ни раба, ни свободного, ни мужеского пола, ни женского — все едино во Христе Иисусе. С язычниками — он язычник, беседует о естественной религии, ссылается на их поэтов, прощает им годы их неведения об истинном Боге; с иудеями — иудей, рассуждает о знаменовании обрядового закона, совершает обеты, соблюдает различие яств, предписанное законом; со слабыми совестью — слаб, умеряет свободу христианскую, воздерживается от идоложертвенного, хотя совершенно уверен, что идол есть ничто. Но во всех случаях виден учитель истины, образец нравственной чистоты, сосуд благодати. «Не погрешит тот, — говорит святитель Иоанн Златоуст, — кто назовет Павлову душу морем и небом: небом по чистоте, морем по глубине. В сем море нет драгоценных зерен, но есть вещи, драгоценнейшие всякого перла. Кто пожелает углубиться в сие море, тот найдет в нем все сокровища, кои сокрыты в Царстве Небесном».

Ни один из Апостолов не оставил нам столько писаний, как Павел. Его четырнадцать посланий всегда признавались Церковью за источник истинного христианского учения. По некоторым особым обстоятельствам Послание к Евреям приписывалось другим авторам, впрочем, без достаточных на то оснований. О принадлежности же прочих посланий никогда не было спора. Древние еретики, поражаемые истинами, в них содержащимися, старались искажать некоторые места, но эти повреждения были немедленно замечены, обличены и нимало не повредили подлинности Павловых посланий.

Дух этих посланий есть дух живой веры в Иисуса Христа, в отличие от мертвой деятельности подзаконной праведности. Здесь мы видим, как падший человек не способен сам по себе и помыслить о чем-либо добром, тем более исполнить в точности все повеления закона Божия; как Бог Отец, по неизреченной любви Своей к преступному роду человеческому, определяет извлечь его из бездны зла, в которую увлекло его падение праотца; как Бог Сын в тайне Предвечного Совета приемлет на Себя великое дело искупления, в предопределенное время является на земле в образе человека, смертью Своею упраздняет царство греха и смерти и потом, вознесшись на небо, посаждается одесную Отца, ожидая, доколе все враги Его Царства будут положены в подножие ног Его; как Дух Святый Своим благодатным действием усвояет верующим заслуги Сына Божия, написует новый закон жизни в сердцах их, изливает на них любовь Божию, ходатайствует о них пред Богом и соделывает их новою тварью, созданною во Христе на благие дела. Павел часто вводит читателей во мрак ветхозаветных прообразований, но эти прообразования теряют у него свою мрачность и являются светлыми и живыми образами, в которых всякий без труда находит для себя назидание и утешение. Как учитель веры, он большею частью учит, обличает и исправляет, но в некоторых случаях, к утешению верующих, повествует, как дееписатель, и предсказывает будущее, как пророк. Ему принадлежат предсказания об умножении в последние времена лжеучителей и обращении народа иудейского к Иисусу Христу пред Его Вторым Пришествием, о явлении антихриста, о безумной его гордости, ложных чудесах и ужасной казни. По выспренности созерцания Павел может столь же справедливо, как и Иоанн, именоваться орлом богословия. В первой главе Послания к Евреям господствует возвышенность мыслей, подобная той, которой удивляемся в первой главе Иоаннова Евангелия.

О внешнем образе изложения своих мыслей Павел сам им дает отзыв, когда говорит, что слово и проповедь его состояли не в убедительных словах человеческой мудрости, но в явлении духа и силы (1 Кор. 2, 4). В другом месте он даже называет себя невеждою в словах (2 Кор. 11, 6). Без сомнения, он разумеет здесь то буйство проповеди, коим благоволил Бог спасти мир, непознавший Бога в Премудрости Божией, то немудрое Божие, которое премудрее всех человеков (см.: 1 Кор. 1, 21, 25). Впрочем, хотя Павел не заботился о том, чтобы польстить слуху и вкусу тех, к кому он писал, но естественный дар красноречия, освященный Духом Божиим, никогда не оставлял его. Нет почти ни одного украшения мыслей и слов, для которых не находилось бы прекрасных образцов в Павловых посланиях. Из них одних можно извлечь все правила для церковного витийства. Лонгин, не будучи христианином, ставил Павла за красноречие в один ряд с лучшими греческими витиями.

Нелишне заметить, что Павловы послания писаны не им самим, а писцом, которому они были продиктованы (см.: Рим. 16, 22). Павел только имел обыкновение подписывать собственноручно в конце Послания приветствие, что служило отличительным знаком, подтверждавшим истинную принадлежность писаний ему (см.: 1 Кор. 16, 21; Кол. 4, 18). Причина этого, по сказанию святителя Иоанна Златоуста, состояла в том, что почерк его был весьма неисправен и нечеток.

Неблагоразумное усердие к памяти Апостола, нечистое намерение прикрыть свои вымыслы его высоким именем, а также предосудительное желание восполнить собственными догадками некоторые пробелы в нашей осведомленности о его общественном служении были причиной того, что под именем Апостола появились впоследствии некоторые ложные, приписываемые ему, сочинения, как то: Вознесение Павла, Апокалипсис, Деяния Павла и Феклы, переписка Павла с Сенекою, Послание к Лаодикийцам.

О Вознесении Павла так говорит святитель Епифаний Кипрский: «Еще и другую книгу вымыслили каиниты под именем Апостола, исполненную нестерпимых соблазнов, находящуюся в употреблении и у тех, кои известны как гностики. Называют же ее Вознесение Павла. Поводом к таковому подлогу послужили слова, взятые ими из Второго послания к Коринфянам, где Апостол говорит, что он восхищен был до третьего неба и слышал там неизреченные глаголы (см.: 2 Кор. 12, 2). Из сихто глаголов, по их уверению, и составилась оная книга». Блаженный Августин также знал эту книгу, равно как и подложность ее. «Некоторые из людей, живущих в духе, — замечает он, — достигли того, о чем человеку и говорить нельзя. Сообразно такому случаю пустые люди с неимоверной дерзостью сочинили Вознесение Павла, которое было отвергнуто Церковью, как исполненное самых нелепых вымыслов. Еще была бы отчасти сносна их дерзость, если бы Апостол сказал, что он слышал то, чего покамест нельзя говорить человеку, но когда он без оговорок возвестил, что человек не может говорить о том, что им слышано, то кто сии люди, кои дерзают так бесстыдно и нелепо говорить об этих предметах?» Более о Вознесении Павла ничего неизвестно.

Подобного достоинства и Павлов Апокалипсис. Рассказывают, что книга эта была найдена по откровению в Тарсском доме апостола Павла, под землею, в мраморном ящике, и одно время пользовалась уважением у некоторых монахов. Сообщивший об этом уверяет, что когда он, сомневаясь в истине сего происшествия, спросил о нем одного престарелого пресвитера Тарсского, то тот решительно отвечал, что в Тарсе никто не слыхал об этом происшествии и что оно, равно как и книга, без сомнения, суть вымыслы еретиков. Обе описываемые книги давно потеряны, если только можно назвать сие потерею.

О Деяниях Павла и Феклы упоминал еще Тертуллиан. Он же говорит, что сочинитель их — один азиатский пресвитер, который, будучи уличен в подлоге, признался, что он сделал его из любви к Павлу. Деяния эти дошли до наших времен с некоторыми дополнениями и изменениями. Содержание их составляют: чудесное обращение Павлом Феклы, мученичество последней и множество чудес, его сопровождавших. Основою этого сочинения могло быть и истинное происшествие, ибо многие из древних писателей в своих творениях упоминают о первомученице Фекле [1].

Переписка Павла с Сенекою, хотя блаженный Иероним Стридонский и верил в ее подлинность, не ст!оит не только Павла, но и Сенеки. Она включает в себя тринадцать писем, весьма бедных по содержанию. Все они суть произведения одного пера. Латинский язык непрестанно изменяет автору. Несмотря на краткость, в письмах содержится много грубых исторических ошибок, вовсе не уместных для Cенеки. Философ удивляется мудрости Апостола, производит ее от Духа Святаго и в то же время советует ему поболее заботиться о слоге.

Послание к Лаодикийцам состоит из двадцати стихов — так ленив был его сочинитель, несмотря на всю свою охоту писать за других! И эти двадцать стихов суть не что иное, как буквальные выборки из других Павловых посланий, так что нельзя отыскать произведения, которое было бы по своему содержанию более незначительно, чем это Послание. Блаженный Иероним знал его и почитал подложным.

Кроме этого, на армянском языке есть два письма — одно Павлу от Коринфян, другое — к ним от Павла. Сочинитель думал, без сомнения, восполнить мнимую потерю Павлова Послания, которого, по-видимому, никогда не существовало (см.: 1 Кор. 5, 9).

Сами подложные сочинения, нами перечисленные, показывают уже, что имя Павла еще в первые века христианства было именем, вызывающим уважение. Из одних названий, коими христианские писатели старались выразить величие и доблесть Павловой души, может составиться целое Слово в похвалу этому Апостолу. Церковь присвоила ему вместе с Петром наименование первоверховного, но по апостольским трудам всегда признавала его первым из Апостолов. Святитель Иоанн Златоуст, кажется, никогда не был так красноречив, как тогда, когда рассуждал о Павле. Он написал ему несколько похвальных Слов, с особым тщанием изъяснял его послания, называл его своим учителем, посвятил ему (если верить преданию) свои толкования на Священное Писание, весьма часто и в беседах, и в других сочинениях обращался к Павловым деяниям, подражал ему в образе мыслей и в самих выражениях. Вот слова, которыми он заключает свое толкование на Послание к Римлянам и которыми столь же прилично будет и нам заключить Павлово жизнеописание:

«Кто даст мне ныне прикоснуться к телу Павла, прильнуть ко гробу его и увидеть прах этого тела, которое восполнило в себе недостаток скорбей Христовых, носило на себе язвы Господа своего?

…Да узрю прах тех уст, кои изрекли блаженные слова: я желал бы сам быть отлучен от Христа за братьев моих (Рим. 9, 3), кои вещали пред царями и не стыдились…чрез кои Христос провещал великие и неизреченные тайны, большие, нежели возвестил Сам… Чего не совершали сии уста? Демонов изгоняли от грехов избавляли, заграждали уста мучителям, связывали язык философов, вселенную обратили к Богу, варварам внушили любомудрие, все, что на земле, преобразовали, располагали по воле всем, что на небе, связывая и разрешая по данной им власти.

Желал бы видеть я прах и оного сердца, которое всякий может смело, не погрешая, назвать сердцем вселенной… Так пространно было сие сердце, что могло вмещать целые города, племена и народы. Сердце наше расширено (2 Кор. 6, 11), — говорит он… Сердце, которое жило новою, а не этою нашею жизнию: уже не я живу, — говорит он, — но живет во мне Христос (Гал. 2, 20). Итак, сердце Павла было сердцем Христовым, скрижалями Духа Святаго, книгою благодати…

Желал бы видеть я и прах рук, узами связанных, возложением преподававших Духа Святаго, написавших сии строки: видите, как много написал я вам своею рукою (Гал. 6, 11), оных, говорю, рук, увидев которые, ехидна упала в огонь.

Желал бы видеть я и прах очей, претерпевших счастливую слепоту и снова прозревших для блага всего мира, удостоившихся видеть телесно Иисуса Христа, очей, кои земное видя, не видели, а созерцали невидимое, кои сна не знали, в полунощи были бодры, в коих не было никакой зависти.

Желал бы видеть я и прах ног, кои не утруждаясь проходили вселенную, которые были забиты в колоду, но освобождены землетрясением.

Но для чего исчислять все в подробности? Я желал бы видеть гроб, в котором положено оружие правды, оружие света, члены, теперь живые, но мертвые тогда, когда он (Павел) жил, в коих всех жил Христос, кои распяты были миру, члены Христовы, во Христа облеченные, храм Духа, жилище святыни…

Все сие представляя, будем стоять мужественно, ибо и Павел был человеком одной с нами природы, имея все то, что есть и у нас. Но так как он показал величайшую любовь к Иисусу Христу, то взошел превыше небес и находится теперь среди Ангелов. Таким образом, если и мы решимся востать от духовной недеятельности и оживить в сердце нашем этот огонь любви, то и мы в состоянии будем подражать сему праведнику. Если бы это было для нас невозможно, то он не воскликнул бы, говоря: подражайте мне, как я Христу (1 Кор. 4, 16).Итак, не будем только лишь удивляться Павлу, но будем и подражать ему, дабы по отшествии из сей жизни нам удостоится узреть его и разделить с ним неизреченную славу, которая да будет уделом всех нас, по благодати и милости Иисуса Христа, Коему со Отцем и Святым Духом слава, честь и держава ныне, всегда и во веки веков. Аминь».

Примечание 

1. Святители Григорий Назианзин, Амвросий Медиоланский, Иоанн Златоуст, преподобный Исидор Пелусиотский, блаженный Иероним Стридонский и другие

The post 🎧 Жизнь святого апостола Павла. Иннокентий Херсонский (слушать, читать) appeared first on НИ-КА.

ПЕРЕЙТИ на главную страницу сборника «О падении Адама и Евы»

Скачать Сборник слов и бесед «Падение Адамово» в формате docx

Слово в Неделю сыропустную, огласительное
Слово в среду 1-й недели Великого поста. О заповеди в раю
Слово в пяток 1-й недели Великого поста. О змие — искусителе
Беседа в среду 2-й недели Великого поста (На слова из Быт.3,1-5)
Беседа в пяток 2-й недели Великого поста. На слова: «И виде жена, яко добро древо в снедь и яко угодно очима видети и красно есть, еже разумети» (Быт. 3; 6)
Беседа в среду 3-й недели Великого поста. На слова: «И вземши от плода его (Ева) яде, и даде мужу своему с собою, и ядоста» (Быт. 3; 6)
Беседа в пяток 3-й недели Великого поста. На слова: «И отверзошася очи обема, и разумеша, яко нази беша: и сшисталиствие смоковное, и сотвориста себе препоясания» (Быт. 3; 7)
Беседа в среду 4-й недели Великого поста. На слова из Бытия 3,8-13
Беседа в пяток 4-й недели Великого поста. На слова из Бытия 3,14-15
Беседа в среду 5-й недели Великого поста На слова: «И жене рече: умножая умножу печали твоя и воздыхания твоя: в болезнех родиши чада, и к мужу твоему обращение твое, и той тобою обладати будет» (Быт. 3: 16)
Беседа в пяток 5-й недели Великого поста. На слова из Бытия 3, 17-19
Слово в субботу 5-й недели Великого поста или Похвальную. «Солгася древний Адам, и Бог вожделев быти, не бысть: человек бывает Бог, да Бога Адама соделает«.
Беседа в среду 6-й недели Великого поста. На слова: «И сотвори Господь Бог Адаму и жене его ризы кожаны, и облече их» (Быт. 3:21)
Беседа в пяток 6-й недели Великого поста. На слова из Бытия 3,22-24
Беседа в Великий Понедельник. На слова: «И приставы» Господь Бог «Херувима, и пламенное оружие обращаемое, хранити путь древа жизни» (Быт. 3:24)
Беседа в Великий Вторник. На слова: «И быша еси дние Адамовы… лет девять сот и тридесять: и умре» (Быт. 5: 5)
Слово в Великую Среду. Заключительное

Слово в Неделю сыропустную, огласительное

Если когда, братие мои, довлело бы нам начать беседу с вами не словами, а воздыханием и слезами, то в настоящий день, когда Святая Церковь воспоминает и оплакивает злополучное грехопа­дение прародителей наших, а в лице их — и всего рода человеческого, следова­тельно, каждого из нас.

Падение Адамово!.. Когда произносишь слова сии, то кажется весь мир восстает против тебя: со всех сторон несутся вопли, стоны и упреки; всюду представляются потоки крови и слез, нами пролитых; все злое и преступное — в прошедшем, настоящем и будущем — является налицо и требует за себя отве­та; небо и земля, солнце и звезды, растения и животные идут на суд против тебя и говорят: ты лишил нас первобытного совершенства!

В самом деле, братие мои, не это ли злополучное грехопадение прароди­телей наших низринуло с высоты богоподобия и блаженства и повергло в прах и тление весь род человеческий? Не оно ли помрачило благолепие и возмутило порядок всей видимой вселенной, изменило первоначальное определение о нас Творца, лишило все твари земные их совершенства первобытного и сдела­ло, наконец, необходимым то, что «земля» и все, «яже на ней дела» (2 Пет. 3; 10), должны некогда сгореть, «солнце» и луна — померкнуть, «звезды», яко листвие «спа­дут с небесе», и самые «Силы Небесным подвигнутся»? (Мф.24; 29). Не оно ли, наконец, нарушило в некоем отношении величественный покой седьмого дня для Самого Творца, побудило Всемогущего к новым чудесам любви и премуд­рости и как бы к новому творению, заставило Сына Божия сойти с неба на землю, облечься бедной плотию человеческой, претерпеть уничижение и муку, и умереть за нас на Кресте? Ужасно было падение ангелов; но грехопадение человека, по его злополучным по следствиям, для всего мира, могло быть еще ужаснее, если бы в безднах премудрости и любви Божией не обрелось сред­ства восставить нас от падения.

Но как ни злополучно было падение в раю Адама, оно в то же время есть мое собственное падение. Напрасно хотел бы я разлучиться на сей раз с праро­дителем моим: союз природы связует меня неразрывно. Напрасно, произойдя на свет после многих поколений, хотел бы я потому усомниться в моем участии во грехе едемском: казнь, мною несомая, непрестанно напоминает мне о нем.

Какая казнь?.. Увы, самый вопрос сей обнаруживает уже крайнюю глуби­ну нашего падения!.. Значит, мы пали в такую пропасть, что уже не видим более той святой и блаженной высоты, на коей поставлены были некогда Твор­ческой десницей, так оглушены падением, что не чувствуем даже боли, от него происшедшей, и не замечаем той бездны, в коей находимся.

Какая казнь?.. А разве награда, что все мы приходим на свет сей самым плачевным образом: с воплем оставляем утробу матернюю, дабы явиться на краткое время на лице земли, и среди воплей расторгаем утробу земли, дабы сокрыть в ней свое тление от среды живых?

Какая казнь?.. А разве награда, что большая часть из нас, созданных по образу Божию и видимо предназначенных к господству над всем, нас окружа­ющим, принуждены теперь влачить всю жизнь свою в узах рабства духовного и телесного, бороться непрестанно со всякого рода нуждами и скорбями, иску­пать едва не каждый день бытия потом и слезами?

Какая казнь?.. А разве награда, что люди-братья терзают нередко, как тигры, друг друга, что целые племена и царства должны непрестанно стоять одно против другого на страже и не знать (более — ред.) высшего искусства, как отражать и поражать людей, себе подобных?

Какая казнь?.. А что в сердце у каждого из нас? Непрестанная борьба добра со злом, духа с плотью, ума и совести со страстями, — и где победа? Большей частью, на стороне греха и плоти: «не еже бо хощу» (доброе), «сие тво­рю, но еже ненавижду» (злое), «то соделоваю… Еже бо хотети прилежит ми, а еже содеяти доброе, не обретаю» (Рим. 7; 15, 18), — так жалуются на себя са­мые лучшие из людей! Что же должны сказать худшие?..

Увы, куда ни обращусь, везде вижу следы моего падения: вижу и в разру­шительной для меня борьбе бездушных стихий, и в некоем постоянном враж­довании против меня существ одушевленных; вижу и в грозных явлениях надо мною неба, и в бесплодии возделываемой мною земли; вижу и в бренности моего ума, и в ломкости моих произведений; вижу и в силе страстей челове­ческих, и в бессилии законов человеческих, и в недостатке веры и в избытке сомнений; вижу в хижине и на престоле, у алтаря и плуга, в минуту радости и печали, наяву и в самом сне… Тяжко, тяжко «иго» на всех «сынех Адамлих»! (Сир. 40; 1-2). Ужасна работа Нетлению, от коей стенает «вся тварь»! (Рим. 8; 22).

Кто же виной сего? Откуда и как возникло зло, облежащее меня и весь мир со мной? Не у Творца ли моего недостало, быть может, сил и средств создать меня чистым и праведным, бессмертным и блаженным? Но один про­стой взгляд на необъятность мира, на порядок и красоту вселенной уже ясно показывает, что десница, меня созидавшая, была всемогуща и всеблага, ибо ею не забыто и снабжено всем нужным самомалейшее творение. А я, между тем, томлюсь и стражду; стражду так, что сам по себе не вижу конца моим страданиям… Не я ли сам потому и виной сего? Во мне есть и теперь способ­ность, по коей могу я усовершать свое состояние или превращать (извращать -ред.) его и губить себя. Это моя свобода!.. В ней же, по этому самому, в ней должна быть причина и моего бедственного состояния на земле. Была некогда, была злополучная минута, в которую я, злоупотребив произволом своим, ра­зорвал нагло первобытный союз, соединявший меня и весь мир с Источником истинной жизни и блаженства; существовала ужасная минута, в которую я ринулся безумно с высоты природных совершенств моих и увлек за собою в бездну зла тварь, мне подчиненную.

Когда и как последовало это несчастное падение? Напрасно стал бы я во­прошать о сем природу, меня окружающую: она в этом случае безмолвна, как поле после сражения, на нем происходившего. Везде видны следы поражения; слышны даже отголоски стона и воплей; но кто и как сражался? — неизвестно. Одно заключаю из всего видимого в природе: что все это бедствие должно было произойти и не так давно, чтобы совершенно забыть его, и не так недав­но, чтобы можно было сохранить о нем ясную память. Обращаюсь к истории и древнейшим преданиям рода человеческого. Тут со всех концов вселенной слы­шу, что род человеческий был не таков, как видим его ныне; что на земле не было тех зол и бедствий, от коих страдает теперь все живущее; что настоящий порядок или, паче (точнее -ред.), беспорядок вещей есть следствие грехопа­дения первых человеков. Но когда, не довольствуясь сим, любопытствую знать, каким именно образом последовало мое падение, то нахожу в древних преда­ниях столько разнообразия, противоречий и мрака, что не знаю, на чем остано­виться; не вижу, где конец истинному свидетельству, и откуда начинается вы­мысел. Одно боговдохновенное бытописание Моисея, как лучезарный светиль­ник среди моря, возвышается над мутными волнами древних сказаний и тьмой, покрывающей первобытное состояние рода человеческого. Несмотря на крат­кость сего бытописания, в нем столько света, что все главные вопросы о про­исхождении зла в нашем мире разрешаются из него столь же любомудрственно, как и благочестиво.

Сию-то священную повесть о грехопадении прародителей наших намере­ны мы, братие мои, повторить и рассмотреть вместе с вами в наступающие дни святого и Великого поста. Нерадостная картина ожидает нас! И пред нами, как некогда пред пророком, раскроется свиток, в коем вписаны «рыдание и жалость и горе» (Иез. 2; 10). Узрим змия с его ужасной клеветой — приемлемо­го, а Творца и Благодетеля с Его святой заповедью — отвергнутого; узрим пра­матерь всех живущих, легкомысленно простирающую руку к плоду запрещен­ному и за сие осуждаемую в болезнях родити чада; узрим прародителя наше­го, убегающего от лица Божия, слагающего вину на Самого Создателя и за сие подвергаемого на всю жизнь труду в поте лица, с возвращением на конец в землю, от нее же взят бысть; узрим обоих стыдящимися своей наготы, а не греха, от коего нагота и смерть, изгоняемых из рая сладости и влачащих оста­ток бедственной жизни среди проклятия всей земли; узрим, наконец, Херуви­ма с пламенным оружием, поставленного у врат рая и стрегущего путь к древу жизни, навсегда потерянному для тех, кои не умели пользоваться плодами его. Но в то же время услышим ужасный приговор и врагу нашему, увлекшему нас в преступление; приговор, показывающий, что за нас есть Отмститель, что мы не беззащитны; услышим радостотворное обетование о Семени Жены, име­ющем сокрушить главу змия, то обетование, в коем, как древо в семени, заклю­чена вся тайна нашего спасения. Таким образом, свиток первобытия нашего, хотя в нем вписаны рыдание, жалость и горе, будет наконец, подобно свитку Иезекиилеву, сладок в устах наших и сможет напитать нас пищей нетленной. Ибо учение слова Божия о падении Адамовом, кроме того что изъясняет нам тайну настоящего бытия нашего на земле, указует начало и причину ничем иначе неизъяснимых бедствий и страданий наших, и тем самым примиряет нас с тяжкой судьбой своей и удерживает от ропота и хулы на Провидение. Это же учение служит основанием тому животворному Благовестию, которое со­ставляет сущность веры христианской, то есть учению об искуплении нас Сыном Божиим, Который для того и облекся в плоть нашу, да победит врага нашего и упразднит все следствия грехопадения Едемского. Чтобы восчувство­вать в полной мере цену сего Божественного искупления, для этого надобно прежде познать всю величину зол, нас сокрушающих. Второй Адам, Иже есть «Господь с небесе» (1Кор.15;47), является во всем Божественном величии не прежде, как первый Адам, иже от земли, прародитель наш, предстанет нам во всем своем уничижении и клятве.

Для сего-то, без сомнения, и Святая Церковь, общая наша матерь и настав­ница, ныне, пред самым вступлением нашим в Святой пост, приводит нам на память не другое какое-либо событие, а падение Адамово. Сим самым она как бы так говорит каждому из нас: если ты сын Адамов, то, кто бы ни был, ты существо падшее; тебе нужно восстать из бездны, уврачевать все разбитое в падении и начать восходить на прежнюю высоту и совершенство посредством Таинства Покаяния и Причащения Животворящего Тела и Крови Христовой. Для сей же самой цели, то есть чтобы произвести в нас сознание своего греховного беспомощного состояния и расположить всех и каждого к смирению, вере и усердной молитве о помощи свыше, — в продолжение будущих дней по­ста Святая Церковь не престанет ежедневно оглашать слух наш чтением из бы­тописания Моисеева. Итак, занимаясь избранным нами предметом, мы будем идти по следам Святой Церкви, проповедывать то же самое, что внушается ею.

Воззовем же, братие мои, едиными усты и единым сердцем ко Господу, да, внушив некогда возлюбленному рабу своему Моисею начертать для нас святую повесть о грехопадении прародителей наших, дарует и нам, недо­стойным рабам своим, благодать воспользоваться ею, как должно, уразуметь из нее всю бедность нашей падшей природы, познать греховное окаянство свое, дабы потом с верой и смирением обратиться к Тому, Кто един силен восставить все падшее и возвести нас, как обещает Святая Церковь, к перво­му нашему «достоянию с растворением», чего да достигнем все мы Его всемощной благодатью. Аминь.

Слово в среду 1-й недели Великого поста. О заповеди в раю

Злополучное грехопадение прародителей наших в Едеме состояло, как известно, в преступлении заповеди Божией о невкушении от плода запре­щенного. Посему, прежде нежели приступим к рассмотрению сего злосчаст­ного события, подобает обратить внимание на сию заповедь и показать, в чем именно состояла она и для чего дана. Должно вникнуть в эту заповедь и потому, что касательно ее существует немало предрассудков и мнений, кои, кроме того, что ложны, служат к нареканию на святой Промысл Божий. Одни говорят: зачем было давать сию заповедь? Другие: для чего было не предох­ранить человека от ее преступления? Вопреки сему, мы должны показать, что заповедь была необходима, и что все, нужное к предохранению человека от нарушения ее, было сделано. Оставалось только разве связать свободу человека; но тогда добродетель потеряла бы всю цену, а человек — все свое нравственное достоинство.

Заповедь Едемская изображена у Моисея так: «И заповеда Господь Бог Ада­му, глаголя: от всякого древа, еже в рай, снедию снеси: от древа же, еже разумети доброе и лукавое, не снесте от него: а в оньже аще день снёсте от него, смертию умрете» (Быт. 2; 16-17). Видите, в чем состояла заповедь? В том, чтобы не вкушать от плодов одного известного древа. Отсюда тотчас об­наруживается вся легкость заповеди к исполнению. Ибо что за трудность не вкушать от плодов одного древа, когда их в раю находились тысячи, и притом всякого рода? Прародители наши и без запрещения не успели еще, конечно, вкусить от плода многих древ райских; тем легче было воздержаться от плода запрещенного. Воображать, что запрещенное древо было по плодам своим са­мое лучшее из всех, нельзя: ибо самым лучшим, без сомнения, было древо жизни. Правда, что Еве запрещенное древо показалось потом добрым «в снедь», угодным очам — еже «видети и красно… еже разумети» (Быт. 3; 6), — но оно по­казалось таким уже тогда, когда в несчастной прародительнице нашей, от льстивой беседы с нею змия-искусителя, возбуждено было в высшей степени любопытство и чувственное вожделение. В таком случае и обыкновенное само в себе кажется человеку отличным и привлекательным. Притом самые слова Евы, если вникнуть в них поглубже, выражают не столько похвалу отличным качествам древа, сколько некую как бы защиту от нарекания и презрения, то есть что оно показалось на глаза Евы не так отвратительным, чтобы уже не пожелать вкусить от него, не так безобразным, чтобы на него нельзя было по­смотреть без неудовольствия, и не так, наконец, ничтожным, чтобы не полю­бопытствовать, что в нем, и почему оно запрещено. Таким образом, с какой стороны ни смотреть на заповедь о древе, выходит одно и то же — что испол­нить ее было крайне легко, и, следовательно, нарушить, вопреки явному пове­лению Божию, крайне постыдно и безумно.

Но что же значит после сего запрещение? Для чего не велено вкушать от сего древа? Вопрос важный, и мы должны рассмотреть его с надлежащей под­робностью, дабы устранить все неправые мнения касательно сего предмета.

Очевидно, что древо запрещено не потому, якобы Сам Господь имел, так сказать, какую-либо нужду в этом запрещении, как будет клеветать змий-иску­ситель. Ибо какая могла быть в сем нужда для Господа? Чтобы через вкушение от плодов его Адам и Ева не получили новых совершенств и не сравнялись с Ним? Так именно будет утверждать змий; но что может быть нелепее сей мыс­ли? Не говоря уже о том, что совершенно невозможно достигнуть не только богоподобия, но и другого какого-либо совершенства духовного от вкушения какого бы то ни было плода, — что препятствовало Господу не творить опасного для Него древа, если бы оно в самом деле было таково? или, сотворив, не поме­щать его в раю? Все это — и всецело — зависело от воли Самого Творца. Посему один только змий, или, прямее сказать, диавол, мог составить в своем уме та­кую нечестивую мысль, что древо запрещено было потому, якобы в сем запре­щении имел нужду и выгоду сам Запрещавший. Это ложь и хула змииная!

Значит, древо запрещено ради пользы и нужды самих прародителей на­ших. Какой? Не заключалось ли в нем чего-либо смертоносного? Не были ль плоды его ядовиты? Подобная мысль представляется тотчас, коль скоро вспо­минаешь об угрозе Божией прародителям, что за вкушением от древа должна последовать для них смерть. В таком случае самое запрещение представляется уже не только правильным, но и необходимым: ибо как не воспретить вкушения плодов ядовитых? Между тем, и сей мысли нельзя принять, несмотря на ее благовидность. Ибо, скажите, что бы подумали вы об отце, который, имея в своем саду такое ядовитое древо, употребил бы его для испытания в послуша­нии своего сына? Не то ли, что он легкомысленно подвергает своего сына ве­личайшей опасности? Ибо самым запрещением древа наводилось уже вни­мание на него, и, следовательно, приближалась к человеку опасность. Не бу­дем же думать об Отце Небесном того, чего не можем предположить в разумном и добром отце земном. Плоды запрещенного древа произвели смерть в челове­ке; но они произвели ее не сами по себе, а потому, что вкушение от них состав­ляло для человека преступление воли Божией, — грех всякое древо сделал бы ядоносным для человека.

Можно и еще возыметь одну мысль касательно запрещения древа — из самого его названия. Ибо как оно называется? Древом познания добра и зла. Не потому ли, следовательно, оно и запрещено, что вкушение от плодов его могло сообщить человеку какое-либо ведение, для него еще преждевременное и потому неполезное? Но касательно сего довольно припомнить, что не в при­роде дерева сообщать какие-либо познания, равно как и не в свойстве позна­ния сообщаться посредством вкушения чего-либо. Вкушение и яства суть дело уст и чрева, а познание есть дело ума и размышления. Спросят: отчего же древо получило такое название? Всего вероятнее, от своих последствий для человека, то есть не от непосредственного свойства и действия его плодов, а оттого, что произошло в человеке после их вкушения: ибо прародители наши, действительно, познали тогда на опыте, что добро и что зло, узнали цену того блага, которое потеряно через преступление заповеди Божией, и силу того зла, о коем прежде не ведали и коему теперь за сие подверглись.

Почему же, наконец, запрещено оно? Потому что необходимо было вос­претить что-либо для человека. Отчего необходимо? Для испытания его сво­боды и для упражнения воли его в покорности воле Божией. А это к чему? К тому, чтобы открылось, наконец, способен ли человек стоять на той высоте чести и достоинства, на которую он имел быть возведен по испытании. Изъяс­нимся подробнее.

Для чего создан и к чему предназначен был человек? К тому ли, чтоб быть обладателем и хранителем сада, насажденного в Едеме «на востоцех»? (Быт. 2; 8). Если так, то для сего не стоило украшать будущего садовника таким вели­ким и беспримерным отличием, каковы образ и подобие Самого Творца. Вели­чественный образ сей требовал для себя не сада, а храма; пред ним должны были преклониться, со временем, не токмо древа Едемские с их плодами, а все твари, даже все стихии земные, с их чудным разнообразием. Нося в себе образ Божий, человек имел быть сам яко некий земной бог. Такое существо не мог­ло иметь другого предназначения, как быть ближайшим наперсником своего Создателя, представлять Его собою видимо и служить органом и наместником Его для всех низших тварей, кои, по свойству природы своей и месту, ими занимаемому, не могут видеть своего Творца и беседовать с Ним лицом к лицу. Такому высокому предназначению долженствовали соответствовать в челове­ке власть и полномочие его над всеми видимыми тварями. Что мы, утверждая сие, водимся (руководствуемся — ред.) не воображением и догадками, а дей­ствительной истиной, — доказательство и порука за то деяния святых людей, кои, будучи воссозданы благодатью Христовой, «вообразившись», как выра­жается Святая Церковь, «первою добротою», единым словом останавливали солнце, бездны морские прелагали в сушу, угашали пламень огня, воскрешали мертвых. То же самое внушает и святой Павел, когда, обращаясь к верующим, как бы от лица Самого Христа взывает: «мир, или живот, или смерть, или на­стоящая, или будущая, вся ваша суть: вы же Христовы, Христос же Божий» (1Кор. 3; 22-23).

Если же так, то судите теперь — можно ли было новосозданного человека вдруг вознести на такую высоту и отдать в руки его столько могущества, не дав раскрыться предварительно в нем способности к тому и не доведши его, посредством испытания, до непоколебимой ничем верности в употреблении великих сил и преимуществ, его ожидавших? Хотя человек создан был невин­ным и самым естеством своим предрасположен к добру, но, по свободе своей, этому высочайшему дару, который составляет основание всех прочих совер­шенств духовных и паче всех их уподобляет человека Богу, по свободе, гово­рю, своей человек мог сделать из себя, что угодно: мог остаться во всегдашнем тесном союзе с Творцом своим, в добровольном подчинении всех действий своих Его предмудрой и всесвятой воле; но мог, подобно падшему ангелу, пой­ти и противным путем, уклонить волю свою от воли Божией, начать действо­вать вопреки намерениям Создателя. И что было бы в последнем случае с сон­мом тварей, ему подчиненных? Противник Бога куда бы привел за собою за свое владычество?..

Потому, прежде возведения человека на высоту чести и могущества, его ожидавших, надлежало подвергнуть его, вроде испытания, некоему предвари­тельному упражнению в употреблении своей свободы. Для сего требовалось указать ему на что-либо противное воле Божией, дабы он мог сделать выбор и показать или свое всецелое согласие с нею и совершенную покорность Творцу, или оказаться преслушником и, следовательно, неспособным к тому, чтобы ему вверено было господство над миром дольним.

Так, действительно, и поступлено (поступил Господь -ред.) с прародите­лем нашим. Господство его ограничено вначале только одним Едемом; потом приведены пред будущего владыку земли все животные для принятия от него имен; но полного управления всем дольним в руках Адама еще не видим. Это долженствовало произойти уже по окончании опыта, тогда, когда человек со­блюдением заповеди Божией доказал бы, что он будет верным исполнителем на земле уставов Небесного Самодержца.

Для сего прародитель наш поставлен в такое состояние, где воля Божия и его собственная предстали ему не только в видимой и ощутительной отдель­ности, но даже в некоей как бы противоположности, так что для повиновения воле Творца надлежало ему забыть свою собственную волю с ее пожеланиями. И вот источник заповеди, ему данной: она служила человеку в испытание — к раскрытию его внутренних сил и упражнению его свободы!

Что касается предмета заповеди, то он мог быть взят отовсюду. Правда Божия могла бы потребовать от ущедренного всеми дарами человека самого трудного подвига и жертвы, подобной, например, той, какая потребована (была -ред.) некогда от Авраама, то есть могла бы потребовать в жертву себе самой его жизни: но этого не сделано. Напротив, опыт и искушение сведены на вещь самую малую и обыкновенную, на жертву, можно сказать, ничего не стоющую: не велено только вкушать от плодов одного известного древа. Запо­ведь, однако, чрез это не теряла нисколько своей важности и не удалялась от своей цели. Важно было не то, чтобы сорвать или не сорвать плод с дерева, а то, чтобы послушать или не послушать Творца, Который запретил это. Для Существа всемогущего и всесодержащего все равно было: сорвано ли будет человеком яблоко с дерева, или солнце с неба.

Не забыты и все нужные предосторожности. Чтобы Адам, приняв запо­ведь, не мог быть увлечен в противную от нее сторону каким-либо коварным внушением, или, остановившись мыслью на одной поверхности предмета, не почел заповеданного не так важным и не пострадал от собственного легко­мыслия, — для сего со всей ясностью указано ему то ужасное последствие, ко­торое неминуемо имело произойти от нарушения воли Божией. «В онъже аще день», — сказано, — «снесте от него, смертию умрете». Большей угрозы и боль­шого предостережения нельзя было и сделать. Таким образом, на страже у запрещенного древа стояли уже не одна благодарность к Богу, а и страх смер­ти. Скажут, что Адам, не видав еще на самом деле смерти, не мог вообразить ее себе в том точно виде и с теми самыми подробностями, с коими является смерть нам. Положим так; но и это не могло мешать действию угрозы, ибо после таких слов Божиих Адам должен был представлять себе, что за наруше­ние заповеди постигнут его величайшие бедствия; а сердце наше таково, что неопределенность бедствия, нам угрожающего, еще более тревожит и ужасает нас. А вернее всего то, что если премудрость Божия почла нужным оградить прародителя нашего от преступления угрозой наказания, то, без сомнения, позаботилась о том, чтобы эта угроза и это наказание были для него понятны, хотя мы и не можем теперь показать определенно, как это было сделано.

После страшной угрозы за преступление человек должен был взирать на запрещенное древо уже не только как на предмет особенной воли Божией, но и как на собственного своего врага, как на свою смерть. Выражение Евы в бесе­де с змием, где она говорит, якобы им воспрещено было не только вкушать от плодов, но и прикасаться к сему древу, — между тем как последнего нет в сло­вах заповеди, — дает разуметь, что древо запрещенное было уже не раз предме­том размышлений и бесед ее с мужем, и что вследствие сих размышлений и бесед составилась у них решимость не только не брать в руки плодов от сего древа, хотя бы то было из одного любопытства, но и не подходить к нему близ­ко, во избежание всякого искушения.

Но, увы, что значит решимость и все наши обеты!.. Явится с льстивой беседой змий, — и забудется заповедь и Законодатель; бросится похотливый взгляд на плод запрещенный, — и выйдет из памяти самая смерть!..

Но как последует искушение, увидим в следующий раз, а теперь скажем еще несколько слов о заповеди. Видите ли теперь ее необходимость? Она слу­жит к тому, чтобы посредством ее обнаружить совершенство человека и спо­собность или неспособность к его высокому предназначению. Устояние чело­века в сем опыте утвердило бы волю его в добре и соделало бы неприступным для новых искушений. Видите ли теперь невинность самого древа запрещен­ного? Оно послужило к смерти не по какой-либо ядовитости своей, а потому, что человек не соблюл заповеди; само же по себе оно могло и, по намерению Божию, долженствовало служить к жизни, обнаружив совершенства перво­зданного человека. Если бы он устоял в искушении, то, вероятно, снято было бы и запрещение с древа, и оно, наряду со всеми древами райскими, отдано было бы в его власть и употребление. Таким образом и в сем случае совершен­но верно то, что сказал апостол о законе Моисеевом: «заповедь свята и правед­на и блага» (Рим. 7; 12)!..

 «Благое ли убо», — скажем словами того же апостола, — «бысть мне смерть; Да не будет: но грех, да явится грех, благим ми содевая смерть, да будет по премногу грешен грех заповедию» (Рим. 7; 13). Нас погубило не древо, не запо­ведь, а мы сами — наша свобода, то есть ее злоупотребление. Вообразим, что не было ни заповеди, ни древа запрещенного: разве человек не мог и без них укло­нить своей воли от Бога и сделаться грешником? В нем самом, в его уме и сове­сти была уже не одна заповедь, а весь закон; каждая из сих заповедей могла быть нарушена, и нарушение каждой сопровождалось бы смертью. «Оброцы бо греха» — всякого, внешнего и внутреннего, — «смерть»! (Рим. 6; 23). Чтобы убе­диться в этом совершенно и оставить навсегда ропот на заповедь и на запре­щенное древо, вспомним судьбу Денницы и его падение. Пред ним, на небе, не было ни древа с запрещенными плодами, ни змия с искушением, однако же он пал самым ужасным образом, — прельщенный самим собою. Подобное могло быть и с человеком. Такова участь существ свободных, что они из своей воли могут делать, что ни захотят. Но если бы нам самим предоставлено было выби­рать образ нашего падения, то гораздо лучше было пасть прельщенными совне, как бы нехотя и будучи увлечены обманом, нежели как если бы мы открыли источник зла в самих себе. Тогда и с нами (в последнем случае — ред.), может быть, произошло бы то же самое, что последовало с духами отверженными, то есть мы потеряли бы самую способность быть поднятыми из бездны. Аминь.

Слово в пяток 1-й недели Великого поста. О змие — искусителе

В прошедший раз, братие, мы обращались мыслями нашими в царстве ра­стений, между дерев райских, ибо среди их находился предмет заповеди, дан­ной для нашего испытания. Ныне мы должны войти в круг царства животных, ибо из их сонма взято искусителем орудие для обольщения наших прародите­лей. Таким образом, в великом опыте, который первому человеку надлежало пройти для своего усовершенствования, дано было участвовать — каждому своим образом — всем царствам природы, как бы в доказательство и видимое выраже­ние того, что в лице человека, яко владыки, решалась судьба всего дольнего мира, ему подвластного. Устояв в испытании, пребыв верным воле Творца сво­его и Благодетеля, Адам не только сам утвердился бы в добре, но возвысил бы собою доброту и изящество всех низших тварей, приблизив их чрез себя к Ис­точнику всех совершенств — Богу. Ниспав же с высоты богоподобия в змииную пропасть лжи и греха, прародитель наш не только сам пострадал от падения и потерял множество совершенств, но яко глава и средоточие мира дольнего, рас­строил в себе и с собою благоустройство всех частей его и остановил все твари на пути естественного всем им стремления к совершенству. Посему-то, как за­мечает святой апостол Павел, со времени падения наших прародителей, не толь­ко терпим и злостраждем мы, потомки их, но и «вся тварь… совоздыхает и сболезнует» нам» даже доныне» (Рим. 8; 22). Почему совоздыхает? потому, отвечает он, что с того времени и она, без невинности и свободы «чад Божиих», подверг­лась суете и работе нетления. Но обратимся к сказанию Моисееву.

 «Змий же бе мудрейший всех зверей сущих на земли, ихже сотвори Господь Бог. И рече змий жене: что яко рече Бог: да не ясте от всякого древа райско­го?» (Быт. 3; 1).

Итак, искусителем нашим был змий, — не пернатое, не зверь какой-либо, а пресмыкающееся, то самое, которое, как бы в знамение причиненной нам че­рез него погибели, доселе одним видом своим уже производит в каждом из нас невольное к себе отвращение. Спрашивается: каким образом животное могло сделаться противником заповеди Божией и врагом человеку? Как с природой дерева несовместно быть источником познания и мудрости для человека, так с природой животного несовместно сделаться источником и началом греха в мире. Грех может явиться в собственном виде только там, где есть разум и воля: так как он и есть ни что иное, как злоупотребление разумом и волей. И точно, у змия едемского видим то и другое: он будет вопрошать и рассуждать, совето­вать и предлагать, клеветать и обольщать. Мало сего, беседа змия с Евой пока­зывает, что беседующий не только разумен, но и так хитер и опытен, что бе­рется быть наставником для самих людей, и так зол, что дерзает явно идти против Самого Творца.

Прилично ли все это змию как простому животному? Очевидно, нет; и по этому уже одному надобно предположить, что в змие находилось какое-либо существо разумное, но злое, которое в сем случае захотело употребить живот­ное только своим орудием, для прикрытия им подлинного своего существа и вида. Моисей не сказывает нам об этом потому, что изображает искушение так, как оно было, — по его видимой наружности, дабы мы удобнее могли су­дить, трудно ли было Еве устоять против обольщения змииного; но в других местах Писания явно указан нам этот первобытный враг и губитель наш. При свете сих указаний мы знаем теперь несомненно, что это был тот самый злой и богоотступный дух, который еще на небе дерзнул восстать против Всемогу­щего и за сие восстание свержен в преисподнюю. Он-то действует теперь в змие Едемском и заставляет его производить то, что сам по себе ни змий, ни другое какое-либо животное, никогда бы не могли произвести.

Что побудило сего духа злобы искать нашей погибели? Всего вероятнее, избыток в нем зла внутреннего. Как существу истинно-доброму приятно умно­жать и сообщать другим доброе, в нем заключающееся, так существу злому отрадно распространять и передавать свою злость. Кроме сего действовало и мщение. Не имея возможности уязвить самого неприступного лица Божия и прикоснуться к Престолу Всемогущего, сверженный с неба и дышащий мще­нием архангел покушается помрачить и превратить (извратить — ред.), по край­ней мере, драгоценный образ Божий, сиявший в первом человеке, дабы погуб-лением сего нового наперсника и любимца Божия причинить огорчение Со­здателю. Могла побуждать диавола на погибель человека и самая выгода: ибо, уловляя род человеческий в сети греха, он умножал сим самым число клевре­тов и слуг своих; даже подчинял адскому влиянию своему все то, из чего име­ло состоять будущее владычество Адамово.

Каждой из сих причин и одной достаточно было для того, чтобы подвиг­нуть против нас весь ад с его владыкой; и вот, гордый Денница, для достиже­ния своей цели забывает свое надмение, входит в бедное пресмыкающееся и его устами заводит речь с Евой.

Почему избран им в орудие змий, а не другое какое-либо животное? Ответ на сие выходит уже из самых слов Моисея, коими описывает он змия-искусите­ля: «Змий же бе», — говорит он, — «мудрейший всех зверей сущих на земли». В самом деле, змий и теперь хитростью превосходит едва не всех животных; а до паде­ния человека, до проклятия, отнявшего у всех тварей часть совершенств, тем паче у змия, — он мог обладать еще большими способностями. По сему самому змий был удобнее других животных и для того, чтобы служить орудием для духа-искусителя, который, не смея показаться в собственном своем образе, ис­кал в орудие себе такое существо, которое, искушая человека, казалось бы дей­ствующим само от себя, а не по чуждому внушению; ибо в последнем случае искушаемый возымел бы тотчас подозрение и не дался бы так легко в обман.

«Все это так, — подумает кто-либо, — но для чего было попускать такому ужасному существу, как дух отверженный, действовать на человека в такую решительную пору, когда судьба его видимо колебалась между небом и злом? Пусть бы искушало человека одно запрещенное древо и собственная его сво­бода. Для нашей слабости довольно было и сих двух искусителей».

За то видишь ли, возлюбленный, как ограничено это попущение? Если сам дух злобы является, чтобы искушать нас, то является как преступник, связан­ный по рукам и ногам невидимыми узами. Ему дано действовать, но не всеми глубинами злобы и лукавства: хитрости и козни его сокращены, умалены, уни­жены до образа действия гада пресмыкающегося; дозволено употребить толь­ко одну особенность, превышающую природу животного, — слово и язык че­ловеческий. Но эта особенность, усиливая по видимому искушение, в то же время могла отнять у него всю действительность (реальность и действенность -ред.), внушив самой неестественностью своей подозрение искушаемой и страх опасности. Между тем, искуситель совне был небесполезен для человека в случае самого падения: ибо как непосредственный виновник преступления он имел служить (как и послужил) отводом против громовых стрел Правосудия Небесного, каравшего преступников заповеди. Искуситель, как увидим, пер­вый примет их на главу свою, и прародителям нашим останутся на долю мол­нии, так сказать, уже почти угасшие. Во всяком случае, попущением образо­ваться искушению для прародителей наших совне предупреждалась ужасная возможность произойти ему изнутри, из самого духа и сердца их, как это произошло некогда в самом искусителе. Тогда зло, очевидно, проникло бы глуб­же в природу нашу, и исцеление ее от яда греховного сделалось бы, может быть, совершенно невозможным, или во стократ труднее.

«Но Всеведущий, — скажет еще кто-либо, — не мог не предвидеть, что чело­век не устоит против искушения диавольского». Без сомнения, предвидел; но что из сего? Вообразим, что Он равно предвидел падение человека без искуси­теля, — от него самого; в таком случае, по тому самому, надлежало допустить искушение и падение человека через искусителя, дабы сим предотвратить для него падение от себя самого. Подобно как искусные врачи, предвидя внутрен­нюю смертоносную болезнь, стараются отвратить ее произведением язвы на­ружной. Притом, предвидев и допустив падение от искусителя, Всеведущий предвидел в то же время или, лучше сказать, предположил и восстановление нас посредством Искупителя. Вообще, мы можем быть совершенно спокойны за то, что нас не подвергли в Едеме опасности напрасно, что от нас при древе познания не потребовали больше, нежели сколько мы могли понести. Скорее потребовано гораздо менее: ибо, предопределив в случае падения нашего по­слать Единородного Сына Своего, послать притом не на посещение только нас, как Иосиф посещал своих братьев, а на Крест и смерть за грехи наши, — лю­бовь Отца Небесного по тому самому не могла, осмелимся так выразиться, сугубо не помыслить о судьбе нашей, то есть размыслить о ней не только ради нас одних, но и ради собственного Сына Своего. Ибо грозное определение за преслушание заповеди: «смертию умрете», — вследствие тайны искупления дол­женствовало пасть уже не на одних нас, а и на Него, и на Него еще более, нежели на нас; ибо, умирая яко Жертва за грехи всего рода человеческого, Он умер смертию самой поносной и самой мучительной.

Теперь надлежало бы нам приступить к рассмотрению самых действий змия-искусителя; но собеседование наше уже и без того продолжилось значи­тельно, а настоящий день призывает нас к другому — к исповеди и покаянию.

Думаете ли, братие мои, что лукавый и всезлобный искуситель оставит нас в покое и допустит совершиться исповеди и покаянию нашему, как долж­но? Нет, «человекоубийца искони» (Ин. 8; 44) ничего так не боится в падшем чело­веке, как истинного покаяния, и ничему так не старается ставить преграды, как исповеди, ибо твердо знает, что это — смерть ему в нас. Посему, когда совесть наша будет внушать нам тяжесть наших грехов и представлять гнев Божий и казнь вечную, он заговорит внутри нас совершенно противное: что грех, напри­мер, есть вещь маловажная, что Существу высочайшему нет до поступков на­ших никакого дела, что Бог милосерд, что нам рано еще перестать угождать себе и своим пожеланиям, что теперь особенно самые обстоятельства наши не благоприятствуют тому, чтобы нам переменить свои нравы и жизнь, что на это будет время после, и лучше и удобнее. Блюдитесь, братие мои, подобных мыс­лей, — это наветы змия; от них погибли прародители наши; от них же гибнем, и если не возьмем мер решительных, то навсегда погибнем и мы.

Не будем, подобно виновным прародителям нашим, убегать под тень дре­весную; не будем сокрывать язв совести, нечистот сердца, когда Господь, нас взы­вающий, гласом служителя Церкви воззовет к нам: «Адаме, где еси?» (Быт. 3; 9). Оставим у порога церковного все смоковничные препоясания, все предлоги, вымышляемые нашей грехолюбивой природою к извинению неправд. Явимся пред Всеведущего со всей наготой и бедностью нашей и речем: се аз и грехи мои! Некого мне винить в них, кроме себя самого. Несмотря на всю слабость природы моей и на все искушения от мира и плоти, чувствую, что при каждом из них мог я устоять в чистоте и правде, если бы только восхотел того и огра­дился, как должно, благодатью Твоею. Но я небрег, окаянный, о своей душе и совести; не только не уклонялся зла, нередко сам искал его. И се, прихожду к Тебе, Врачу душ и телес, прихожду нечистый, помраченный и уязвленный, со знамением отвержения во всем существе моем. Нет у меня ни единого права на милосердие Твое, — я сын гнева и клятвы! И если бы мне надлежало пред­стать пред Тебя, яко Творца и Господа моего, яко Судии и Мздовоздаятеля, то я уже осужден и низложен моей совестью; мне оставалось бы обратиться к горам и безднам и молить их: да сокроют меня от лица правды и славы Твоея!

Но я зрю посреди земли знамения спасения для всех грешников — Крест Сына Твоего! Яко Спаситель мира Он пришел взыскать и спасти не правед­ных, а подобных мне грешников. Вижду руце Его, со Креста простертые ко всем, — и гряду! Приими заблудшего, нечистого, оскверненного, убитого гре­хом и преступлениями, но кающегося, желающего быть чистым, здравым и верным Тебе, Господу моему. Покрой Сам наготу мою, сам очисти скверну души и тела моего, разгони тьму, меня обышедшую, сними узы греха, меня гнетущие, коснись моего сердца и преложи его из камня в плоть, коснись мое­го духа и обнови его силой благодати Твоей, утверди на камени заповедей Тво­их слабые нозе мои, огради мя страхом Суда Твоего, да помилованный, очи­щенный, освященный не возвращусь паки николиже на стропотный путь гре­ха и беззакония! Аминь.

Беседа в среду 2-й недели Великого поста (На слова из Быт.3,1-5)

 «И рече змий жене: что яко рече Бог: да не ясте от всякаго древа райского; И рече жена змию: от всякого древа райского ясти будем: от плода же древа, еже есть посреде рая, рече Бог, да не ясте от него, ниже прикоснетеся ему, да не умрете. Ирече змий жене: не смертиюумрете: ведяше бо Бог, яко в оньже аще день снёсте от него, отверзутся очи ваши, и будете яко бози, ведяще доброе и лукавое» (Быт. 3; 1-5).

Увы, как не многого стоило погубить нас! Ибо вот все, чем диавол низри­нул в бездну прародителей наших! Для обольщения нас не употреблено ни зна­мений, ни чудес, а только сказано несколько слов, — и мы не могли устоять про­тив них! И какие это слова? Такие, что их, казалось, мог победоносно отразить даже отрок. В самом деле, кто поверит ныне, чтобы Творец мог, как клевещет змий, запретить человеку что-либо по зависти и из опасения, дабы он не срав­нялся с Ним в совершенствах? На такую клевету всякий готов с ответом, что у Всеблагого Бога не может быть зависти, и что, с другой стороны, человеку нельзя быть вторым богом: ибо два бога невозможны. Столь же странно было думать, чтобы сего невозможного совершенства можно было достигнуть вку­шением от плодов какого бы то ни было дерева. И тут многие и из нас тотчас сказали бы, что никакой на свете плод древесный не может сделать этого. Между тем прародительница наша, — хотя и не одними сими мыслями и обещаниями, а и собственным любопытством и самым видом древа, — но тронется и увле­чется, как увидим, до того, что, забыв заповедь Божию и страх смерти, про­стрет руку свою к плоду запрещенному!.. Не знак ли это, подумает кто-либо, что прародители наши находились по уму своему в состоянии еще не вполне совершенном, и что потому же они не вполне способны были вынести того искушения, коему подвергнуты?

Нет, думать таким образом значило бы обвинять Провидение Божие в том, что оно вывело на сражение воина, не снабдив его достаточно ни силой, ни ору­жием. Так не поступают и благоразумные из людей, кольми паче Бог Всеблагой и премудрый. Если человек подвергнут искушению, то потому, что мог побе­дить его. Почему же не победил? Потому, что не захотел победить. Почему не захотел? Потому, что обладал свободой и допустил чувственности затмить в себе рассудок. При таком затмении и ныне самые высокие по уму люди становятся иногда неразумнее малых детей, и совершают такие дела, о коих каждый не­вольно спрашивает: как эту странность мог сделать такой умный человек?

«Но при самом затмении рассудка от чувственности, — возразишь, — как можно было поверить таким невероятностям, какие говорил змий? Такое до­верие не совместно с предполагаемым совершенством первых людей». А в чем, скажи, состояло это совершенство и до чего простиралось?- Мы не должны умалять его, но не должны и преувеличивать: то и другое равно повело бы нас к мыслям неправильным. В чем же состояло совершенство первых людей, если смотреть на него без преувеличения? — В том, во-первых, что в них не было никакого природного недостатка и порчи; в том, далее, что они снабжены были прекрасными способностями душевными и телесными; в том, в-третьих, что вся природа их была предрасположена к добру и естественно отвращалась от всякого зла; в том, наконец, что в душе их, яко в природном своем храме на земле, всегда присутствовала благодать Божия, исполняя их чувством небес­ного довольства и радости. Но при всей чистоте и благонастроенности, праро­дители наши не только не были, подобно Ангелам, утверждены в добре, но не имели еще и той нравственной твердости, какую имеют ныне святые Божий человеки, кои, узнав худость греха из опыта, отвращаются от него, как от зла уже изведанного.

С сей стороны пагубность греха стократ более известна даже для каждого из нас, нежели сколько была она ведома для наших прародителей. Преимуще­ство горькое для нас и печальное, но в некоторых отношениях весьма важное! Не имея его (а его нельзя было иметь без опыта), первый человек по тому самому был доверчивее к самому невероятному. Над ним, в известном смысле, сбылось то, что апостол Павел заметил о любви, что она «всему веру емлет», потому что сама, говоря всегда правду, не может без особенного усилия и пред­ставить, чтобы кто-либо мог говорить неправду. Подобный взгляд на состоя­ние Адама в раю имел святой апостол Павел, когда писал к Коринфянам: «Боюся же, да не како, якоже змий Еву прельсти лукавством своим, тако истлеют (и) разумы ваши от простоты, яже о Христе» (2Кор. И; 3). И в Едеме была сего рода простота, — благая, вожделенная, чистая, святая, — но не имеющая еще чувств, Обученных «долгим учением в рассуждение добра же и зла» (Евр. 5; 14), которая посему самому могла, прошед опыт, обратиться в искусство духовное и в разумную непреклонность ко злу, но, увлекшись чувственностью, могла также, хотя без злого намерения, внять совету змия, забыть заповедь и вкусить от запрещенного древа.

Скажут: в таком случае повременить бы искушением. Но доколе же вре­менить? Из такого неопределенного состояния простоты иначе и нельзя было выйти окончательно, как посредством опыта же и искушения; через сто, двес­ти лет оно было бы то же, доколе не сделано опыта. И Ангелы на небе, если утвердились в добре, то также после своего рода опыта, то есть после возму­щения Люцифера, когда, имев случай к соблазну и искушению, преодолели и таким образом отошли навсегда от той роковой черты, которая перед каждым свободным существом отделяет, так сказать, небо от ада.

После сих предварительных замечаний, братие мои, понятнее будет, как змий-искуситель позволяет себе говорить совершенную ложь и выдавать за верное вещи несбыточные, и как прародительница наша не закрывает от них, при самом начале, своего слуха.

Теперь перенесемся мыслью в Едем и приложим внимание к беседе на­шей прародительницы с искусителем.

По всему видно, что это несчастное собеседование происходило у самого древа познания, ибо после того, как прельщенная жена решилась преступить заповедь, тотчас сказано: «и вземши… яде», — то есть от того древа, которое нахо­дилось непосредственно пред нею и к коему стоило только простереть руку. Значит Ева до беседы с змием сама собой подошла к опасному древу. Почему и зачем? Потому ли, что оно стояло на пути или весьма близко к жилищу пра­родителей? Последнего не видно; не из чего заключить и о первом. Посему невольно приходит мысль, что это было в Еве едва ли не следствием какого-то любопытства, которое вообще так свойственно природе нашей, и от коего до­селе бывает немало бед и искушений.

Итак, праматерь наша теперь перед запрещенным древом!.. А змий давно там; и, может быть, не раз готовился к нападению, только не находил к тому случая. Теперь он явился, — и злобный враг пользуется им со всей хитростью.

 «И рече змий жене: что яко рече Бог: да не ясте от всякого древа райского?»

В словах сих — хитрость на хитрости. Речь заводится не прямо о заповеди и запрещенном древе, которое пред глазами Евы; нет, змию до этого нет как бы никакого дела; он только, пользуясь случайной встречей Евы, хочет узнать об одном предмете, который давно лежит у него на сердце и тревожит его, — не за него самого, а за Адама и Еву, а именно: что бы такое значило, что Бог запре­тил им вкушать от всех плодов райских? Жалеть сих плодов, кажется, нече­го, — их так много! да и чего они стоят Богу? Почитать их вредными нельзя, -они так видимо прекрасны и добры в снедь! Наказывать, таким образом, Ада­ма и Еву не за что: они не сделали еще ничего противозаконного. А между тем их положение становится оттого даже для других существ странным и жал­ким. Быть в саду, называться господами Едема и не сметь поднять руки, чтобы сорвать плод с дерева!.. Тут явно кроется какая-либо тайна и намерение: что же бы все это значило? «Что яко рече Бог: да не ясте от всякого древа райского?»

Таким образом, начало разговора было по видимому совершенно невинно и естественно. Змий усердствует Адаму и Еве, как своим владыкам; думает, что их состояние хуже, нежели как оно есть, — и спрашивает. Ошибается в сво­ем предположении; но ошибается, так сказать, от избытка усердия. Как после сего не вразумить заблуждающего и не сказать ему, что он напрасно думает, якобы Бог запретил Адаму вкушение от всех дерев райских, что подобному запрещению подвергнуто только одно дерево? Такого вразумления требовали и признательность за усердие, и самая честь Божия, дабы змий не думал более, что Бог-Творец слишком строг и нелюбосообщителен.

Одно, по-видимому, могло удержать Его от беседы с змием — это его спо­собность говорить, не свойственная животному! Такая необыкновенность, ка­залось бы, должна изумить ее и заставить пригласить мужа, или, по крайней мере, первее всякого ответа, спросить змия: откуда явилось у него слово? Но, во-первых, что необыкновенно теперь для нас, то, может быть, не так необык­новенно было в Едеме; то есть, может быть, это был уже не первый опыт, что существа невидимые облекались пред человеком во образ существ видимых, дабы тем удобнее входить в сообщение с ним, яко существом, хотя не чуждым их природы, но до времени принадлежащим наиболее миру видимому и чув­ственному. А если явление сие было и необыкновенно, то самая необыкновен­ность, в свою чреду, тотчас могла возродить любопытство и желание вступить в начатую со стороны змия беседу, дабы узнать, что будет далее. Даже могла возбудиться мысль: не есть ли такое необыкновенное и возвышенное состоя­ние змия следствием вкушения от плода запрещенного? В таком случае, еще естественнее было желание продолжать беседу с змием, дабы узнать поскорее тацну заветного древа.

И вот Ева, не медля, ответствует искусителю: «И рече жена змию: от вся­кого древа райского ясти будем: от плода же древа, еже есть посреде рая, рече Бог, да не ясте от него, ниже прикоснетеся ему, да не умрете» (Быт. 3; 2-3).

Слова сии еще так невинны, что их мог произнести сам Ангел. Ибо что делает Ева? Поясняет истину, вразумляет неведущего змия, защищает, хотя не прямо, от нарекания своего Творца и Благодетеля. Ибо сказать, что говорит теперь она, значило то же, что сказать: напрасно, змей, беспокоишься за нас, твоему вопросу вовсе нет места, Бог не давал такого странного и строгого за­прещения, как ты думаешь.

Одно только неожиданно в словах Евы: заповедь Божия о древе познания добра и зла является в устах ее с прибавлением, которого в ней не было, а именно: Бог не запрещал прикасаться к древу, как говорит Ева, а только пове­лел не вкушать от плодов его. Откуда же явились слова сии у Евы? Не погре­шим, если вслед за учителями Церкви скажем, что они произошли в ней от страха смерти в сердце, а страх сей — от тайной наклонности к запрещенному дереву. Не предосудительное чувство и страх, (если их -ред.) дал бы Господь, чтобы мы хотя по страху оставались верными заповедям Господним! — но в сердце Евы можно было ожидать другого чувства господствующего, высшего и лучшего, то есть любви и уважения к своему Творцу и Благодетелю. Посему этими немногими прибавочными словами едва ли не обнаруживалась, неволь­но и неприметно для самой Евы, тайна ее душевного состояния.

Змий тотчас приметил, что праматерь нашу в повиновении Богу держит наиболее страх смерти, — и тотчас со всей силой ринулся на сию ограду, чтобы, опровергнув ее, овладеть легковерной женой. «И рече змий жене: не смертию умрете: ведяше бо Бог, яко в оньже аще день снёсте от него, отверзутся очи ваши, и будете яко бози, ведяще доброе и лукавое» (Быт. 3; 4-5).

Заговорить таким языком значило уже сбросить с себя все личины, ибо кто говорит таким образом, тот явно показывает себя уже не тем, чем пред­ставлялся прежде, не существом, мало знавшим дело и потому вопрошавшим, а таким всеведцем, коему известна вся тайна древа и заповеди более, нежели самому Адаму и Еве, который был как бы в совете Самого Бога и знает истин­ную причину, почему воспретил Он Адаму вкушение от сих плодов. И какая это причина? Не сожаление о нем по причине какой-либо опасности для него от плодов древа (в них, напротив, чудное свойство — отверзать у вкушающих очи и делать их богоподобными!), а опасение и зависть, чтобы Адам, питаясь такой чудесной пищей, не узнал всего и не сравнился со своим Творцом. То есть как в прежних словах змия была хитрость на хитрости, чтобы только бла­говидно завязать с Евой речь, так в настоящих словах была клевета на клевете, дабы прямо соблазнить ее на вкушение от запрещенных плодов: только как там, так и здесь все продолжает дышать мнимым доброжелательством к чело­веку и усердием к возвышению его благосостояния. И вы верите сему! — как бы так говорит змий, — думаете, что дерево запрещено по причине опасности смерти? как вы просты и недальновидны! умереть от этих плодов? напротив, кто вкушает их, у того отверзаются очи, и он становится подобным Богу, полу­чая редкую и чудную способность — знать добро и зло. Бог ведал это, и вот причина запрещения — Ему не угодно, чтобы вы сравнились с Ним! …судите после сего, стоит ли хранить такую заповедь и лишать себя — произвольно -такого совершенства?

«Боже мой, — воскликнет при сем кто-либо, — и эту ложь и клевету можно было выслушать равнодушно? И жена не отвратила своего слуха? Не поразила змия? Не возвратилась тотчас к своему мужу? Где любовь к Творцу и Благоде­телю? Где вера слову Его? Где стыд и совесть? Где самый страх смерти?»

Очевидно, не было уже в душе и сего спасительного страха, — этого по­следнего якоря среди восставшей в душе бури помыслов. Куда девался он? Исчез среди волн сомнения, возбужденного словами искусителя, которое как темное облако тотчас обняло всю душу, не давая видеть за собою ничего, кроме рокового дерева. От каждого из слов змия рождалось множество мыс­лей, одна другой мрачнее, и каждая закрывала собою в душе светлый лик Отца Небесного.

Так вот тайна заповеди, — думала долупреклоненная уже, но еще не совер­шенно падшая праматерь наша. — Кто из нас мог проникнуть в это? Значит пред нами, в наших руках, давно находится средство быть «яко бози»; и мы, по неведению, не пользуемся сим драгоценным средством! Другие существа, даже змии, сожалеют о нас; только мы одни не знаем своего состояния! Что бы из нас было уже доселе, если бы мы не были так просты!

Если искуситель, произнесши ужасные слова, заставил в то же время змия вкушать от плодов сего древа, то это еще более могло расположить Еву к мыс­ли, что змий совершенно прав, что напрасно говорено Богом, якобы за вкуше­нием от него следует смерть; вероятнее напротив, что в дереве кроется чудная способность сообщать ведение, ибо змий, от него вкушающий, не только оста­ется в живых, но и обладает оттого особенной мудростью.

Надлежало ожидать по ходу беседы, что праматерь наша скажет что-либо в ответ и на сии последние слова змия, отразит их до времени чем-либо, или пожелает доказательств на его клевету; если же они подействовали на нее ре­шительно, то возьмет тотчас плод и вкусит. И однако же ни того, ни другого не было. Ева ничего не говорит змию, — знак, что слова его не нашли в ней противоречия; не тотчас вкушает и от плода запрещенного, — знак, что она находи­лась еще в состоянии нерешимости. Состояние души, подобное тому, когда внезапной бурей оборваны уже в корабле снасти, со всех сторон проникает в него вода, но кормило еще в руках кормчего; стоит только не терять духа, удво­ить усилия, взять меры против расщелин в корабле, переждать опасную мину­ту, — и потопление избегнуто. Как останется без действия эта драгоценная воз­можность спасения, как довершится наша погибель и торжество врага, уви­дим после. А теперь извлечем из виденного какой-либо урок в наше назидание.

Видите, с чего началась опасность? С того же, с чего на море во время летнего полудня начинаются бури опасные. Среди чистого неба является вда­ли малая, темная точка. Опытные мореплаватели, заметив это, тотчас дают кораблю направление, отличное от того, куда она движется. Иначе в несколь­ко минут точка сия возрастет в огромное облако, набежит на корабль и может сокрушить его. Так и здесь. На светлой душе Евы появился полусветлый воп­рос змия: «что яко рече Бог?» Вопрос сам по себе еще, как мы видели, невин­ный; но посмотрите, как он скоро возрос в темную тучу сомнений! Так опас­ны самые невинные по видимому вопросы и недоумения касательно веры! Начнешь благонамеренным по видимому испытанием, а кончишь явной ху­лой на Провидение; ибо путь сомнений как спуск с крутой горы вниз: первые шаги ровны и тихи, но последующие невольно ускоряются сами собой до того, что и хотел бы уже остановиться, но не можешь. Особенно опасен путь сомнений для неопытных, какой была и праматерь наша. Но Еву, взамен не­опытности, много ограждала еще от опасности невинность и чистота души, коих в нас нет. Нечистую душу, напротив, в сем отношении должно уподо­бить храмине, в коей по всем углам разбросано множество разных горючих веществ; потому одна упавшая искра какого-либо сомнения тотчас разливает огонь по всей душе. В таком случае откуда берутся вопросы и недоумения? Душа становится подобна горе огнедышащей, из коей вылетают и дым и пла­мя, вода и камни, под которыми в несколько минут погребается невозвратно то, над чем трудились многие годы.

«Что же, — подумает кто-либо, — ужели не надобно размышлять о запове­дях Божиих?» Нет, мы не говорим сего, а только хотим внушить, что узнавать достоинство и пользу сих заповедей всего лучше не пытливым размышлением об их причине и целях, а верным и постоянным исполнением заповеданного. Что сказал бы тебе опытный врач, предписавший лекарство на твою болезнь, если бы ты стал сомневаться о нем и философствовать? Примите, — он сказал бы, — лекарство, как предписано, и тогда судите по его действиям. Сего вправе требовать от нас и человек, нам подобный, который может сто раз ошибиться; кольми паче имеет право на то Бог всеведущий и неложный во всех словесех своих. Что много думать о том, о чем до нас и за нас рассуждено Самим Богом?

Надобно принимать лекарство, а не мудрствовать о нем. Посему души про­стые ничего не могут лучше сделать в отношении к предметам веры, как, за­градив слух свой навсегда от всех споров и возражений, ограничиться про­стым исполнением заповедей Божиих и уставов Святой Церкви.

Для сего, может быть, не бесполезно будет передать вам рассказ об одном простом, но добром и твердом христианине, которого злой дух хотел привести в сомнение о вере. Как ты думаешь, — вопросил он, — о таком-то догмате? Так же, — отвечал он, — как думает Святая Церковь. А Церковь как думает? — про­должал искуситель. — Так же, как и я. — А ты? — Так же, как и Церковь. На все дальнейшие подобные вопросы был один и тот же прежний ответ; и диавол, не находя места к уязвлению, отошел посрамленный. Вот пример, как должно ограждать себя простым людям от искушений в вере!

Те же из нас, кои самым званием, или свойством ума своего, или другими обстоятельствами, поставлены в необходимость исследовать истины веры в их основании и взаимной связи, да делают сие важное дело с благоговением и страхом, памятуя, что им досталось идти опасным и скользким путем: да не выпускают они никогда из виду злополучного примера прародительницы на­шей, да не забывают, что все бедствия, от коих страдаем мы, начались с самого невинного по видимому вопроса: «что яко рече Бог?»

Не наша доля на земле знать все: всего не знают и Ангелы на небе. Сам Сын Божий, находясь «во днех плоти Своея» (Евр. 5; 7), сказал о Себе, что Он не ведает, когда наступит последний день мира (Мк. 13; 32). Нам ли покушаться на всезнание? Придет время, спадут узы плоти, отнимется завеса чувственно­сти, — тогда «узрим Его, якоже есть» (1Ин.3;2), и познаем, «якоже и познан бых» (1Кор.13; 12). Аминь.

Беседа в пяток 2-й недели Великого поста. На слова: «И виде жена, яко добро древо в снедь и яко угодно очима видети и красно есть, еже разумети» (Быт. 3; 6)

Между наклонностью прародительницы нашей к падению и самым гре­хопадением была, как мы видели в прошедший раз, минута недоумения и не­решимости. И вняв змию, мы не вдруг еще простерли руку к плоду запрещен­ному. Что именно было в эту минуту на душе Евы? — един Бог весть. Но, явно, было не то, что должно; явно, что мы не умели употребить сей драгоценной минуты в свою пользу.

Что бы надлежало сделать нам среди обышедшей нас тьмы клевет и подо­зрений змииных? Надлежало отвратить взоры от змия и древа, устремить их горе — к Богу, и в Его совершенствах и благодеяниях нам искать успокоение сердцу, мятущемуся сомнениями. Таким образом, без труда нашлось бы все, что нужно к угашению разжженных стрел сатаны. Ибо возможно ли, чтобы Творец Всесовершенный позавидовал в чем-либо своей твари? Чтобы Всеблагий запретил плоды древа потому, что вкушение от них могло поставить чело­века на высшую степень совершенства? Разве не в Его воле было не вызывать нас на свет из ничтожества? Что мы бытием своим могли придать к Его беспредельным совершенствам? Но Он возлюбил нас еще не сущих, извлек из небытия и украсил — не только умом и волей, но и самым образом Своим; сде­лал владыками рая и всей земли и предназначил к господству над прочими тварями. Это ли зависть и недоброхотство? — А ты, проклятый искуситель, что сделал для нас доброго? Чем доказал истину своего мнимого усердия? Разве тем, кто клевещешь теперь на Бога и хочешь погубить нас, коварный? Но твоя злоба и лукавство не останутся без казни. Кто бы ты ни был — простой змий, или хуже змия, мы возвестим о тебе Всемогущему, и будем молить, да не явля­ешься ты никогда среди мирного жилища нашего. Тогда — пред Лицем Его -повторяй, если можешь, ужасную клевету твою; а мы — рабы Господни и веру­ем слову Его более, нежели собственным очам нашим.

Подобные мысли могли бы рассеять все недоумения и спасти злополуч­ную праматерь нашу от поползновения ко греху. Но сии мысли остались без употребления. Почему? Потому что ум искушаемой Евы обратился совсем в другую сторону. Ибо с душой нашей бывает то же, что и с телом: куда обра­тишься с мыслью, то и видишь; а что позади тебя, то, так бы ни было близко, как будто не существует для тебя. Это самое последовало и с Евой: она отвра­тилась мыслью от Бога, без всякого, впрочем, еще намерения преступить запо­ведь Его, — и обратила весь ум свой к запрещенному древу, тоже еще без опре­деленного намерения вкусить от плодов его, а только как бы ища в нем или подтверждения, или опровержения на то, что говорил о нем змий. Хотя это было уже крайне опасно, но все еще не составило бы полной беды, если бы Ева могла смотреть на древо просто, не предзанятая мыслями змия, без тайно­го предрасположения найти в нем то, что обещал от него искуситель. Ибо что же такое было в самом древе, чтобы нельзя уже было посмотреть на него без того, чтобы не решиться вместе с тем вкусить от плодов его? Особенного со­вершенства, в сравнении с другими деревами райскими, тем паче в сравнении с деревом жизни, предполагать в нем, как мы видели прежде, нельзя. Посему на него совершенно безопасно можно было смотреть тому, у кого око было чисто и не затемнено чувственным вожделением. Но такой чистоты взгляда и свободы от чувств у нас уже не было. Злополучная жена, сама не ведая, будет смотреть на дерево сквозь то стекло, которое поставил пред нею искуситель. Посему ей представится в дереве и плодах его то, чего никогда не представля­лось прежде и не представится после.

 «И виде жена, яко добро древо в снедь и яко угодно очима видети и красно есть, еже разумети» (Быт. 3; 6).

Вот сколько вдруг новостей и открытий! Что Апостол усматривает в це­лом мире, говоря, что «все, еже в мире, есть похоть плотская и похоть очима и гордость житейская» (1 Ин. 2; 16), то Ева теперь находит в одном бедном де­реве. А отчего? Оттого, что смотрит на него, как мы сказали, в увеличительное стекло собственного чувственного вожделения, — такое стекло притом, кото­рое подкрашено дыханием змииным. Все это, как замечает святитель Иоанн Златоуст, служит доказательством, что жена, приняв оный пагубный совет зми­ев, «и свое старание приложила» тем, то есть, что не удалилась тотчас от древа, а еще так прилежно со всех сторон рассматривала его. Таков вообще путь ис­кушений: сначала он широк и с него много выходов в разные стороны; потом становится уже и теснее, и выходов менее; наконец, образует над человеком как бы свод со стенами, так что поневоле надобно идти, хотя и согнувшись, далее. Ева тем скорее дошла до последнего предела, чем мысль в ней была живее, и желания, яко еще неиспорченные, быстрее.

 «И виде жена, яко добро древо в снедь и яко угодно очима видети и красно есть, еже разумети».

Тут уже нет змия, а вместо его продолжает искушение собственная по­хоть. Змий говорил: «не смертию умрете»; похоть продолжает: древо не только не смертоносно, но и «добро… в снедь». Змий утверждал: «в онъже аще день спе­ете от него, отверзутся очи ваши»; похоть присовокупляет: действительно «угодно очима видети». Змий обещал: «и будете яко бози, ведяще доброе и лука­вое»; похоть подтверждает и как бы уже видит на деле то же самое: «и красно есть, еже разумети!»

Вот сколько новых соблазнов и поводов ко греху! А отчего? Все оттого, что праматерь устремила взор не туда, куда следовало: не к Богу, на небо, а на землю, к дереву. Когда бы она, как мы прежде заметили, тотчас удалилась от опасного места, то не было бы ничего подобного. Не напрасно один из проро­ков чувства наши называет окнами, через которые входит в душу смерть. Те­перь войдет ими именно смерть. Хорошо знал это святой Иов, когда почитал нужным полагать завет очам своим, чтобы не взирать на запрещенное. Ева не положила сего завета и тем несказанно усилила сама для себя искушение.

Но неужели Ева без мужа решится кончить дело столь важное? А он мо­жет еще поправить его, образумить легкомысленную, удержать долупреклонную. Напрасная надежда! Змий не ждет, похоть очес сейчас требует удовлет­ворения, древо, кажется, само преклоняется долу с плодами. Тут ли медлить? испытать его теперь же, обрадовать внезапностью супруга, усвоить себе честь открытия, столь важного: «и вземши от плода древа яде!»..

 «Яде..». Выражение, показывающее полноту действия; то есть не отведала только, вкусила, а съела то, что взяла с дерева. Мы не знаем доподлинно, какой это был плод; но видно, что вкушение его продолжалось не одно мгновение, а некоторое время, может быть, и немалое, если плод был немалый. Сего и над­лежало ожидать как от любопытства, так и от чувственного вожделения, кои действовали теперь в Еве.

Будем ли винить и осуждать праматерь нашу за все это? Но чтобы иметь хотя малое право на сие, надобно прежде доказать, что мы поступили бы на ее месте лучше. А кто из нас в состоянии сказать это? Увы, мы знаем уже всю ядовитость греха, и однако же не престаем увлекаться им! Ибо хотя мы живем уже не в Едеме, и первобытного древа жизни нет пред нами, но дерев познания добра и зла и доселе много по всему миру. При каждом из них слышится древ­няя заповедь: «в оньже аще день снесте от него… смертию умрете!» Но многих ли из нас удерживает от греха это грозное предостережение? Прародительни­ца наша единожды токмо простерла руку к плоду запрещенному, а мы прости­раем ее стократно — во всю жизнь нашу. Самые бедствия от грехов наших не могут удержать нас от них. Видят нередко, что поступают крайне худо; чув­ствуют, можно сказать, внутри себя смерть и пагубу от плода запрещенного, -и, несмотря на сие, продолжают повторять один и тот же грех, как бы не веря собственным своим ранам. Не будем же столь дерзки и безрассудны, чтобы роптать безумно на прародительницу нашу, памятуя, что мы сами повторяем непрестанно то же самое. Посмотрим лучше на то, как нам вести себя среди искушений, дабы не попадаться в сети врага. Для сего выйдем из Едема и пой­дем в пустыню Иорданскую; ибо что потеряно нами в раю сладости, то паки обретено для нас на месте слез и воздыханий.

Мы хотим указать вам, братие, на пример Господа и Спасителя нашего и на Его победу над искусителем во время четыредесятидневного поста Его в пустыне. Искушение Спасителя и искушение прародителей наших очевидно (явно -ред.) состоят в тесной связи между собой. Второй Адам подвергся ис­кушению, без сомнения, не за Себя, а для вознаграждения преступления Адама первого; потому и самый вид Его искушения весьма похож на тот, от коего пала теперь Ева, с тем только различием, что враг явился пред Спасителя уже не в виде змия, как искушал нас, а в собственном своем лице. Притом, что для Евы сосредоточено было в плодах одного древа, то диавол для Искупителя раздробил, так сказать, на три приема, дабы, если не подействует один, упо­требить с успехом другой. «Аще Сын еси Божий, рцы Каменевы сему, да будет хлеб» (Лк. 4; 3; сн.:Мф.4;3), — вот первое искушение! Можете судить, как дол­жен был казаться добр в снедь хлеб из камней после того, как проведено бы­ло в посте четыредесять дней! «И постави Его на криле церковнем, и глагола Ему: аще Сын еси Божий, верзися низу!» (Мф. 4; 5-6; сн.: Лк. 4; 9). Вот второе искушение, не менее привлекательное для обыкновенного самолюбия челове­ческого. Ибо в какое удивление пришел бы весь Иерусалим, увидев Иисуса, свергшегося безвредно долу с такой высоты, с которой страшно было и по­смотреть вниз! Воистину и это красно было, еже разумети опытом. «И показа Ему вся царствия мира и славу их, и глагола Ему: сия вся Тебе дам, аще пад поклонишимися» (Мф.4;8-9; сн.:Лк.4;5-7), — вот третье искушение, столь же сильное, ибо для Того, Кто не имел во всю жизнь, где подклонить главу, дол­женствовало быть весьма угодно видеть весь мир, со всеми благами и красота­ми его, подлежащим Своей власти!

Что же Искупитель наш? У Него нет, как у Евы, помыслов многих, а еди­ная только неизменная мысль о святой воле и славе Отца Небесного. Когда искуситель хочет обратить внимание Его на предметы дольние, Он всякий раз обращается при сем горе, к Отцу, и от Его светлого лица взимает ответ врагу. На предложение о хлебах Он отвечает: «не о хлебе единем жив будет человек, но о всяцем глаголе исходящем изо уст Божиих» (Мф.4; 4). На предложение вергнуться низу говорит: «не искусиши Господа Бога твоего» (Мф.4; 7). Пред­ложение царств мира, с подчинением за господство над ними врагу, отража­ет словами: «Господу Богу твоему поклонишися и Тому единому послужиши» (Мф. 4; 10). И все ответы заключены повелительным гласом: «Иди за Мною, сатано» (Лк. 4; 8)! А Ева пустила его пред собою, как вождя и руководителя, пошла за ним легкомысленно, — и погибла.

Но вместе с этой твердостью и с сим величием Спасителя, смотрите, ка­кое в Нем глубокое смирение! Он ничего не говорит диаволу от Своего лица, а все заимствует из слова Божия, поражает его таким образом мечом нерукотворенным: «писано бо есть… писано бо есть.».. отвращая нас Своим примером от той самонадеянности, с коею праматерь наша вступила в беседу с искусите­лем, и подавая нам пример смирения, которым всего скорее побеждается гор­дый противник наш. Весьма полезно посему и для нас иметь в памяти своей запас изречений из Священного Писания, дабы в случае искушения тотчас можно было употребить их к отражению стрел вражиих. А кто не может сде­лать сего, тот в сем случае делай, по крайней мере, вот что: первее всего устре­ми мысль к Богу и проси помощи, ибо сами по себе мы, как трость, ветром колеблемая, легко можем увлечься и пасть без помощи свыше. Во-вторых, если можешь, то закрой глаза и беги от предмета и места искушения. Ибо и Ева, если бы тотчас удалилась от древа и змия, то не вкусила бы плода. А когда нельзя удалиться внешно, то старайся, по крайней мере, быть далее внутрен­не, то есть не обращай, подобно Еве, взора и мыслей на предмет искушения; старайся не видеть и не знать его, иначе и тебе в минуту искушения может показаться он стократ привлекательнее, нежели каков есть на самом деле. Ког­да мы будем таким образом блюсти себя и Сражаться с врагом чем можем, сражаться и призывать на помощь Господа, то быть не может, чтобы нас оста­вили без услышания: ибо Господь, как уверяет слово Божие, никогда не попус­кает нам быть искушаемым паче, нежели можем понести. Аминь.

Беседа в среду 3-й недели Великого поста. На слова: «И вземши от плода его (Ева) яде, и даде мужу своему с собою, и ядоста» (Быт. 3; 6)

Преступление заповеди Божией прародительницей нашей было уже крайне важно и пагубно для нас; но дело падения нашего не было еще сим кончено. В лице Евы пала только одна половина рода человеческого, и притом слабейшая. Адам еще не участвовал в преступлении заповеди. Можно было надеяться, что он, яко муж и глава, устоит против искушения. Но, увы, самая надежда эта была уже такова, что почти надлежало опасаться неисполнения ее. Ибо много ли было бы радости, если бы Адам и не пал, когда согрешила уже Ева? Тем, кои были так неразрывно сопряжены в состоянии невинности и блаженства, трудно было разделиться и в наказании за него. Взаимный союз прародителей так был неразрывен и глубок в основании его, что происшедшее в одном не могло в то же время не отражаться и в другом, так что вместе с Евой, можно сказать, предниспал уже и Адам. Сим именно, ничем другим, объясняется та скорость и, так сказать, беспрекословность, с коими, по описанию Моисея, падает прародитель наш. Ева, по крайней мере, беседует со змием, рассматри­вает запрещенное древо, недоумевает, борется с собственными мыслями и по­том уже простирает руку к плоду; в Адаме не видим ничего подобного: ему подают плод, он берет его, как обыкновенный, и вкушает; то есть дело проис­ходит так, как бы уже не могло быть иначе. «И даде мужу своему… и ядоста».

Впрочем, не должно думать, чтобы все это произошло совершенно молча: ибо иначе Адам и не знал бы, какой подают плод, следовательно, и вкушая его, не был бы виновен в преступлении заповеди. Ева рассказала, конечно, о своей встрече и беседе со змием, как последний открыл ей мнимую тайну запрещен­ного древа, как подействовал на нее самый вид плодов его, и что вкушение от них не только не заключает в себе ничего вредного, но и сопряжено с удоволь­ствием. А это все по необходимости заставляет предполагать, что в Еве по вкушении от гибельного плода, действительно на первый раз не произошло ничего явно худого, тем паче мучительного, иначе как бы решилась она подне­сти собственными руками супругу своему ту отраву, которая терзала ее внут­ренность? В последнем случае она скорее отвратила бы своего супруга от вкушения гибельных плодов, хотя бы он, по любви к ней, и захотел разделить ее печальную участь.

Из этой мнимой безвредности плодов запрещенных должно было соста­виться для Адама новое и сильное искушение. Видя жену, и по вкушении от них оставшуюся в живых, без особенной видимой перемены на худшее, он легко мог подумать, что если обещание змия чрезвычайных действий от сих плодов и преувеличено, то и угроза смертью за него также несоразмерна с истиной; что древо если и не божественно, как уверял змий, то и несмертонос­но, как объявлялось в заповеди Божией. С другой стороны, если бы и остава­лись какие-либо сомнения в душе Адама, если бы и готовы были причины к возражению на слова Евы, и представлялась удобность показать, что она в за­блуждении, — то уже поздно было врачевать зло; дело сделано невозвратно; плод сорван и вкушен Евой; осталось только или предоставить падшую самой себе, или разделить с нею тяжесть грехопадения. Любовь к Богу не устояла пред любовью к жене: и Адам предпочел последнее!..

 «И даде мужу своему… и ядоста». Значит, Ева при сем снова вкусила от пло­да запрещенного и таким образом нарушила заповедь Божию как бы дважды. Откуда бы ни произошло это, — от собственной ли расположенности к плодам запрещенным, или из желания подать сим пример мужу, — во всяком случае вина ее через то усугублялась, а это повлечет за собою, как увидим, и наказание сугубое. Но если Ева виновнее в том, что первая открыла сердце свое искусите­лю, первая вкусила от запрещенного древа, и она уже увлекла примером своим мужа, снова вкусив для сего пред ним от плодов его, то Адам, в свою очередь, виновнее жены тем, что яко глава жены, долженствуя быть руководителем ее, легкомысленно увлекся ее предложением и почти без всякого размышления преступил ту заповедь, которую непосредственно принял от самого Бога. В сем-то, конечно, разуме и апостол Павел называет одну Еву обольщенною (1 Тим. 2; 14) и одного Адама преступником заповеди (Рим. 5; 12, 14, 19).

Взглянем теперь на самый поступок прародителей наших. По наружному виду своему он представляется не так важным. Ибо что может быть проще, как сорвать какой-либо плод с дерева и съесть его? — Но когда вникаешь в сущность сего поступка, то он тотчас представляется чрезвычайно важным. Почему? По­тому, во-первых, что в сем случае нарушена воля и заповедь не человека како­го-либо, не Ангела или Архангела, а Существа высочайшего и всемогущего, нашего Творца и Благодетеля; потому, во-вторых, что сей поступок обнаружил в прародителях наших множество худых мыслей и чувств, и вообще показал, что с богоподобной природой их произошло ужасное превращение.

В самом деле, найдите преступление, которое не заключалось бы, явно или тайно, в этом несчастном вкушении. Неверие? Здесь не поверили ясному и решительному слову своего Творца и Благодетеля и, вопреки заповеди Его, положились на клевету такого ничтожного существа, как змий. Гордость? Здесь простерлись в ней до того, что решились сравниться с Самим Богом. Любостяжательность? Здесь не удовлетворились Едемом и господством над целой зем­лей, и не захотели предоставить Богу единого древа. Плотоугодие и невоздер­жание? Они-то наипаче и погубили нас; ибо древо первее всего показалось добрым «в снедь». Ненависть и злоба? Но любят ли Того, чью заповедь преступа­ют так безумно, и у Кого хотят отнять, если бы то было возможно, самое вла­дычество?

Таким образом, нет греха, который бы, явно или тайно, не заключался в первом грехе прародителей наших. Если когда, то в сем случае имели всю силу слова Апостола: «Иже… согрешит же во единем, бысть всем повинен» (Иак. 2; 10).

Не должно забывать и того, что человек, вкушая от плода запрещенного, видимо решался не на оскорбление только своего Создателя, а и на собствен­ную погибель, ибо ему прямо и ясно было сказано: «в оньже аще день снесте от него… смертию умрете». После сего простереть руку к плоду значило то же, что простереть ее к своей смерти.

И все это не удержало нас! И на все сие мы решились! И все это мы сдела­ли!.. О солнце, для чего ты не померкло в ту минуту пред праматерью нашей, чтобы показать ей опасность? Земля! для чего ты не сотряслась под стопами ее, когда она простирала свою руку? Древа райские! зачем вы не преклонились до земли и не удержали ее? Древо познания, зачем ты само не обнаружило тайны, в тебе скрывавшейся?

Но что могла сделать неразумная, подчиненная закону необходимости тварь, когда одаренный разумом владыка ее злоупотреблял своей свободой? Ее долг будет разделить с нами несчастные следствия нашего падения; не ее дело было управлять нашей свободой и остановить ее действие. Сего не восхотел сделать Сам Творец. Ибо дав раз человеку свободу, отказавшись, так сказать, в отношении к ней от всякого принудительного всевластия, Он никогда уже не возьмет дара Своего назад.

Великое дело, братие мои, быть существом свободным! Это в некотором смысле значит — быть подобным Богу!.. Ибо, по свободе, каждый человек, са­мый бедный и последний, может каждую минуту делать то, чего во всю веч­ность не в состоянии ни разу сделать вся совокупность существ неразумных, со всей громадностью их сил и разнообразием свойств, — потому что существа сии, яко неразумные, все подчинены закону необходимости и не могут укло­ниться от того пути, по коему велено идти им. Человек, напротив, каждую минуту может переменять свои мысли и действия, устремляться горе и долу, на десно и шуее, следовать истине или лжи, избирать добро или зло. Таким образом, хотя, подобно другим тварям, он создан из ничего всемогуществом Божиим, но вместе с тем сам, посредством употребления своих способностей и сил, может и должен быть как бы творцом своей судьбы.

Познаем же, братие мои, собственное преимущество, возблагоговением пред величием дара, нас украшающего, и престанем расточать сокровище сво­боды безрассудно. Ибо это дар столь же опасный, как и великий. Мы можем в каждую минуту, по свободе, делать что угодно; но возвратить из сделанного ничего не можем. Всякий поступок наш остается притом не один, а произве­дет из себя бесконечный ряд действий по виду своему. Каждое благое дей­ствие наше во всю вечность будет производить из себя ряд действий благих; а злое — злых и несчастных. Посему на какой поступок ни решаешься ты, чело­век, помни, что ты решаешься на то, что пребудет вечно. Поступая легкомыс­ленно, и в сей жизни мы уже часто наказуемся жестоко за наше легкомыслие: рады бы иногда отдать все, чтобы возвратить иной поступок, но невозможно. В вечности же, куда мы должны прейти чрез смерть, будем страдать от сего стократ более, ибо взор наш на худость прошедших грехопадений наших сде­лается несравненно яснее, и чувство отвращения к ним живее. Будем видеть, как грехи наши, подобно нам самим, не умирают, а живут в своих злых послед­ствиях; и между тем не в состоянии будем ничего сделать к уничтожению их. Посему, из жалости к самим себе, будем, братие мои, употреблять свободу воли нашей с крайней осмотрительностью во всем; постараемся притом избе­гать не одних великих по своему размеру преступлений, но и малых наруше­ний закона Божия, памятуя, что и первый грех, погубивший всех нас и все вокруг нас, состоял, по внешности своей, не в погашении солнца или луны на небе, а в срывании с дерева и вкушении запрещенного плода. Аминь.

Беседа в пяток 3-й недели Великого поста. На слова: «И отверзошася очи обема, и разумеша, яко нази беша: и сшисталиствие смоковное, и сотвориста себе препоясания» (Быт. 3; 7)

Что это? Уж не говорил ли змий в самом деле правды? Ибо вот, чем угро­жал Господь, то по видимому не сбылось над нашими прародителями; а что обещал змий, то является. Господь сказал: «в оньже аще день снесте… смертию умрете», — а Ева и Адам живы! Змий обещал: «в оньже аще день снесте… отверзутся очи ваши», — и вот, они действительно отверзлись! «И отверзошася очи обема». Судите посему, как злохитро придумано было искушение, когда, и после падения искушаемых, оно все еще как бы оправдывается опытом…

Но, братие мои, если когда и где, то в сем случае не должно останавли­ваться на поверхности вещей, а надобно проникать в их глубину и сущность. Над прародителями сбылись по видимому слова искусителя; но в каком виде? В том ли, как обещал он? Совершенно в противном. Змий обещал вместе с отверзением очей человеку ведение Божественное: «отверзутся очи ваши, и будете яко бози, ведяще доброе и лукавое». А теперь что видит человек сими своими ново отверстыми очами? Видит одну свою наготу и бедность, то есть видит то, что лучше бы никогда не видеть, и чего прежде, действительно, не видели прародители наши, потому что не были такими, как теперь. «И отверзошася очи обема, и разумеша, яко нази беша».

Все же, однако, в сем случае употребляются, скажешь, об Адаме и Еве те же самые слова, кои употреблены змием? Точно, употребляются те же сло­ва. Но в каком смысле? не в том, в каком употреблены искусителем, а в дру­гом, противном. Священное Писание имеет обычай называть отверзением очей у человека то состояние, когда он увидит и заметит что-либо такое, что давно было при нем, только он не видел и не примечал того, подобно как и мы гово­рим: у меня раскрылись тогда-то глаза, то есть я увидел то, чего прежде не видал и не подозревал, хотя и мог видеть. Особенно же употребляем и мы подобное выражение в случае открытого обмана или хитрости, прежде не-примеченной, — опасности, до того не предвиденной, в которую заведены мы кем-либо. В сем-то смысле говорится теперь и о прародителях, что у них, по падении, отверзлись очи; то есть они увидели теперь, куда завел их змий, почувствовали и приметили, что с ними произошла столь же необыкновен­ная, как и несчастная перемена, что они хотя те же по видимому, что и преж­де, но на самом деле далеко не те, а гораздо хуже, что они — наги: «и разумеша, яко нази беша..»..

Примечательно, однако же, что такое отверзение очей и чувство наготы произошло не тотчас по вкушении от плода запрещенного одной Евой, как бы надлежало того ожидать, а теперь, когда вкусил уже от сего плода и Адам. Почему бы это?.. Потому, конечно, что для сего необходимо было полное про­буждение совести; а она не вдруг могла пробудиться с надлежащей силой в душе, занятой удовольствием от исполнения своих страстных желаний. Ева, как мы видели, находясь пред деревом, увлеченная льстивыми обещаниями искусителя, вся, можно сказать, обратилась в вожделение чувственное, кото­рое и ныне, как показывает опыт, помрачает силой своей взор не только ум­ственный, а даже телесный. В таком расположении душевном совести неудоб­но было скоро начать действовать с силой. В Адаме — напротив: он не был у дерева, не страдал так воспалением души от желания плодов его, не подвер­гался непосредственному обаянию от беседы змииной; по тому самому в нем скорее возникает и совесть, по нарушении заповеди. Между тем, и праматерь наша имела уже теперь довольно времени выйти из замешательства душевно­го и возвратиться к обыкновенному порядку мыслей и чувств. В таком состоя­нии совесть не замедлила над обоими восприять права свои; а с возбуждением совести тотчас — «отверзошася очи обема, и разумеша, яко нази беша.»..

Итак, первое следствие греха в прародителях наших, ими примеченное, было чувство наготы — не боли какой-либо душевной или телесной, а наготы. Если разложить сие чувство на его составные части, то оно дает из себя два ощущения: одно — телесное — ощущение зависимости от внешних стихий, дру­гое — душевное — ощущение внутри себя стыда и смущения. Что в чувстве на­стоящей внешней наготы участвовал, или паче господствовал, теперь стыд внутренний, видно из того, что Моисей говорил о прежнем состоянии праро­дителей до их греха: «И беста оба нага… и не стыдястася» (Быт. 2; 25). Значит, теперь устыдились, когда не хотели уже более видеть своей наготы. А что кро­ме стыда ощущалась теперь вместе с ним и потребность в защите от стихий, это покажет одежда, в которую облечет Господь грешников: ибо она будет, как увидим, не другая какая-либо, а кожаная, то есть способная к защите от пере­мен воздушных. В противном случае, она была бы слишком тяжела (если бы, то есть, предназначалась к защите только от собственного стыда).

Но откуда столь великая перемена в прародителях наших, что они, не знав прежде своей наготы, теперь не только познали это, а и начали искать способа сокрыть ее? Явно — от греха. Как и чем грех произвел наготу? Тем, что лишил человека присутствия в нем благодати Божией, которая, проникая и наполняя собою все существо его, делала его неприкосновенным и возвышала над всем дольним. Теперь, после преступления воли Божией, Божественной силы сей и пренебесного облачения не стало в человеке: он остался, так сказать, один, сам с собою, и потому недостаточен и наг. Это неестественное и плачевное одиноче­ство должествовало произвести чрезвычайную разность в его положении. Но вместе с лишением через грех благодати произошло в человеке еще другое, не меньшее зло — исчезли единство и порядок в его способностях: тело престало повиноваться душе, воля уклонилась от совести, желания воспротиворечили уму; со всем существом человека произошло то, что бывает теперь с телом нашим во время так называемой болезни расслабления, или онемения телесного.

При таком расчленении своей природы и онемении своих сил, человек лишился даже той мощи, которую он имел в себе по самой природе своей, высокой и богоподобной. Поелику же отношение его к миру внешнему и ве­щам зависело от его собственного отношения к Богу и самому себе, то с пре­вращением последнего отношения тотчас изменилось, по необходимости, от­ношение к нему и всего внешнего мира. Оставаясь в своей первобытной, так сказать, невинности и благонастроении, все прочие твари и вещи невольно и неизбежно оказались противными и враждебными человеку после того, как он сделался преступен и потому расстроен и бессилен. Отсюда должно было про­изойти в человеке множество неприятных для него явлений, кои первее всего выразились в нем стыдом и чувством наготы, то есть недостатка и бессилия: «разумеша, яко нази беша. Наги» от благодати Божией, которая невидимо облекала собою наших прародителей, а теперь удалилась от них, как удаляется свет от земли, когда между ею и солнцем станет темное тело; «наги» от своей невин­ности и чистоты, кои также служили для них покровом, а теперь были потеря­ны; наги от господства над стихиями и миром видимым, который начинал уже становиться во враждебное отношение к их телесному бытию.

Это новое скорбное чувство лишения и наготы было так сильно, что зло­получные прародители немедленно начали искать средств, если не избавиться от него совершенно, то уменьшить его силу каким-либо прикрытием своего тела. «Исшиста… себе препоясания». Не целую одежду, которой вдруг неудобно было и составить, а одно препоясание, для коего веществом могли служить листья тех же дерев райских. Такая одежда удовлетворяла, по крайней мере, тому, что при чувстве наготы телесной казалось наиболее требующим покро­ва. До такой скудости и умаления дошел вдруг богоподобный владыка земли! Смотря умственно на Адама и Еву, как они поспешно рвут листья древесные и неопытными еще в сем деле руками творят себе, смущенные, препоясания, нельзя не воздохнуть горько и не восплакать о их злополучном жребии: ибо это малое препоясание вполне выражало собою всю глубину их падения.

Между тем, видите ли, братие мои, откуда произошли все наши одежды? Это — следствие нашей нечистоты и преступления воли Божией! Это плод на­шего слепого послушания змию и безумной вражды с Богом. Это — всегдашний с тех пор траур по нашему первобытному состоянию невинности и блаженства! А мы, неразумные, забыв все это, позволяем себе тщеславиться одеждой; обра­тили в предмет отличия и гордости то, что должно служить для нас всегдашней укоризной! Ах, отличаться множеством одежд не то же ли значит, как и тщесла­виться множеством знаков нашего рабства, наших немощей, нашего грехопаде­ния? Прародители, облекаясь потом в одежду, без сомнения, всякий раз вспоми­нали со вздохом о том блаженном состоянии, когда они были наги и не стыди­лись. Так бы надлежало поступать и всем нам. Когда поутру надеваешь на себя одежду, приводи себе на память первый грех наш, который сделал ее для тебя необходимой. Когда вечером слагаешь ту же одежду, преносись мыслью к буду­щему воскресению из мертвых, когда паки не будет нужды ни в каком одеянии. От сего сугубого постоянного воспоминания верно умалится, если не исчезнет совсем, несчастная охота твоя к безрассудному щегольству платьем: ты будешь употреблять его, как печальную необходимость, и престанешь искать отличия в том, что для всех нас должно служить к стыду и в укоризну.

Посмотрим теперь на другую сторону нашего предмета. Обещание иску­сителя, как мы видели, не сбылось ни мало, а последовало противное тому; но не сбылась по видимому и угроза Божия, ибо сказано было: «в оньже аще день снесте от него… смертию умрете»; а прародители наши, хотя и подверглись чувству наготы, хотя и ниспали в очевидно худшее состояние, но остались, однако, живы и не умерли. Даже будут оставаться на земле в десять раз долее, нежели сколько живут теперь самые долговечные из нас — их потомков. Что же значит все сие, и как примирить это с истиной?

Весьма не трудно, если опять вникнуть со вниманием и в слово Божие, и в самое дело. Не без причины, конечно, сказано в угрозе Божией не просто «умрете» или «потеряете жизнь», а: «смертию умрете», чем прознаменуется ка­кое-то как бы обилие, разнообразие и продолжительность смерти. Прародите­ли наши, в сообразность многочастному составу естества человеческого, дей­ствительно имели подвергнуться за преступление свое не одной, а многим смертям, из коих одна следовала за другой и как бы выходила из предшеству­ющей, доколе не оканчивалось все гробом и тлением. Так, духу человеческому предстояла своя смерть, душе — своя, телу, наконец, также своя, но каждой ча­сти, сообразно значению ее в составе человека, предстояла смерть в особен­ном виде, и не в одно и то же время, а последовательно и преемственно. Посе­му смерть духовная, самая главная и страшная из смертей, ибо из нее уже про­исходили все прочие, — последовала тотчас по преступлении, не только в тот же самый день, но в то же мгновение: ибо человек-грешник, преступив запо­ведь Божию, тогда же умер в духе для жизни в Боге, лишился благодати и с нею высшего начала своей деятельности, престал дышать Духом Божиим, по­терял истинное блаженство и жизнь вечную. Смерть в душе человека также не замедлила показать своего страшного лица тем, что все способности душев­ные разъединились, превратились, ослабели и как бы замерли: в уме и поняти­ях явились мрак и неведение, в суждениях — колебание и неправильность, в воображении — безобразие и расстройство, в памяти — забвение и смешение понятий, в чувстве — страх и недовольство, в пожеланиях — нечистота и порча. Тело человека, яко грубейшая часть существа его, менее по видимому обнару­жило свою порчу и смертность, но тотчас, однако же, обнаружило уже тем, что потребовало одежды для защиты, — знак, что над ним начала уже свое дей­ствие какая-то сила враждебная и разрушительная. Таким образом, человек весь — от духа до тела, от высших сил и способностей до самых низших -подвергся владычеству смерти, сообразно угрозе Божией, тотчас по своем пре­ступлении; только сие владычество, по самой обширности его, обнаружива­лось не везде и во всем вдруг, а постепенно.

Для большего уяснения сей истины вообразим, что кому-либо угрожали за известное преступление немедленным пожаром его дома, и пожар, действи­тельно, начался бы тотчас по его преступлении, только продолжался бы не один день, а несколько, потому что здание, по огромности его, не могло сго­реть в один день: скажет ли кто-либо после сего, что угроза не исполнилась? Подобное сему было и с нами: созданная по образу Божию природа человечес­кая заключала в себе так много, что смерть; при всей лютости ее, не могла вдруг равно проникнуть во все составы ее и овладеть всеми частями до того, чтобы тотчас обратить самое тело паки в землю, от нее же взято.

«Но все же, — скажет еще кто-либо, — угроза Божия смертью, «в оньже аще день спеете от него», как будто не исполнилась над нами во всей силе; все мы как будто пощажены за что-либо, и нам дана как бы некая рассрочка в уплате оброка за грех, то есть смерти». Пожалуй, если тебя не удовлетворяет выше­сказанное, то и мы готовы с удовольствием согласиться, что с нами при сем случае не поступлено со всей строгостью (и что было бы с нами в противном случае?). Только это снисхождение к нам нисколько не служит к нареканию на истину слов Того, Кто угрожает нам смертью. Ибо причиной снисхождения была не слабость угрожавшего, якобы Он не мог выполнить Своей угрозы (дол­го ли было лишить жизни двух человек, когда и ныне каждый из нас может отнять ее у всякого?), а другая, совершенно другая. Какая? Та, что в ту же самую минуту, когда мы, вкусив от древа и преступив заповедь, потому под­верглись было смерти, в ту же, говорю, минуту явился за нас Ходатай и Защит­ник, такой Защитник, коего гласу нельзя было не внять самому правосудию Божию, потому что Он не просто ходатайствовал за нас, как делают люди, не просил только и умолял, а всецело воспринял на Себя наш грех и наказание за него, то есть нашу смерть. Вы знаете, братие мои, Кто сей великий Защитник и Благодетель наш: это Единородный Сын Божий, Господь наш Иисус Христос, сей, как именуется Он у святого Павла, второй Адам, так благотворно заме­нивший Собой для всего рода человеческого Адама первого. Он-то, говорим, принял на Себя, еще в Едеме, и наш грех, и нашу смерть, дабы потом, в скон­чание времен, явившись на земле по плоти, взойти за нас (как и взошел) на Крест, и смертию Своею умертвить на нем как грех человеческий, так и смерть человеческую, да избавившись, как говорит Апостол, от греха и проклятия, правдою поживем (Рим. 6; 8-13).

После такого, совершенно с нашей стороны неожиданного, всемогущего и крайне благодетельного для нас посредничества, естественно должно было уже все измениться в судьбе нашей. За снятием с нас преступления едемского сама собою снималась и казнь едемская: смерть посему не имела уже над нами прежнего своего неотразимого права, ибо грех наш, перейдя на Ходатая и Ис­купителя нашего, терял в отношении к нам свою обвинительную силу. Вслед­ствие сего, мы могли бы даже вовсе быть освобожденными от смерти телес­ной, если бы она не была нужна для нас же самих со многих других сторон, а всего более для того, дабы служить обузданием нашей чувственности, прегра­дой нашим страстям, и чтобы в противном случае, то есть когда бы грех не пресекался в человеке смертью, зло, как выражается святитель Григорий Бого­слов, «не стало бессмертным». Посему оставленная для нашего же блага смерть есть теперь для верующих в Искупителя не столько наказание, сколько ограда, помощь и врачевство: ею полагается конец всем недостаткам и горестям на­шего узнического бытия на земле; ею довершается в недрах земли очищение природы нашей, зараженной ядом греха; ею, наконец, душа наша как бы воз­вращается к первоначальному источнику своего бытия, Богу, дабы от Него, в свое время, снова приять вместе с телом полное пакибытие, жизнь и бла­женство вечное.

Падем же, братие мои, пред Искупителем нашим и возблагодарим Его за величайшее благодеяние, оказанное всем нам еще в Едеме, возблагодарим и будем памятовать, Кому все мы обязаны жизнью после того, как подпали было за грех владычеству смерти. Аминь.

Беседа в среду 4-й недели Великого поста. На слова из Бытия 3,8-13

 «И услышаста глас Господа Бога ходяща в рай по полудни: и скрыстася Адам же и жена его от лица Господа Бога посреде древа райского. И призва Господь Бог Адама и рече ему: Адаме, где еси? Ирече Ему: глас слышах Тебе ходяща в рай, и убояхся, яко наг есмь, и скрыхся. И рече ему Бог: кто возвести тебе, яко наг еси, аще не бы от древа, егоже заповедах тебе сего единого не ясти, от него ял еси? И рече Адам: жена, юже дал еси со мною, та ми даде от древа, и ядох. И рече Господь Бог жене: что сие сотворила еси; Ирече жена: змий прельсти мя, и ядох» (Быт. 3; 8-13).

Как ни велико было преступление прародителей наших, как ни глубока бездна, в которую с высоты богоподобия низринул нас враг искуситель, но если бы бедственное состояние наше было немедля осознано и понято нами, как должно, если бы вместо бегства, скрытности и извинений мы сами поспе­шили явиться пред Господа, исповедали пред Ним искренно свои грехи, пали со смирением и любовью к стопам Его и предали бы судьбу свою в волю Его Преблагого, — то, без сомнения, нам отпущено было бы многое из того, что теперь, хотя и не ко вреду, а к пользе нашей, так сильно тяготеет над нами. Ибо если истинное раскаяние и вне рая преклоняет гнев Божий на милость и производит чудеса милосердия, то чего не могло бы оно произвести, прине­сенное в раю, у древа жизни, тотчас по падении, когда яд греха не успел еще проникнуть в нас всецело и соделать рану нашу такой лютой и злокачествен­ной? Исправительное наказание за грех, конечно, не могло быть снято с нас -вовсе; но, по всей вероятности, наложено было бы на нас не в настоящем его, таком грозном и удручительном виде, а в другом, более легком и тихом, так что, может быть, нам дозволено было бы всю епитимию нашу за грех понести и совершить не на сей преданной проклятию земле изгнания, а среди того же рая сладости.

Но, увы, мы и чувствовали, по-видимому, грехопадение свое и не чув­ствовали; не хотели уже более внимать змию, но не желали видеть и Господа; стыдились наготы телесной и как будто ни во что ставили наготу духовную; сознавали, что с нами худо, что мы лишились многого, но все еще думали по­мочь страшной беде своей собственным умом и усилием!.. «И скрыстася Адам же и жена его от лица Господа Бога посреде древа райскаго».

Таков, братие мои, до сих пор каждый грешник! Таковы все мы! Чтобы почувствовать всю гнусность своих грехов, для сего мало нашей, самой тонкой по видимому чувствительности, а потребна особенная благодать Божия. Без сего, как бы ни были мы обременены грехами, чтобы даже ни терпели от них в своих делах и жизни, в нас никогда не явится истинного чувства раскаяния. Будем сознавать и говорить, что мы грешники, будем являться по временам пред служителем алтаря и хладнокровно, а иногда и со слезами, рассказывать о сво­их падениях, — но не достигнем того сокрушения о своих грехах, того покаяния, как выражается апостол, нераскаянного во спасение, которое состоит в невоз­вратном отвращении от прежних путей беззакония и в несовратимом шествии до конца жизни по стезям заповедей Господних. Ибо одно из самых гибельных свойств греха состоит в том, что он ослепляет наш ум, ожесточает сердце и делает его нечувствительным к истине и добру. Чтобы изменить нас в сем отно­шении, чтобы отнять у нашей души это бесчувствие и онемение, для сего по­требно действие Того, Кто есть «болий… сердца нашего» (1 Ин. 3; 20), может, как выражается слово Божие, «от камения… воздвигнути чада Аврааму» (Лк. 3; 8).

Судя по такому свойству греха и по тому, что прародители хотят теперь сокрыться от лица Божия, нельзя не вывести того печального заключения, что если бы Господь не явился им по падении, а предоставил их самим себе, то они, может быть, и никогда, по крайней мере долго, не пришли бы в полное сознание своего греха, не подумали бы обратиться с покаянием к своему Со­здателю. И что было бы тогда? Яд греха, не остановленный в действии испове­дью и покаянием, проник бы природу нашу еще более и глубже; а за сим, по необходимости уже, потребовалось бы для исправления нашего еще большее наказание и горчайшее врачевство.

Но благ и милосерд Господь наш: является «не ищущым» Его и обретается «не вопрошающим о Нем» (Ис.65; 1). Так поступил Он с нами еще в Едеме, показуя Своим примером, как должно поступать и нам, когда согрешит кто-либо против нас. «И услышаста глас Господа Бога ходяща в рай по полудни: и скрыстася… посреде древа райскаго». Напрасно, основываясь на сем, так ска­зать, бегстве прародителей от Господа, подумал бы кто, что явление Его сопровождалось чем-либо страшным и поражающим: нет, хотя забытый, презренный и промененный, так сказать, на змия, Творец и Благодетель имел все право явиться теперь, облекшись ужасом и грозой, но подобного ничего не было. Явление Господа и теперь было так же кротко, благо и просто, как преж­де, и имело весь вид посещения дружеского. Чтобы не привести в ужас бед­ных и трепещущих уже от своего жалкого положения грешников внезапнос­тью явления, Господь является даже не вдруг, а предваряет свое свидание с ними хождением в раю, то есть в некоей дали от того места, где находились прародители. «И услышаста глас Господа Бога ходяща в рай».

 «Глас Господа Бога». Не членораздельный, как может подумать кто-либо, голос, ибо беседа начнется после, — а некий шум, происходящий — от движения, к коему Адам и Ева уже до того привыкли, что тотчас могли распознавать и отличать его от всего прочего. Между тем обстоятельство сие, равно как и сле­дующая за ним беседа Божия с ними, достаточно показывают, что настоящее Богоявление происходило в образе человеческом. Поелику же из трех лиц Бо­жества всего свойственнее было принять сей образ Тому, Кто на самом деле имел некогда облечься плотию, то есть Сыну Божию, то не без основания, можно сказать, что мы были допрашиваемы и судимы в раю не другим кем, а Самим Искупителем нашим, и, следовательно, не столько судимы и осуждаемы, сколь­ко, как увидим, щадимы и милуемы.

Святой бытописатель указует еще при сем на самое время Богоявления, говоря, что оно последовало по полудни, или, точнее с еврейского, «в прохладе дня», что обыкновенно бывает в знойные дни под вечер. Господь явился и не вдруг по падении, дабы падшие имели время прийти в чувство и размыслить о своем поступке, и не долго спустя, а в тот же самый день, дабы не дать погру­зиться им в бесчувствие и нераскаянность. Отовсюду видны были любовь к нам и милосердие!

Но, увы, грех, соделав нас недостойными любви Божией, в то же время отнял у нас способность чувствовать ее цену и наслаждаться ею. «И услышас­та глас Господа Бога ходяща в рай по полудни: и скрыстася Адам же и жена его от лица Господа Бога посреде древа райского».

 «Скрыстася», — то есть нарочно удалились в чащу дерев от того места, ко­торое служило им обыкновенным пребыванием, и где находил их дотоле Гос­подь. Думали, что Он поищет их, не найдет и возвратится на небо. До того затмилось от греха в душе понятие о совершенствах Божиих, что на Вездесу­щего, потому только, что Он был теперь в ограниченном образе, взирали яко на обыкновенного человека, от коего можно убежать и скрыться. «Ибо таков обычай согрешающих, — замечает святитель Златоуст, — что они хотя и не мо­гут сокрыться, однако сокрытися тщатся».

Надлежало посему взыскать заблудших: «и призва Господь… Адаме, где еси?» Глас кротости и дружелюбия — прежнее имя: «Адаме» — и прежняя любовь: «где еси?» Можно бы сказать: где ты, преступник заповеди? куда бежал от сты­да и казни, тебя ожидающих? Но ничего подобного, даже и похожего на то, не было. Вопрошающий как будто не ведает о происшедшем; пришел не обли­чать и судить, а только навестить своего любимца и друга; хочет видеть его, побеседовать с ним, оставить ему, может быть, новый знак любви и благорас­положения; и, не находя его дома, ищет и спрашивает: «Адаме, где еси?» — где, в каком ты месте? А еще более: в каком ты состоянии? с тобою произошло что-то особенное, притом нерадостное, Я всегда заставал тебя на своем месте; ты сам, бывало, спешил ко Мне навстречу; теперь другое — прихожу и не вижу тебя: что с тобою? «Адаме, где еси?» «Так глубоко было падение наше, — замеча­ет при сем случае один святой отец, — что самое всеведение Божие как бы потеряло нас из виду и принуждено вопрошать: где мы?»

На такой глас уже нельзя было не отозваться. И вот, Адам и Ева исходят пред Господа из среды древ райских, но исходят с препоясанием — не по одно­му телу, а еще более по душе; то есть с несчастным запасом извинений и отго­ворок, кои отнимут, как увидим, едва не всю цену у их самопризнания во гре­хе. Чтобы не показаться убегающим от Самого Бога по личному отвращению от Его присутствия, Адам спешит объявить причину своего удаления от лица Божия и говорит, что причина сия в нем самом и есть ни что иное, как страх от своей наготы: «глас слышах» Твой «и убояхся, яко наг есмь… Убояхся», — наготы надлежало более стыдиться, нежели бояться; но Адам приходит от нее в страх, обнаруживая сим, что чувство наготы соединено в нем с чувством нарушения заповеди. Примечательно также, что хотя сокрывался не один он, а с Евой, но упоминает только об одном себе, как бы Евы вовсе не было с ним. Так скоро грех успел уже породить в человеке «самость», заключить его любовь и попе­чение в одном себе и разъединить с самыми первыми ближними. То же самое увидим и далее — Адам и Ева будут извинять только каждый себя одного, даже слагать вину свою друг на друга, не жалея никого, кроме себя.

 «Убояхся, яко наг есмь, и скрыхся». Если я, как бы так говорит Адам, не поспешил к Тебе навстречу, то это было не по недостатку усердия, не по неже­ланию видеть Тебя; нет, причина сего не в Тебе, а во мне: я наг, мне стыдно и страшно в таком виде явиться пред Тобою: «убояхся, яко наг есмь, и скрыхся». То же самое, хотя о сем и не говорится, было, без сомнения, и с Евой.

Но, признавая в себе таким образом следствие греха, Адам медлит однако же признать самый грех. Что бы сказать (что случилось, если бы он сказал -ред.) прямо: я сокрылся потому, что наг, а наг потому, что вкусил от древа, преступил заповедь Твою? Сего чувства, сей полной откровенности не было: до самого конца останемся непризнательны, неискренни и нераскаянны!

Подивимся же, братие мои, долготерпению Господа. Несмотря на такую неискренность, Человеколюбец все еще помедлит обличать и осуждать нас, и новым кротким вопросом даст нам время одуматься, прийти в чувство, рас­крыть добровольно свои раны и просить на них врачевства. «И рече ему Бог: кто возвести тебе, яко наг еси, аще не бы от древа, егоже заповедал тебе сего единого не ясти, от него ял еси?»

 «Кто возвести»? от Меня ты не слышал сего, сам не знал о сем, в раю неко­му было сказать этого, как же ты узнал, что ты наг? Одно было средство к тому: не вкусил ли ты от древа запрещенного?

После указания на древо нельзя уже было скрывать греха; и вот, уста тре­пещущего прародителя нашего разверзаются, наконец, для исповеди; но само­любие и ложный стыд тотчас портят ее суетным извинением: «и рече Адам: жена, юже дал ми еси… та ми даде от древа, и ядох». Видите по самой расста­новке слов, где поставлен грех? В самом конце — «ядох», а спереди и вблизи: жена, за нею — Тот, Который дал ее… И для чего все это? Дабы показать, что если Адам и согрешил, то невольно; если в происшедшем и есть какая-либо вина, то общая, часть коей падает на Самого Бога. «Жена, юже дал ми еси со мною, та ми даде от древа, и ядох». Я сам, как бы так говорил прародитель, и не думал преступать заповеди; но явилась жена, та самая, которую Ты мне привел и назвал моей помощницей, подала мне плод запрещенный, и я съел. Как было, подразумевалось, не съесть поданного из таких рук? мог ли я ду­мать, что погибну от той, которая дана Тобою?

Но, злополучный праотец, разве жена была дана тебе в руководители? Разве повелено слушать ее, когда бы она подала и плод запрещенный? Она слышала о заповеди из твоих уст, и могла еще, пожалуй, думать, так ли она (заповедь) выслушана тобою, как должно, и понят ли истинный смысл ее? Ты, напротив, сам принял заповедь прямо от Бога, и потому не мог иметь в ней никакого сомнения. А между тем, поступил так же легкомысленно, как и она, тебя во всем слабейшая.

Подобного, однако же, ничего не было сказано Адаму; а поелику он ссы­лался на жену, то речь обращена к ней.

 «И рече Господь Бог жене: что сие сотворила еси?» Для чего и сама вкуси­ла, и мужа склонила к тому же, впав таким образом в сугубое преступление заповеди? «Что… сотворила?» чувствуешь ли, как важен проступок твой? ви­дишь ли бездну, в которую зашла сама и завела мужа? «Что сотворила еси?»..

 «И рече жена: змий прельсти мя». И я, то есть, не сама задумала зло, а введена в грех другим. Вольно же — подразумевалось — позволять змиям брать на себя вид таких злохитрых искусителей и говорить такую обольститель­ную ложь…

Открыто, таким образом, Адамом и Евой то, чего нельзя было уже скры­вать долее; но открытое опять тотчас старались закрыть обвинением других. Выходило, — хотя прямо того и не говорили, — что если виноваты Адам и Ева, то не прав и Сам Законодатель.

Сами чувствуете, братие мои, как неприлично было поступать нам таким образом по преступлении заповеди Божией? Это значило как бы заводить не­которым образом спор и хотеть препираться с Самим Богом, якобы мы были невинны. Но где эта невинность? Самая нагота наша, страх наш не давали ли уже нам знать, что мы были и совершенно виновны, и совершенно безответ­ны? Между тем, такая нераскаянность наша вполне обнаруживала, как необ­ходимо было для нас наказание. Иначе что бы могло образумить нашу гор­дость и обратить нас к смирению и покаянию?

Творец и Благодетель наш не будет оправдываться пред прародителями нашими (это было бы недостойно Его величия), а в самом наказании покажет им, что оно не столько зависит от Его произвола, сколько само собою прямо выходит из их преступления. — Это мы увидим в следующий раз. А теперь обратимся к себе самим и посмотрим, не поступаем ли и мы в подобных об­стоятельствах так же, как прародители наши.

И к нам, недостойным, после каждого нового грехопадения является, мож­но сказать, Сам Господь; и нас, падших посреди рая, еже есть Церковь Христо­ва, взыскует Он то внутренним гласом совести, то внешним вещанием духов­ных пастырей наших; извнутри, говорю, и совне грешник, если не закрывает слуха своего, всегда может слышать древний глас: «Адаме, где еси?»

Как же отвечаем мы на милосердие Господа, нас взыскующего? Увы, многие, подобно прародителям, явно убегают в сем случае от лица Божия и сокрываются; и если бы еще, подобно им, сокрывались в чаще древ райских! нет, убегают, можно сказать, в чащу древ адских, то есть в тьму своих гордых и нечестивых помыслов и дерзких мудрований о Таинстве Покаяния и Испо­веди. «Зачем я пойду на исповедь2 — говорят нагло таковые. — Кому какое дело до моих грехов? Хочу, раскаюсь в них; не захочу, останусь таким, как есмь. Мои грехи, — мое и дело». Откуда такой несчастный образ мыслей, как не из ада, как не от духа злобы, этой древней гордыни, которая потому и неисправи­ма, что не знает смирения и исповеди? Увы, бедный грешник, нас с тобою тревожит то, что нами занимается, о нас печется Сам Бог!.. И как же бы, ска­жи, Творец мог забыть и оставить Свое творение, в коем Его образ? Сними с себя, если можешь, сей образ и тогда говори, что никому нет дела до твоих грехов. И не ты ли взыскиваешь строго с слуг твоих за неисполнение твоих, часто безумных, повелений? Господу ли неба и земли не требовать у нас отче­та в исполнении Своего закона, в коем заключены и Его слава, и наше соб­ственное блаженство?

«Но я вижу во время исповеди пред собою не Бога, а подобного мне чело­века!» А разве бы тебе лучше, если бы предстал для суда над тобою Сам Бог? Не растаял ли бы ты с твоей греховной нечистотой от неприступной славы Вседержителя? Моисей и Илия не могли взирать на явление Его; Ангелы и Архангелы закрывают от Него лица свои; а мы нашими больными очами хо­тим смотреть прямо на это Солнце? Пред тобою в Таинстве Исповеди чело­век, тебе подобный; но он послан от Бога; ему дано право вопрошать тебя и произнести суд над тобою. И какой суд? Не казни, которую мы стократ заслу­жили, а милости и прощения. И после сего мы будем медлить принять соб­ственное спасение?

Другая, большая часть из нас, волей и неволей, является, подобно Адаму, пред Господа, то есть приходит ежегодно на исповедь; но с чем? Не с действи­тельным раскаянием в грехах, не с сердцем сокрушенным и духом смирен­ным, а с нечувствием и хладностью, с извинениями и отговорками, с явным почти желанием сокрыть свой грех, если бы то было возможно, не только от духовника, — от Самого Бога! Признают, подобно прародителям, свои грехи; но не чувствуют и не видят, что в сих грехах пагуба душевная и вечная смерть. Говорят: «согрешил — прости», — но не из глубины сердца, а по одному обычаю и уставу; дают обещание избегать грехов, но без внутренней твердой решимо­сти выполнить обещанное. Ссылаются в извинение себе то на свое сложение и природу человеческую, то на обстоятельства и положение свое в свете, то на примеры других людей. Как будто бы существовал какой грех, от коего нельзя было удержаться при помощи благодати Божией! Как будто бы собственная польза наша не требовала оставить, если то нужно, все самое любезное, ре­шиться на жертвы, самые тяжкие, только бы не погубить души своей и не ли­шиться блаженной вечности!..

Престанем же, братие мои, поступать таким образом, дабы, в противном случае, самое врачевство, то есть Таинство Покаяния, не обращалось во вред и не служило к ожесточению наших душевных ран и недугов. Сбросим с себя все смоковничные препоясания; явимся пред Господа, нас взыскующего, во всей наготе греховной, и да речет каждый: се аз и несчастные дела мои! нет у меня извинения о гресех моих; мог я избегнуть соблазна, или устоять против него; мог, если бы захотел пребыть верным закону Твоему; и если падал сто­кратно, то от самого себя, от моего легкомыслия, от моей злобы, от произволь­ной нечистоты в мыслях и чувствах, оттого, что не употреблял, безрассудный, тех средств, кои в избытке даны и указаны мне к ограждению себя от греха и соблазна. Чувствую всю тяжесть вины моей и возвергаю надежду на единое милосердие Твое: помилуй мя падшего! Отселе я столько же возлюблю закон Твой святой, сколько любил прежде беззаконные удовольствия плоти и мира; так же буду внимать совести, как слушался доселе страстей своих. Точию Ты не лиши меня милости и благодати Твоей, и укрепи на камени заповедей ко­леблющиеся стопы мои! Твой есмь отныне аз, спаси мя! Аминь.

Беседа в пяток 4-й недели Великого поста. На слова из Бытия 3,14-15

 «И рече Господь Бог змию: яко сотворил еси сие, про­клят ты от всех скотов и от всех зверей земных: на персех твоих и чреве ходити будеши, и землю снеси вся дни живота твоего: и вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между се­менем тоя: той твою блюсти будет главу, и ты блюс­ти будеши его пяту» (Быт. 3; 14-15)

В прошедший раз мы видели, братие мои, как совершился допрос винов­ным прародителям нашим, как Вездесущий благоволил, яко един от нас, ис­кать их в Едеме и вызвать из среды древ райских; как Всеведущий являлся, яко ничтоже ведый о происшедшем с ними, да не приведет их в смущение и пред­расположит к искреннему исповеданию пред Ним греха своего, в надежде на помилование. Хотя прародители наши, по неразумию, от греха происшедше­му, не употребили во благо сего благоснисхождения Божественного, но во всем этом, тем не менее, была бездна любви, великодушия и долготерпения к нам, недостойным. «Ибо много ли владык на земле, — вопрошает святитель Иоанн Златоуст, — кои сами приемлют труд расспрашивать подсудимых преступни­ков? А здесь Царь неба и земли, Владыка Ангелов и Архангелов, оставив пре­стол славы, ищет убегающего от Него грешника и предлагает столько вопро­сов там, где довольно бы сказать одно слово: ты — преступник, се казнь твоя! Во всем этом, — продолжает святитель Златоуст, — Господь подает пример, как нам должно поступать с виновными: не предаваться, то есть, безрассудно поры­вам гнева, позволять им говорить все, что могут, в свое оправдание, не оскорб­ляться, если они, по сродной грешнику наклонности к лукавству, сокрывают даже что-либо из дела, или представляют его не так, как оно было; вообще беседовать кротко, памятуя, что мы все таким же образом сами будем вопро­шаемы и судимы в раю Господом.

Между тем, судя по такому великодушию в допросе виновных, надлежа­ло ожидать, что и змий-искуситель не осудится и не накажется — невыслушан­ный. Но его вовсе не спрашивают, а прямо подвергают казни: «и рече Бог змию: яко сотворил еси сие, проклят ты от всех… зверей земных». Откуда сия неожи­данная суровость? От внезапно воспламенившегося в Судии гнева, который (как бывает нередко между нами), заставил забыть безпристрастие и кротость? Всего менее. Ибо и при этом наказании мы увидим в Судии то же величествен­ное спокойствие и благость, какие видели прежде. Если змий не вопрошается, то потому, что, яко животное неразумное, он сам по себе не мог ни замыслить зла, ни искушать кого-либо; искушал в змие и заставлял его клеветать и лгать дух злобы, который, достигнув своей цели, вышел теперь из него; после чего змий, как животное, сделался вовсе неспособным к ответу.

Оставалось посему подвергнуть допросу не змия, а диавола, действо­вавшего в нем на пагубу человека; но и.он не вопрошается: почему?., потому, без сомнения, что Всеведущий не провидит в нем никакой надежды к обра­щению. В таком разе не для чего было, скажем словами Священного Писа­ния, повергать бисер перед свиньями; оставалось токмо поразить нераскаян­ную гордыню казнью. Но как поразить?.. Человекоубийца во время искуше­ния нисколько не был виден; он действовал не прямо, а из-под завесы; перед очами Евы был один простой змий с искушением; от змия, ни от кого более, производил, конечно, в своем уме искушение и Адам. Сообразно с сим и на предстоящем суде Божием дело сие будет оставлено в том виде, как оно про­исходило по внешности: главному виновнику зла попустят остаться невиди­мым во тьме, ему сродной; завеса, его сокрывшая, уцелеет, но не уцелеет за ней он, лукавый и всезлобный; слово суда и казни хотя произнесется, по-видимому, над одним змием чувственным, но, падая одной стороной на жи­вотное, в то же время — через него — будет всецело достигать духа злобы и поразит его смертельно в самую главу.

Посему, для полного уразумения казни, изрекаемой теперь змию, надоб­но представлять себе в уме, что слова, к нему обращенные, относятся не к нему одному, а вместе с тем и к змию духовному, или диаволу.

 «И рече… Бог змию: яко сотворил еси сие»; поелику ты дерзнул восстать против человека, образа Моего и твоего повелителя, дерзнул клеветать перед ним на Меня Самого, и лживыми обещаниями увлек его к преступлению Моей заповеди, то «проклят ты от всех скотов и от всех зверей земных», мирное царство коих унижено и посрамлено тобой навеки. Хотя невольно и одушев­ленный чуждою силою, но поелику ты взялся за то, что превыше тебя и пред­ставлял из себя в одно и то же время и клеветника и учителя, то отселе ты будешь последним из существ, движущихся по земле, и яко отребием всего живущего. У всех тварей отнимется часть совершенств, вследствие падения общего владыки вашего, но у тебя более всех, так что самые неразумные животные будут чуждаться тебя, как изверга: «проклят ты от всех скотов и от всех зверей земных!»

Действительно, у всех прочих животных есть между собой взаимные со­общения и связи, нечто похожее на любовь и дружбу; у одного змия нет ни с кем подобного. Все живущее или преследует его, или бежит от него.

 «На персех твоих и чреве ходити будеши, и землю снеси вся дни живота твоего», то есть ты не поднимешь более главы для льстивых собеседований и клевет на твоего Создателя; самый образ движения твоего покажет всем, что ты существо низринутое и отвергнутое. Не будешь более предлагать в пищу и плодов запрещенных, сам питаясь брением и гнилостью.

Наказание сие показывает, что змий в первобытном состоянии имел неко­торые качества, коих теперь нет в нем, — что он двигался и питался не так, как движется или, паче, пресмыкается и питается теперь.

 «И вражду положу между тобою и между женою, и между семенем тво­им и между семенем тоя: той твою блюсти будет главу, и ты блюсти буде­ши его пяту», то есть, если примем пока слова сии в смысле только букваль­ном, как бы так говорил змию Господь: вместо неестественной близости, в которую нагло вошел ты с женой неопытной, отныне так сделаю Я: начнется между человеком и тобою вечное взаимное отвращение и брань. Все рож­денное от жены будет враждебно змию, и всякое порождение змииное будет враждебно для человека. Не имея возможности сделать большого зла, ты будешь блюсти за пятою человеческою, чтобы ужалить ее; а человек будет сокрушать самую главу твою.

Всегдашний опыт удивительным образом подтверждает все сие, братие мои. И все твари вышли, более или менее, из повиновения падшему человеку; неко­торые сделались даже опасны для него, по своей силе и ярости; но ни к какому животному нет у человека такого естественного и непреодолимого отвраще­ния, как к змию; один вид его уже возбуждает отвращение и страх; змий проти­вен даже на картине. Все это тем примечательнее, что есть немало змей вовсе не ядовитых; есть змеи, отличающиеся красотой своего вида и своим убран­ством. С другой стороны, и змий ни от кого так не бежит, как от человека, хотя бы и не был преследуем. Особенно змий, как еще примечено древними, боится человека нагого, как бы памятуя первобытное состояние наше в раю.

Так наказан змий! Наказан и змий чувственный, потому что был орудием, хотя и невольным, нашей погибели, наказан для того, чтобы служить отселе для всех видимых символом гнева Божия за лукавство и гордость. Любовь Отца Небесного поступила в сем случае по обычаю отцов земных, кои, в из­бытке горести, проклинают и преломляют тот меч или нож, коим отнята жизнь у их любимого сына.

Но мы сказали, что в наказании змия чувственного заключались суд и казнь змия духовного — диавола. Каким образом? Тем, что под каждым словом, изре­каемым на змия, содержится острая и неотразимая стрела против диавола.

Змий видимый низводится на последнюю степень в ряду живых тварей, делается предметом всеобщего отвращения и проклятия; змий духовный, диавол, вследствие настоящего — нового преступления его в Едеме — низвергнет­ся теперь еще глубже, нежели чем когда упал низринутый некогда с неба. Про­клятие всех новопроизведенных и подчиненных человеку тварей, обременив их на время, все, наконец, со всего искупленного вместе с человеком мира, перейдет на его главу, вследствие чего он, яко зло более нетерпимое, извергнут будет из светлого сонма облаженствованных тварей Божиих вон — в «езеро ог­ненное» (Откр. 19; 20).

Змию видимому суждено пресмыкаться по земле и питаться брением; змий духовный должен отселе пресмыкаться в преисподней, питаться грехами и тлением человеческим, — питаться и не насыщаться, поглощать, по-видимому, на время, устами смерти, некие жертвы, но с тем, чтобы в день воскресения паки возвратить все поглощенное великому Победителю смерти и ада.

Глава змия видимого осуждена быть целью ударов чувственных; глава змия невидимого поставлена в цель ударов духовных. Диавол мнил через грех срод­нить с собой навсегда весь род человеческий, и таким образом поработить его своему темному владычеству; но вместо покорства встретил жестокую брань со стороны человека. От семени той же жены, которую обольстил он, непре­рывной чередой будут восставать дивные ратоборцы на его поражение. Авель поразит его невинностью и чистотой. Енох — постоянным хождением пред Богом, Ной — упованием, Авраам — верой, Моисей — кротостью и смирением, Давид — необыкновенным покаянием, Иеремия — слезами, Креститель — по­стом и уединением. Наконец, явится обетованное Семя Жены, явится второй Адам, Господь с небесе, и родившись именно от одной только Жены, без мужа, всеконечно сокрушит самую главу адского змия крестом, разрушив державу греха и смерти, которую мнил он основать на падении человека.

Уразумел ли все это враг наш?.. Понял ли всю силу и лютость казни, его ожидающей? Едва ли… иначе не явился бы с такой наглостью для искушения второго Адама в пустыне Иорданской. Слишком много событий надлежало провидеть, дабы уразуметь вполне, что изрекалось теперь; и главнее всего надлежало предвидеть то, что, как чудо любви Божественной, выходило из всех пределов вероятия, то есть чтобы милосердие Божие к падшему челове­ку простерлось до того, что Сам Единородный Сын Божий, оставив славу, «юже имеху» Отца «прежде мир не бысть» (Ин. 17; 5), явится на земле в образе человека, соединит Свою судьбу с нашей судьбой, примет на Себя не только плоть, но и грехи наши, вознесет их с Собою на крест, претерпит смерть и сойдет в самый ад, дабы таким образом, возглавив Собою «всяческая» (Еф.1;10), соделаться владыкой не только жизни, но и смерти, самого ада. Мог ли, ослеп­ленный гордостью и злобой Денница вместить в своем уме мысль о таковом чуде любви и смирения?

Тем труднее было нашим прародителям войти тогда же разумением во всю глубину суда и казни над змием. Но в этом, на первый раз, не было и нужды. Произнесенное в слух их наказание коварного обольстителя, хотя бы сначала и не понятое ими вполне, — особенно с таинственной его стороны, -тем не менее достигало в отношении к ним своей цели. Предваряя собою их собственное наказание, оно долженствовало служить им в ободрение, показуя, что Господь дорожит ими и после их падения, и все еще продолжает взи­рать на них, яко на Свою собственность. Полагаемая Самим Богом вражда между человеком и искусителем давала знать прародителям нашим, что они не переданы в беззащитную жертву злой и враждебной силе, низринувшей их с высоты невинности и богоподобия, что, несмотря на постигшее их бедствие, у них осталась возможность восстать от своего падения, стать противу врага, сразиться с ним и победить его, заемля (заимствуя) для сего и силу и средства от Того, Кто является теперь не только Судией их, но и Отмстителем за них. Впоследствии, когда очи прародителей более очистятся слезами покаяния и просветлеют верой и упованием, без сомнения, открыто будет им и более, как о благословенном Семени Жены, так и о тлетворном семени змия; яснее ука-жется, кто враг их и Кто Искупитель, чем побеждать первого и как соединять­ся с последним. Но это не касается уже настоящего предмета нашего; нам долж­но теперь обратить внимание на другое.

Итак, у всех нас есть враг, ужасный, непримиримый, который коварством своим погубил нас в Едеме, и теперь непрестанно употребляет все средства, чтобы никто из нас не восстал от сего падения, а, следуя его внушениям, про­должал низвергаться все глубже — в пропасть адскую. У всех нас есть и всемо­гущий Искупитель, Который спас нас от смерти вечной еще в Едеме, и тогда же, по беспримерному милосердию Своему, принял на Себя изгладить все сле­ды падения и возвратить нам с лихвой наше первобытное совершенство.

Далее — ни Искупитель, ни искуситель наш не могут действовать на нас без нас: Первый, несмотря на Свое всемогущество, не может преставить нас в рай, если мы будем противиться этому; последний, несмотря на всю злобу и хитрость его, не в состоянии увлечь нас во ад, если мы не будем содействовать тому. Посему от нас самих зависит благополучный или злополучный исход борьбы, за нас ведомой; прейти на небо или во ад, можно сказать, в нашей воле. Итак, что же мы делаем? кому помогаем? на чьей стороне остаемся?..

Увы, у нас множество споров, распрей и браней; а о великой брани между семенем жены и семенем змия, то есть между всеми нами и общим врагом на­шим, многие из нас почти не ведают! Не ведают, что этот лютый дракон доселе непрестанно ходит по всему миру с темными клевретами своими, «иский кого поглотити» (1 Пет. 5; 8). Откуда это пагубное неведение?.. От собственного не­брежения. Ибо Евангелие непрестанно возглашает о сей важной для всех нас истине. Другим она известна, но обращается ими не на пользу, а во вред себе и другим. Они ведают все, что Писание сказывает нам о злобном враге нашем, но не прилагают веры сказываемому. Можете судить, как должен быть доволен враг наш и как радоваться, находя между людьми такое неверие в самое бытие свое!.. Лучшего положения для себя не мог пожелать он сам. Ибо представляя его несуществующим, по тому самому нисколько не страшатся его и не берут мер противу козней его; а таким образом дают ему возможность действовать над собою, как ему угодно. Это воины, отдающиеся в плен без сражения! И действительно, посмотрите на тех людей, для коих дух злобы не существует! Для них не существует и Искупитель. Ибо для чего искать вождя, когда нет брани? Для них нет и заповеди с запрещенным древом: все позволено!

Блюдитесь, братие мои, подобных лжеумствователей, мудрых токмо на злое, — на свою и чужую погибель; закрывайте слух от их душетленных бесед и возражений, дабы не пострадать подобно прародительнице нашей. Памя­туйте непрестанно, что у всех нас брань не с плотию токмо и кровйю, не с со­блазнами токмо мира видимого, а и с духами «злобы» поднебесными (Еф. 6; 12), и памятуя о сем, никогда не слагайте с себя того святого всеоружия, коим сло­во Божие облекает христианина на сражение с врагом нашего спасения, то есть, как говорит апостол Христов, «станните убо препоясаны чресла ваша истиною, и оболкшеся в броня правды, и обувше нозе во уготование благовествования мира: над всеми же восприимше щит веры, в немже возможете вся стрелы лукаваго разжженныя угасити: и шлем спасения восприимите, имечь духов­ный, иже есть глагол Божий: всякою молитвою и молением молящеся на вся­ко время духом» (Еф. 6; 14-18). Аминь.

Беседа в среду 5-й недели Великого поста На слова: «И жене рече: умножая умножу печали твоя и воздыха­ния твоя: в болезнех родиши чада, и к мужу твоему обра­щение твое, и той тобою обладати будет» (Быт. 3: 16)

Чем более размышляем мы, братие мои, о сказании Моисеевом касатель­но падения прародителей наших, тем сильнее убеждаемся, что в сем токмо святом сказании, несмотря на краткость его, содержится ключ к разрешению всех недоумений касательно настоящего бытия нашего на земле, к пояснению нынешнего состояния самой природы, нас окружающей. Ибо вообразим на время, что у нас нет подобного сказания; тогда мы не будем знать, как произо­шел мир и человек, что было потом с нашими прародителями, как они пали и увлекли за собой в бездну зла все, что от них зависело или могло зависеть в будущем; а без сего нельзя сказать совершенно удовлетворительно ни слова о настоящей судьбе рода человеческого и всего, что окружает нас; откуда, на­пример, те бедствия, коими все мы окружены с младенчества до гроба, и для чего они? Откуда расстройство и беспорядок в природе, нас окружающей, ко­торая, с одной стороны, является такой прекрасной, а с другой, представляет вид поля после великого сражения? Но когда воспоминаешь об Едеме и плоде запрещенном, о змие-искусителе и пагубной снеди, о смоковничном препоясании и грозном, но столь же милосердом суде Божием, то мрак, покрыва­ющий судьбу земли и человека, рассеивается; узнаем, откуда зло в мире, за что и для чего страдает все живущее; и, вместо ропота и отчаяния, одушевляемся святым терпением и надеждой на Провидение. И были лжемудрецы, кои, отвергая сказание Моисея о первобытном человеке и его падении, думали еще показать этим свою мудрость! Что же возмогли дать они взамен свитка Моисе­ева? Нелепые мечты расстроенного воображения, кои могли казаться стоящи­ми внимания только их суемудрым изобретателям. Но честь и благодарность здравой науке, которая, углубившись в исследование природы, не замедлила сама стать против лжеименной мудрости и показать всему свету, что бытопи­сание Моисея превыше всякого сомнения, потому что написано не на одной хартии, а начертано неизгладимыми буквами на лице всей земли. Пожалев о сем печальном и уже почти прошедшем явлении, пойдем паки с благоговени­ем за боговдохновенным вождем нашим и выслушаем из уст его, как, вслед за змием-искусителем, суд Божий коснулся и нас, кои так легкомысленно прило­жили слух к его обаянию.

 «И жене рече: умножая умножу печали твоя… в болезнех родиши чада, и к мужу твоему обращение твое, и той тобою обладати будет». Допрос начат был с мужа, а наказание начинается с жены. Почему так? Потому, конечно, что жена, как мы видели, первая открыла слух и сердце свои искусителю, и она же сделалась почти единственной причиной падения для своего мужа. Да не за­бывают сего жены, кто бы они ни были и как бы высоко ни стояли, и да прила­гают попечение о том, чтобы скромностью, смирением и послушанием мужу вознаградить свое первобытное легкомыслие и кичливость!

 «Умножая умножу печали твоя и воздыхания твоя». Они будут, как бы так сказано, у тебя и сами по себе (ибо как не печалиться и не воздыхать той, которая легкомыслием и предерзостью своею подвергла стольким бедствиям и себя, и мужа, и весь род человеческий?); но кроме сего явится у тебя еще мно­жество таких скорбей и воздыханий, от коих муж твой будет свободен, от коих и ты, хотя и преступница заповеди, была бы свободна, если бы не показала себя в деле общего преступления такой самонадеянной и особенно усердной к общей погибели. Поелику такое, удвоенное, обуздание необходимо для твоей непомерной наклонности к чувственному, то наложу его Я Сам; и поелику наложу Я, то никто не в состоянии будет снять его с тебя. Чем бы ты ни была, как бы высоко ни стояла, печали и воздыхания всюду будут следовать за то­бою: «умножая умножу печали и воздыхания твоя!»

После сего как бы введения, изображается уже самое наказание жены, состоящее из двух видов: она осуждается, во-первых, на болезни рождения, во-вторых, на подчинение своему мужу. Рассмотрим каждое наказание порознь, ибо в том и другом найдем урок для нашего назидания.

 «В болезнех родиши чада». Значит, до преступления заповеди, в состоянии невинности, чада рождались бы без болезни. Так и должно быть. Ибо прилич­но ли столь великому и священному действию, каково произведение на свет человека, сопряженным быть с болезнями и страданием? Только один грех, став на средине, мог произвести сие, заставив явиться скорбь и болезнь там, где бы надлежало быть одной чистой радости и святому веселью. Посему жи­вотные и доныне свободны от большей части мук чадорождения, как бы в по­казание того, что если человек столь подлежит им, то не по необходимому закону природы, а по особенному распоряжению о нем Промысла Божия. И поелику в сем случае действовало само правосудие Божие, но не без мудрого, конечно, намерения обратило в наказание жене то самое, что, в состоянии не­винности, имело сопровождаться одним чистым удовольствием. Ибо Господь всеблагий, если наказует кого-либо, то наказует всегда так, чтобы наказуемый самым наказанием отводился от какого-либо зла и приводился к какому-либо добру. В настоящем случае, когда определялась судьба не одной Евы, а в лице ее и всех будущих дщерей человеческих, целой половины всего рода челове­ческого, тем паче имелось в виду не мщение какое-либо и не желание поразить как можно чувствительнее и преогорчить самую большую радость в жизни, а благо самой жены.

Какое же благо, — спросит кто-либо? То, чтобы удержать на будущее вре­мя жену от поползновения к греху. При запрещенном древе, Ева, как мы виде­ли, обнаружила крайнюю наклонность свою прельщаться внешним видом и увлекаться наслаждением чувственным. Если при взоре на красивое древо и сладкий плод она так потерялась и погибла, то что будет с ней при встрече с красотой одушевленной? И вот, в ограду ее целомудрия, без коего жена есть «яко сосуд погублен», ставятся бессменные, неумолимые и неподкупные стражи-болезни чадорождения, да увлекаемая страстью она будет удерживаема пред­ставлением продолжительности бремяношения и мук рождения, кои ожидают ее за минутное услаждение плоти. Вместе с сим, посредством этого же самого наказания жены, будет достигнута у Промысла и другая, не менее важная цель в отношении ко всему роду человеческому, та цель, чтобы связать теснейшим союзом любви рождающих с рожденными от них. В самом деле, почему мате­ри гораздо приверженнее к детям, нежели отцы? Потому, что дети достались им гораздо дороже, нежели отцам.

Но, с другой стороны, что было причиной для нас печалей и болезней, то обыкновенно становится после того неприятным и отвратительным, так что мы не можем впоследствии и смотреть равнодушно на прежде бывший ис­точник скорбей наших. Посему можно было опасаться, что и в сем случае умножение для жены болезней во время ее чревоношения и рождения произ­ведет нечто подобное, и заставит жену, пожалуй, вовсе отвергнуть жизнь брач­ную, что было бы противно целям Самого Промысла о размножении на земле рода человеческого. Что же делает премудрость Божия для удаления сей про­тивоположной крайности? Ничего более, как соединяет конец чадорождения с такой чистой душевной радостью, что жена, как говорит Сам Спаситель, не помнит уже в это время прежней скорби своей — за радость, «яко родися чело­век в мир» (Ин. 16; 21). Так умеет Промысл достигать Своих премудрых и все­благих целей!

С намерением, братие мои, медлим мы на сем предмете и входим в такие подробности, дабы дать женам случай вникнуть более в определение Божие о них и почерпнуть из него для себя и назидание, и утешение. Велики скорби жены! Дорого стоит ей младенец, коего лелеет она у груди своей! Стократ до­роже, нежели его отцу и ее мужу! Но это не слепой какой-либо случай судьбы, а премудрое и пресвятое определение Божие. Посему-то никакая из жен не свободна от болезней рождения. В чертогах великолепных страдают так же, как и в последней хижине. Жены высшего звания и сана подлежат нередко даже большим опасностям и мукам при чадорождении, нежели жены простых людей; и это потому, что слишком искусственным образом жизни своей они слишком далеко уклоняются от простых законов природы, а нравами своими -от чистоты душевной, и таким образом сами для себя увеличивают тяжесть наказания Божия. Но как бы оно ни было тяжело, поелику от Бога, то всегда может служить на пользу душевную, если только мы не испортим дела с на­шей стороны. Самая мысль, что они страдают по воле и непосредственному распоряжению Божию, должна служить великой отрадой для жен детородящих. Ибо не напрасно святой Давид предпочитал некогда впасть в руце Бо­жий, нежели в руки человеческие. Среди болезней чадорождения вы, жены, находитесь именно в руках Божиих; но, находясь в руках Божиих, не отвра­щайте взоров своих от лица Божия. Простирайте руки ваши не столько к лю­дям, слабым и часто не могущим подать вам никакой помощи, сколько к Богу, крепкому и живому. Если какая сила скорее может восполнить немощь приро­ды и разрешить узы плоти, то сила веры и молитвы, для коей нет ничего невоз­можного. А чтобы самая молитва ваша была действительнее и богоприятнее, растворяйте ее духом веры и покаяния. Страданиями нашей плоти Господь всегда хочет изгнать какой-либо недуг из нашего сердца и духа. Посему ис­креннее раскаяние в прошедших грехах наших и твердый обет вести себя впредь богобоязненно, кротко и смиренно — есть самый действительнейший способ преклонить правду Божию на милость, вместе с чем сократятся и все страдания плоти. Посему нельзя довольно похвалить тех богобоязненных жен, кои, пе­ред наступлением чадорождения, советуются не с одними врачами телесными, а приготовляют себя к грозной минуте молитвой и Таинствами Святой Церк­ви. Это, можно сказать, необходимость для каждой жены в таком положении, ибо кто может поручиться, чтобы час деторождения не обратился в час смерти для рождающей? Как же не приготовиться к такой опасности покаянием и при­чащением Святых Тайн?

На это все невольно наводит страх, хотя и спасительный. Не скроем же и того, что может служить к великому ободрению и утешению для жен среди их страданий во время родов. Что это такое? То, что болезни рождения, когда они переносятся в духе веры и покаяния, суть самое действительное средство к изглаживанию вольных и невольных грехопадений. На это намекает уже сама природа, ибо после болезней рождения всякий раз очищается все тело жены. Но будет очищаться не одно тело, а и душа, коль скоро, страдая телом, не будут забывать при сем своей души. Сие-то самое, без сомнения, имел в виду апос­тол Павел, когда написал, что жена «спасется… чадородия ради» (1 Тим. 2; 15). Надобно токмо родить чад не по одной плоти, а и по духу, то есть рожденное не оставлять на произвол судьбы, или на попечение наемных приставников, а воспитывать самим в страхе Божием и повиновении уставам Святой Церкви. Ибо и апостол не сказал просто: «спасется же чадородия ради» (иначе у которой было бы более детей, та была бы потому и спасеннее других), а присовокупил: «аще пребудет в вере и любви и во святыни с целомудрием» (1 Тим. 2; 15). И в другом месте, похваляя вдовицу, похваляет не просто, а с условием: «аще чада воспитала есть… аще скорбным утешение быстъ, аще всякому делу благу последовала есть» (1 Тим. 5; 10). При таком только нраве и таком поведении жен обращается им во спасение и дело их чадорождения, яко весьма трудное и болезненное, но в то же время необходимое для рода человеческого. Ибо жена, скажем и это в утешение страждущих, заступает в сем случае место как бы Самого Творца, рождая из себя человека, который в первый раз произведен был непосредственно Самим Богом.

Видите теперь, каково наказание Божие? Видите, как в нем открыт случай для жен к великой заслуге, к достижению самого спасения вечного? Что может быть важнее для нас сего последнего.? Итак, будем послушны и терпеливы: терпение и вера награждаются в сем случае еще здесь, на земле. Ибо если отец и мать в отношении к детям своим будут воодушевлены таким духом, какого требует Евангелие, то их дом будет не хуже рая, сделается даже, в некотором отношении, лучше его; ибо в рай прародители наши вошли невинные, а выш­ли из него грешниками, и распространили своим грехом клятву по всей земле, а в таком доме будет напротив: в него, путем рождения, будут входить грешни­ки, ибо «рожденное от плоти плоть есть» (Ин. 3; 6), а из него, путем христиан­ского воспитания, будут исходить праведники, и где ни будут жить, всюду ста­нут распространять вокруг себя мир и благословение.

Второй вид наказания, возложенного на жену за преступление заповеди, -взят из ее отношения к мужу: «и к мужу твоему обращение твое, и той тобою обладати будет». Ты, как бы так говорит Господь, почтена была от Меня рав­ной с мужем честью; подобно ему украшена образом Моим; подобно ему по­ставлена владычицею рая; и хотя пришла позже его на свет, но получила то же самое, даже удостоилась произойти не из земли, как он, а из ребра его; довольно бы для тебя сей чести, довольно бы того, что предоставляла тебе собственная его любовь к тебе. Но ты не удовольствовалась всем этим и взяла на себя большее, тебе не принадлежащее; без его согласия вступила в беседу и приязнь со змием; без его одобрения вкусила от плода запрещенного и не толь­ко сама нарушила заповедь, но подала к тому же повод и мужу, и увлекла его в пропасть. Этого противозаконного господства твоего над супругом твоим не будет более. За присвоение того, что не принадлежало тебе, ты потеряешь боль­шую часть и того, чем обладала по праву. В тебе останется прежняя привязан­ность к супругу: «и к мужу твоему обращение твое»; но в нем не будет уже прежнего благоснисхождения; при всех ласках и нежности его, ты невольно будешь всегда видеть в нем своего владыку: «и той тобою обладати будет». Так обладати, что ты с воздыханием не раз вспомнишь о прежнем между вами равенстве; будешь нередко сознавать свое преимущество перед ним, но и в сем случае останешься в зависимости не только от его ума и воли, от самых прихо­тей; и сколько бы ни искала способа свергнуть тяжкое иго, никогда не найдешь его в той полноте, как бы хотелось: «и той тобою обладати будет».

Как ни грозны слова сии в отношении жен, но они нисколько, однако же, не уполномочивают мужей на тиранство над своими женами, и не означают того, чтобы последние отдавались им в совершенное подчинение и рабство. Нет, это было бы противно намерению Божию, равно как и благосостоянию рода человеческого. Ибо, что был бы за союз у мужа с женой, если бы первый только всегда повелевал, а последняя всегда только бы повиновалась? Тем паче, что было бы за семейство, если бы жена походила на невольницу? Где жена -раба, там нет истинной любви и мира, а только страх и принуждение. Посему-то мы не видим в семействе допотопных патриархов не только никакого раб­ства и так называемого заключения жен, но и многоженства. И после потопа жены праотцов пользуются еще немалое время своей свободой и влиянием на дела домашние. Хотя Сарра уважает, например, Авраама, «господина того зовущи» (1 Пет. 3; 6), как замечает апостол, но это господство Авраама состояло не в величавости перед женой и приказаниях, а в большей перед нею мудрос­ти. Уже впоследствии, когда с усилением в роде человеческом греха и страстей и с постепенно большей потерей чистоты нравов, мужья, вместо закона взаимной любви к женам, начали следовать своему слепому произволу; тогда только жребий жен, смягчаемый дотоле любовью мужней, начал тяжелеть и преогорчеваться более и более, так что жена, наконец, из помощницы, хотя зависимой, но все еще близкой к мужу даже и по правам своим, ниспала в состояние безответной рабы и невольницы, и обратилась в жалкое орудие стра­стей. Как ни противозаконно и ни вредно для благосостояния рода человече­ского такое уничижение жены, но яко благоприятствующее страстям, оно, с продолжением времени, успело распространиться в целом древнем мире, во­зымело силу не только обычая, но и закона, от коего до сих пор стенают, как известно, жены едва не у всех народов нехристианских.

И кто бы вывел женский пол из сего злосчастного состояния, если бы не явилось на помощь Евангелие Христово? Философия, по обычаю своему, не смела сказать о сем ни одного слова. Только Евангелие, своим учением о воз­держании и свободе духовной, изгнало, вместе с многоженством, уничижение женского пола, возвестив в слух всех, яко о Христе Иисусе «несть мужеский пол, ни женский» (Гал.3; 28), но вси едино и равны пред Богом. Только Еванге­лие внушило и поставило в обязанность мужьям любить своих жен, «якоже и Христос возлюби Церковь и Себе предаде за ню» (Еф. 5; 25). После сего жена уже не могла быть рабой мужа, как бы он ни был высок и важен.

Не забывайте же сего, жены, и, лобызая Евангелие Христово, благодарите Виновника его не только за то, что Он Крестом Своим отверз вам, равно как и мужьям вашим, вход в рай потерянный и Царство Небесное, но и на земле снял с вас те поносные узы неволи и уничижения, в коих пол ваш стенал, без надежды, целые тысячелетия. Аминь.

Беседа в пяток 5-й недели Великого поста. На слова из Бытия 3, 17-19

 «И Адаму рече (Бог): яко послушал еси гласа жены твоея и ял еси от древа, егоже заповедах тебе сего единого не ясти, от него ял еси: проклята земля в делех твоих, в печалех снеси тую вся дни живота твое­го: терния и волчцы возрастит тебе, и снеси траву селную: в поте лица твоего снеси хлеб твой, дондеже возвратишися в землю, от неяже взят еси: яко земля еси, и в землю отъидеши» (Быт. 3; 17-19).

Вот и последняя часть приговора, на нас произнесенного! На нас, гово­рим, ибо что изрекалось прародителям нашим, то падало на всех нас, потому что в лице их заключался весь род человеческий. Как благословение и блажен­ство, имевшие последовать за сохранением заповеди Божией, достались бы каждому из нас, так и наказание за нарушение заповеди простерлось на всех и каждого. Это последнее для некоторых кажется несправедливым, но почему так кажется?.. Потому что не вникают в связь вещей, не хотят видеть, что весь род человеческий, по самому существу своему, составляет единое целое, и что он весь заключался в своем прародителе. Повредите чем-либо семя дерева, и все деревья, кои произойдут от сего семени, будут отзываться порчей. Для того, чтобы возыметь хорошее дерево, надобно уже вырастить его из других семян. Так и нам, чтобы не участвовать в греховной порче, коей подверглась природа человеческая в Адаме, надобно уже было бы произойти не от него, а от друго­го прародителя. Но кто же был бы этот другой прародитель?.. Такой же чело­век, как и Адам, только вновь сотворенный. И он, сообразно своему предназ­начению, должен бы был подлежать, как и Адам, опыту и искушению. Устоял ли бы он так же, как и настоящий прародитель наш?.. Нам, конечно, можно воображать, что новый прародитель не нарушил бы заповеди; но премудрость Божия, без сомнения, ясно провидела, что было бы и с сим новым прародите­лем; и если не произвела его на свет, то это — верный знак, что не предвидела в нем мужества и крепости большей, нежели какая обнаружилась в Адаме. Но обратимся от возможного к тому, что было на самом деле.

Наказание для жены взято, как мы видели, из ее предназначения — рож­дать детей и отношений ее к своему мужу; наказание мужу взимается теперь частично из круга его будущих дел и занятий: «в поте лица твоего снеси хлеб твой»; частично из самого состава его тела: «земля еси, и в землю отъидеши»; и все это предваряется указанием на причину наказания, дабы Адам тотчас ви­дел, что с ним, и преступником, поступают не по произволу, а по справедливос­ти: «яко послушал еси», и далее.

Слова сии явно противоположны собственным словам Адама, коими ду­мал он извинить грех свой пред Богом. Адам говорил: «жена, юже Ты дал еси… та ми даде… и ядох» (Быт. 3; 12); правосудие Божие в сем самом обстоятель­стве находит вину Адамову; «яко послушал еси гласа жены твоея» и предпочел его гласу Божию, которого не надлежало менять ни на что, тем паче на безрас­судные внушения своей жены. «И… от древа, егоже заповедах тебе… единого неясти, от него ял еси»; то есть не соблюл заповеди самой легкой, ибо трудно ли было не вкушать от единого древа, когда плоды всех прочих дерев, бесчисленных и совершеннейших, предоставлены были в твое полное употребление? Поелику ты со всех сторон показал во всем этом явное невнимание ко Мне, твоему Творцу и Благодетелю, и обнаружил в себе легкомыслие и неблагодар­ность, гордость и алчность, а вместе с сим неспособность быть тем, к чему Я тебя предназначил, то вот наказание твое: «проклята земля в делех твоих, в печалех снеси тую вся дни живота твоего: терния и волчцы возрастит тебе, и снеси траву селную: в поте лица твоего снеси хлеб твой, дондеже возврати-шися в землю, от неяже взят еси: яко земля еси, и в землю отъидеши».

Очевидно, что здесь сколько слов, столько, можно сказать, разных стрел и молний; но эти молнии, как мы заметили прежде, полуугасшие, кои потеряли уже силу свою на главе змия. И как падают они теперь на прародителя нашего? Падают как бы мимоходом, то есть не останавливаются на Адаме, а, коснув­шись его, уходят потом, как это бывает и с вещественной молнией, в землю. «Проклята земля», — не Адам проклят, а земля; разность величайшая, показыва­ющая, что в безднах любви и премудрости Божией обрелось уже средство спа­сти от проклятия самого человека. Что касается до земли, то проклятие ее не должно казаться несправедливостью, хотя земля, яко неодушевленная, и не участвовала в преступлении. Ибо ради кого получила она прежде благослове­ние? Не сама по себе, ради своей какой-либо заслуги, а ради человека, своего обитателя и владыки. Ради него получила она благословение; ради него же теперь и лишается оного. Приметьте еще, как мудро ограничена сила прокля­тия! Земля проклинается не сама в себе, не в сущности и основных силах сво­их (тогда бы она сделалась совершенно ни к чему неспособной), а «в делех» че­ловека, тою, то есть, стороной, которой она обращена к человеку и коей будет служить отселе к поддержанию его краткого бытия на ней. Такое проклятие земли, или, что то же, умаление и сокращение служебных для человека сил ее, было необходимо для самого человека. Ибо если бы земля осталась с прежним благословением, с прежним обилием и роскошью своих произведений, то ка­кое обширное поле к злоупотреблению даров ее представилось бы для гордос­ти и алчности человеческой! Человек-грешник, и без того наклонный к чув­ственности, находя всюду без труда удовлетворение своих прихотей, погряз бы от ног до главы в праздности, неге и сладострастии. И вот, земля лишается, так сказать, своего праздничного убранства, покрывается вместо него рубища­ми; и приведенная таким образом в уровень со злополучным состоянием чело­века делается такой, что, служа для необходимого поддержания его жизни, в то же время недостатками своими будет непрестанно напоминать ему о грехе его, их произведшем, и таким образом препровождать его к покаянию.

Что же именно, спросишь, последовало с землею вследствие проклятия? Последовало истощение производительных сил, откуда скудость и несовер­шенство всех произведений земных; последовала даже как бы некая враждеб­ность к человеку земли, по которой она, несмотря на все усилия человеческие, начнет производить нередко именно то, что ему противно, так что годы неуро­жая и глада отныне как бы чередой будут приходить в наказание человеку: «терние и волчцы возрастит тебе!»

Терния и волчцы эти, без сомнения, не вновь творятся теперь; они были на земле и прежде, но были как малая часть в великом целом, и служили пото­му не к безобразию, а к полноте и совершенству целого, занимая малое и не­нужное для прочего место. Теперь это терние, эти плевелы усилятся до того, что не дадут собою расти необходимому и совершеннейшему. Прежде они росли там, где были нужны, ибо есть живые твари, коим они могут служить в пищу, или на другое употребление; теперь будут расти именно для человека, среди поля, возделанного его руками: «возрастит тебе..». Ты посеешь пшеницу, а вме­сто нее явятся плевелы; посадишь розу, а из земли выйдет терние: «терния и волчцы возрастит тебе!»

Итак, братие мои, когда будете на поле, не смотрите хладным и рассеян­ным взором на бедную ниву земледельца: на ней изображен суд всего рода человеческого! Когда увидите тощие и редкие класы (колосья), когда заметите, что на ниве более плевел, нежели жита или пшеницы, не ограничивайтесь од­ним сожалением о потерянных трудах земледельца, а перенеситесь мыслью к тому времени, с коего земля начала быть такой, по видимому неблагодарной к трудам человеческим. Увы, это не земли неблагодарность, а грозное веление самого неба! Земля сама тяготится своим неплодием, яко ей неестественным, но не может производить более, сколько производит, потому что грех и про­клятие за него проникли недра ее глубже всех дождей и рос, и изгубили плодо­творную силу ее. Поэтому если хотим, чтобы поля наши не оставляли без воз­награждения трудов наших, то не будем ограничиваться удобрением их только вещественным, а постараемся усердной молитвой и чистотой рук наших низ­вести на них первее всего благословение Божие.

 «Снеси траву сеяную»: будешь, то есть, по нужде употреблять в пищу то, что предназначено было точию для бессловесных, ибо в плодах древесных, коими прежде питался ты, уже окажется недостаток.

 «В поте лица твоего снеси хлеб твой»: не взимая его, как было прежде, почти готовый, из рук природы, а доставая трудами изнурительными, собирая по прошествии зимы и весны то, что посеяно было еще осенью, в прошедшем году, а нередко предоставляя собрать детям и даже чуждым то, что посеял сам.

Этого пота и этого труда, на кои осужден прародитель наш, избавились, по-видимому, некоторые из нас, найдя возможность жить в совершенной празд­ности и питаться чужими трудами. Но много ли в сравнении с целым родом человеческим таких людей? И действительно ли счастливы они тем, что избе­жали по видимому наказания Божия? Увы, жить в праздности и питаться чу­жим трудом, когда он орошен потом, а может быть и слезами собратий наших, это для того, кто не погубил души и сердца, еще большая тягость и наказание, нежели трудиться самому!.. Если некоторые не чувствуют сего, то это самое нечувствие обнаруживает, что в них нет уже первобытного достоинства при­роды человеческой. И думаете ли, что этот неприметный для многих, но сам по себе крайне жалкий недостаток не влечет за собой наказания, ему свой­ственного? Нет, безжалостные к другим, бывают, сами того не замечая, еще безжалостнее к самим себе; среди праздности, неги и роскоши они наказуются в разных видах и губят сами себя. Чем? Тем, что делаются игралищем соб­ственных безумных страстей.

Взглянем теперь на последнюю часть наказания Адамова: «дондеже отъидеши в землю, от неяже взят еси: яко земля еси, и в землю отъидеши». Чело­век и в состоянии невинности был земля, но сия земля проникнута была бла­годатным присутствием в человеке Духа Божия, закрыта и ограждена от всего враждебного и разрушительного образом Божиим; теперь, с потерей сего об­раза, с удалением Божественного Духа силы и жизни, человек падает под власть стихий, подчиняется наряду с неодушевленным веществом неумолимому за­кону тяжести земной, за коей не замедлят последовать слабость тела, болезни и разрушение.

Вот, значит, где начало нашей смерти, братие мои, — в грехе! Доколе не было в мире греха, дотоле не было и смерти. Поелику же и грех вошел к нам, так сказать, не сам, а ввергнут диаволом, то первоначальный виновник смер­ти, как и всех зол в мире, есть диавол. «Завистию же диаволею», — говорит Пи­сание, — «смерть вниде в мир» (Прем. 2; 24). Посему-то он и называется у апос­тола Павла имущим «державу смерти» (Евр. 2; 14). Замечаем все это перед вами для того, что между мудрыми века сего есть некоторые как бы любители смер­ти, кои в ослеплении своего ума, отвергнув святое иго веры, думают и пропо­ведуют, что смерть человеческая не есть наказание какое-либо, а дело приро­ды, что тело наше, по необходимости, подлежит рано или поздно разрушению. Такие люди, очевидно, обманываются взглядом на нынешнее тело наше. В на­стоящем состоянии оно точно таково, что не может, с продолжением известно­го времени, не слабеть и не подлежать смерти; но это состояние не первобыт­ное: тело наше было далеко не таково, как ныне, потому и не подлежало смер­ти. Сию-то самую, столь простую и несомненную истину забывают мнимые умники, и твердят о неизбежности для человека смерти; забывают и благость Божию, ибо если смерть не от греха, а от природы, то она от Бога. Но мог ли Бог сотворить смерть? Это совершенно недостойно ни Его величия, ни Его благости. И человек добрый, если бы на него возложено было сотворить мир, то не создал бы смерти. Ибо смерть, сама по себе, есть зло, и при том великое. Посему-то между людьми смертью наказывают только за самые нестерпимые грехи и преступления. Возможно ли, чтобы такому наказанию, без всякой вины, подвергнут был весь род человеческий?

Но что наши злополучные прародители? Ответствуют ли чем-либо на суд и наказание Божие, их теперь постигающее? Нет, они приемлют то и другое молча и безответно; не только не слышно новых извинений, но и никаких просьб о прощении, или уменьшении казни. Откуда вдруг такое неожиданное безмол­вие и преданность? От того, без сомнения, что в самом Лице и гласе Божием уже выражалась совершенная непреложность того, что было изрекаемо. С другой стороны, пробудившаяся совесть давала знать прародителям, что судьба их, после нарушения заповеди Божией, не может оставаться в прежнем виде, что грех и преступление непременно должны быть наказаны, и что благодуш­ное принятие и перенесение сего наказания есть наилучшее средство к тому, чтобы заслужить милость и возвратить себе любовь Божию.

Падем убо, братие мои, и мы в духе пред Судией и Господом нашим и, оставив все вопросы и размышления, скажем в простоте ума и сердца с Дави­дом: «Праведен еси, Господи, и прави суди Твои!» (Пс. 118; 137). Яже навел еси на нас, судом и правдою навел еси (Пс. 95; 10, 13), да потом и слезами, терни­ем и волчцами, исцелимся от пагубной наклонности к ядовитой сласти греха. Подаждь убо всем нам, о Всеблагий, духа веры и терпения, духа крепости и упования, да благодушно будем нести то, что возложила на нас не столько наказующая, сколько самым наказанием врачующая десница Твоя! Аминь.

Слово в субботу 5-й недели Великого поста или Похвальную. «Солгася древний Адам, и Бог вожделев быти, не бысть: человек бывает Бог, да Бога Адама соделает».

Высокое богословие заключается в словах сих, братие мои, богословие и созерцательное и деятельное, успокоительное и всерадостное для тех, кои со­ображают с ним веру, дела и жизнь свою; грозное и всеобличительное для тех, кои небрегут о нем. Последуя гласу Церкви, мы тем охотнее предаемся ныне всей глубине сего богословия, что видим в этом средство, не прерывая нисколько собеседований о предмете, нас с вами занимающем, воздать подо­бающую честь настоящему празднеству в честь преблагословенныя Девы Марии. Ибо, вникая в смысл сего высокого песнопения церковного, мы паки встретимся с прародителями нашими в Едеме; а между тем восхвалим вели­кую Заступницу нашу, Которая послужила Взбранною Воеводою не грекам токмо на поражение скифов и сарацин, а всему роду человеческому, на низло­жение оного древнего прегордого Кагана, который, обольстив и поработив себе прародителей наших в Едеме, мечтал вечно удержать в плену у себя весь род человеческий.

Солгася, то есть обманулся в своем ожидании и намерении, древний Адам, и Бог вожделев быти, не бысть.

Мы видели, откуда и как возникло в Еве и Адаме безумное вожделение, быть «яко бози» (Быт. 3; 5). Причиной и поводом к сему был змий-искуситель или, паче, дух злобы, действовавший в змие и клеветой на Бога и суетными обещаниями успевший возбудить в прародительнице нашей несбыточную надежду на мгновенное обожение своей природы. Видели далее, как Ева и Адам привели в действие свое преступное намерение и, по совету змия, вкуси­ли от плода запрещенного. Во всем этом был жестокий обман со стороны змия, ибо это несчастное вкушение, яко противное заповеди Божией, было для чело­века средством не к тому, чтобы сделаться Богом, а прямо к противному, то есть чтобы потерять и ту часть богоподобия, которой Адам обладал уже, яко созданный по образу Божию. Горький опыт не замедлил, как мы видели, пока­зать все это на деле. Прародители тотчас почувствовали свою, неведомую ими дотоле, наготу, стыд и страх; сделались неспособными не только быть яко Бог, но и сносить присутствие Божие, почему и сокрылись от лица Божия, в среду древ райских. Когда же воззванные потом пред суд Божий, обличены во грехе, то подверглись осуждению: жена на болезни чадородия и сугубую покорность своему мужу, муж на пот и труды над возделыванием земли, оба — на возвра­щение в землю, от неяже взяты. Не могло быть ошибки ужаснее, разобольщения более полного: солгася древний Адам!

Если бы дело осталось в таком виде, то какое бы было торжество для вра­га нашего, не только над нами, но и над Самим Творцом нашим! Он достиг, по-видимому, всего: ибо вот, план и намерения Всемогущего в создании человека расстроены и превращены (разрушены); земной образ и наместник Его уни­жен, поруган, ограблен и поражен смертью; земля и род человеческий отселе — царство греха и страстей, следовательно, подвластное духу злобы. Победа пол­ная! И как это все достигнуто скоро, легко, верно, безвозвратно!

Мы говорим: и безвозвратно. Ибо средства к восстановлению падшего человека не представлялось никакого. Человек сам — что бы он сделал для сего? Тот, кто не устоял на высоте богоподобия, обладая всеми силами, как бы мог взойти обратно на сию святую высоту, разбившись от падения и потеряв силы?.. Ангелы и духи чистые? Они могли сообщить несколько света и теплоты по­мраченному и охладевшему к добру человеку, могли оказать ему некую по­мощь в известных случаях, но поднять его из глубины греха, смерти и тления -это было превыше и их сил. Для Самого Божества казалось невозможным оказать помощь падшему человеку и спасти его от погибели греховной. Ибо главное свойство греха в том и состоит, что он удаляет человека от Бога и Бога от человека. Для подания помощи нужна близость к тому, кому помогают, и некое соединение с ним; а святость существа Божия требовала не приближе­ния, а удаления от нее человека, яко грешника: ибо «кое общение свету ко тме» (2 Кор. 6; 14), чистоте и святости к беззаконию?

Все сие, без сомнения, ясно видел всезлобный враг наш; видел — и радо­вался и торжествовал над нами. Но непродолжительно было торжество всегубителя! В неисследимых глубинах премудрости Божией от век уже обреталось средство не только восстановить человека падшего, не только посрамить диавола разрушением всех дел его, но сделать гораздо более: именно обратить в истину то самое, что искуситель, яко совершенно несбыточное, обещал Ада­му, — дабы солгался уже не Адам, а враг наш. Он обещал, как мы видели, от вкушения плодов запрещенных совершенство Божеское, воображая, без со­мнения, в уме своем, что это решительно невозможно. И вот, премудрость и любовь Божия положили эту невозможность обратить в действительность, то есть возвысить естество человеческое не до обладания только, как прежде было, образом Божиим, через отражение в себе некоторых совершенств Божествен­ных, а до некоего действительного участия в самом естестве Божественном, да будем, как говорит святой апостол Петр, «Божественного причастницы есте­ства» (2 Пет. 1: 4). Для достижения такой чрезвычайной цели необходимо было и средство чрезвычайное. И действительно, для сего употреблено такое сред­ство, которое не могло прийти на мысль самому многоочитому Серафиму: «че­ловек бывает Бог, да Бога Адама соделает».

Известно, братие мои, как совершилась сия тайна, как произошло это чудо. Несмотря на омрачение естества нашего грехом, на унижение его страстями, на нашу нечистоту, безобразие, бренность и тление, Единородный Сын Бо­жий, со всей полнотой Божественных сил, нисшел до нас, падших, принял на Себя естество наше на всю вечность, соделался подобным нам человеком, усво­ил Себе все наши немощи, кроме греха, и, в удовлетворение правде Божией, умер за нас на кресте. Примирив таким образом человека с Богом, Он возвра­тил нам все потерянные права, излил на род человеческий всю полноту Боже­ственных сил, открыл каждому из нас вход на небо и доставил возможность не токмо приближаться к Богу, но и соединяться с Ним во един дух. Таким-то образом Бог Человек бывает, «да Бога Адама соделает!»

Вместе с сим чрезвычайным действием, по необходимости, долженство­вало измениться в судьбе нашей все и навсегда. С вочеловечением Сына Бо­жия человечество, в Лице Его, явилось обоженным и исполненным всей силой Божества; а по совершении дела искупления оно превознесено не только пре­выше первобытного нашего совершенства в Едеме, а превыше всякого вели­чия Ангелов и Архангелов, так что теперь Бог и Человек во Христе — едино Лицо, Божественное и препрославленное. Вот к чему, сам не зная, вопреки своей злобе, привел человека искуситель! Он не потерпел видеть природы на­шей в раю; а теперь, как ни поднимет очи на небо (если поднимает когда-либо), всегда видит естество человеческое, в Лице Искупителя нашего, сидящим «одес­ную престола величествия на высоких» (Евр.1; 3).

Но не этот один удар должен перенести враг наш, хотя и его вполне доста­точно для сокрушения всей главы змииной. Нет, Сын Божий соделался Сыном Человеческим не для того токмо, чтобы в едином Лице Своем обожить вос­принятое Им человечество, но чтобы через Себя и от Себя распространить, до известной степени, это обожение на всех потомков Адама, кои суть теперь еди­нокровные, так сказать, братия Его. Вследствие Его воплощения и обожения Им в Лице Своем природы нашей, должно выйти столько же обоженных лю­дей, сколько есть людей совершенно облагодатствованных, так чтобы враг наш на кого потом ни воззрел из них, в каждом увидел бы величие и славу Боже­ства. Бог человек бывает, да Бога Адама соделает!

Не вдруг началось, не вдруг может и кончиться чудо столь великое; ибо не вдруг каждый из падших сынов Адама может быть возведен на сию высоту пребожественную. Потребно множество разных средств, а вместе с тем и вре­мени, чтобы природа человеческая в каждом из верующих исцелилась, очис­тилась, просветлела, возвысилась и сделалась способной к тому, чтобы быть едино с Богом. Но премудрость Искупителя нашего сделала все, чтобы облег­чить, сколько возможно, упрочить и обезопасить для каждого этот восход на высоту уже не Богоподобия токмо, а действительного обожения естества чело­веческого. И столько уже потомков Адама, кои могут сказать о себе, по примеру святого Павла: «живу же не ктому аз, но живет во мне Христос!» (Гал. 2; 20). Сколько еще до конца мира явится душ, кои возмогут сказать о себе то же самое! Степень совершенства, достигаемого истинно верующими, еще на земле так велика, что Сам Господь благоволит их именовать не людьми, а богами. Так, о Моисее прямо говорится: «се, дах тя Бога фараону» (Исх. 7; 1). Посему сии обоженные человеки и производят уже дела не человеческие, а, можно сказать, истинно божеские: тот единым словом останавливает солнце; сей раз­деляет жезлом море; другой воскрешает мертвых. Но в продолжение сей жиз­ни слава обожения верных рабов Господних, как некогда слава Божия в ски­нии свидения, все еще сокрывается под завесой кожаной, то есть под грубой нашей плотью. Откроется же вся полнота сея славы и перед всем миром в последний день, когда паки предстанет, или паче приведется на суд с нами враг наш. Тогда-то, по величественному выражению Псалмопевца, «Бог ста в сонме богов, посреде же боги разсудит!» (Пс.81; 1), то есть Божественный Искупитель наш, вступив в полное соединение с богами, то есть человеками, Им искупленными и обоженными, вместе с ними произнесет суд над диаволом и его клевретами. «Не весте ли», — пишет святой Павел, — «яко святии мирови имут судити?» (1 Кор. 6; 2).

К такой неизреченной высоте предназначены все мы, братие мои, вслед­ствие воплощения для нас Сына Божия! Если высота сия изумительна и даже неимоверна, по сравнению с нашей бедностью и ничтожеством греховным, то, с другой стороны, она естественна и, можно сказать, необходима, по срав­нению с достоинством и деяниями Божественного Искупителя нашего. Ибо какова причина, таково и действие. Поелику же воплощение для нас и смерть за нас Сына Божия суть события преестественные и неизмеримые, то таковы же должны быть и следствия сих событий. Коль скоро Бог во плоти, то самая плоть — в чистом виде ее — уже в Боге: «человек Бог бывает, да Бога Адама соделает!»

Но кого, после Божественного Искупителя нашего, должны мы более всех благодарить за такую честь и достоинство, как не Пресвятую Матерь Его, преблагословенную Деву Марию? Она, единая из всех дщерей Евы, столько обре­ла благодати у Господа, что возмогла вместить в пречистой утробе Своей Того, Коего не вмещают небеса небес; Она воспитала от непорочных сосцов Своих Того, Кто имел сокрушить главу змия и покорить его под ноги наши; Она вполне вознаградила то, что погублено было в Едеме Евой.

Достойно убо и праведно поется и славится имя Ее от конец до конец вселенныя. Достойно и праведно провозглашается Она высшею Херувим и слав­нейшею без сравнения Серафим. Ибо над кем скорее и во всей силе должна была выполниться высокая цель искупления, как не над Ней? Кому подобало более причаститься Божественного естества, как не Той, от Коей взято челове­ческое естество? После Сына Божия Пресвятая Матерь Его есть первый и выс­ший образец воссозданного и обоженного искуплением Его человечества. Аминь.

Беседа в среду 6-й недели Великого поста. На слова: «И сотвори Господь Бог Адаму и жене его ризы ко­жаны, и облече их» (Быт. 3:21)

Паки Адам и Ева вкупе. Но как же, когда Адам осуждался на смерть, о жене не было сказано ни слова? Уж не пощажена ли она, по слабости пола, от сего страшного наказания? Нет, кто вкусил от плода запрещенного, тот не мог оставаться бессмертным. Ева первая простерла к нему руку, и первая же уви­дит над собой Ангела смерти. Ибо, на основании того же сказания Моисеева, есть причина думать, что она, предварив Адама в нарушении заповеди, пред­варила его и в смерти. Если же умолчано о ней в определении Божием, то потому конечно, что Адам представлял собой на ту пору все человечество: что изрекалось в сем качестве ему, то само собой падало и на жену, взятую от ребра его. Одной только, по-видимому, черты в наказании Адамовом нельзя отнести к жене: возделывания в поте лица земли. Но и здесь сколько жен, по необходимости разделяющих труд мужа над землей! Если муж раздирает ру­ками своими утробу земли и бросает в нее семена, то жена своими руками собирает то, что произращает земля. И как собирает? С утомлением и не без воздыханий, когда земля щедро наградила труд мужа; еще с большими возды­ханиями и печалью, когда собирать почти нечего, так что ее угнетает и печа­лит более недостаток пота и труда, как бы он ни был тяжел, нежели избыток усилий. И собранное кто уготовляет на трапезу? Рука жены. Лицо мужа страж­дет на одном солнце; лицо жены страдает и от солнца во время жатвы, и каж­дый день от огня, на коем готовится пища. Если сравнить все это, если при­нять во внимание большую слабость телесного состава жены перед мужем, ее большую чувствительность в минуту несчастья и скорби, то окажется, что жребий жены на земле тяжелее жребия мужа. Посему весьма справедливо, что и законами и общим мнением (где оно идет как должно) оказывается большее внимание и большее снисхождение жене. Только это внимание и это ува­жение не должны простираться, как иногда бывает, за пределы, — до той без­рассудной угодливости прихотям жены, от коей пал прародитель наш и пада­ют доселе многие из домовладык. Но обратимся к тому, что повествует Моисей.

 «И сотвори Господь Бог Адаму и жене его ризы кожаны, и облече их».

Итак, первые ризы наши были нерукотворенные! Их сделал не человек, и не Ангел, а Сам Бог! Видите ли любовь, видите ли попечение нежного Отца о детях! И в какое время? Когда Он судит и наказует их, преступных! По изрече­нии приговора над виновными надлежало ожидать, что они предоставлены будут самим себе, что Господь не замедлит удалиться от тех, кои сами, еще так недавно, убегали и скрывались от Лица Его. Но Он продолжает Свое присут­ствие, как бы ожидая и желая видеть, что произведут слова Его; и, не слыша ничего из уст нас, осужденных, тотчас из судии обращается в друга и благоде­теля. Прародителей, как мы видели, ничто так не смущало на первый раз, как их нагота; смущала до того, что они не могли переносить собственных взоров, и спешили сделать для себя препоясание. Препоясание это не столько однако же сокрывало, сколько обнажало их наготу, показуя, что они не в прежнем естественном им состоянии невинности. Притом надолго ли бы стало сего препоясания? В состоянии ли оно было защищать тело от будущих перемен воздушных? Скоро ли бы злополучные грешники дошли сами по себе до ис­кусства устроять себе одежды из вещества более прочного? Всеблагий видит все сие, — и настоящее положение Адама и Евы, то есть их стыд и смущение, и будущую потребность для них в большей и прочнейшей защите своего тела от перемен воздушных, и неспособность их скоро удовлетворить сей нужде, — видит, и немедленно Сам восполняет их недостатки: «и сотвори Господь Бог Адаму и жене его ризы кожаны, и облече их».

Но что это за ризы кожаны? Не плоть ли наша нынешняя, грубая и ското­подобная, которая, по замечанию Соломона (Прем. 9: 15), «отягощает» собой «душу» и обременяет «ум»? Если сравнить тело человеческое в нынешнем его со­стоянии с тем, как оно было вначале, вышло из рук Божиих, и с тем, каким оно имеет быть некогда паки, после будущего всеобщего воскресения из мертвых, то и настоящее грубое тело наше можно, пожалуй, назвать ризами кожаными. Но Моисей, очевидно, разумеет под ними не то, а действительную одежду, которую Господь премилосердый устроил для прародителей наших.

Но откуда же, — спросит кто-либо, — взялись в раю кожи? Пожалуй, если хочешь, прими просто и буквально выражение Моисея — «и сотвори»; тогда вов­се не нужно будет спрашивать — откуда? И если судить по Лицу и достоинству Того, Кто устроял теперь для Адама одежду, то Ему, как Всемогущему, при­личнее было сделать ее не из чего-либо, а из ничего. А если тебя пугает мысль о новом творении (хотя Господь непрестанно творит новое в Царстве благода­ти), то можно найти ответ на предложенный вопрос и другим образом. Та же, например, священная книга Бытие показывает нам, что Авель приносил уже Богу жертву от первородных и от тука их. Кто, скажи, научил его искать и найти жертву Богу в заклании и смерти животных? Всего вероятнее, пример отца, Адама. А он откуда взял такую мысль необыкновенную?.. Сам дошел до нее?.. Каким образом?.. Здравый разум и тогда уже не мог не внушать того, что изречено впоследствии о подобных жертвах апостолом: «невозможно бо», то есть, «крови юнчей и козлей отпущати грехи» (Евр. 10: 4). И как, скажи, можно было осмелиться принести в жертву Богу жизнь существа, Им созданного? Сделав это самовольно, скорее можно было опасаться за это гнева Божия, нежели бла­говоления. Поелику же сыны Адама приносят уже в жертву животных и дела­ют это, как должно думать, потому, что сам Адам делал то же, сам же он не мог начать делать сего от себя и произвольно, то остается положить, что принесе­ние в жертву животных внушено прародителям нашим Самим Богом. Для чего внушено? Господь Сам не мог иметь в этом никакой нужды; значит, это нужно было для Адама. Для чего? Для того же, конечно, для чего введены впослед­ствии жертвы в целом народе Израильском, дабы, то есть, — как разъяснил нам это апостол Павел в Послании к Евреям, — они служили преобразованием той великой Жертвы крестной, Коею имел быть на Голгофе искуплен весь мир и заглаждены все грехи.

Когда произошло это Божественное научение Адама жертвоприношени­ям? Не погрешим, кажется, если скажем, что теперь же, по окончании суда над ним, ибо после не видно уже, чтобы Господь являлся ему когда-либо. В смерти приносимого в жертву животного прародители наши тот же час могли видеть и свою будущую смерть и свое будущее искупление страданиями и смертью за всех нас Искупителя мира. И вот вещество для соделания риз Адаму и жене его: кожи, то есть, жертвенных животных! Посему-то, может быть, и после, когда дан Израильтянам закон о жертвоприношениях, кожа от закланного жи­вотного не сожигалась вместе с жертвой, а была предоставлена законом жре­цу. Если Моисей не говорит теперь обо всем этом, то, конечно, потому, что вообще о происшедшем в Едеме говорится у него весьма мало, одно необходи­мое; а еще более потому, что, начав речь о первом жертвоприношении в Едеме и его таинственном значении, надлежало уже вместе с тем коснуться и многих других истин и тайн Божиих; а это значило бы приподнять завесу, сокрывав­шую до времени Святое святых, за которую входил один первосвященник, то есть только немногие избранные.

Но возвратимся к нашей бедной и вместе богатой и драгоценной одежде: бедной, — ибо она заменила собой благодать Божию и невинность, нас обле­кавшие; богатой, — ибо она вышла из рук Самого Творца и Господа нашего; бедной, ибо она составлена из смерти существ живых; богатой, — ибо она вы­ражала собой будущие заслуги для нас нашего Искупителя. Приметьте, бра­тие, силу и нежность самого выражения: «сотвори… Адаму и жене его ризы кожаны». Можно бы сделать ризу одному Адаму и сказать: вот так сделай и жене! Но Господь творит одеяние для обоих. Далее сказано: «и облече их», то есть не только Сам сделал одежду, но и Сам возложил на них, подобно тому как мать, сделав платье своему дитяти, сама надевает на него, показывая, как ходить в нем и как носить его.

Не будем же забывать сего, возлюбленные! Перестанем смотреть легко­мысленно на одежду нашу: она есть сугубый памятник и нашего греха пред Богом и милосердия Божия к нам, грешникам. Как знамение нашего падшего состояния, одежду, из чего бы ни состояла она и как бы ни была богата, всегда должно носить со смирением, а не превозноситься ею, как это делают безрас­судно некоторые. А как дар любви Божией, одежда должна располагать нас к благодарности Богу. И чем же, спросишь, могу я возблагодарить Бога за нее? Тем, возлюбленный, если ты, в благодарность, сам не откажешься сделать одеж­ду для Бога. Как это? А вот как: если оденешь бедного и нагого собрата твоего. Ибо слышишь ли, что говорит Сам Господь в Евангелии? «Понеже сотвористе единому сих братий Моих менших, Мне сотвористе» (Мф. 25; 40). Видишь, на Кого переходит одежда, сделанная нищему?

Вспомним и подумаем при сем случае и еще об одном одеянии. Прароди­тели наши, получив ризы из рук Божиих, без сомнения, не столько носили их потом, сколько берегли, как драгоценность и святыню. И у нас есть одежда, полученная из рук Божиих: это оное драгоценное одеяние, в которое облекла нас при Крещении Святая Церковь. Для составления сего одеяния также необ­ходима была смерть — не животного какого-либо бессловесного, а смерть Сына Божия, Спасителя нашего. Ибо мы облечены в Крещении заслугами Его, обле­чены, можно сказать, в самую крестную смерть Его, за нас претерпенную. Ибо, «елицы… во Христа крестистеся», — говорит апостол и поет Святая Церковь, — «во Христа облекостеся» (Гал.3; 27). И в другом месте говорится: «елицы во Хри­ста Иисуса крестихомся, в смерть Его крестихомся; спогребохомся убо Ему крещением в смерть, да якоже воста Христос от мертвых… тако и мы во обновлении жизни ходити начнем» (Рим. 6; 3-4). Вот наша одежда! Видите, как она чиста и свята! Как великолепна и божественна! Как вожделенна и вместе страшна! Ибо малая ли вещь облечься в смерть Сына Божия?..

Будем же, братие мои, памятовать все это и вести себя, как прилично лю­дям, облеченным во Христа. Оставим суетное попечение об украшении нашей внешности, которое у многих из нас выходит из всяких пределов и поглощает собой все время. Ах, не до нарядов и украшений, не до изящных, так называе­мых вкусов и последних мод тем, кои лишены образа Божия, изгнаны из рая сладости, поселены на земле проклятия, осуждены на то, чтобы возвратиться в землю, от неяже взяты, и на краткое время токмо остаются между жизнью и смертью, небом и адом. Благодарение любви вечной, что по падении нашем могли мы удержаться — до времени — хотя на сей зыбкой и опасной середине! Доколе мы не восхищены еще от среды живых, дотоле все может быть исправ­лено: можем, если захотим, возвратить рай потерянный, и получить еще боль­шее, то есть Царствие Небесное и сожитие со Христом и Ангелами. Но долго ли продлится для нас сия драгоценная возможность? Завтра, послезавтра явится смерть, и позовет нас, подобно прародителям нашим, пред Страшный Суд Бо­жий. Что речем на Суде сем, если явимся без той одежды невинности, в кото­рую Господь Сам облек нас при Крещении? Не будем же тратить драгоценного времени напрасно; употребим все, даже претерпим все, только бы изыти пу­тем веры и покаяния из той бездны, в которую низринул нас грех, прежде не­жели она заключится над нами навеки. Аминь.

Беседа в пяток 6-й недели Великого поста. На слова из Бытия 3,22-24

 «И рече Бог: се, Адам бысть яко един от Нас, еже разумети доброе и лукавое: и ныне да не когда про­стрет руку свою и возмет от древа жизни… и жив будет во веки. Иизгна его Господь Бог из рая сладости делати землю, от нею же взят бысть. И изрину Адама, и всели его прямо рая сладости» (Быт. 3; 22-24).

После Божественного приговора над прародителями нашими, подлежа­ло еще решению — где жить им? Оставаться ли по-прежнему в Едеме, или быть переселенными в другое место? Премудрость Божия предсудила (пред­почла) последнее. В самом деле, человеку, по падении его, уже не в пользу было бессмертие, а надлежало возвратиться в землю, «от неяже взят бысть»; это, как мы видели, составляло и наказание за грех, и вместе врачевство от ожесточения во грехе, такое врачевство, которого не могло заменить для нас ничто. Но в Едеме, и по падении человека, оставалось древо жизни: вкуше­ние от плодов его могло и грешника предохранить от смерти телесной. Меж­ду тем, кто самовольно дерзнул на вкушение от плодов древа запрещенного, от того трудно было ожидать, чтобы он не покусился на вкушение от плодов древа животного. После сего оставалось одно из двух: или уничтожить древо жизни, или переселить человека из рая. Последнее было естественнее уже потому, что Едем весь был приспособлен к обитанию в нем человека невин­ного и, следовательно, сделался неспособен для жительства в нем человека-грешника, который отселе должен был жить не плодами с древ райских, а доставать себе пропитание в поте лица, из земли, трудами рук своих, и по тому самому обитать уже вне рая.

Все сии мысли находятся, братие мои, в словах Моисея, вами слышанных; только они изображены у него не просто, а в виде некоего чрезвычайного сове­та, который держит Творец с Самим Собою. «И рече Бог: се, Адам быстъ, яко един от Нас!.». Дважды токмо встречается такое самособеседование Божие в повествовании о прародителях наших: в первый раз перед их произведением на свет, где Господь говорит: «сотворим человека по образу Нашему» (Быт. 1; 26); в другой раз здесь, перед изгнанием их из рая. Так занимались не только судьбой, самим местопребыванием нашим, дабы мы знали, что если с нами сделано что-либо, то сделано не по мщению какому-либо и в гневе, а, так сказать, с полным рассуждением, и не по другой какой причине, а для нашего же блага.

 «И рече Бог: се, Адам быстъ, яко един от Нас, еже разумети доброе и лукавое». Явно, что речь Божия обращена здесь к какому-то лицу, или точнее, лицам. Каким?.. Не к Ангелам ли?.. Но Господь говорит: «яко един от Нас», что несказанно выше всякого Ангела. Притом слова сии из уст Божиих имеют ви­димое отношение к тому обещанию, коим искуситель обольстил праматерь нашу, говоря: «будете яко Бози» (Быт. 3; 5). Простирая руку к плоду запрещен­ному, Ева думала сделаться через то подобной не Ангелам, а Самому Богу. После сего не остается уже никакого сомнения, что вышесказанные слова обра­щены не к Ангелам, а к Лицам Божественным и единосущным; то есть Бог Отец говорит сие к Богу Сыну и Богу Духу Святому. Что же говорится о нас в сем великом совете?.. Говорится нечто, как бы в укоризну нам; но поелику эта укоризна исходит из уст любви Божией, то и составляет не столько явную уко­ризну, сколько тайное сожаление о нас. «Се, Адам быстъ, яко един от Нас, еже разумети доброе и лукавое». Адам, как бы так говорил Господь, сделал, со сво­ей стороны, все для достижения того, что присоветовал змий; он знает теперь доброе и лукавое, уподобился Богу! То есть, другими словами, Адам так укло­нился теперь от своего предназначения, так расстроился во всем существе сво­ем, сделался так несчастен, что о нем надобно подумать снова столько же, сколь­ко думано прежде, когда он получал бытие из рук Наших. Что же с ним теперь делать? Если предоставить ему самому определить дальнейшую свою судьбу до смерти, то он, неразумный, предпочтет, по легкомыслию, остаться жить в Едеме, воображая, что тут ему лучше; а оставшись в раю, он, без сомнения, не удержится от вкушения плодов с древа жизни, что было бы теперь крайне вред­но для него, ибо это самое воспрепятствует Нашему благодетельному распо­ряжению о нем — возвратиться ему, на время, в землю, от «неяже взят». Посему — «и ныне да не когда прострет руку свою и возмет от древа жизни… и жив будет во век», — надобно назначить ему другое место жительства, где не было бы древа жизни, для него теперь вредного, и где скорее встретили бы его труд и печаль, для него теперь необходимые: «и изгна… Господь Бог» Адама «из рая сладости делати землю, от неяже взят бысть. И изрину Адама».

Последнее выражение: «и изрину», — подает мысль, что удаление прародите­лей из рая соединено было с некоторым принуждением, а посему заставляет предполагать с их стороны усилие — остаться там, где были. И можно ли было скоро и с охотой оставить рай, чтобы пойти вон, на землю, уже проклятую, в ожидании от пота и трудов над ней — терния и волчцев? Но, без сомнения, это усилие — не расставаться с местом своего первобытного жительства — состояло не в чем другом, как в молении и слезах, как это бывает с детьми, когда их хотят удалить навсегда от какого-либо любимого места. В таком случае потребно быва­ет некоторое усилие руки отца или матери. То же последовало и теперь: невиди­мая сила заставила прародителей идти, куда повелено: «и изрину Адама».

 «И всели его прямо рая сладости». Судя по той цели, для коей прародители удалены из рая, можно было ожидать, что для нового жительства их избрано будет место, совершенно удаленное от Едема, дабы не было перед глазами искушения — пожелать паки возвратиться в него. Но премудрость Божия по­ступает противным образом — вселяет Адама не вдали, а «прямо рая», дабы он всегда имел его перед глазами своими. Для чего это? Для того, конечно, чтобы вид потерянного Едема непрестанно напоминал человеку о том, чего он ли­шился, и располагал его к покаянию. Это полезно было даже не для одного Адама и Евы, а и для потомков их, кои, без сомнения, не вдруг разлучились со своими прародителями, а долго жили с ними вместе — «прямо рая». Таким обра­зом, в их памяти и уме от самого взгляда на Едем утверждалось сказание Ада­ма и Евы о первобытном блаженном состоянии человечества, о преступлении заповеди, о змие-искусителе, о суде Божием и наказании за грех. Все это дол­жно было располагать потомков Адамовых к чувствам покаяния и веры в обе­тование Божие о победе над змием. И сему-то, конечно, должно приписать, что предания о первобытном невинном состоянии человека и его падении до того распространились и утвердились во всем роде человеческом, что, несмот­ря на столько веков, на истребление первого мира потопом, на рассеяние по столпотворении Вавилонском людей по всему лицу земли, доселе, хотя неяс­но, слышатся в священных верованиях всех народов.

Будем, братие мои, и мы чаще ставить себя в мыслях «прямо рая»; будем воспоминать то, что случилось с нами в Едеме: как мы преступили заповедь, как лишились образа Божия, как облеклись сначала листвием смоковничным, а потом ризами кожаными, как осуждены в поте лица снискивать хлеб свой и возвратиться в землю, от неяже взяты. Это будет стократ полезнее для нас, нежели перебирать и вращать в памяти пышные прозвания и титулы своих предков, отличия и права, ими для нас приобретенные. Ах, что значит все ны­нешнее, так называемое благородство человеческое перед тем, что мы все были и чем обладали некогда! Если бы мы устояли в невинности Едемской, то все наслаждались бы ныне таким совершенством, которое в настоящем бедствен­ном состоянии нашем трудно и представить. Ибо не напрасно злобный враг наш позавидовал нам: великим обладали мы, и еще к стократ большему были предназначены! Теперь все это ниспровергнуто, попрано, рассеяно, изглаждено. Но и теперь есть средство все исправить, все паки приобрести, взойти на прежнюю высоту Богоподобия и блаженства. Второй Адам, Божественный Искупитель наш, для того и пришел с небес на землю, для того и воспринял на Себя плоть нашу, для того умер и воскрес, дабы восставить все падшее в Ада­ме первом, возвратить нам права наши, даровать все силы для победы над гре­хом и диаволом. От нас зависит воспользоваться сим Божественным благодея­нием, усвоить себе наше искупление — употреблением в дело тех спаситель­ных средств, кои нам доставлены. А для того, чтобы уметь оценить их как должно, чтобы научиться дорожить ими для своего спасения и немедленно начать употреблять во благо свое, нужно чаще всем нам воспоминать наше первобытное состояние и потерянное блаженство. Будем же, говорю, ставить себя в мыслях «прямо рая» и, взирая мысленно на Едем, сравнивать нынешнее наше бедственное состояние с первобытным, сравнивая, обращаться к Иску­пителю нашему за средствами возвратить потерянное, и блюстись от новых грехопадений. Аминь.

Беседа в Великий Понедельник. На слова: «И приставы» Господь Бог «Херувима, и пламенное ору­жие обращаемое, хранити путь древа жизни» (Быт. 3:24)

Как прилежно бережет нас любовь Божия! Подлинно, недаром сказано: «Аще мать забудет отроча свое, Аз не забуду тебе!» Мы видели, как в настоя­щем состоянии нашем опасно было для нас вкушение от плодов древа жизни. Но, сами по себе, не скоро уразумели бы мы эту опасность; сто раз могли бы покуситься на вкушение от плодов его, кои для нас столько же были неблаго­приятны теперь по своим последствиям, сколько прежде, в состоянии невинно­сти, были пагубны нам плоды запрещенного древа. И вот, любовь Божия ста­вит стража на пути к древу жизни, такого стража, который уже самым видом своим наводил трепет и уничтожал всякое покушение подойти к сему древу. «И приставы» Господь Бог «Херувима, и пламенное оружие обращаемое, хранити путь древа жизни».

 «Пристави Херувима». Так грех изменил служение самых Херувимов и Сера­фимов! Тем ли бы надлежало заниматься сим существам премирным? Их дело было стоять у престола Божия, наслаждаться лицезрением Пресвятая Троицы, гласить непрестанно славу Вседержителя. Когда бы даже нисходили они в доль­ний мир наш, то нисходили бы всегда вестниками новой радости и нового бла­женства; обращались бы с человеками, яко с братиями единого Небесного Отца, яко с другами и наперсниками своими. Но пришел грех, поставил человека во враждебное отношение к его Творцу и миру горнему; и духам чистым, при всем их сожалении о нас, не оставалось ничего более, как стать противу того, кто соделался врагом Божиим, — начал разрушать темные дела его, разить его гор­дость и неповиновение. И вот причина, почему Ангелы Божий, сии существа святые и любвеобильные, будут являться иногда на земле, как свидетельствует священная история, облеченными мраком и бурей, — даже с мечом, поража­ющим смертью тех, коим лучше было умереть, нежели продолжать жить во гре­хах. Так Ангел поразит смертью первенцев Египетских, — да не будут наследни­ками злобы своих отцов; так Ангел же поразит в единую ночь целые легионы воинов Ассирийских, — да падут лучше от меча Ангельского, нежели исполнят злую волю своего безумного владыки. Но возвратимся к Едему.

 «И пристави» Господь Бог «Херувима, и пламенное оружие обращаемое, хра­нити путь древа жизни».

Особенно ли приставлен Херувим, и особенно ли пламенное оружие об­ращаемое? Можно представлять Херувима и оружие раздельно, но лучше -вместе. Ибо как бы обращалось оружие само, без руки его обращавшей? И кому было ближе обращать его, как не Херувиму, стоявшему на страже? Во­ину необходимо нужно оружие, а оружию воин; но, по свойству священно­го языка, нередко представляется раздельно то, что на самом деле соедине­но вместе.

Если спросишь далее, что это за пламенное оружие обращаемое? — то мы скажем в ответ, что у Херувима и оружие не наше, а Херувимское. Слово Бо­жие самых Ангелов описывает иногда как существ, похожих на чистейший и невещественный огонь. «Творяй… сказано, слуги Своя огнь палящъ» (Евр. 1; 7). Сообразно сему и у Херувима оружие было теперь похоже на пламень, то есть казалось таким для Адама и Евы. Обращаемым же называется оно, конечно, потому, что не оставалось недвижимым в руках стража небесного, тем паче не лежало праздно, как это бывает с человеческим оружием, а всегда было в дей­ствии, вместе с Херувимом являясь, смотря по нужде, то на той, то на другой стороне Едема, и наводя собой страх на тех, коим приходила мысль — проник­нуть в Едем.

И Херувим и оружие поставлены были, впрочем, токмо хранить «путь древа жизни», а не возбранять благоговейное приближение к Едему, близость коего к первым людям входила, вероятно, как мы видели, в план самой премудрости Божией. Посему нет ничего противного в той мысли, что пребывание Херувима у врат рая было не без благотворных последствий для прародителей наших и в другом отношении. Лишившись непосредственного общения с Самим Богом, они могли получать от стража райского наставления касательно того, что для них необходимо было в жизни; могли заимствовать утешение среди горестей и печалей; могли особенно быть введены им в тайну обетования о Семени Жены и сокрушении главы змииной. Любопытствующий знать о сем более, да обратит­ся между прочим к церковной летописи святителя Димитрия Ростовского.

Долго ли Херувим с пламенным оружием стоял на своей страже? Стоял, без сомнения, пока было нужно; а нужно было дотоле, пока рай не потерял дре­ва жизни, или пока человек не оставил совершенно желания вкусить от плодов его. Скоро ли могло быть то и другое? Мне кажется, скорее первое, нежели по­следнее. Ибо хотя бы Адам и Ева скоро возросли до разумения, что не в древе жизни, еже посреде рая, должно искать им теперь врачевства от бедствий, их угнетающих, а в обетованном Семени Жены и собственном покаянии; но от сынов и дщерей Адамовых не вдруг можно было ожидать подобного разумения. Такому человеку, например, как Каин, трудно было не покуситься на плоды от древа жизни; а «путь Каинов» (Иуд. 1; 11) никогда и после не оставался праздным. Посему должно думать, что стража Едема кончилась вместе с Едемом, или, по крайней мере, с древом жизни. Скоро ли это последовало? Гораздо скорее, мо­жет быть, нежели как представляется с первого взгляда. Лепота Едема была след­ствием не сил природы естественных, а особенного и непосредственного устро­ения Божия. «И насади», сказано, «Господь Бог рай… на востоцех» (Быт. 2; 8), то есть употребил на то особенное действие Своей силы творческой. Какой силой насажден Едем, той же, без сомнения, и держался в благолепии своем, доколе был нужен для человека; а когда перестал быть нужен, то особенное благосло­вение, коим он держался, было отнято. Без сего, подпав общим законам земной природы, рай еще скорее должен был потерять совершенство и истребиться, нежели какой-либо другой сад, возросший по законам нынешней природы. Как бы, впрочем, ни было, только священный бытописатель, излагая последующую историю рода человеческого, ни разу не упоминает уже потом ни об Едеме, ни о древе жизни, ни о Херувиме с пламенным оружием. Потопом, без сомнения, изгладились и последние следы первобытного блаженного жилища человечес­кого. Как велико и разрушительно было действие потопа именно над тем мес­том, в коем находился рай, можем заключить из того, что вместо четырех рек, указанных Моисеем и бравших начало свое из одного и того же начала в Едеме, остались теперь только две: Тигр и Евфрат, но и их истоки уже значительно удалены друг от друга. Посему искать следов рая на земле, как делали и, может быть, делают еще некоторые, предпринимая для сего долгие и трудные путеше­ствия, есть дело хотя доброго чувства, но разумения невеликого.

Не на этой земле наш рай теперь, а на той, будущей, совершенной, кото­рая явится, вместе с новым небом, когда нынешняя земля и нынешнее небо сгорят и претворятся совершенно. Тогда явится паки и древо жизни, и явится уже без Херувима с пламенным оружием. «Посреде стогны его», то есть града Божия, — так пишет тайновидец Иоанн, — «и по обаполы реки древо животное, еже творит плодов дванадесяте, на кийждо месяц воздая плод свой: и листвие древа во изцеление языком» (Откр. 22; 2).

Но от сего древа жизни вкусим, если удостоимся обитать в Едеме небес­ном. Теперь, в стране пришельствия (пребывания), для нас древо жизни — на Голгофе. Это Крест Христов, приносящий нам плоды не по числу месяцев, а каждый день и каждую минуту, так что мы можем вкушать их, когда захотим. Я разумею Тело и Кровь Христову, от «нихже ядый… жив будет» (Ин. 4; 58) «и… не умрет во веки» (Ин. 11; 26), то есть тою смертию вечною, коея смерть телес­ная есть одно слабое изображение, и которая одна только и есть истинная смерть для нас.

И смотрите, что теперь делают Херувимы и Серафимы! Не стоят уже на страже с пламенным оружием у врат Едема, как прежде, а с нами же, во время совершения Тайн Божественных, невидимо служат Царю славы, как воспевает Церковь. Так все паки умиротворено Крестом Спасителя нашего! Так тесно воссоединено то, что, казалось, навеки разделено было грехом и диаволом! Остается убо всем нам точию пользоваться помощью свыше, — идти, куда ве­дут нас Ангелы Хранители; и мы все паки приидем к древу жизни. Аминь.

Беседа в Великий Вторник. На слова: «И быша еси дние Адамовы… лет девять сот и тридесять: и умре» (Быт. 5: 5)

Так долго продолжалась еще жизнь праотца нашего, уже изгнанного из рая сладости, уже удаленного от древа жизни, уже осужденного возвратиться в землю, от неяже взять бысть! Новое и очевидное доказательство того, что если бы мы не согрешили, то не подлежали бы смерти и тлению.

Но что же бы тогда было с родом человеческим?.. Увы, мы все так сдружи­лись со смертью, что не можем и представить себе, что было бы без нее! Было бы то, что род человеческий, невинный и святый, расселился бы по лицу всей земли, и она вместе с тем вся обратилась бы в рай сладости; было бы то (по­зволим себе скромное гадание), что по прошествии известного времени, роды и поколения людей, подобно Еноху и Илии, не вкусив смерти, преставлялись бы в другие светлые миры, коих такое множество над главами нашими, и кои, может быть, теперь до времени и праздны, потому именно, что не являются те, в жительство коим они предназначены. Но во всяком случае не верьте, братие мои, тем праздным говорунам, кои с важным видом утверждают, что если бы смерть не упраздняла мест для новых жильцов, то потомкам Адамовым негде было бы жить. Те, кои вникли в сей предмет не поверхностно, не для того токмо, чтобы при случае сказать два-три красных слова, давно уже вычислили и показали, что шар земной и в наше время еще представлял бы много свобод­ного места для жительства потомков Адамовых, если бы каждый из них оста­вался в живых и доселе. Причем не надобно забывать, что человек невинный, в первобытном состоянии своей души и тела, а равно и всей внешней приро­ды, не имел бы нужды в одежде и крове, ни в нынешних пособиях к своему пропитанию; и следовательно, требовал бы для своего существования на зем­ле гораздо менее пространства, нежели какое сделалось для него необходи­мым ныне.

Если бы кто вопросил за сим, откуда произошло такое долголетие Адама, равно как и последующих патриархов, таковому ответствуем, что причиной сего долголетия был, во-первых, остаток первобытной жизни и силы, кои в самой высшей степени сосредоточены были в человеке, яко владыке всего оду­шевленного и неодушевленного; во-вторых, от особенного состояния окружа­ющей человека природы, которая вначале также сохраняла в себе более жиз­ненных сил для питания и поддержания жизни человеческой. Вместе с сим должно сказать, что доколе люди не размножились на земле, само провидение Божие особенно пеклось о продолжении жизни человеческой, устраняя от них разрушительное действие стихий.

Но обратимся к прародителям нашим, и спросим, над чем проведена жизнь их, столь долговременная? Судя по нынешнему, в такое продолжительное вре­мя сколько можно бы наделать разных дел, открыть законов природы, изобрес­ти и усовершенствовать искусств, основать городов и селений, проложить путей и взаимных сообщений, придумать разных удобств к жизни? Но об Ада­ме ничего подобного не говорится. И чтобы мы не подумали, что это одно молчание священного бытописателя о предметах, его не занимавших, между тем как на самом деле Адамом было сделано многое в гражданском и житей­ском отношении, Моисей определительно указывает впоследствии на начало всех важнейших изобретений, называя по имени виновника каждого. Так, о Каине сказано, что он «бе зиждяй град» (Быт. 4; 17); следовательно, отец Каи­нов, Адам, не созидал городов, а жил в куще. Так, Иавалу приписывается ум­ножение и усовершение средств и удобств жизни пастушеской (Быт. 4; 20); следовательно, Адам не заботился много о сем удобстве. Так, Фовел назван «ковачь меди и железа» (Быт. 4; 22); следовательно, Адам не расторгал недр зем­ных для извлечения из них металлов. О Иувале говорится, что «сей бяше пока­завши цевницу и гусли» (Быт. 4: 21); следовательно, Адам не думал о том, чтобы забавлять себя и потомков своих бряцанием на струнах и органах.

Что значит сия, по-нашему, как бы недеятельность первого прародителя нашего? То ли, что в нем не было способности на подобные изобретения, и что силы ума человеческого развились для сего уже после, в потомках его? Но в том, кто был создан по образу Божию, без сомнения, более находилось способ­ности на все истинно благое, нежели в тех, кои произошли уже от него, можно сказать, не столько по образу Божию, сколько по виду самого Адама, падшего и обезображенного грехом. Одно наречение Адамом имен всем животным, по одному взгляду на них, показывает уже, как он выше нас стоял по прозрению в самое существо вещей. Тем паче стало бы умения у него построить в лучшем виде или свои кущи, или какой-либо приют для бессловесных; тем более дос­тало бы искусства выстрогать цевницу или устроить гусли. Но Адам не зани­мается ничем подобным. Почему? Потому, что весь был занят другим, выс­шим и лучшим, тем, то есть, чтобы путем покаяния войти паки в рай, от него­же изгнан бысть, и где паки не нужен будет ни город Каинов, ни медь и железо Фовеловы, ни цевница с гуслями Иуваловыми.

Такой взгляд на жизнь и все земное перешел от Адама и к прочим патри­архам. Будучи родоначальниками племен, пользуясь величайшим уважением своих многочисленных потомков, они скорее всех последующих завоевате­лей и владык могли бы сделаться повелителями стран и народов, окружить себя всеми удобствами жизни, поставить для себя чертоги и престолы; но они все ведут жизнь самую простую и странническую; не имеют ни постоянного крова, ни даже собственной земли; Авраам, например, столь могуществен, что мог победить пять царей и освободить из плена у них племянника своего Лота, а сам приобретает покупкой пещеру даже для своего погребения. Поче­му так? Что заставляло их вести жизнь, по-нашему, столь странную? То, что они, как замечает апостол, взирали на себя яко на странников и пришельцев на земле, устремляли взор в будущее, ожидая «града, емуже художник и содетелъ Бог» (Евр. 11; 10).

Племя Каиново не захотело подражать примеру своего святого прароди­теля и пошло другим путем; предалось удобствам жизни, начало делать одно за другим изобретения, извлекло из недр земных металлы окружило себя златом и серебром, настроило домов и чертогов, наделало цевниц и гуслей. Но что, наконец, вышло из всего этого? Слишком предавшись телом и душой земному, скоро забыли небесное; за удобством жизни тотчас вошла роскошь; за ней вторглись чувственность и страсти; все это подавило веру и совесть; пороки не стали находить себе никакой преграды: беззакония и злодейства осквернили всю землю; наконец, всеобщий разврат дошел до того, что вся земля, по выражению Бытописателя, «бе растленна» (Быт. 6; 12); человек весь стал плотью и погрузился в чувственность и нечистоту до того, что в нём не мог уже обитать Дух Божий, тот Дух, без Коего нет истинной жизни ни в ком и ни в чем. Что же далее?.. Обыкновенных наказаний к исправлению нравов и обузданию нечестия недостало не только на земле, но и на небе. Потребо­вались меры чрезвычайные: и вот разверзлись хляби небесные и источники бездны; пришел потоп и смыл с лица земли златошвенные кущи, медь и цев­ницу, вместе с кующими и поющими. А святое семейство Ноево, в коем оби­тали простота и чистота нравов, которое, не отличаясь изобретениями и ис­кусствами, верно следовало смиренному образу жизни Адама и Сифа, пре­было невредимым среди всеобщего истребления, спаслось от вод потопных в ковчеге и, по прошествии гнева Божия и казни, соделалось рассадником для нового рода человеческого.

Что должно заключить из сих столь противоположных примеров? Что нам не позволительно пещись о своей телесной жизни, открывать, умножать и усовершать источники своего, так называемого, земного благоденствия? Нет, это было бы противно намерениям Создателя нашего, Который Сам благоволил подать человеку пример попечения обо всем этом, когда вместо смоковнично­го препоясания, яко несовершеннейшего, сотворил для него «ризы кожаны». Не будем по сему неблагодарны к тем собратьям нашим, кои потрудились и тру­дятся над изобретением и усовершением разных вещей, служащих нам в жиз­ни нашей. Но вместе с тем не будем забывать, что нам, кои все на земле только на самое краткое время, безрассудно было бы всю жизнь свою посвятить на убранство временной гостиницы нашей, и не заняться, по крайней мере столько же, приготовлением для себя помещения там, где должно нам пребывать веч­но. Прародителю нашему, жившему более девятисот лет, позволительно было бы употребить сто или двести лет на удовлетворение своих житейских нужд и земных пожеланий; ибо еще семьсот лет оставалось для своей души и для Бога; а нам много ли времени можно делить между землей и небом? Самым долговечным (и сколько их?) только несколько десятков лет. При такой кратко­сти нашей жизни совершенное безумие тратить ее, как делают некоторые, на умножение вокруг себя скоро гибнущих игрушек, и не употреблять на приоб­ретение благ вечных.

 «И… поживе Адам лет девять сот и тридесятъ: и умре» (Быт. 5; 5). По такой краткости выражения можете судить, братие мои, как Моисей вообще краток в своем повествовании. Смерть первого человека, яко общего прароди­теля нашего, весьма немаловажна для всех нас. Кто бы ни пожелал услышать хотя несколько слов о том, как Адам оканчивал жизнь свою, что завещавал потомкам своим, то есть всему роду человеческому, каким погребением по­чтил его весь мир тогдашний. Но у Моисея обо всем этом ни слова. О смерти Евы даже вовсе не упоминается; можем только догадываться, что она предва­рила супруга своего в окончании земного поприща. Таковы святые писатели! Они говорят одно то, что дано было видеть им от Духа Святаго, посему и не следуют обыкновенным правилам нашего повествования. Возвышенные в зва­ние наставников целого рода человеческого, они не водятся любопытством, а говорят только необходимое для всеобщего наставления. Повествование под­робностей о смерти Адама не составляло такой необходимости; потому и нет его в священных книгах. В какой стране кончил жизнь Адам? Не знаем. Где гроб его? Не знаем. Есть древнее и трогательное предание, якобы он погребен на Голгофе, так что Крест Христов утвержден был над его прахом; и Кровь Спасителя оросила его собой, в знак чего под Крестом и изображается у нас глава человеческая. Но где бы ни был погребен Адам, крест всюду осенил его собой; в смешении с какой бы землей ни находился прах его, Кровь Искупите­ля мира нашла его и проникла своей Божественною силою. Посему-то, имея в виду веру и покаяние Адамово, Святая Церковь постоянно признавала его пер­вым, по времени, в лике праведников. Таким образом он, имев несчастье по­дать потомкам своим пример нарушения заповеди Божией, имел счастье соделаться для них и примером покаяния.

Будем, братие мои, подражать сему последнему примеру; и ни грех Ада­мов, ни даже собственные наши грехи не воспрепятствуют нам удостоиться благодати помилования и войти в рай. Будем также блюсти себя от нечестиво­го ропота и безрассудного глумления над святыми прародителями нашими, как это бывает, к сожалению, с некоторыми. Что роптать? Если пал избранный из всех, то кто бы устоял на его месте из нас, неизбранных? Аминь.

Слово в Великую Среду. Заключительное

Кончился, братие мои, печальный свиток грехопадения прародителей на­ших; теперь сами видите, справедливо ли сказано нами вначале, что в нем, как в горьком свитке, свыше показанном некогда пророку, вписано… «рыдание и жалость и горе» (Иез. 2; 10). Ах, если есть какие бедствия на земле, если страдает от чего-либо весь род человеческий, то все это берет начало свое из Едема, у корня древа запрещенного! Тут начало греха и страстей наших! Тут исходище нашей смерти и тления! И что со всей нашей мудростью и всеми усилиями могли бы мы сделать для прекращения бедствий наших, если бы предоставле­ны были самим себе? Кто мог принять на себя ужасную тяжесть грехов и не­правд человеческих, чтобы стать между нами и правдой небесной и прело­жить ее на милость? С другой стороны, кто мог войти и проникнуть в соб­ственное сердце наше, связать преступное самолюбие, сего лютого дракона, в нем гнездящегося, исцелить нас от проказы греховной и обновить дух правый в утробе нашей? Кто мог потом низойти в сердце земли, снять с нее проклятие, освободить ее от работы нетления и извести в свободу чад Божиих?.. Кто, на­конец, мог сойти во ад, к душам толиких миллионов братий наших, уснувших уже сном смерти, озарить их светом жизни и радости, и указать им путь на небо?.. Все это совершенно превышало силы не только наши, но и всех су­ществ сотворенных.

Возблагодарим убо, братие мои, любовь Божию, которая не оставила нас, падших, не презрела нечистых и прокаженных грехом, не забыла умерших и близ ада сущих. Явился вторый Адам, «Господь с небесе» (1Кор. 15; 47), Кото­рый смертью и Крестом Своим восставил все, падшее во Адаме первом. С завтрашнего дня откроется перед нами дивное зрелище Его Божественных стра­даний, коими уврачевано наше падение Едемское, и мы, при содействии бла­годати Господней, постараемся вникнуть вместе с вами в сие чудо любви и беспримерного промышления Божия о нас, недостойных. Теперь же, чтобы в настоящий день не остаться нам без преломления хлеба духовного и пищи для сердца, соберем останки от прошедших духовных трапез наших. От прелом­ления пяти хлебов, как повествуется в Евангелии, собрано было дванадесять кошниц, а для нас, недостойных, довольно будет, если мы и от дванадесято-кратного собеседования соберем хотя единую кошницу на нынешний день, дабы слабое благовестие слова нашего соответствовало величию Святого поста, если ничем другим, то числом дней и пространством времени.

Итак, что у нас, христиан, называется падением Адамовым?.. Так называ­ется тот злополучный поступок прародителей наших в раю, когда они, вопре­ки ясной заповеди Божией, вкусили, по внушению змия, от плода запрещенно­го и таким образом разорвали святой и блаженный союз с Творцом и Благоде­телем своим.

В чем состояла важность сего преступления и сущность падения Адамо­ва? В том, что слабая тварь восстала против всемогущего Творца, что человек, по неразумию своему, отделил волю свою от воли Божией, пошел против пре­мудрых Его намерений, покусился на совершенство, ему не принадлежащее и для него невозможное, и вступил в союз со врагом Божиим, который сам, поте­ряв небо, злоумыслил заградить его и для человека, к нему предназначенного.

Что было следствием падения Адамова?.. Смерть, как предсказал Сам Господь, и притом во всех ее видах: то есть смерть духа, оставленного Духом Божиим, переставшего быть едино с Господом; смерть ума, закрывшегося для созерцания истин мира духовного и открывшегося для всякого рода лжи и оба­яний; смерть воли, потерявшей силу стремиться к добру и ощутившей все­гдашнюю наклонность ко злу; смерть сердца, обесчувствовавшегося для чис­тых наслаждений духовных и начавшего двигаться единственно по бурному дыханию страстей; наконец, смерть тела, подпавшего разрушительному влия­нию стихий, сделавшегося добычей болезней и тления.

Чем выражается падение Адамово в каждом из нас? Тем, что мы являемся на свет сей не в том виде, в каком прародители наши вышли из рук Божиих; зачинаемся, как говорит святой Давид, во грехах и рождаемся в беззакониях, а рожденные таким образом не имеем уже тех совершенств, коими обладали прародители наши в состоянии невинности, и подлежим множеству душев­ных и телесных скверн, кои по необходимости соделывают нас предметом от­вращения и гнева Божия, так что если мы не возвратим первобытной чистоты и останемся с настоящей порчей, то, болезнуя и страдая в настоящем, не мо­жем ожидать лучшего жребия и в будущем. Это самое называется в учении христианском грехом прирожденным.

Есть ли какое-либо врачевство против заразы Едемской?.. Есть — в Кресте Христовом. Иисус Христос, яко вторый Адам и новый духовный Родоначаль­ник и Глава человечества, принес нам с неба правду, жизнь и нетление. Соеди­няясь с Ним верой и любовью через Святые Таинства Церкви, подобно как соединены мы с Адамом плотью и кровью, мы избавляемся от греха и прокля­тия за него, соделываемся чистыми и святыми, способными паки к жизни в Боге, к владычеству над самими собой и над всем дольным.

Таково, братие мои, учение слова Божия о падении прародителей наших, а в лице их и всего рода человеческого! Учение столь же глубокое, сколько простое и ясное, — удаленное, конечно, во всей полноте его, от опыта, и между тем одно токмо могущее изъяснить, что каждый испытывает в своей жизни.

Хотите ли знать, к чему сие учение может и должно служить нам?.. Внемлите.

Учение о падении Адамовом, — и только оно одно, — достаточно проясня­ет нам тайну злополучного состояния нашего на земле.

Кто из способных к размышлению, при взгляде на человека и его состоя­ние на земле, не погружался в глубокое недоумение и скорбь? Ибо что пред­ставляет из себя земное бытие наше? Представляет сочетание противоречий, самых странных и жалких, — крайнего величия с крайним унижением, немалого добра с великим злом, явной способности всех и каждого к блаженству с не­престанными лишениями и слезами. С одной стороны, человек есть существо Богоподобное, природный владыка и повелитель земли, видимый наперсник неба, наследник вечности. С другой, — это сын, как бы забытый своим отцом и не помнящий своего происхождения; это царь, лишенный престола, преследу­емый и мучимый своими подданными и, что стократ хуже сего, — это изменник совести и закону, игралище страстей самых низких и преступных, это как бы некий дух падший и отверженный! Откуда сия ужасная противоположность? Не зная истинного ее источника, невольно можно подумать, как и думали мно­гие, что в мире два совечных начала: доброе и злое, что человек есть произве­дение обоих начал, доброго — в том, что есть в нем доброго; злого — в том, что есть в нем злого; что особенно тело человеческое, яко гнездилище страстей, есть непосредственное произведение начала злого. От такого неправильного взгляда на природу человеческую сколько других заблуждений! Сколько са­мых нелепых правил в жизни! Сколько кровавых обрядов! Одни, вследствие превратного понятия о природе человеческой, простирались в строгости жиз­ни едва не до самоубийства; другие, почитая все поступки наши безразличны­ми, уничтожали всякую добродетель и позволяли человеку все.

Христианин, с ясным понятием о грехопадении Едемском, свободен от всех сих заблуждений и крайностей. Ибо знает, откуда грех и зло в мире; знает, почему и за что страдает человек; ведает, что и грех и страдание человека есть следствие не природы его и не дело Творца ее, а произведение собственных рук человеческих, плод злоупотребления нашей свободой. Всеобщий опыт вполне подтверждает для нас все это; ибо злоупотребление свободой или, точ­нее сказать, слабым остатком ее и ныне всегда сопровождается горестным по­следствием для человека; между тем как употребление ее разумное и благое, если не прекращает совершенно бедствий наших, то видимо и ощутительно сокращает число их. Вместе с сим сам собой теряется и исчезает для нас, не­счастный во всяком случае, повод к ропоту на Промысл Божий. Воспоминая о том, что произошло с нами в Едеме, вместо безумной гордости и отчаяния, мы естественно располагаемся и приходим к смирению, терпению, и упованию на благость и помощь Того, Кто может уврачевать все наши язвы.

Во-вторых, учением о падении Адамовом уясняется тайна искупления нашего в Иисусе Христе и Его крестной смерти, за нас подъятой.

Сойти Богу на землю, облечься нашей плотью, претерпеть все виды уни­чижения, взойти на крест и умереть смертью преступника — это такие собы­тия, которые могли последовать только ради какой-либо наиважнейшей при­чины. Для чего же все это, если не было падения наших прародителей, если род человеческий таков, каким вышел из рук Творца? В таком случае напрас­ны и излишни не токмо крест, самые ясли и пелены Христовы. Ибо все, что прилично и нужно было со стороны Бога сделать в помощь роду человеческо­му непавшему, могло быть сделано и без явления Бога во плоти, тем паче без страданий и смерти Его на древе крестном. Нужно ли было научить людей? Они могли быть научены через человека. Нужно ли было подать пример доб­ра? Он мог быть подан опять же через человека или Ангела. Но поднять на Себя тяжесть грехов наших, примирить нас с Богом и Своей смертью умерт­вить нашу смерть, восставить нас из персти и тления, — для сего явно было недостаточно сил существ сотворенных; для сего подобало явиться Тому, Кто и в человеческом образе, яко беспредельный по Своему могуществу и заслу­гам, «единем бо приношением» мог совершить «во веки освящаемых» (Евр.10;14), Кто, будучи положен в «наследника всем» (Евр. 1; 2) и всему, имеет посему «клю­чи» не Едема токмо, но «ада и смерти» (Откр. 1; 18). Таким образом, Крест Хри­стов представляется во всем его величии токмо тогда, когда на него смотрят не с Голгофы или из вертограда Иосифова, а из Едема, при виде Херувима, с пла­менным оружием стерегущего путь древа жизни. О, как понятно, как драго­ценно тогда все, что происходит на Голгофе! Тут видишь, как одна за другой врачуются все язвы, нанесенные нам змием Едемским, как сокрушается, нако­нец, самая глава его смертью Богочеловека! Ибо в чем сущность уязвления змииного? В том, что обольщенный человек, уклонив волю свою от воли Бо­жией, соединил ее с волей врага Божия, и восхищением непщевал (думал) ус­воить себе то, что подобает единому Богу. И се, на кресте Сам Богочеловек, в вознаграждение сего покушения и мятежа, из повиновения воле Божией и по чистой любви к людям, страждет, умирает и приносит в жертву Самого Себя! По совершении сего жертвоприношения, не умиравшему токмо на кресте Стра­дальцу, а небу и земле вместе с Ним подобало воскликнуть: «совершишася!» (Ин. 19; 30) Ибо тут все сделано: слава Творца восстановлена; закон удовлетворен; диавол низложен и поруган; человек искуплен; двери в Едем отверсты!..

В-третьих, учением о падении Адамовом определяется самым верным образом правило нашего поведения во все продолжение нашей земной жизни.

Ибо что такое по падении нашем для нас земля? Явно — есть помещение только временное и притом похожее, с одной стороны, на обширный смири­тельный дом, в коем укрощаются своеволие и буйство, а с другой, — на обшир­ную больницу, где врачуются зараженные проказой и язвами греховными. Кто смотрит таким образом на землю, — а иначе нельзя смотреть на нее от врат потерянного Едема, — тот не будет прилепляться ни к чему земному, переста­нет ставить задачей своей жизни стяжание благ тленных, а будет всемерно стараться о том, чтобы как можно более воспользоваться кратким сроком пре­бывания на земле изгнания для достижения цели своего заключения на ней, то есть употребит все силы, способности и средства к тому, чтобы подавить в себе семя греха и беззакония, восстановить в душе своей образ Божий, исце­лить свой ум, свою волю и свою совесть от яда змииного: от лжи, плотоугодия, злобы и гордости; утвердить себя в повиновении закону Господню, и таким образом сделать себя способным паки войти в рай и соединиться с Богом.

Кто понял свое падшее состояние, тот не будет удивляться, когда Еванге­лие потребует от него не простого только удаления от пороков и принуждения себя к добродетели, а умерщвления своей воли и самолюбия, распятия плоти, страстей и пожеланий, погубления самой души своей. Ибо наше падение, наша болезнь, наша смерть в том и состояли, что мы, вместо благой воли Божией, предались своей воле — злой и мятежной; на место закона творческого поста­вили в душе и сердце свое безумное я; из области духа ниспали под владыче­ство плоти и крови; забыли невидимое и вечное, и поработились видимому и тленному; соделались врагами сами себе и начали жить такой жизнью, кото­рая, в сравнении с жизнью истинной, нам подобающей, есть ложь и смерть. Кто понял, говорю, все это, для того сражение с самим собой есть первый и последний долг, а умерщвление в себе ветхого, плотского, греховного челове­ка — первая и последняя победа.

Наконец, учением о падении прародителей наших проясняется для нас, -без того темное и непонятное, — нынешнее состояние природы и вещей, нас окружающих. Ибо и в природе видимой, также как в роде человеческом, богатство, величие, порядок и красота перемешаны всюду со скудостью, непорядком, безобразием и страданием. С одной стороны, это великолепный чертог царский; с другой, — это печальное помещение для преступников, об­ширное кладбище для мертвецов. Когда произошла сия неестественная двой­ственность? Кем возмущен прекрасный порядок тварей? Кто внес в мирное царство природы вражду и смерть? Ответа на сии вопросы нет в природе; нет и у человека, если он не ведает, как вся земля, по падении владыки свое­го, человека, лишилась благословения Божия; подверглась клятве и, следо­вательно, потере совершенств первобытных.

Имея в виду все это, переноситесь, братие мои, чаще мыслью вашей к первым временам мира, посещайте в духе рай сладости, становитесь у древа запрещенного, и говорите самим себе: «Вот где произошло злополучное паде­ние! Вот откуда моя нечистота, бедность и смерть!» Выйдя же из Едема, восхо­дите всегда мысленно на Голгофу, становитесь у Креста Христова и говорите: «А вот где совершилось наше восстание! Здесь я искуплен от греха и смерти; здесь возвращен мне рай! Таким образом горький свиток бытия человеческого будет постепенно терять свою горесть от Креста Христова и, омытый слезами покаяния, орошенный Кровью Искупителя, соделается, наконец, подобно свит­ку Иезекиилеву (Иез. 3; 3), «яко мед сладок» во устах. Аминь.

The post 🎧 Сборник слов и бесед «Падение Адамово». Иннокентий Херсонский (слушать mp3 (озвучено Никой), читать) appeared first on НИ-КА.

«Вкушая вкусих мало меду, и се аз умираю» (1Цар.14,43),

1. СЛОВО ОГЛАСИТЕЛЬНОЕ

2. СЛОВО О СУЩЕСТВЕ ГРЕХА, ЕГО ВИДАХ, СТЕПЕНЯХ И РАЗЛИЧНЫХ ГРЕХОВНЫХ СОСТОЯНИЯХ

3. СЛОВО О ТОМ, КАК ПРОИЗОШЕЛ ГРЕХ В МИРЕ И В РОДЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ, И КАК ОН ПРОИСХОДИТ В КАЖДОМ ИЗ НАС

4. СЛОВО О ТОМ, ЧЕМ ГРЕХ СОБЛАЗНЯЕТ ЧЕЛОВЕКА, И ПОЧЕМУ ТАК МНОГО ГРЕШНИКОВ НЕРАСКАЯННЫХ, И ТАК МАЛО ИСТИННО КАЮЩИХСЯ

5. СЛОВО О ТОМ, ЧТО ПАГУБНЫЕ ДЕЙСТВИЯ ГРЕХА ТАК ВЕЛИКИ, ЧТО МЫ НЕ МОЖЕМ И ВИДЕТЬ ИХ ВО ВСЕЙ ИХ ГЛУБИНЕ И ОБШИРНОСТИ, НО ДОЛЖНЫ, ПО ВНУШЕНИЮ СЛОВА БОЖИЯ, РАЗУМА И ОПЫТА, ПРЕДПОЛАГАТЬ, ЧТО ОНИ УЖАСНО ГИБЕЛЬНЫ

6. СЛОВО О ТОМ, ЧТО ГРЕХ РАСПРОСТРАНЯЕТ ПО ВСЕМУ СУЩЕСТВУ ЧЕЛОВЕКА ТЬМУ, ПОРТИТ ЕГО УМ, БЕЗОБРАЗИТ И ОЯДОТВОРЯЕТ ПОЗНАНИЯ И ПРЕДРАСПОЛАГАЕТ ГРЕШНИКА К СУМАСШЕСТВИЮ

7. СЛОВО О ТОМ, ЧТО ГРЕХ, ОБЕЩАЯ ЧЕЛОВЕКУ ВОЛЬНОСТЬ И НЕЗАВИСИМОСТЬ, ЛИШАЕТ ЕГО ИСТИННОЙ СВОБОДЫ И НИСПРОВЕРГАЕТ В СОСТОЯНИЕ МУЧИТЕЛЬНОГО РАБСТВА

8. СЛОВО О ТОМ, ЧТО РАДОСТИ ГРЕХОВНЫЕ ПРИВРЕМЕННЫ И НИЧТОЖНЫ, ЧТО ГРЕХ, НАПРОТИВ ОТЪЕМЛЕТ У ЧЕЛОВЕКА ВСЕ ИСТИННЫЕ И ЧИСТЫЕ НАСЛАЖДЕНИЯ И СЛУЖИТ ИСТОЧНИКОМ БЕСЧИСЛЕННЫХ СКОРБЕЙ И БЕДСТВИЙ

9. СЛОВО О ТОМ, ЧТО ГРЕХ ЕСТЬ ГЛАВНОЮ И ПЕРВОНАЧАЛЬНОЮ ПРИЧИНОЙ ВСЕХ БОЛЕЗНЕЙ ЧЕЛОВЕКА И ЕГО СМЕРТНОСТИ

10. СЛОВО О ТОМ, ЧТО ГРЕХ НЕМИНУЕМО ПОДВЕРГАЕТ ЧЕЛОВЕКА МУЧИТЕЛЬНОМУ ВЛАДЫЧЕСТВУ ДЬЯВОЛА

11. СЛОВО О ЛЮТОЙ КОНЧИНЕ, ОЖИДАЮЩЕЙ ГРЕШНИКА

12. СЛОВО О ТОМ, ЧТО ЗА ГРЕХОМ ПОСЛЕДУЕТ НАКОНЕЦ ДЛЯ ЧЕЛОВЕКА ВЕЧНОЕ МУЧЕНИЕ ВО АДЕ ВМЕСТЕ С ДУХАМИ ОТВЕРЖЕННЫМИ

СЛОВО ОГЛАСИТЕЛЬНОЕ

Какой, слушатели, враг у нас, самый первый и самый последний, самый злобный и самый коварный Грех. Это враг са­мый первый, ибо кто лишил нас образа Божия, изгнал из рая сладости, поселил на сей земле бедствия и печали? Грех. Это враг самый последний: ибо кто отлучит навсегда грешников от лица Божия, покроет их стыдом и проклятием пред всем ми­ром, и низринет невозвратно во ад к диаволу и аггелом его на мучения вечныя? Грех. Это враг самый ужасный, ибо он губит нашу душу и тело, омрачает ум, порабощает сердце, подверга­ет нас болезням, предает смерти и тлению. Это враг самый ко­варный: ибо чего не употребляет грех к поражению и тлену на­шему? Употребляет и нашу силу и наше всесилие, и наши стра­сти и самые добродетели, употребляет даже благость Божию, даже бесценные заслуги искупителя нашего, внушая грешнику, по надежде на них, бесстрашие и нераскаянность. По всему этому грех, как справедливо заметили св. Отцы Церкви, ужас­нее самого диавола: ибо и диавола из Ангела светоносного грех сделал духом отверженным.

Судя по такой жестокости и коварству врага нашего — гре­ха, следовало бы ожидать, что мы будем крайне осторожны против него, и постараемся брать заранее все меры против его нападений и лукавства; что сражение с грехом во всех его ви­дах сделается постоянным и главнейшим подвигом всей нашей жизни; что для победы над грехом или по крайней мере для из­бежания от греха, мы будем употреблять все способности и си­лы наши, все средства и пособия и естественные и благодат­ные; что в случае поражения и ран, нам причиненных, немедленно будем восставать от падений, вознаграждать потери, врачевать раны, избегать тех мест и случаев, кои были для нас опасны и гибельны; что все близко или отдаленно приводящее ко греху, сделается для нас чуждым и отвратительным; все, что защищает или избавляет от греха, любезным и драгоценным. Но посмотрите на мир и род человеческий, посмотрите на дру­гих и себя самих, — и увидите совершенно противное. Малая только, весьма малая часть людей ведет ту святую брань со грехом и пороком, которую бы всем и каждому вести надлежа­ло. Другие если начинают по временам сражаться с общим врагом, то, во-первых, по временам, без надлежащего постоян­ства и твердости; выходят притом на брань, не собравшись со всеми силами, не обдумав плана действий, не сообразив цели и средств, без твердой решимости победить или умереть, посему и прекращают ее при первом малом успехе или неуспехе, за­быв, что брань со грехом должно вести да конца жизни. Боль­шая же часть людей и не думала никогда о том, что надобно сражаться со грехом; вместо ненависти к сему врагу и удаления от него, сами ищут нападений и плена, сами идут во стан вра­жий, предают себя в его волю и требуют постыдных уз и при­казаний, со всею готовностию носят первые и исполняют по­следние.

Что причиною, что такой ужасный враг, как грех, находит себе в нас так мало противоборства и так много послушания и благоприятства? то ли, что нам недостает силы и средств ко сражению с ним? Нет, сего нельзя сказать: ибо хотя мы, по ко­варству сего же врага, лишились первобытных сил на доброе, коими снабжены были при сотворении нас, но все еще имеем столько способности, что можем питать по крайней мере постоянное отвращение ко греху и его ядовитым соблазнам. С другой стороны, каждому из нас святою верою нашею даруют­ся силы и средства новые, не меньшие тех, которыми обладали мы некогда. Что сих новых сил и средств достаточно для совер­шенной победы над грехом, — свидетелем тому целый много­численный лик святых Божиих, кои, быв во всем подобны нам, обложенные тою же бренною плотию, находясь среди тех же соблазнов, сражаясь с теми же напастями, терпя то же, и сто­крат больше, не усомнились выйти на сражение со грехом, по­ражали его во всех его видах, остались наконец совершенными победителями: и теперь, свободные от всякого греха, исполнен­ные всех совершенств, блаженствуют на небе, будучи готовы помогать нам во всяком греховном обстоянии нашем. Итак не бессилие наше виною того, что ужасный враг наш грех так ненаказанно господствует над нами. Что же? между причинами сего печального явления одна из самых главных — неведение, -то, что большая часть людей не знает своего врага и его ужас­ных свойств, не знает до того, что почитает его за своего друга. По-видимому, странно не знать греха тем, кои грешат непре­станно, но в самом деле так. Увы, мы знаем, слишком знаем грех, для того, чтобы грешить; но не знаем, как должно, греха для того, чтобы избегать его и ненавидеть! То есть, мы знаем ту сторону греха, которую он сам показывает нам, дабы оболь­щать нас, и не видим той стороны, которою он погубит нас и посему старается всячески скрывать от нас. В сем случае боль­шая часть людей подобна младенцу, который, видев насколько раз разнообразные движения змеи и красивый перелив цветов ее на солнце, но не имея никакого понятия о яде ее, начал бы уверять, что он хорошо знает, что такое змея. При таком полу­знании младенец готов, пожалуй, уверять, что змея прекрасное животное и что ее стоит иметь на своих руках, у своего сердца. Большая часть грешников совершенно подобны младенцу: иначе как изъяснить безумные похвалы греху и порокам, слы­шимые нередко из уст бедных грешников? Как понять, что многие не только грешат беспрестанно, но и хвалятся своими грехами? Утверждать, что они дошли до ожесточения нравст­венного и прямо ищут во грехе своей вечной погибели? Но это­го бывая» не видно в сих несчастных людях; и они сами первые ужаснулись бы, если б кто начал производить их греховность из этого ужасного начала. Нет, они ищут во грехе своем не по­гибели себе, а блаженства; и думают найти его в нем потому, что, подобно младенцу, видят только волшебную пестроту зме­иной кожи, и не видят жала и яда змеиного. Если же они уви­дели бы ясно последнее, поняли, какой яд скрывается в сладо­сти греховной, и убедились совершено, что последняя греха зрят прямо во дно адово, то первые, может быть, поспешили бы навсегда расстаться со грехом, прокляли бы все наслаждения его, и решились не рабствовать своим страстям, а сражаться с ними насмерть.

При таком положении дела, очевидно, нет ничего нужнее, как распространять между людьми истинное понятие о грехе и его ужасных последствиях. Всяк, кто может, должен делать сие, должен всяким способом, при каждом удобном случае, сооб­щать другим, что он знает о яде греховном, какое его действие и какие против него надежные средства. Это обязанность каж­догосамая священная! Ибо, судите сами, не так ли именно по­ступаем все мы, когда идет на нас какая-либо ужасная язва: не расспрашиваем ли тогда друг друга, не рассказываем ли каж­дый, что он знает о язве, на кого и когда она особенно напада­ет, что ее привлекает и что ей противно, чем можно предохра­нить себя и избавиться от нее? Но какая язва может сравниться с язвою греховною и ужасными опустошениями, производимыми ею в роде человеческом? Посему нет долга в отношении к братиям нашим священнее того, как предостерегать их от гре­ха, и для сего вразумлять в ужасное свойство ею — убивать нашу душу и тело. Это самый полезный предмет для собесе­дования наставников с учениками, родителей с детьми, до­мовладельцев с домочадцами, людей просвещенных с про­столюдинами.

Но если на ком всецело лежит священный долг обнажать порок от всех личин его, и показывать все ужасные последст­вия, то на пастырях Церкви. По всей справедливости должно сказать, что в сем наипаче должно состоять попечение о душах, им вверенных. Ибо все истины спасения, как ни благотворны они, не произведут желаемого действия над грешником, доколе он не убедится и не восчувствует, что состояние греха, в коем находится он, есть состояние самое ужасное и погибельное.

Чувствуя сию истину, и мы, братие, по долгу звания наше­го, решились в наступающие дни святого поста, избрать посто­янным предметом для собеседований наших с вами грех и его ужасную ядовитость. Если бы слово наше не в состоянии было возбудить чьего-либо внимания, то теперь самое время возбу­дить его. Ибо в продолжение поста каждому из нас надобно приступать к покаянию и исповеди: это самых невнимательных заставляет размышлять о грехе. И, так будем размышлять вме­сте и вслух: против общего врага нашего соединимся общими силами. Для сего, при помощи благодати Божией, рассмотрим, во-первых, что есть грех в существе своем, и какие его виды, во-вторых, исследуем, чем грех соблазняет нас, и постараемся; сорвать с него все обольстительные личины, в-третьих, прой­дем мыслию по путям беззакония, и покажем куда приводят они. Собеседование о сих предметах может послужить для всех нас вместо приуготовления к таинству покаяния и исповеди. Аминь.

СЛОВО О СУЩЕСТВЕ ГРЕХА, ЕГО ВИДАХ, СТЕПЕНЯХ И РАЗЛИЧНЫХ ГРЕХОВНЫХ СОСТОЯНИЯХ

Намеревающиеся вступить в сражение с каким-либо силь­ным неприятелем стараются первее всего узнать предваритель­но свойства своего противника, состав его полчища, силы и средства, коими он может располагать: подобно сему и для нас, коим предлежит брань со грехом, нужно, для успеха в сво­ем деле, предварительно узнать, в чем состоит грех, где его на­чало, каковы его свойства, в каких выражается он видах, отку­да берет силу, что ему благоприятствует и что для него против­но. Кто скажет нам это? Скажет, во-первых, слово Божие, в ко­ем грех изображается во многих местах со всеми ужасными его последствиями; скажет, во-вторых, история рода человеческо­го, исполненная примерами всякого рода грехов и преступле­ний человеческих; скажет, наконец, самый ежедневный опыт, и чуждый и свой собственный. Увы, для изображения свойств греха нет нужды прибегать к каким-либо умозрениям и посо­биям мудрости человеческой, довольно посмотреть вниматель­но на людей, и заглянуть в собственное сердце, коему, как справедливо замечено священным бытописателем, от юности прилежит помышление на злое во все дни!

На вопрос: что есть грех? ответствует нам апостол, говоря, что грех есть беззаконие (1Ин.3,4). И действительно, сущ­ность всякого греха состоит в нарушении какого-либо закона, так что если не было бы закона, то не было бы и греха. Поели­ку же закон сам по себе есть не что иное, как выражение воли Божией, то грех столь же справедливо называется преступлени­ем сей всесвятой воли. При каждом грехе, человек, всякий раз, вместо закона поставляет свой слепой произвол, вместо закона пресвятой воли Божией — свою злую волю, а посему при всяком грехе человек становится противником и врагом своему Создателю. Уже по сей одной черте, может судить всякий — как преступен, опасен и зловреден грех: ибо малое ли дело стать твари против своего Творца?

Так как требования закона все состоят из двух вещей — пер­вое, чтобы мы исполняли все благое и справедливое, во-вто­рых, чтобы не делали ничего худого и несправедливого: то грех, как нарушение закона, тоже состоит из двух главных ви­дов — во-первых, из исполнения того, что закон повелевает де­лать — грехов, так называемых, опущения, во-вторых, из совер­шения того, что закон запрещает делать, — грехов, так называе­мых, нарушения. Так, например: грешит тот, кто отнимает у ближнего, каким бы то ни было образом, его собственность; грешит и тот, кто самую свою собственность не употребляет во благо ближнего, когда может это сделать: ибо закон повелева­ет не только не обижать ближнего ничем, но и помогать ему всем. Подобным образом грешит не только тот, кто лжет и вводит других в заблуждение, но и тот, кто, зная истину не от­крывает ее и не выводит из заблуждения. Это должно приме­тить особенно: ибо многие считают для себя грехом одно то, что сделали они худого и богопротивного, а что не сделано ими доброго и общеполезного, — того нисколько не ставят се­бе в преступление. Нет, и это грех, когда человек, могши сде­лать что-либо доброе, не делает того по своему нерадению или малодушию. Все таковые осудятся с рабом, закопавшим свой талант в землю. И он не сделал никому ничего худого, предста­вивши потом свой талант своему господину целым: но поелику не употребил его, как должно, то и лишен всего, в наказание за леность.

Так как свободная деятельность человека выражает себя тремя главными способами — мыслию и желанием, словом и бе­седою и наконец, самими действиями; то и грех имеет три глав­ных вида. Есть грехи мысленные — это все нечистые помыслы и желания, греховные воображения и воспоминания. Питать в уме своем и сердце подобные мысли и желания, значит гре­шить: ибо, кроме того, что от таких мыслей и желаний часто Происходят худые слова и дела, они сами по себе уже портят Душу и делают ее нечистою и богопротивною. Как опасна и зловредна сия внутренняя нечистота и греховность мыслей и чувств — разительно показывает пример духов нечистых, ибо у них нет ни нашего слова, ни нашей телесности, их порча и развращение все заключено в их духе, и однако же как оно ужасно!

Второго рода грехи состоят из худых и гнилых слов. Сюда относятся все виды лжи и обмана словесного, все роды божбы напрасной и клятв безрассудных, все пересуды и злоречия на счет ближнего, все лжесвидетельства и клеветы, все сооблазнительные шутки и срамословия. Сюда же должно отнести и гре­хи слова письменного, когда то, что грешно произносить уста­ми, пишется на бумаге, и таким образом распространяется и стократ более делает соблазна и вреда, нежели произносимое устно. К сему же роду грехов будут принадлежать и те случаи, когда мы могли сказать что-либо хорошее и полезное, и не ска­зали, когда должны были защищать истину священную, или обнаружить ложь и клевету бесчестную, и не сделали того из расчетов самолюбия или своекорыстия.

Третий вид греxoв состоит из самых порочных действий. Здесь, если начать исчислять поименно, то недостанет числ и слов. — Приметим только, что иные грехи прямо против Бога и веры в Него, как-то: неверие, хула и отчаяние; иные грехи уст­ремлены прямо против ближнего, например: татьба, убийство; иные против самого грешника, например: сладострастие, не­воздержание и пьянство.

Не все грехи, бывают, без сомнения, в каждом человеке, обыкновенно одна какая-либо страсть берет верх над другими и, становясь господствующею, нередко даже изгоняет другие страсти, с ней несовместные, например: скупость изгоняет не­воздержание, но в сущности дела каждый грешник носит в себе семя всех пороков, подобно тому, как праведник носит в себе начало и семя всех добродетелей. Тем паче нельзя быть с од­ним каким-либо грехом или пороком по произволу. Человек гордый, например, бывает вместе и завистлив, и мстителен, и жесток, человек скупой — притеснителен, лжив и низок; плотоугодник — клятвопреступен, лицемерен и расточителен.

Не все грешники стоят также на одной степени развраще­ния: в грехе, как и в добродетели, есть своя постепенность. Первая степень, когда человек начинает предаваться по време­нам разным порокам, или одному какому-либо, без особенного расположения ко греху, не забывая по временам и покаяние, хотя без особенных плодов его. Вторая степень — когда худые действия обращаются в навык, порок или страсть, становятся постоянным началом действий и правилом для жизни, не за­глушая однако же вовсе желания исправиться и перестать гре­шить. Третья степень — когда развращение доходит до того, что грешник, совершенно ослепленный грехом, почитает его для себя необходимостью, вовсе забывает закон и страх Божий, грешит нераскаянно, с намерением всегда оставаться таким, как есть.

Состояния греховные также различны. Есть состояние гре­ховного неведения, в коем человек, следуя влечению растлен­ной природы и худым примерам, совершает многие грехи, не имея надлежащего понятия о том, как совершаемое им против­но закону и природе. В таком состоянии находятся многие из бедных язычников, по недостатку истинной религии. Есть со­стояние беспечности духовной, в коем находящиеся вовсе не думают о том, что и как должно человеку делать, чего требует закон Божий и что воспрещает, живут как случится, поступают как случится, грешат и беззаконствуют как случится. Пример и обстоятельства, привычка и страсти суть для них вместо всех правил и законов. Есть состояние духовного лицемерия, когда человек ясно видит, чего требуют долг и совесть, и старается сохранять на себе всю личину честности, но в тайне предается всему, к чему влекут его страсти. В таком лицемерии обличал некогда Господь фарисеев. Есть состояние духовного ожесто­чения, когда грешник выходит из свойственной греху боязни и скрытости, бесчинствует явно, упорно отвергает все вразумле­ния и хвалится своими преступлениями. Есть состояние отчая­ния, когда грешник, пробудившись от греха, чувствует крайнее к нему отвращение, но вообразив, что его грех неотпустителен, готов бывает на самые отчаянные поступки и против других и против самого себя: пример сего состояния — несчастный пре­датель Христов.

Видите, сколько болезней и язв у души человеческой! Види­те, сколько уз и оков у нашей бедной свободы и воли! Видите, сколько удиц и петлей у врага нашего диавола! Посему-то св. Писание так часто советует нам непрестанно трезвиться духом и бодрствовать, посему-то люди, опытные в духовной жизни, не советуют полагаться ни на какую свою добродетель и твер­дость, ибо, как показывают примеры, можно с самой высокой степени совершенства духовного вдруг упасть и разбиться в прах. Но да не унывает при сем никто! Велика сила греха, но стократ больше сила благодати Божией. Многобразно полчи­ще пороков, но еще многообразнее лик святых добродетелей Мы не одни — с нами Искупитель наш, с нами Дух Святый и Всемогущий, с нами Ангелы хранители, с нами все Святые Бо­жии, с нами Церковь и ее таинства. Нет греха, побеждающего милосердие Божие, нет преступления, коего не могла бы смыть с души нашей всесвятая Кровь, пролитая за всех нас на Голго­фе. Всякий грешник, кто бы он ни был и как бы ни были вели­ки грехи его, если только восхощет искренне и твердо, может, при помощи благодати Божией, сделаться паки чистым и пра­ведным и удостоиться царствия небесного: пример тому пока­явшийся на кресте разбойник. Аминь.

СЛОВО О ТОМ, КАК ПРОИЗОШЕЛ ГРЕХ В МИРЕ И В РОДЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ, И КАК ОН ПРОИСХОДИТ В КАЖДОМ ИЗ НАС

Откуда грех в мире? — вопрос самый близкий каждому грешнику, но для ответа на него надобно выйти мысленно за пределы всего видимого, ибо грех произошел не в нашем мире. Благодарение, тысячекратное благодарение Господу, что не мы, человеки, были первыми виновниками греха, возмутившего беспредельное царство Божие и внесшего смерть и пагубу во вселенную! Ибо хотя мы и заразились ужасною язвою греха, но поелику она пришла к нам отынуду, заразила нас притом без полного нашего сознания: то нам еще осталась потому са­мому возможность быть уврачеванными от язвы греховной.

Где же, спросите, произошел грех? В области духов — в сер­дце Люцифера. Он породил в себе первый грех, он перелил сию язву сначала в подобных себе духов, а потом и в сердце не­осторожного прародителя нашего. Как зачался и родился грех в духе Ангела светоносного, — не знаем: это тайна! Руководясь истинным понятием о совершенствах Творца и природе су­ществ разумных, мы можем только и должны утверждать, что, первый грех произошел не от природы, а от свободы, и состоял в злоупотреблении разума и воли, а, последуя некоторым ука­заниям слова Божия, доумеваем, что первым злоупотреблени­ем разума и воли в первом виновнике греха были самомнение и гордость, желание независимости безграничной и стремление сделаться подобным Богу. То же св. Писание, и уже положи­тельно, открывает нам, что сии преступные чувства в люцифере не остановились на одном внутреннем недовольстве и тай­ном враждовании против Всевышнего, а дошли до явного воз­мущения и безумного противоборства его всемогущей воле. Такая дерзость и бунт не могли быть терпимы у престола Все­могущего — и гордый денница свержен в преисподнюю, в са­мую низшую область мироздания, где он действительно обра­зовал из себя с клевретами своими собственное царство тьмы и ужаса, ненависти и отчаяния, смерти и разрушения.

Чтобы умножить число темных слуг своих и сообщников воз­мущения, чтобы уязвить неприступного по существу своему Твор­цу в лице видимого представителя Его совершенств на земле, враг Божий решился заразить греховною заразой и созданного по падении его человека. Известно, как последовала сия зараза.

Для человека, яко видимого образа Бога невидимого, яко будущего наместника Его на земле и правителя всех низших су­ществ, необходимо было испытание, или такой опыт послуша­ния и любви к Творцу и Благодетелю своему, в коем испытуе­мый со всею свободою мог бы показать, что он решается еди­ножды и навсегда подчинить свою волю пресвятой воле и зако­ну Творца своего, дабы во всем действовать согласно Его пре­мудрым целям и намерениям. Для сего опыта выбрано было древо познания добра и зла, с запрещением вкушать от плодов его — под опасением смерти. В повиновении сей заповеди за­ключалось все для человека — жизнь в исполнении ее, смерть в нарушении: ибо чрез исполнение он навсегда оставался едино со Творцом, и потому способным, к чему предназначен Его благостию: чрез нарушение отделялся от своего Творца, стано­вился врагом Ему, и потому вовсе неспособным к своему месту и предназначению. У сего-то таинственно древа явился искуси­тель в льстивом образе змия, и коварным обещанием, что чрез вкушение плодов его человек не умрет, как угрожал Господь, а сделается подобным Богу, увлек его в преступление воли Твор­ческой.

С сей злополучной минуты вторгся в наш мир грех со всеми его ужасами. Разорвав преступлением блаженный союз с Богом, несчастный прародитель наш лишился чрез то самое непосредственного, внутреннего сообщения с Источником всех сил и совершенств: ум его померк, мощь исчезла, все существо помертвело. — Вместе с тем потерял он способность к высокому своему месту и предназначению в ряду существ. А сделавшись отпадшим от Бога и лишенным первобытных совершенств первый человек не мог уже не передать сего несчастного состояния, то есть падшей природы своей и всем своим потомкам. «Ирод и Адам сына по виду своему», сказано в бытописании, а уже не по образу Божию, как был создан в начале сам.

Здесь-то, в сем первобытном падении всего человечества, кроется первый, общий для всех людей, источник наклонности ко злу. Этот источник есть наша собственная, падшая, помраченная, растленная грехом природа, которую каждый из нас заемлет от своих прародителей. Те, кои не признают сего ис­точника зла, явно идут вопреки всеобщего опыта. Ибо откуда в нас столь ранний и решительный перевес чувственности над умом и совестью? Откуда такая сила над нами соблазнов и такое слабое действие на нас примеров добрых? Откуда нечистые и злые движения в самых младенцах? Не говорим уже о бренности всего существа нашего, которая видимо не первоначального — Божеского происхождения, а следствие какого-то ужасного переворота с нашею природою.

Впрочем, тот составил бы себе неправильное понятие о сей, прирожденной нам всем, порче греховной, кто подумал бы, что вследствие ее человек должен теперь грешить необходимо. Нет, благодарение Господу! сей ужасной необходимости нет ни для кого из сынов Адамовых. Вследствие первобытного падения нашего, грех в каждом из нас имеет теперь, так сказать, уже готовое для себя место и нам гораздо труднее исполнять волю Божию, нежели было в начале, а впрочем нет ни одного греха которого бы не можно было избежать, коль скоро есть на то твердая решимость. Ибо, вследствие милосердого о нас помышления любви Божественной, мы, против немощи и порчи естества нашего, имеем теперь силу благодати, постоянно вспомоществующей нам в борьбе нашей с наклонностию к злу. Посему и ныне, как в первые дни бытия человеческого, и в каждом из нас, как в первых прародителях наших, ряд грехопаде­ний начинается не от необходимости, а от произвола и состоит в злоупотреблении разума и воли.

Как происходит в нас это новое, наше собственное падение? На сие дает нам ответ Aп. Иаков. «Кийждо», говорит он, «искуша­ется, от своея похоти влеком и прельщаем. Таже похоть, заченши, раждает грех» (Иак.1,14,15). В самом деле, доколе душе на­ша благодатию Божиею не исправится и не освободится от наклонности ко злу, доколе в ней, как на худой почве земли сор­ные травы, непрестанно возникают разные греховные помыс­лы и желания нечистые. Сами по себе, они еще не составляют греха деятельного, а служат только признаком в нас греховно­го расположения, и так сказать материалом для беззакония: появление их в уме и сердце не нарушает нашей свободы, а только влечет нас, как выражается Апостол, и прельщает на грех. И коль скоро похоть греха не оплодотворяется свободою воли, то преступные мысли и желания остаются бесплодными, слабеют в душе, замирают и исчезают. В противном случае, ес­ли, вместе с пожеланием, последовало и несчастное соизволе­ние на грех, если, вместо того, чтобы отвергнуть соблазн и ис­кушение и подавить его разумом и совестию, мы приемлем его в объятия своих мыслей, соединяем с ним нашу волю, предаем­ся тому, что внушает вожделение и страсть, и решаемся испол­нить злое намерение на самом деле: в то время — не прежде, «раждается», как говорит Апостол, грех. Рождается гpex, хотя бы нам почему-либо и нельзя было совершить его на самом деле: ибо греховная похоть, воспринятая свободою, усвоенная во­лею, предназначенная к осуществлению рассудком, есть уже Полное и самостоятельное действие нашего духа и действие преступное.

Так побуждение ко злу в виде похоти бывает и извнутрь -от растленного грехом сердца, но весьма часто происходит и со вне — от людей и вещей, нас окружающих. Является какой-либо соблазн, путем видения или слуха входит в нашу душу и начи­нает влечь за собою волю и прельщает сердце. Если человек, вооружившись страхом Божиим и чувством долга, остается при сем на стороне совести, то соблазн, проникши в душу, те­ряет силу и наконец — исчезает. В противном случае, то есть, когда сей внешний соблазн усвояется сердцем, увлекает за собой волю, обращается в правило действий: мы падаем и грешим, если не внешне, то внутреннее. Разительный пример сего ниспадения ко злу представляет наша прародительница в Раю. Вот, она стоит пред древом познания добра и зла и смотрит на него, еще невинная: и змий влечет ее ко плоду запрещенному и древо,- змий, льстивым обещанием, что в древе нет смерти, как говорил Господь, а напротив ведение необыкновенное инезависимость Божеская, -древо, своими плодами и красотою. «И виде жена, яко добро древо в снедь, и яко угодно очими виде ти, и красно есть, еже разумети». Греховное пожелание уже родилось в душе Евы, но могло быть отвергнуто и подавлено рассудком и твердою волею. Прародительница рода человеческого могла сказать себе: слова змия искусительны, но слова Бога и Создателя стократ вернее и святее: вид древа и плодов его прекрасен, но закон Божий еще вожделеннее. Могла сказать так, и пойти прочь. Таким образом и внутреннее и внешнее искушение осталось бы бесплодным и обратилось бы в ничто, отринутое, побежденное, оно даже укрепило бы волю на превозможение новых и больших искушений: но сердце несчастно! праматери нашей не устояло при сем в добре, увлеклось похотию, и преступление совершилось. «И вземши жена яде, и даде мужу своему, и ядоста». Подобно сему искушается и падает каждый из нас. Давид, например, случайно, видит жену Урии и, воспламенившись страстью преступною, совершает одно за другим, два ужасных преступления. Иезавель видит виноград ник Навуфея, решается, во что бы то ни стало, иметь его, и также достигает своей цели преступлением.

Наконец и посредственным и непосредственным поводом ко злу, во всех его видах, может служить для нас, подобно как служил для прародителей наших, сам первый виновник греха исконный враг человечества, дьявол. Ибо хотя человекоубийца сей связан узами всемогущества Божия, и ничего не может против тех, кои пребывают под сению благодати Христовой, но те кои своим неверием и нечестием уклоняются из-под сего святого покрова, отверзают ему дверь в свое сердце, на сих несчастных людей дух злобы получает возможность действовать прямо и непосредственно, вдыхая в них от своей полноты зла хульные мысли, зловредные похоти и богопротивные замыслы. Ужасный пример сего адского наития представляет злополучный предатель Христов, о коем прямо сказано, что дьявол вло­жил в сердце его, да предаст своего Учителя. То же слово Божие ясно говорит, что дьявол и доныне ходит, яко лев, иский кого поглотити. Впрочем и здесь мы возымели бы весьма не­правильную мысль, если бы подумали, что он поглощает, кого хочет: нет, он поглощает токмо тех, кои сами того хотят, кои небрегут о средствах избегать сего льва и его ужасного погло­щения. Доказательство сему тот же несчастный предатель. Мысль о предании была положена в душу его и принята ею: но Божественный Учитель при всем том не оставляет никаких средств, чтобы остановить его на пути предательства. Почему не оставлял? потому, без сомнения, что Иуда мог и принятую, усвоенную мысль о предательстве удалить от себя, отвергнуть и соделаться таки тем, чем был вначале, то есть верным учени­ком и Апостолом. Та же драгоценная возможность — возвра­титься к своему долгу и совести остается и у каждого грешни­ка, и если он не найдет некогда для себя извинения и ответа на суде, то потому, что мог, как говорит Апостол Павел, возникнуть от диавольские сети, и — не восхотел того.

Таково, братие мои, происхождение греха в мире, в роде человеческом и в каждом из нас! Грех, как вначале произо­шел, так и ныне всегда происходит не от природы, а от зло­употребления воли и свободы. Без свободы нет, и не может быть никакого нового греха. Посему-то всячески должно хранить и укреплять свободу духа, ибо она, как магнит, мо­жет и возрастать в силе и умаляться, смотря по тому, как уп­ражняют ее. В чистых Ангелах и праведниках совершенных свобода воли, от непрестанного святого упражнения в до­бре, дошла до того, что сделалась вовсе непреклонною ко злу, неподвижно утвержденную в добре и законе: а в духах отверженных, от нераскаянности, гордости и непрестанных ниспадений во глубину греха, свобода воли пришла в такое состояние, что потеряла силу обратиться к добру и соделась одним признаком истинной свободы. Подобно сему и в грешниках, нерадящих о своем исправлении, преданных слепо страстям, свобода, от повторения одних и тех же гре­хов, умаляется наконец — до того, что они, предоставленные самим себе, без всемощной благодати Божией, никогда не могли бы выйти из бездны греховной.

Памятуя сии непреложные истины, будем, братие мои, дорожить как можно более внутренним произволом свободы нашей, не расточая безумно силу бессмертного духа нашего, по требованию страстей и прихотей. Когда же почувствуем в себе ущербление нашей духовной свободы от грехов наших, то поспешим восполнять слабость воли нашей слезами истинного покаяния благодатными таинствами св. Церкви, подобно как мореходцы немедленно спешат снова намагничивать свой компас, когда заметят, что он теряет силу направляться к северу. Аминь.

СЛОВО О ТОМ, ЧЕМ ГРЕХ СОБЛАЗНЯЕТ ЧЕЛОВЕКА, И ПОЧЕМУ ТАК МНОГО ГРЕШНИКОВ НЕРАСКАЯННЫХ, И ТАК МАЛО ИСТИННО КАЮЩИХСЯ

И разум, и опыт, и слово Божие уверяют нас, братие, что грех есть зло великое, и предаваться ему значит быть врагом самому себе. Между тем, что видим мы в мире? Что видим вокруг нас и в нас самих? Грех. Малая только часть избранных Божиих, утвердившись на камени заповедей Господних, оградавшись страхом Божиим и благодатию Христовою, блюдет себя чистою от греха, постоянно сражается с ним во всех его видах, и побеждает его в себе и в других. Гораздо большая часть, если и не оставляет совершенно пути правды и истины, то непрестанно уклоняется от него на десно и шуее. Еще большаячасть людей и не думает о царском пути правды и долга, спокойно позволяет себя влачить страстям по всем дебрям порока. Есть наконец и такие, кои до того раздружились со всякою добродетелью, до того сроднились со всяким грехом, что подобно духам отверженным, готовы навсегда оставаться во грехе, готовы, если бы было возможно, воцарить его над всем миром.

Есть, значит, в грехе что-либо особенно привлекательное, когда он может так овладевать людьми, несмотря на все предостережения от него разума, опыта и закона Божия. Что бы это было такое? Это, по замечанию Апостола, «временная греха сладость» (Евр.11,25), и, можем прибавить мы, временная добродетели горечь. Человек создан для блаженства, и по природе своей неудержимо и постоянно стремится к нему. Поелику же в настоящем состоянии нашем, порок бывает часто сладок, а добродетель напротив горька, то человек, жаждущий блажен­ства, потому самому и устремляется к пороку — сладкому, и от­вращается добродетели — горькой.

Но откуда сия, хотя временная, сладость порока, и эта, хотя временная, горечь добродетели? Ужели первый сладок, а по­следняя горька по самому существу их? Нет, этого быть не мо­жет. Грех по существу своему есть горечь адская, добродетель по самому существу своему есть сладость райская: но это по су­ществу их, для ощущения сей горечи греха, сей сладости добро­детели необходим вкус чистый и здравый, в нас нет сего вкуса, посему добродетель кажется нам иногда горькою, а порок сладким, точно так как это бывает в отношении к яствам, во время некоторых болезней.

Такое превращение вкуса душевного бывает не вдруг. В юных летах, когда сей вкус обыкновенно бывает чище (совер­шенного чистого вкуса к добродетели и пороку мы, как суще­ства падшие, не приносим с собою в мир сей), все доброе для нас бывает гораздо приятнее, и потому легче к совершению, и все порочное гораздо горче, и потому отвратительнее. Но с продолжением времени, когда чувственность наша берет верх над рассудком, когда примеры и обычаи заглушают совесть, когда грех от повторения обращается в привычку, духовный вкус наш, портясь более и более, наконец совершенно превра­щается, так что добродетель становится для нас горькою, а по­рок сладким и приятным.

Все сие проясняет отчасти темное владычество греха над нами, но чтобы видеть все приемы, коими уловляет он челове­ка, все узы и оковы, коими он удерживает нас в своем плену, рассмотрим дело подробнее.

Мы являемся на свет сей, как показывает опыт, не с первобытными совершенствами и невинностью, а с составом души и тела поврежденным, с силами и способностями, не имеющими между собой надлежащего согласия, с видимою наклонностью к чувственному, и отвращением от закона и обязанностей на­ших. Для исцеления нас от сей проказы, для выправления всех членов природы нашей, для возвращения нам первобытной жизни, здравия и целости, потребно продолжительное врачевание, чем и занимаются вера и добродетель, благодать и Еванге­лие. Человек, предавшись им, как больной предавшись в руки искусному врачу, по необходимости теряет большую часта своей свободы, должен жить и действовать не как хочется, а как велят, должен терпеть разные лишения, принимать много горьких капель, доколе не освободится от наклонности ко греху и чувственности. Все это тяжело, иногда весьма больно для нашего плотского человека, для самого воображения, воли и свободы нашей. И вот является человеку грех и говорит: к чему сии принуждения, все эти лишения? Что тебе мучить себя? Ты таков, каким должен быть, по крайней мере, совсем не так худ, как изображают тебя вера и религия. Живи как хочется, поль­зуйся всем, чем можно, лови радости и удовольствия, коих и без того не много. Бедный человек внемлет обаятельному голосу, сбрасывает с себя все пластыри и обязания, кои возлагали на него вера и добродетель, и переходит на сторону порока, ко­торый предлагает полную свободу, все виды наслаждений и радостей земных.

Во-вторых, вера и добродетель подвергая человека, хотя для его же блага, разным принуждениям и ограничениям, требуя от него нередко важных жертв и усилий, награду за это обещает не столько в настоящем, сколько в будущем, нередко отдаленном, а полного плода и возмездия за все труды и лишения и не обещают в этом мире, а велят ожидать его по смерти. Человек, озаренный светом благодати и решительно утвердившийся в добре, вполне довольствуется сим обещанием: ибо видит ясно, что дело иначе и не может быть, что доколе падшая природа его вся не обновится и не освятится благодатию, дотоле она не может и вместить полного блаженства, что caмая жизнь настоящая, самая земля наша в настоящем их состоянии неспособны к сему блаженству. Но человек, водящийся мудро­ванием земным, не отрешившийся чувственности, не может возвыситься до сего святого взора на вещи, он, несмотря на все свои недостатки, на всю свою болезнь, хотел бы сделаться блаженным здесь, и как можно скорее. Грех пользуется всем сим, и во первых наводит сомнения на будущие награды за добродетель, на самую жизнь будущую, что и не трудно делать для него, ибо то и другое невидимо, во-вторых, преувеличивает злонамеренно жертвы, требуемые законом и совестью, выставляя в то же время полную картину своих удовольствий. Зачем, говорит он человеку, опускать верное — настоящее и гнаться за будущим неизвестным и едва ли возможным? Я не маню тем, чего у меня нет: мои все блага и радости налицо. Они все к тво­им услугам, только предайся мне. Бедный грешник посмотрит в даль будущности, обещаемой за добродетель, — и своими бли­зорукими очами не видит ничего, или весьма мало посмотрит на область греха, она кипит пред ним утехами и наслаждением, и вот, — он на стороне греха, в плену страстей!..

Опыт мог бы остановить при сем бедного человека, пока­зать ему, как многие из грешников, вместо всех сладостей гре­ха, или за малые капли ее, терпят и в сем мире ужасные бедст­вия: но грех умеет искусно прикрывать в себе эту мрачную и ужасающую сторону, представляя, что сии бедствия произош­ли не от самого греха и преступления закона, а от недостатка при сем благоразумия, или от особенного стечения обстоя­тельств. Все это бывает при грехе, говорит человеку страсть, но всего этого может и не быть: ты возьмешь против сего надле­жащие меры, и на твою долю достанутся одни сладости и удо­вольствия.

В довершение сих обольщений, грех имеет удивительную способность разнообразить ядовитую свою сладость, смотря по требованию. Можно сказать, что сладость греховная преоб­ражается по вкусу каждого грешника. Для людей грубых и чув­ственных у греха множество наслаждений, самых плотских и грубых, для людей, живущих в области вожделений душевных, у греха есть немало удовольствий невещественных, например, удовольствие скупого от одного взгляда на кучи золота. Для людей, действующих преимущественно умом и волею, у греха наготове запас преступных наслаждений умственных, достав­ляемых гордостью, презорством, буйными замыслами, дерзки­ми поступками и проч. Даже для людей знакомых с жизнью ду­ха, с подвигами добродетели, с совершенствами христиански­ми, у греха есть своя сладкая отрава: это тайное самоутвержде­ние своими совершенствами и подвигами, с забвением собст­венного ничтожества. Сею приманкою грех уловляет душу в свои сети, так сказать, под самым небом.

Самая сладость греха, в чем бы она ни состояла, имеет Ужасные свойства. Вкушаемая, она обессиливает человека во всем существе его, отнимает у него часть внутреннего чувства и разумного самосознания, неприметно погружает таким обра­зом сначала в сон духовный, а потом в душевное оцепенение мертвенность. Обумерщвщленный страстями грешник, видя невидит, слыша не слышит. Сколько ни восходит над ним солнце благодати, сколько ни орошается он струями слова Божия и христианских наставлений, сколько ни гремит над ним гром самого гнева Божия: — все это для него как бы не существует, потому что грех ослепил его ум, подавил в нем совесть, обмертвил его дух.

Будем ли дивиться после всего этого, что так мало людей избегающих совершенно сетей греха, и так немного таких, кои, имев несчастие увязнуть в сих сетях, расторгают их потом мужественно и исходят на свободу духа? Ах, если бы не всемогу­щая сила благодати Божией, не Ангелы хранители наши, в матернее попечение и таинства Церкви, то все мы, без сомнения, и навсегда остались бы в плену страстей, не имея и мысли о том, чтобы сражаться с ними и терпеть разные принуждения для возвращения себе свободы духа и чистоты сердца!

Не будем же забывать сего, возлюбленные! Зная коварствео врага нашего — греха, и то, чем он уловляет нас, противопоставим ему всегдашнюю бдительность, строгий разбор и непреклонное отвращение. Явится ли он пред нас с своей сладостью, — отринем ее с ужасом подобно тому, как мы же отвергли бы яд, самый сладкий и вкусный. Будет ли грех прельщать нас утехами в настоящем, — вспомним, что сии утехи привременны и скороисчезающи, а скорби, за ними следующие, всегдашни и вечны. Будет ли выставлять пред нами трудность жизни добродетельной, великость жертв, требуемых верою и покаянием, скажем, что сия трудность также привременна и вместе необходима и спасительна, что сии жертвы вознаградятся в свое время сторицею и требуются от нас ради нашего же блага, — скажем так, и пребудем верными закону, Богу и совести. Аминь.

СЛОВО О ТОМ, ЧТО ПАГУБНЫЕ ДЕЙСТВИЯ ГРЕХА ТАК ВЕЛИКИ, ЧТО МЫ НЕ МОЖЕМ И ВИДЕТЬ ИХ ВО ВСЕЙ ИХ ГЛУБИНЕ И ОБШИРНОСТИ, НО ДОЛЖНЫ, ПО ВНУШЕНИЮ СЛОВА БОЖИЯ, РАЗУМА И ОПЫТА, ПРЕДПОЛАГАТЬ, ЧТО ОНИ УЖАСНО ГИБЕЛЬНЫ

Одно из пагубных свойств греха, как мы заметили прежде, состоит в том, что он открывает нам только ту сторону свою, которая обольстительна для нашей чувственности, а сторону вредоносную и пагубную всегда сокрывает и представляет вов­се несуществующею. Посему, желая произвести в себе спаси­тельный ужас и отвращение ко греху, нам должно употребить все старание, чтобы извести наружу весь яд, сокрывающийся в сладости греховной, и показать его пагубные действия. Это са­мое, при помощи благодати Божией, и надеемся мы сделать в следующих собеседованиях наших. Теперь же почитаем за нуж­ное рассмотреть предварительно — можем ли мы, в настоящем состоянии нашем, видеть всю пагубу, проистекающую от гре­ха, и если не можем, то почему именно. Это необходимо для того, дабы кто-либо не сообразил, что мы сказали о сей пагубе все, что сказать можно, и что более ни видеть, ни сказать ниче­го не остается. Нет, мы заранее отрекаемся от сего совершенст­ва. Всю пагубу, от греха происходящую, не может видеть око ума человеческого. Почему? По той самой причине, что мы не можем видеть теперь состояния рода человеческого ни прошедшего – первобытного, ни будущего – окончательного. Дабы знать, какими бедствиями разразился над человеком грех, необходимо иметь понятие о том, в чем состояло его первобыт­ное совершенство, с порчею от греха, в душе и теле, никто ни нас не видал первого человека в состоянии невинности и бессмертия. После сего как нам определить, что сделал с нами там грех, чего именно лишил и чему под­верг? С другой стороны, последствия греха должны обнаруживаться не в сей только жизни, а еще более по смерти, в вечно­сти, которая также недоступна не только нашим чувствам, но даже и самым понятиям. Посему опять сами по себе мы не мо­жем сказать, что сделает с нами грех, до чего прострется пагуба и жестокость его над нами. После сего для наблюдения нашего за пагубными действиями греха над нами остается один тесный круг нашего земного бытия. Здесь многие пагубные действия греха тотчас видны каждому, а большая часть опять не видна для взора самого дальновидного. Ибо грех, хотя есть яд сильнейший из всех ядов, но действие свое оказывает, обыкновенно, не вдруг, портит природу и жизнь нашу постепенно и неприметно: почему трудно указать с ясностию, что именно ху­дого проистекло в нашей жизни непосредственно от греха, и что от других причин. Для означения всех пагубных действий греха на известного человека, надобно знать всю его жизнь в точности, взять, так сказать, всю сумму его пороков и всю сумму его страданий, и сличить одно с другим: но это невозможно. Тем невозможнее сделать сие в отношении к целому роде человеческому. Посему-то в известном церковном песнопении столь же справедливо, как и глубоко, ведение всех наших недугов греховных усвояется одному Богу: «Едине ведый человеческого существа немощь!» Точно, един Бог знает и видит, что сделал, делает и может сделать с нами грех!

Таким образом, несмотря на весь опыт и на все познания наши, мы оставались бы с весьма поверхностными сведениям: о том, как ужасен грех, и какое разрушение производит он в природе нашей, если бы не пришел к нам в сем деле на помощь один великий свидетель, который был при начале нашего бытия и видел, что произвел грех над нашими прародителями, коему с другой стороны известно все, что последует с нами за гробом, в вечности, как разразится там пагуба греха над теми, кои не успели освободиться от его лютой проказы. Этот свидетель всеведующий есть Божественное Откровение, пред коим, как пред очами Самого Бога, открыта совершенно вся судьба наша во времени и в вечности.

Что же говорит нам сей неложный свидетель о следствиях грехов наших? Ах, он открывает нам так много, что если бы мы были внимательны к его словам, то вся жизнь наша обратилась бы в оплакивание того, чего мы лишились через грех, и в избежание того, что нам угрожает за грех. Ибо чего же лишил нас грех, по свидетельству слова Божия? Лишил образа Божия, украшавшего нас в состоянии невинности, и заключавшего в себе, вместе с богоподобием, основание и залог всех совершенств, лишил блаженного общения с Богом и миром Ан­гельским, лишил бессмертия и жизни в раю, лишил господства над тварями и всею землею.

Вот наши лишения! Кто, скажем с Соломоном, может ис­числить их и взвесить? (Еклез. 1,1.)

Не меньшее зло угрожает нам от греха, по свидетельству того же слова Божия, и в будущем, ибо угрожает совершенное разобщение с Богом и небом, совершенное лишение всех благ небесных, угрожает бесконечная потеря всякой истинной жиз­ни и радости, угрожает ужасное, невольное, вечное пребывание с духами отверженными во аде, среди мучений нескончаемых. Что может быть ужаснее сей участи?

Отважимся ли подозревать небесного свидетеля в неверно­сти и неточности его свидетельств о пагубных действиях греха? Но какая ему нужда вводить нас в заблуждение? А с другой стороны свидетельство слова Божия в сем случае разительно подтверждается свидетельством всего первобытного человече­ства. Ибо, что говорят нам все самые древние предания о на­шем первобытном состоянии? Все они, несмотря на разность народов и стран света, говорят одно — что первые люди на­слаждались величайшими совершенствами и самым блажен­ным состоянием, и что все сии совершенства и блаженство по­гибли от преступления заповеди Божией, что все бедствия, по­крывающие лицо земли, покрыли ее именно с того времени, как воцарился в людях грех.

Иначе и быть не могло, по самому обыкновенному и вместе неизменному порядку вещей. Каждое творение имеет закон своего бытия, начертанный для него Творцом премудрым и всемогущим. Уклонение от сего закона жизни и совершенства неминуемо портит и губит все уклоняющееся, как это можно видеть во всех царствах природы. Драгоценный камень, когда в нем отразился в точности закон его бытия, крепок, светел, прозрачен и многоценен, в противном случае безобразен, тускл, ломок и малоценен. Древо, соответствующее образцу своей породы, стройно, крепко, долговечно, плодоносно, а ук­лоняющееся от него криво, безобразно, бесплодно и негодно к употреблению. То же в царстве животных; неправильное и, можно сказать, беззаконное смешение пород в животных, раз­лученных от сожития самою природою, если и дает бытие, то существам уродливым, слабым, кои притом не могут продолжать своего рода.

Так отмщает за себя всякое уклонение от законов бытия в природе, нас окружающей! Тем разрушительнее это уклонение должно быть для человека, ибо глубина падения и разрушения, им произведенного, всегда соответствует высоте и огромности здания, а человек есть владыка и венец всего видимого. В тварях неразумных грех не может оказать во всей силе своего яда, ибо самое бытие их временно и преходяще, он только портит и разрушает их. А в человеке, как существе бессмертном, для него пища вечная, неистощимая. Здесь вселившись, грех может жить всегда, вечно мучить и терзать, губить и разрушать без конца.

Как ни закрыто от нас это будущее тиранство греха над существом человека по смерти, в роде человеческом всегда было глубокое предчувствие того, и постоянное, всеобщее желание предупредить это тиранство. Ибо пересмотрите предания всехнародов, самых просвещенных и самых грубых: в каждом из них найдете верование в будущее ужасное состояние грешников по смерти. И что значат все жертвы за грехи, приносимые божеству в разных видах всеми народами, как не покушения примириться с небом, избавиться от греха и предупредить его ужасные действия на человеков за гробом, в мире будущем? Не станем входить в рассмотрение действительности сих жертв (что могло примирить нас с небом и освободить от греха и проклятия, кроме единой Божественной жертвы, принесенной на кресте?): для нас довольно видеть, что весь род человеческий, всегда и везде, признавал в грехе зло для человека самое ужасное, коего разрушительные следствия простираются на целую вечность.

Запасшись сими мыслями, обратимся теперь, в следующих собеседованиях наших к рассмотрению пагубных действий греха, по отношению ко всем силам и способностям человека, к состоянию его настоящему — на земли, и будущему — по смерти. Аминь.

СЛОВО О ТОМ, ЧТО ГРЕХ РАСПРОСТРАНЯЕТ ПО ВСЕМУ СУЩЕСТВУ ЧЕЛОВЕКА ТЬМУ, ПОРТИТ ЕГО УМ, БЕЗОБРАЗИТ И ОЯДОТВОРЯЕТ ПОЗНАНИЯ И ПРЕДРАСПОЛАГАЕТ ГРЕШНИКА К СУМАСШЕСТВИЮ

«Пойдут яко слепи, зане Господеви прегрешиша» (Софон. 1, 17).

Самое первое из обольщений, коими адский змий увлек в раю злополучную прародительницу нашу к преступлению заповеди Божией, состояло, как известно, в обещании ей, от вкушения плода запрещенного, какого-то особенного веде­ния, подобного Божескому: «в оньже аще день снесте от него», говорил змей, «отверзутся очи ваши, и будете яко бози, видяще доброе и лукавое». Хотя горький опыт прародителей дол­женствовал бы вразумить всех нас не полагаться на сие лу­кавое обещание, и почитать грех источником не света и по­знаний, а тьмы и заблуждений, но искуситель и враг челове­ков имеет столько бесстыдства, что доселе не престает упот­реблять тот же обман, увлекая ко греху, между прочим, при­знаком мудрости и ведения.

В самом деле, посмотрите на грешника из людей, так называемых, образованных, что вы заметите в нем? Первее всего умственную надменность и презорство: многие из таковых го­товы сказать прямо, что они потому и позволяют себе, чего не позволяют другие, что знают более других. И как обыкновенно люди развратные смотрят на тех, кои всегда верны закону и своему долгу? Как на людей ограниченных, неспособных к че­му-либо высшему и большему. Подобное сему можете заме­тить в грешнике из самого низшего класса людей, и он почита­ет себя превыше толпы своих собратий, готов при каждом слу­чае задавать им тон, быть вождем их, как опытный и знающий. Что всего жалче, — хвастовство и наглость порока причиною того, что самые добрые люди привыкают смотреть на людей развратных, как на существа, хотя и падшие, но обладающие особенной силой ума, и вследствие сего оказывают в отношении к ним, вместе с сожалением, некоторый род уступчивости и даже уважения.

Не тем ли нужнее сорвать с порока эту личину велемудрия и показать, что если есть такая тьма в роде человеческом, то она вся от греха и порока, что грех, где ни проявляется, везде ведет за собою мрак и слепоту, что он ослепляет и портит самые великие способности, превращает и губит самые обширные познания, что неотъемлемое свойство его предрасполагать человека к умственному помешательству?

Будем ли мы однако же оспаривать для сего у грешника всякое ведение? Нет, мы усвоим ему оное, даже в некоем особенном роде, имея в виду опыт и пример наших злополучных прародителей. У них, по падении, действительно отверзлись очи, как обещал искуситель, но что увидели? «Яко нази бяша».

Вот новое познание, произведенное грехом, и вместе наказание за грех, ибо не знать своей наготы было одним из преимуществ состояния невинности. Отверзлись очи телесные, но в то же время видимо закрылись очи духовные, ибо от кого хотели укрыться прародители наши? От Бога и Творца Вездесущего. Так мгновенно затмилась в душе самая очевидная и непреложная истина вездесущия Божия! Подобное несчастно отверзение очей продолжается и доселе у грешника: после каждого нового преступления он видит себя в новом состоянии познает, чего не знал прежде; и если сложить разные виды грехов, все опыты зла и падений, то, пожалуй, составится род знаний, коих не имеет не только человек добродетельный, но самый Ангел, подобно тому, как человек, не бывший больным не может знать опытно того, что производит в человеке болезнь. Но, братие мои, судите сами, что это за ведение? Как оно жалко и отвратительно! И как стократ лучше не знать того, что знает на свою беду грешник. И однако же, он из того жалкого ведения извлекает нередко способы казаться мудрее других. Присоедините к сему наглость порока, который, снимая с человека самые священные узы, первее всего делает необузданными его мысли и ум — и вы поймете, как грешник может казаться знающее других. Как первое свойство человек добродетельного — держать себя в пределах веры и скромности. почему он, не полагаясь на силы своего ума и проницательность, всегда готов сознать свое неведение, остановиться – в недоумении, как ему действовать, тем паче не позволит себе де­рзко судить о том, что выше его понятий: так первое свойство грешника — судить и рядить обо всем, всем быть недовольным, всему предписывать законы, показывать себя всезнающим и ко всему способным. С таким духом и бесстыдством, при некото­рой способности и познаниях, удивительно ли прослыть иног­да умником? — К довершению обаяния греховного, в сем отно­шении, люди действительно даровитые, — частию по наклонно­сти падшей поврежденной природы к злу, частию по превратно­сти воспитания и самых даже наук, — редко не платят хотя на время, дани пороку, который, губя в них все лучшее, — самый ум, извлекает однако из их дарований ту для себя выгоду, что, опираясь на их личность, выдает мрачное знамя свое за хо­ругвь мудрости. Эта, говорю, жалкая падкость людей дарови­тых на грех дает пороку возможность носить личину ведения и прельщать ею взоры людей, неумеющих отличать дары Творца от их злоупотребления. На чьей стороне видят нередко людей, почитающихся умными, о той стороне и думают, что она есть область света и ведения, не обращая внимания на то, что сии даровитые люди суть пришельцы в ней и жалкие изменники своей родине.

Видите, что мы не сокрыли ничего, что во грехе, как в змие, может быть блещущего, а в то же время видите сами, как ни­чтожен призрак мудрости, коею обольщает порок. Итак, до­вольно уступок: взглянем теперь в лицо этому лукавому врагу, приблизим к нему свет опыта и посмотрим, что с ним будет!

Не подлежит, братие мои, никакому сомнению та печаль­ная истина, что род человеческий покрыт какою-то неестест­венною тьмою неведения, и что все усилия разогнать сию тьму остаются доселе без значительного успеха. Что всего жальче, -тьма сия не дает человеку видеть того, что для него особенно нужно видеть ясно, даже — кто Творец и Владыка судьбы его? Даже откуда он сам и для чего здесь на земле? даже — что ему должно делать, к чему приготовлять себя, и что ожидает его по смерти? Это предметы крайней важности для человека: и они-то покрыты великою тьмою. Самые образованные народы слепоствовали в сем отношении наижалчайшим образом. Мы удивляемся теперь просвещению древних греков и римлян: но спросите, кому поклонялись они? истуканам. Что знали о происхождении и судьбе человека? ничего ясного и решительного. Лучшие из людей старались освободить и себя и других от этой тьмы, зажигали множество для сего светочей, производили иногда вокруг себя некое мерцание, — даже пожары но мерцание исчезало, пожары угасали, — а мрак и неведение оставались.

Возможно ли, чтобы сия ужасная тьма была естественна человеку, чтобы Творец премудрый, создав такое существо, как человек, не дал ему ясно знать о Себе, не сказал прямо о его предназначении, и не указал, куда ему идти и каким путем? Какой земной отец поступит так со своим сыном, — послав в путь дальний, не скажет, что делать на пути и что за место, куда он послан? Но род человеческий именно находится в подобной тьме. Если бы мы захотели быть несправедливыми в отношении к любви Отца Небесного, и вздумали предполагать, что она поступила с нами, как земные отцы поступают иногда с детьми своими, тотчас по рождении сокрываясь от них навсегда, и оставляя их на произвол случая, то нас обличил бы взгляд на все прочие творения, из коих каждое снабжено всем для него нужным, обличил бы самый остаток света и истины прирожденных душе нашей, который показывает, что мы были некогда снабжены в избытке потребным запасом видения, не умели сохранить его в целости, обличил бы, наконец, голос всего первобытного человечества о том, что человек в начале своего бытия был и ходил во свете, но потерял его.

Кто же лишил нас сего естественного, первобытного света и погрузил во тьму, от коей, при всех усилиях, доселе не можем избавиться? Никто и ничто, кроме греха. В состоянии невинности, как видим из бытописания, праотец наш обладал способностью провидеть самое внутреннее свойство вещей, почему и нарек имена всем животным по одному взгляду на них, — такие имена, кои одобрены к употреблению, за их доброту, Самим Богом: по падении тот же праотец вдруг ослеп до того, что вообразил себе возможность укрыться от Бога вездесущего в сени древ райских. Остатки первобытного света, доколе жили Патриархи, спасали человечество от погружения во тьму совершенную, но когда сей драгоценный запас преданий, сие священное наследие рая истощилось, и человечество осталось со своим ослепленным от греха разумом, в то время тьма неведения обнаружилась во всей силе, и человек начал говорить дре­ву: «ты отец мой», камению: «ты мя родил еси».

К большому несчастью нашему, грех не только лишил нас первобытного света Божественного и отдалял предметы веде­ния, но и соделал нас неспособными видеть их, испортил наше зрение умственное до того, что теперь, если бы и показать че­ловеку сии предметы, то он не увидел бы их, как должно.

В самом деле, что представляют собой умственные способ­ности наши? Представляют не только слабость крайнюю, но и какое-то внутреннее расстройство, похожее на то, как если бы в зрительной трубе передвинуты были с надлежащего места все стекла. И вот изъяснение, почему наука ведения, при всех уси­лиях образовать ум человека, достигает весьма небольших ус­пехов, а иногда вовсе ничего не производит. Это потому, что ум наш поврежден грехом в самом составе своем. Посему жал­кое заблуждение, когда мы думаем, что уму нашему, равно как и прочим способностям души, недостает только одного при­личного образования и, так сказать, полировки. Нет, нынешне­му уму человеческому недостает не одного правого образа, в нем нет внутренней целости и здравия, недостает, следователь­но, того, чего никакая наука дать не может. Посему-то слово Божие, приемля на свои руки просвещение человека, идет к сей цели не путем только сообщения ему познаний, хотя могло бы вдруг открыть ему их множество, а первее всего путем врачева­ния, и предает его для сего в руки не земным образователям и наставникам, а небесному, всемогущему Врачу умов и сердец -Духу Святому, да отверзнет «очи сердца», да снимет с них наслед­ственное бельмо, да помажет их таинственным «коллурием»,да исцелит их и воссоздаст. И те, над коими совершена сия священнотаинственная операция, у коих благодатию Божиею от­верзлись очи ума и сердца, те, без всякой науки, познают и ви­дят то, чего не доставляет никакое земное образование.

Судя по сему, что грех лишил уже нас первобытного света и ведения и сделал то, что мы приходим в мир сей слепыми ду­хом, ему, казалось бы, уже нечего было делать в частности над умом бедных грешников. Но свойство ослеплять никогда не может оставить его. С другой стороны, у человека все еще есть остаток света естественного, а у христианина, кроме того, не мало света откровенного: посему грех и теперь, при каждом появлении своем в человеке, ведет за собою для него новую тьму, в добавок к общей природной. Посмотрим, как сия тьма овладевает грешником.

Первое и неизбежное действие порока в человеке то, что отвращает лицо и все существо человека от неба к аду, вместе с тем первое и неизбежное следствие порока то, что духовное Солнце — Бог престает освещать душу грешника. Над его душою потому тотчас начинает распространяться внутренний мрак, не могущий быть разгнанным никаким светом земным, и дающий по временам с силою себя чувствовать и самому бедному грешнику и другим. Самый образованный из грешников в минуты самосознания ощущает, а иногда и со вздохом говорит, что у него на душе темно!.. Почему темно, когда она, по-видимому, наполнена всякого рода познаниями? Потому что в ней нет света Божия, а света Божия нет потому, что она отвратилась от лица Божия. Это состояние внутреннего омрачения от греха видимо бывает и для других. Над многоучеными, но порочными людьми постоянно висит что-то мрачное, они задумчивы, их взор бегл и мутен, в них нет душевной ясности, их движения беспокойны, предприятия нерешительны, самые ра­дости мрачны и пусты, они подобны человеку, идущему впоть­мах, ощупью. Над человеком добродетельным напротив, хотя бы он не был знаком ни с каким образованием, всегда носится некий свет, мирно почиющий в его душе, светящий в его чистом и светлом взоре, отсвечивающий нередко и на его лице, озаряющий все пути его и дающий ему удобность быть в действиях своих твердым, правильным и спокойным. Это свет лица Божия, к коему постоянно обращена душа чистая.

При сокрытии чувственного солнца, делаются по крайней мере видимы на небе другие светила, при закрытии в душе Солнца духовного Бога — напротив. Здесь во всей силе исполняется то, что, по свидетельству слова Божия, должно произойти при кончине мира: не только солнце померкает, но и луна не дает света, и звезды спадают с небесе. Эта луна — наша совесть: неозаряемая в грешнике светом лица Божия, она сама не дает достаточного света, чтобы освещать пути его жизни. Звезды эти суть — высокие и святые истины, кои для руководства нашего водружены рукою Творца на тверди духа человече­ского. Таковы понятия о Боге и Его святом законе, нашем вечном предназначении и воздаянии за гробом. Сии звезды путеводные покрываются мраком в душе грешника и становятся неприметными. И вот где изъяснение того несчастного, но обыкновенного явления, что люди по-видимому самые образованные, но порочные, не только хладны к сим истинам, но да­же решаются идти против них. Это приписывают нередко зло­намеренности, между тем большей частию это естественное следствие греховной жизни: пророк простер покров на сии звезды, сокрыл их от умственного взора грешника, и он, не ви­дя их в душе своей, потому самому готов утверждать с упорностию, что их нет вовсе в душе человеческой. Посему, когда сретите, братие, жалкого умника, который осмеливается глумить­ся над священными истинами, то не вступайте с ним в спор, вы не можете сим разогнать в душе его тьмы адской: а если возможно, возьмите его за руку и скажите с сожалением: «Ах, лю­безный брат, как дошел ты до такого ужасного ослепления? Да воссияет над тобою свет Христов!». Скажите так, и помоли­тесь за него с усердием к Тому, Который един может извести его из тьмы в чудный свет Свой.

Лишившись благодатного наития силы Божией, вышед из-под управления совести, рассудок в душе грешника становится жалким рабом господствующей страсти, которая для большего порабощения избодает ему очи, чтобы он не видел истины, доказывал и утверждал не то, что следует по вечным законам правды и долга, а что повелят гордость житейская, корысть и плотоугодие. Посему-то нет такой лжи и нелепости, которую порабощенный страстям рассудок не готов был бы утверждать со всем усилием и ревностию, и нет такой истины, которой он не усумнился бы чернить и опровергать, коль скоро она не по его выгодам. От частого упражнения своих умственных спо­собностей в сем жалком превращении истины, грешник видимо тупеет и наконец теряет чувство и вкус истины до того, что не умеет отличать ее от лжи, и принимает за истинное одно то, что ему нужно по его видам. И это отношение к низшим, так сказать, материальным и житейским истинам, а в отношении к высшим, священным, у закоренелого грешника бывает не толь­ко отвращение, но и явная ненависть, так что ему крайне при­ятно подвергать их сомнению, осмеивать тех, кои свято их де­ржатся, говорить и писать против всего святого. В сем случае бывает с людьми развратными то же, что с людьми стражду­щими болезнию глаз: свет им несносен, особенно солнечный, они с удовольствием предпочтут ему свет гнилого дерева, кото­рое более по их глазам, нежели солнце.

Что делается с познаниями грешника, если он имеет их? По­рок, кроме того, что всегда значительно сокращает круг их, всегда же отъемлет у них глубину, силу, стройность и жизнь. Во всех предметах знания нашего есть сторона священная, ко­ею оно обращено к Виновнику всяческих. Сия святая и возвы­шенная сторона для порочного и вольно мысленного человека не существует. Оттого все изображения предметов, делаемые писателями безнравственными, всегда отзываются пустотою внутреннюю и мертвостию, ибо мир безбожный есть бездуш­ный труп, по коему разбросаны цветы.

Какое употребление делает порочный человек из познаний своих и способностей? Самое жалкое и ужасное. Все пересуждать, опровергать, извращать есть его неизбежное свойство. Оттого нет опаснее для общества людей, как образованных на­уками, но преданных страстям, оттого умножение ложного без­нравственного просвещения всегда влечет за собою расстрой­ство семейств и погибель целых государств.

Какой, наконец, бывает исход умственного омрачения, производимого пороками и страстями? — Видимое расстройство всех познавательных способностей, ослабление внутреннего самосознания и духовной личности, наконец явное помешатель­ство ума. Да удалится от нас мысль судить и осуждать тех не­счастных братии наших, кои находятся в сем последнем состоя­нии! Но как не возвестить того, что так громко проповедуется самыми служителями нашего телесного здравия, то есть то по­мешательство ума первоначальным и главным источником своим почти всегда имеет греховное состояние души? что оно вообще направляется в видах своих по видам страстей челове­ческих, что самая сущность его состоит не в ином чем, как в за­тмении понятий о Боге и потере нравственного чувства? Осно­вываясь на показаниях самой врачебной науки, мы имеем все право утверждать, что человек развратный, если бы жизнь его продолжилась на земле долго, чего однако почти никогда не бывает, то он неминуемо сходил бы наконец с ума. Ужасный пример сего мы видим на духах отверженных. Что они, при всех великих способностях их, как не существа помешавшие­ся в уме на гордости и ненависти к своему Создателю? И вот изъяснение, как они не могут понять, например, невозмож­ности сражаться твари со своим Творцом, как могут отва­живаться идти против Всемогущего. Это сущее безумие, но для них кажется мудростью, потому что они вне себя, нахо­дятся в состоянии исступления, погубили свой ум и чистое сознание самих себя.

К вам теперь да обратится слово наше, кои занимаетесь науками и с таким усердием посещаете наше Богослужение и собеседования. Образование ума и умножение всякого рода по­знаний составляет теперь главный предмет деятельности на­шей. Пребудьте же уверены, что истина и добродетель едино, едино в Боге, яко источнике всякой истины и добродетели, еди­но в природе, как произведении премудрости и святой воли Божией, едино должны быть и в человеке, яко образе Божием и милом мире. Можно насильственно отделить на время луч ис­тины от луча добродетели в душе человека: но тогда сей луч, подобно раздвоенному лучу солнечному, теряет свою силу, престает согревать и животворить. Чистота совести и нравов озарит немерцающим светом не только все стези нашей жизни, по и всю область наших познаний, ибо вы будете постоянно находиться во свете лица Божия. Вместе с сим в душе вашей откроется неиссякаемый источник мыслей светоносных и чувств высоких. Грех, напротив, омрачит, оядотворит и изгу­бит все ваши способности и умственные приобретения, подто­чит в самом корне прекрасный цвет познаний. Итак, прилежно затыкайте слух от всех обаяний вольномыслия, постоянно за­крывайте взор от всех прелестей порока, памятуя изречение древнего мудреца, что «в злохудожну душу не внидет премуд­рость, ниже обитает в телеси, повинном греху» (Прем. Сол.1, 4). Аминь.

СЛОВО О ТОМ, ЧТО ГРЕХ, ОБЕЩАЯ ЧЕЛОВЕКУ ВОЛЬНОСТЬ И НЕЗАВИСИМОСТЬ, ЛИШАЕТ ЕГО ИСТИННОЙ СВОБОДЫ И НИСПРОВЕРГАЕТ В СОСТОЯНИЕ МУЧИТЕЛЬНОГО РАБСТВА

«Всяк творяй грех раб есть грех» (Ин.8,34).

Если смотреть на поверхность греха и на первые шаги грешника, то в грехе представляется не рабство, а вольность и независимость. Ибо, в чем состоит грех? В том, чтобы не слу­шать велений самого Бога, идти против законов своего Твор­ца, быть самому для себя началом и концом действий, куми­ром и чистилищем. Грешник свободно позволяет себе то, о чем добродетельный человек и помыслить не смеет, наслаждается такими вещами, кои неизвестны и как бы не существуют для последнего, становится, повидимому, превыше всего. Сие-то, конечно, разумел искуситель эдемский, когда говорил нашей праматери: «будете яко Бози». Сим-то, без сомнения, увлечен и он сам несчастный, когда решился развить знамя возмущения против Всемогущего.

К сему же, явно или тайно, но неизбежно, стремится и каж­дый грешник. Дайте волю его необузданным желаниям, до­ставьте ему средства к выполнению безумных замыслов, отни­мите с пути его все преграды, и вы увидите, что он не удовлет­ворится ничем, пойдет в гордыни своей и алчности к наслажде­ниям, все далее и далее, возмечтает быть подобен Вышнему, скажет прямо с Фараоном: кто есть Бог, да послушаю его? И не видели ль времена недавние ужасного примера, как целый народ, славившийся образованием, но потерявший чистоту нравов, дерзнул, в лице опуявших от гордости и порока, пред­ставителей своих, отвергнуть всякое верование, запретить все виды богослужения, провозгласить божеством разум человече­ский и воздать ему поклонение, подобающее единому Богу! Так, по-видимому, грешник горд и далек от всякого унижения и рабства! И однако же ничто так не близко к нему, как рабст­во, ничто так неминуемо, как унижение! Кто унижает и пора­бощает его? Тот же самый грех, который прельщает вольностию и независимостию. Всяк творяй грех раб есть греха.

Каким образом происходит это? — Самым неизбежным. Ис­тинная свобода человека состоит в том, чтобы свободным обра­зом соединиться с высочайшей, Божественной свободой, от коей она проистекла, усвоить себе ее святой образ действий, и таким образом облечься ее всемогуществом. Грех расторгаег сей блажен­ный союз, ставит свободу человеческую в противоположность свободе Божественной и ее всемогуществу: посему лишает свобо­ду человека единственного источника силы и могущества сущест­венного, непреходящего. С свободою человеческою должно, в сем случае, происходить то же, что бывает с ветвию, отторженной от древа: обе должны вянуть, истощаться и умереть. Если грешник до времени не чувствует сего, то потому, что в нем, по расторже­нии блаженного союза с Богом, остается на время часть произво­ла нравственного, подобно как в отторженной от древа ветви ос­тается на время некоторая жизненность, и она несколько часов может удерживать свою зелень, листья и цветы. Но воцарившийся в душе грех вскоре требует в жертву себе и этот малый остаток произвола духовного, и бедному пленнику ничего не остается, кроме рабства. Ибо почему грешник отторг свою свободу от воли Божией и закона? Потому, что ему показалось что-либо лучше во­ли Божией и закона. Что бы ни было это мнимо лучшее — честь ли, стяжания ли, удовольствия ли чувственные, все это, будь самое ничтожное, становится для человека кумиром всевластным. Что прежде он должен был делать для Бога, по требованию закона и совести, то теперь должен делать для своего кумира, в каком бы виде он ни был, по требованию своей страсти к нему. Сначала и здесь остается призрак свободы, так что грешник чувствует себя в состоянии бросить и разбить свой кумир, но потом наступаег от часу тягчайшее рабство, так что грешник невольно делает все то, чего ни потребует его идол греховный. В сем случае пленник греха подобен человеку, сходящему с высокой и крутой горы: сначала горизонт обширный, множество видов пред глазами, стезей под стопами, но чем далее и {шже, тем горизонт уже, видов и следов менее, наконец остается одна стезя, ведущая или паче влекущая в пропасть.

В самом деле, братие мои, долго ли грех удостаивает плен­ников своих хотя той жалкой чести, чтобы держать их в непос­редственной зависимости от себя, с правом блуждать по всем стропотным распутьям беззакония? — Не долее того, как усмотрится (а это бывает весьма скоро) удельная способность каждого пленника в известной работе греховной. После сего грех тотчас распределяет пленников своих между своими жестокими пристав­никами: одного отдает в рабство плоти и чувственных удовольст­вий, другого заставляет работать любостяжанию и скупости, третьему велит быть в услугах честолюбия и гордости житейской. Преданный одной страсти грешник не имеет иногда и столько свободы, чтобы перейти на служение в другой: не смеет и не может переменить даже своих уз, так, например, плотоугодник часто бывает глух ко внушениям честолюбия, скупец не может терпеть чувственных удовольствий и проч.

Что делает с бедным грешником и его свободою страсть господствующая? То, что делается у далеких варваров с их пленниками: чтобы они не могли убежать, им выкалываются глаза и подрезываются на ногах жилы. Так и страсть избодает у грешника очи: все видят ничтожность его кумира, опасность его положения, неминуемые следствия разврата, один грешник слеп, ему кажется нередко, что он живет и ведет себя как нельзя лучше. Страсть варварски портит у грешника ноги: все понуж­дает его иногда сойти с пути беззакония, он сам чувствует бла­гоприятную минуту бежать из оков, и однако же не может сдви­нуться с места, или, сделав несколько шагов, падает, и, попав­шись снова в плен к своему владыке, подвергается тягчайшим узам.

В самом деле, дотоле грешник работает, подобно бессмысленному животному, во угождение греховной страсти, доколе она молчит и как бы не существует, дает ему свободу потря­сать и звенеть своими цепями, представлять из себя человека с сердцем независимым. Но едва открывается в бедном грешни­ке намерение разорвать свои узы и изыйти на свободу духа, то­гда обнаруживается вся лютость страсти, самые малые благие помыслы воспрещаются и преследуются с ожесточением. Если грешник, несмотря на тяжесть греховной привычки, не остав­ляет желания освободиться от ней: то начинается брань внут­ренняя, самая ужасная, которая при неравенстве сил духовных, остающихся в грешнике, с силою страсти возросшей в исполи­на, всегда бы оканчивались неизбежно победою греха над пленником своим, если бы к последнему не приходила на по­мощь благодать Божия. Но и содействие всемогущей благодати остается нередко без успеха, потому что сам человек не дает ей всего пространства в сердце своем.

Никогда не забыть мне, братие, одного печального случая, поразившего меня на всю жизнь, при коем во всей силе обнаружилось то, о чем мы рассуждаем теперь. Мне случилось посе­тить человека, имевшего несчастие заразиться — страстью невоздержания, но непотерявшего чувства отвращения ко греху, одаренного отличными способностями и познаниями, даже любовью ко всему доброму. Это было в минуты борьбы его со страстию. Боже мой, что увидел я! — Увидел бедную душу, опутанную с ног до главы узами страсти, увидел ангела падшего, желающего восстать от падения и немогущего свергнуть с себя тяжести греховной, увидел въяве борьбу неба с адом. Чего не делал несчастный? Потоки слез текли из очей его и омывали самую одежду, то становился он на колени пред святою ико­ною и поднимал очи к небу, то бил сам себя в грудь и рвал на голове волосы, то обращался за помощью ко всем святым угодникам, и отдавал себя им в покровительство, как утопаю­щий, то проклинал день рождения и призывал смерть, то подо­зревал в себе присутствие злого духа и дерзал на хулу против Провидения.

И чем оканчивалась сия ужасная борьба? Большею частью победой страсти над духом и совестью. Да поможет тебе, возлюбленный собрат, в мучительном подвиге твоем, всемогущая благодать Божия, и да изведет тебя на желанную тобою широ­ту и свободу духа! Если я дерзнул извести судьбу твою пред моих слушателей, то потому, что ты сам не скрывал своего бед­ственного состояния и собственным примером убеждал блю­стись уз греховных.

Когда в продолжение немногих лет, братие мои, грех так может обуять самых лучших из людей, задушить нравственную силу воли в тех, кои одарены множеством средств питать, под­держивать и врачевать ее, — то что мог бы произвести грех над свободою человека, если бы последнему дано было здесь жить и работать греху в продолжение многих веков? — Ужасный пример сего представляют духи отверженные. Почему благость Божия, простертая ко всем грешникам, для них как бы не суще­ствует? потому, что они не хотят участвовать в помиловании. Почему не хотят? потому что не могут. Почему не могут? потому что грех задушил в них свободу духовную; они ожесточи­лись во зле до того, что возврат назад соделался для них нрав­ственно невозможным.

Если от такой участи, от такого жестокого рабства греху не спаслися ангелы падшие, то спасемся ли, братие, мы, если пре­дадимся нераскаянно греху? Итак, будем прилежно блюсти свободу нашего духа и воли, дабы, раз потеряв ее, не искать потом напрасно всю вечность. Не будем скучать принуждени­ем, необходимым для добродетели: это принуждение на время, доколе не выправятся вывихнутые от падения члены существа нашего: тогда хождение во всех путях закона соделается для нас естественным и легким, тогда стократ приятнее будет пови­новаться пресвятой воле Творца, нежели носиться в вихре страстей и греховных удовольствий, а наконец, при помощи благодати Божией, достигнем, по примеру небожителей, и то­го, что уклонение от закона Божия соделается для нас совер­шенно невозможным, — еже буди со всеми нами! Аминь.

СЛОВО О ТОМ, ЧТО РАДОСТИ ГРЕХОВНЫЕ ПРИВРЕМЕННЫ И НИЧТОЖНЫ, ЧТО ГРЕХ, НАПРОТИВ ОТЪЕМЛЕТ У ЧЕЛОВЕКА ВСЕ ИСТИННЫЕ И ЧИСТЫЕ НАСЛАЖДЕНИЯ И СЛУЖИТ ИСТОЧНИКОМ БЕСЧИСЛЕННЫХ СКОРБЕЙ И БЕДСТВИЙ

«Несть радоватися нечестивым, глаголет Господь».

(Ис. 48, 22).

А за чем же бедный грешник стремглав бежит в пропасть греха, как не за радостью и утехами? Послушайте миролюб­цев — они и ныне говорят то же, что твердили во времена Соло­мона: приидите, насладимся настоящих благ; ни един от нас ли­шен да будет наслаждения: везде оставим знамение веселия, яко сия есть часть наша и жребий сей (Прем.Сол.2,6.9). Если бы не радость и веселие, то мир и грех давно потеряли бы всех своих поклонников. Что же значит слово Пророка, отъемлющее радость у нечестивых?

То, что нечестивый только гоняется за радостью, а в самом деле не достигает ее, — то, что мнимые радости греховные пусты, привременны и ничтожны, и что грех, увлекая призраком чувственного веселья, в то же время отъемлет у человека радость ис­тинную, и делает сердце его неспособным к блаженству, то нако­нец, что вместе с развратом души и сердца открывается для чело­века неиссякаемый источник огорчений и бедствии.

В самом деле, братие мои, как бы грешник мог иметь те бо­жественные и неизглаголанные радости, кои исходят от Духа Святаго, и коих одну каплю не может заменить целое море мирских наслаждений? Сии святые радости и утехи, составляю­щие верх земного и залог небесного блаженства душ чистых и святых, для грешника совершенно потеряны: ибо грех разорвал блаженный союз, долженствующий быть между Богом и ду­шою, сотворенною для блаженства в Боге. Между ними, в гре­ховном состоянии, нет другого отношения, кроме неизбежно­го — твари неблагодарной к Творцу Всемогущему, преступника к Судье и Владыке. Мысль о сем отношении, как грешник обыкновенно ни силится заглушать ее, сильно пробуждается по временам и всегда исполняет его тайным страхом и печалью.

Лишив человека радостей божественных, грех не дает ему наслаждения и чистыми радостями человеческими. Первая из них есть радость благой совести, и ее-то первой лишается грешник. Вместо внутреннего мира, душевного наслаждения и святого ободрения от совести, в глубине души его таится скука, недовольство и тяжесть. Справедливо, что совесть в грешнике с умножением беззаконий, с возрастом его в зле и нечестии, са­ма слабеет, но все никогда не может умолкнуть совершенно, даже когда молчит, то глухое, но тем не менее ощутительное чувство, как некая глухая рана, тяготит и тревожит. Отсюда-то почти всегдашний оттенок смущения и недовольства на лице миролюбца, отсюда глубокие вздохи среди самых шумных уве­селений, отсюда жалобы и ропот на свою жизнь, когда, по-видимому, ничего недостает к ее блаженству, отсюда тайное завидование состоянию людей бедных, но добродетельных, отсю­да наконец мгновенные переходы некоторых миролюбцев к по­каянию, так что они, бросив все, убегают навсегда от мира в пустыни.

И других высших и чистых радостей человеческих грешник не может иметь, доколе остается во власти беззакония. Так, все возвышенные радости духа ему неизвестны: неведомо ему ус-лаждение от молитвенною собеседования с Богом, неведома сладость упования жизни вечной, или страдания за правду, не­известно духовное веселие от присутствия в храме, от чтения слова Божия, от принятия таинств христианских, неизвестна святая теплота сердца от общения с братиями во Христе и деле милосердия, неизвестен даже светлый и утешительный взгляд на природу, как на дело рук Божиих, на откровение славы и премудрости Божественной. — Все это для грешника потеряно, и не только потеряно, а обращается в источник скуки, в тя­жесть душевную, так что это самое, например чтение слова Бо­жия, или присутствие во храме, ему можно назначить в наказа­ние. Грех до того превращает сердце человека, что все отзыва­ющееся верою и добродетелью, ему отвратительно и противно. Обратимся ли за сим к другим радостям душевным, коими пользовались и дорожили даже лучшие из язычников, и их не найдем у грешника. Так, удовольствий, проистекающих от са­мопознания и самоусовершенствования нравственного, у греш­ника нет: его стихия — жить в самозабвении и нерадеть о себе. Радости от совершенного, бескорыстного дружества у грешни­ка нет, ибо какое дружество у того, кто дышит самолюбием? Радости чистой семейной жизни у грешника нет, он, большею частью, или убегает от семейного состояния, как уз, или быва­ет самым худым отцом семейства, самым непокорным сыном, самым холодным и неприступным родственником.

Все сии радости так недосягаемы для греха, что он не может даже обещать их своим любимцам, и не обещает: что же делает? Старается представить их или невозможными, или нестоющими труда, и взамен сего выставляет единственно важ­ными те, кои в состоянии доставить им. Что же он может до­ставить? То, что происходит от похоти плоти, похоти очес и гордости житейской, то, что когда-то захотел испытать во всей силе еще Соломон, но несмотря на то, что у царя было множе­ство средств продолжать и разнообразить чувственные удо­вольствия, принужден был сознаться, что все им испытанное есть «суета сует, и» производит не услаждение, а истощение «и крушение духа» (Еккл.1,2.2,11).

Пойдем однако же мыслию за грешником, хотя по главным путям его радостей, и посмотрим, из чего состоят они. Вот он влечется по стогнам на великолепной колеснице и радуется: чему? что его прислуга одета в золото, что бессловесные, его везущиесамой лучшей породы и высокой цены, что пред ним не­вольно расступаются толпы народа, что он может с гордостию взирать на все встречающееся, большею частью без всякой причины, из одного края в другой, являться там, быть здесь, то видеть, от того уйти, много начать, ничего не окончить, везде оставить следы своего величания и своей пустоты. Это ли ра­дость и веселие? Вот другой грешник: он сидит в заветной хра­мине и считает сребренники, смотрит на кучи бездушного ме­талла и радуется: чему? что у него «стяжания на лета» долга, что он может, если захочет, купить имение, построить дом, завести у себя то или другое. Но захочет ли? Нет, его удовольствие счи­тать и хранить, а не употреблять, он не господин, а раб своих сокровищ, чтобы увеличивать их, он обращается ко всем сред­ствам, отказывает самому себе даже в необходимом, среди бо­гатства терпит нищету, мучится и страдает, доколе смерть не исторгнет из рук его всего, что имел, и на что истратил безум­но всю жизнь. Это ли радость и блаженство? Вот еще грешник: он идет противоположным путем и все обращает в свое удо­вольствие, дом его приукрашен и отверст для всех миролюбцев, трапеза исполнена снедями, вокруг его пение и лики: но состояние его уже истощено, а здоровье еще прежде истощи­лось от невоздержания, он сам чувствует, что в чаше земных на­слаждений остается для него мало капель, и силится заглушить сие чувство новыми видами невоздержания. Это ли радость?

Но мы взяли грешников со всеми удобствами ко греху, а много ли таковых? Большая часть находится в жалкой необхо­димости алкать непрестанно греховных наслаждений, и не име­ет возможности удовлетворить нечистым пожеланиям. Что же делает сия жалкая толпа? — Бросается на всякого рода наслаж­дения, предается всем видам порока, только бы не пропасть, так сказать, с голода душевного. Вообще с людьми, предавши­мися порочной жизни, происходит то же, что бывает с челове­ком от укушения тарантулом. О таковых говорят, что они тот­час чувствуют непреодолимое побуждение к телесному движе­нию, начинают скакать и кружиться, так что, смотря на них, можно подумать, якобы они находятся в состоянии необыкно­венного веселья, между тем они страдают ужасным образом, и нередко умирают среди этой жалкой пляски. — Таково положение и у грешника: укушенный грехом, проникнутый его ядом змеиным, он получает непреодолимую наклонность к рассея­нию и утехам чувственным, непрестанно движется по направ­лению господствующей страсти, скачет от наслаждения к на­слаждению, представляет лицо человека упоенного счастьем, а между тем внутри мучится и страдает. Скоро начинает стра­дать и во вне: ибо одна из первых принадлежностей греха и страстей — необузданность в наслаждениях, а при сем быстро истощаются силы духа и тела. С другой стороны, из самых гре­ховных удовольствий неминуемо возникает множество огорче­ний и досад, широкий путь греха, казавшийся покрытым одни­ми цветами, делается от часу теснее и неудобнее, цветы исчеза­ют, уступая место тернам, и грешник видит себя наконец в без­дне, ископанной для него собственными грехами. В самом де­ле, много ли из миролюбцев и долго ли наслаждаются даже здоровьем, сим необходимым условием счастья земного, за ко­им они гоняются? Большая часть умирает преждевременно, и если не внезапно, то после продолжительных и тяжких страда­ний. Если некоторые и достигают преклонных лет, то не пото­му, что предавались пороку, а потому, что не предавались ему всецело, что не забывали правил воздержания, то есть, не ос­тавляли вовсе добродетели. Остаток добра спасает их от разру­шительной силы греха. За то сей же грех в таком случае нахо­дит большею частью другое средство брать жестокую дань за немногие капли мутной радости. Невоздержание и расточи­тельность, столь неразлучные с пороком, в непродолжитель­ном времени истощевают у грешника средства к удовлетворе­нию своих преступных желаний. Из роскошного богача он не­редко делается нищим, над коим со всею точностию повторяет­ся Евангельская история блудного сына, кто располагал преж­де миллионами для удовлетворения своих прихотей, принуж­ден бывает прилепиться к какому-либо жителю страны, и по­читать за милость, когда ему позволяют иметь кусок насущно­го хлеба. И сколько этих несчастных! А если к нищете присое­динится еще болезнь, как это нередко бывает: тогда миролю­бец вживе начинает терпеть то, чем слово Божие угрожает не­раскаянным грешникам за гробом. В таких случаях, если не приспеет на помощь особенная благодать Божия, редко не до­ходит до отчаяния и самоубийства.

Судите после сего сами, братие, справедливо ли говорит слово Божие, что несть радоватися нечестивым? Истинно, нет грешника, который бы по окончании своего греховного попри­ща, не сказал с Ионафаном: «вкушая вкусих мало меда и се аз умираю» (1Цар.14, 43).

Страдают и праведники: само слово Божие, отъемлющее решительно истинную радость у нечестивых, говорит, что «многи скорби праведным». Но какого рода эти скорби? Они все по­хожи на благотворные горькие лекарства, кои приемлет боль­ной, по предписанию искусного врача, для исцеления себя от смертоносной болезни: горечь их постоянно сопровождается сладким чувством выздоровления, со дня на день они чувству­ют себя лучше и крепче в душе своей и совести, а это вознаг­раждает для них все прискорбия. К людям добродетельным со всею верностию можно отнести то, что заметил над собою св. Павел: «яко скорбяще, присноже радующееся» (2Кор.6,10), о людях же грешных со всею силою должно сказать противное: всегда, по-видимому, радующееся, присно же скорбяще. Аминь.

СЛОВО О ТОМ, ЧТО ГРЕХ ЕСТЬ ГЛАВНОЮ И ПЕРВОНАЧАЛЬНОЮ ПРИЧИНОЙ ВСЕХ БОЛЕЗНЕЙ ЧЕЛОВЕКА И ЕГО СМЕРТНОСТИ

«Оброцы греха смерть» (Рим. 6. 23).

Как бы много уменьшилось греха в мире, если бы сии слова Апостола Христова нашли себе полную веру у каждого из нас! Ибо чего наиболее страшимся мы? — смерти. При всей привя­занности человека к чему-либо, скажите, что в этом самом, к чему он так привязан, заключается его смерть, и он тотчас ос­тавит любимую вещь, постарается удалить ее от себя и уничто­жить. Посему, если б мы были уверены, что в грехе смерть, то страх смерти обратился бы в страх ко греху, и мы, при всей на­клонности грешить, убегали бы от греха так же, как убегаем теперь смерти. Но, к несчастью нашему, мы не видим связи греха с смертию, думаем, что можно грешить и не умереть, как равно надобно умереть когда-либо, хотя бы и не грешили. Такой образ мыслей погубил нас еще в раю: ибо прародительни­ца наша не прежде решилась простереть руку к плоду запре­щенному, как лукавый змий уверил ее, что от вкушения его смерти не последует: «не смертию умрете!» Сей же образ мыслей губит нас теперь. Откуда он? По-видимому из опыта.

Мы не видим на опыте, чтобы за грехом следовала смерть, равно не видим, чтобы без греха не следовало со временем смерти же. Грешники продолжают жить, иногда и долго, доб­родетельные, напротив, продолжают умирать, — иногда и преждевременно. После сего и лукавая и наклонная ко греху природа наша тотчас приходит к мысли, что между грехом и смертью нет необходимой связи, а если когда и бывает, то раз­ве слабая и отдаленная. Таким образом, самые ясные свидетель­ства Пророков и Апостолов о том, что болезни и смерть суть плод греха, остаются над нами без всякого действия.

Надобно посему сорвать и сию личину с греха, и показав его непосредственное сродство с болезнями и смертию, дабы таким образом страх смерти обратился в спасительный страх греха, который есть единственный ее первоначальный родитель.

Что мы сделаем для сего? Вникнем, во-первых, в то самое, чем наиболее в сем случае обольщается бедный грешник, то есть, в мнимую возможность грешить и оставаться в живых. Следовательно, говорит грех, меня напрасно обвиняют в смер­ти, я не убиваю, как показывает опыт, никого. Так, будем от­вечать мы, ты, исчадие дьявола, не убиваешь, по-видимому, ни­кого, потому что ты уже давно убил на самом деле всех, так что теперь некого более убивать. В самом деле, братие мои, ка­кими рождаемся мы на свет? Все рождаемся, как учит Писание, уже умерщвленными грехом. Ни в ком из нас нет той святой и блаженной жизни, коею наслаждался человек вначале и какая прилична всем нам, яко созданным по образцу Бога всеблагого и всеблаженного. Жизнь сия потеряна в раю вместе с невинно­стью. Настоящая же жизнь наша есть только один жалкий ее остаток, есть не столько жизнь, сколько постоянное умирание. Если бы нам дано было хотя на один день пожить одною пер­вобытною блаженною жизнию, коею жили до падения наши Прародители, тогда бы мы увидели вполне, можно ли грешить и не умереть, ибо со грехом тотчас бы лишились оной жизни и подверглись смерти. После сего не большая милость греха, что он, отняв однажды и навсегда у нас в раю истинную жизнь, не отъемлет теперь у нас вдруг всего остатка ее.

Впрочем, откуда и сия милость? От природной ли снисхо­дительности греха к своей жертве? Нисколько, а оттого, что губительная сила греха обуздана теперь невидимыми узами милосердия Божественного. Если бы греху попущено было, следуя своей природе, обнаруживать над человеком всю смер­тоносную силу свою, то грешник и теперь вдруг поражался бы за каждый свой грех, как громом, смертию. Но в таком случае не было бы места покаянию, грешник погибал бы безвозврат­но, как погибли духи падшие, убитые грехом вдруг на всю веч­ность. Посему милосердие Божие, нашед в безднах премудро­сти своей средство искупить род человеческий от грехов, и след. смерти, изобрело вместе с сим способ, не отнимая у греха смертоносной силы, приостановить ее действие, рассрочить, так сказать, принадлежащий греху оброк смерти, дабы мы, платя его не вдруг, и наученные тяжестью сего оброка, обрати­лись всем существом своим к добродетели и жизни вечной, из нее естественно проистекающей, пользуясь остатком жизни, имели время показать искренность своего обращения и исце­литься, благодатию Божиею, от язв греховных.

По силе сего-то премилосердного помысла о нас, Праотцы наши и по падении своем жили вне рая остатком райской жиз­ни еще несколько сот лет, хотя истинную первобытную жизнь потеряли тотчас по вкушении от плода запрещенного, как то показывает ощущение ими неведомой прежде того наготы, страх от присутствия Божия и покушение скрыться в тени древ райских. Подобно сему и мы, потомки их, несмотря на увели­чение, с продолжением времени, грехов в роде человеческом и происходящее оттуда увеличение владычества смерти, продол­жаем жить остатком той же первобытной жизни еще по несколько десятков лет. Это не греха снисхождение, а следствие милосердия Божия. Посему вместо того, чтобы обольщаться сею мнимою снисходительностью и бессилием греха убивать нас, мы должны дорожить каждою минутою отсрочки и ста­раться врачевать себя от яда греховного, пока он не соделался неисцельным.

Ибо, посмотрите, как грех и теперь сам по себе, где можно, сразу добивает безжалостно в человеке весь остаток жизни временной. Так напр., не умирают ли и ныне в одну минуту от сильного гнева? Даже некоторые невинные чувства, коль скоро выходят за пределы и след. принимают вид и свойство греха, делаются смертоносными, например, чрезмерная радость и смех! Здесь опять смерть и грех вместе, — и какой грех? можно ска­зать только тень его, но и та убивает.

Случаев столь разительных не много, но будем ли жалеть, что их не много? Ибо, что было бы с нами, если бы их было много? — Это действие, как заметили мы, милосердия Божия, оставляющего место покаянию для грешника. Впрочем, если другие и не умерщвляют нас каждый раз, подобно гневу, до смерти, то всегда отъемлют часть нашей жизни, так что если бы при конце ее свести верный и точный счет, то оказалось бы, что вся она разобрана по частям грехами и страстями: го по­гибло от любострастия, другое от зависти, иное от высокоме­рия, это от скупости и т.д.

В сем отношении опять при всей тьме и беспорядке, произ­водимых грехами в существе нашем, видны неизгладимые сле­ды премудрого и милосердного распоряжения о нас, клоняще­гося всецело к нашему вразумлению. Ибо присмотритесь к жизни человеческой пристальнее, и вы увидите, что вслед за не­которыми грехами пущены прямо, со всею силою, болезни, им свойственные, дабы страх недуга и страданий умерял, если не истреблял, наклонность ко всем грехам, а от некоторых грехов болезни и разрушение телесное отдалены на значительное рас­стояние, дабы не связать совершенно нашей свободы и не от­нять чрез то всей цены у нашей добродетели. И с какими греха­ми пущены под руку болезни? С теми именно, к коим особенно наклонна чувственная природа наша, — с грехами сладостра­стия и похоти. — Кто не содрогнется, смотря на ужасное извра­щение благолепия телесного, производимого сими грехами! Кто не возблагоговеет в сем случае пред тайным и вместе оче­видным распоряжением правосудия небесного!

Впрочем и все другие грехи, как ни удалены от чувственно­сти, никогда не теряют своего природного свойства губить здоровье и сокращать жизнь человека. Что невещественнее за­висти? Страсть сия состоит из внутренней душевной скорби о благе ближнего. Но поелику сия скорбь есть грех, то посмотри­те, что она делает из человека завистливого? — свинцового истукана. Эта бледность всего лица, эта сокращенность всех черт его, этот могильный оттенок очей и уст, что другое показыва­ет, как не то, что сия страсть превращает весь порядок сил те­лесных, что кровь устремлена противоестественно от окружно­сти к средоточию, что она скопилась у сердца и давит его, как камень гробовой. Возьмем другой порок — уныние. Что, по-видимому, чище его и невиннее? Унылый никого не обижает, но поелику это порок, — состояние неестественное природе челове­ческой, то в то же время, как уныние овладевает душою, весь телесный состав человека подвергается страданию. Унылый видимо сохнет, тает, теряет ко всему охоту и способность и клонится ко гробу. Так грех на всех ступенях своих ведет за со­бою неминуемо слабость сил, болезни и смерть!

К усилению сих опытных и общепонятных замечаний и ис­тин, мы могли бы привести из летописей науки врачебной мно­жество случаев, подтверждающих то же самое, и еще большее, могли бы показать, как скопище болезней вообще направляет­ся не только вслед, но и по виду полчища пороков (почему и самая наука врачевания телесного не только в общем основа­нии, но и в частных чертах сходится с наукою врачевания ду­ховного), могли бы выставить на вид, как не только каждое от­деление грехов, но и каждый грех имеет собственную, ему при­надлежащую болезнь, как страсти и пороки внедряют недуги на целые веки в целые фамилии, как в целых народах народные пороки и болезни нравственные образуют народные недуги, им соответствующие, как в некоторых случаях господствующая страсть известным частям тела сообщает даже свой вид, например, от сильного сребролюбия самое сердце сребролюбца принима­ет вид, похожий на металл. Но подобные рассуждения застави­ли бы нас выйти из пределов простого пастырского собеседо­вания. Предоставим сей полезный труд любителям науки, ко­торая никогда не достигнет так близко своей цели и не окажет такой услуги человечеству, как обратив познания и открытия свои на вразумление человека в ядотворность для него греха и в благотворность влияния на все существо его — добродетели.

Обратимся к решению другого сомнения. Мы видели, поче­му не умирают тотчас, как бы следовало, грешники: — потому что мы все уже умерли еще в раю для первобытной истинной человеческой жизни, потому что милосердие Божие особенным распоряжением защитило в нас некий остаток сей жизни, дабы дать нам всем место и время для покаяния. Посмотрим теперь, почему умирают и праведники, тогда как им надлежало бы вовсе, по-видимому, быть свободными от смерти, коль скоро она есть плод греха. Ибо и это — смерть праведников также может смущать и вселять мысль, якобы смерть не от греха, а есть природный удел тела человеческого.

Не поступим несправедливо, если скажем, что и в праведниках смерть есть следствие греха. Ибо где найти праведника совершенно безгрешного? Таков был только один праведник в роде человеческом, Тот, Который совершенно умертвил смерть своею смертию, Господь и Спаситель наш, Иисус Христос. Bсе прочие праведники, как бы ни были совершенны, причастны греху, а потому и смерти, как следствию греха. Так заставляют мыслить и говорить нас самые праведники: ибо все они признавали себя людьми грешными. А, впрочем, если бы и нашелся на земле, между людьми, праведник совершенный, то наградою ли бы для него было теперь не подлежать смерти? Напротив, свобода от смерти телесной была бы наградою тогда, если бы праведники жили на земле совершенной жизнью, которой жил первый человек в раю, потеря такой жизни точно составила бы лишение и наказание. Но теперь и праведники, вследствие первобытного ниспадения рода человеческого в бездну греха и тления, не имеют жизни Едемской, живут, по отношении к телесному бытию, подобно всем прочим людям, только единым остатком сей жизни. Остаться навсегда в сем положении было бы не наградою, а наказанием. Посему в праведниках надобно дивиться не тому, что они умирают наконец подобно всем людям, а более тому, что они не умирают скорее других. Ибо чрез смерть они разрешаются навсегда от уз бренности телесной, которая им, яко воскресшим уже в духе, яко начавшим жить новою небесною жизнию, неприлична. Что, говоря таким образом, мы утверждаем самую сущую истину, доказательством тому чувства, слова и поступки людей праведных. Посмотрите, например, чего наиболее желает Апостол Павел? Он желает «разрешится»,то есть быть освобожденным от уз плоти, со «Христом бытии» (Фил.1,23). Почему желает сего? Потому, как говорил он, что это гораздо лучше для него, нежели оставаться на земле. Почему же не разрешается и продолжает оставаться в живых? Потому только, что это нужнее и полезнее для учеников его, для Церкви Христовой. Значит, если он продол­жал жить, то это было для него не благом каким-либо, а лише­нием, не наградою, а подвигом и жертвою для спасения своих ближних.

С какой стороны таким образом ни смотреть на смерть, она во всех отношениях оказывается следствием греха. Преста­нем же, возлюбленные, обольщаться грехом. Мы все крайне боимся смерти, начнем лучше бояться греха, ибо что в смерти есть страшного, все это от греха. Без греха — смерть вожделе­нна, ибо она уничтожает все следствия наших душевных нечи­стот и возвращает нам жизнь первобытную. Когда древний че­ловекоубийца начнет обольщать нас (ибо он и теперь продол­жает делать то же, что делал в раю) и говорить: «не смертию ум­реете», — скажем ему так: что пользы, что теперь мы, после нашего нового падения, не лишимся остатка этой бедной жизни те­лесной, когда по злобе и лукавству твоему, мы лишились на­всегда блаженной жизни эдемской? Если теперь не умрем до времени, то это не твоя милость (ты убил бы нас и теперь, как погубил наших прародителей), а следствие милосердия Божественного, драгоценный плод искупления нас от греха и смерти крестом Спасителя нашего. Довольно для тебя, человекоубий­ца, что ты лишил всех нас, чрез грех и преслушание, жизни едемской: а остаток настоящей жизни мы употребим на то, на что он дан нам милосердием Господа нашего, на очищение и уврачевание себя чрез покаяние и веру от всех грехов, на всеконечное удаление себя не только от дел, но и от помыслов неправых, на сокрушение, благодатию Божиею, самой главы твоей змииной. Аминь.

СЛОВО О ТОМ, ЧТО ГРЕХ НЕМИНУЕМО ПОДВЕРГАЕТ ЧЕЛОВЕКА МУЧИТЕЛЬНОМУ ВЛАДЫЧЕСТВУ ДЬЯВОЛА

«Творяй грех от диавола есть: яко исперва диавол согрешает».

(1 Иоан. 3, 8)

Быть от дьявола, состоять в тесной связи с ним, врагом Бо­га и человеков, подлежать его адскому влиянию, это такое злополучное состояние, о коем нельзя и помыслить без трепета. — Но грешник, как учит слово Божие, неминуемо находится в сем злополучном состоянии: «творяй грех от диавола есть!» Почемутак? потому, ответствует Апостол, «яко исперва диявол согрешает, то есть потому, что первоначальный источник всякого греха в мире, как мы видели в прежних собеседованиях наших, находится в дияволе: он первый отступил от закона и воли Божией и внес грех во вселенную, он перелил из себя яд греха в душу неосторожных прародителей наших, и в лице их заразил беззаконием весь род человеческий, он же и теперь употребляет все средства к тому, чтобы сей яд греха, уничтожаемый благодатию искупления, оставался во всей силе в душе каждого человека и производил над все пагубное действие свое. Как всякое добро от Бога и есть собственность Божия, так что когда обращаешься к добру, вместе с тем обращаешься к Богу, его Источнику и Владыке, так всякое зло и грех от дьявола, и составляет его несчастную собственность, так что, обращаясь к греху, вместе с тем обращаемся всем существом своим к самому источнику греха — диаволу, и подпадаем его темному влиянию. «Творяй грех от диавола есть, яко сперва диавол согрешает».

Во-вторых, грех предает человека во власть дьявол тем, что настраивает существо его дьявольски. Как человек добродетельный посредством благой жизни восприемлет на себя все черты образа Божия, соделывается богоподобным, вследствие сего привлекает к себе благодать Божию и становится обителью Духа Святаго: так грешник нераскаянный, посредством нечистой жизни и злых нравов, приемлет на себя образ дьявольский, становится подобным ему в ненависти к истине и добродетели, привлекает к себе нечистыми похотями злых духов и обращается в жилище для них.

Велика ли зависимость бедного грешника от дьявола? Судите сами по тем выражениям, кои употребляет для означения сей зависимости слово Божие. И, во-первых, оно называет грешника сыном дьявола в смысле подобном тому, как праведник называется сыном Божиим. «Вы», говорит Сам Спаситель нераскаянным Иудеям, «вы отца вашего диавола есте, и похоти отца вашего хощете творити» (Иоан.8,44). Может ли быть что-либо глубже и существеннее связи сына с отцом? такова же и связь грешника с дьяволом. Сын получает от отца самое бытие свое: и грешник обязан, как грешник, греховным бытием своим дьяволу. От отца большею частью переходят на сына все природ­ные качества: и грешнику сообщаются постепенно все качества злого духа. От отцов дети получают воспитание: и дух тьмы не дремлет в усовершенствовании грешников на всякое зло. Но многие из отцов земных не умеют удержать детей своих в дол­гой зависимости: а отец тьмы во всей силе знает, как воспи­тывать чад своих, чтобы они во всем походили на него и ни­когда не выступали из богопротивной его воли.

Далее, св. Апостол Павел называет грешника «живо уловленным от диавола в свою его волю», и заповедует верующим мо­лить о таковом, «еда како даст ему Бог покаяние в разуме истины, и возникнет от диавольские сети» (2Тим.2,25-26). Опять срав­нение весьма сильное: ибо каково птице, попавшейся в сеть? Она вся в руках ловца: так и грешник находится во власти дьявола. Но птица, попавшись в сеть, видит обыкновенно свою беду, начинает тотчас биться и силится прорвать сеть: а бедный грешник редко примечает свой несчастный плен, радуется сети соблазна, кото­рую пойман, даже, когда она сама прорывается, то старается укре­пить ее и снова сам налагает на себя.

Еще Сам Спаситель, при одном случае, заметил Иудеям, что грешник, по причине нераскаянности своей, до того под­вергается влиянию злого духа, что сей последний обитает в нем, как в своем доме, и не только сам обитает, но и приводит за собою для обитания иных лютейших духов (Матф.12,43-45). Теперь представьте, чего не может сделать хозяин со своим домом? Все что угодно: хочет- переделает, хочет- разломает, хочет — сожжет: так поступает и дьявол с душою грешною, с ее мыслями, чувствами и действиями, поколику попущает ему то сила Божия, его связующая.

Довольно и тех трех свидетельств, чтобы видеть и понять, в какой ужасной зависимости от дьявола находится душа грешная.

Почему же, — вопрос при сем, — грешник, находясь в таком ужасном плену, не чувствует своего несчастия: ибо если б чувствовал, то не замедлил бы освободиться от него, имея на то всю возможность? — Но, братие мои, как бы бедный грешник чувствовал этот плен, когда не может? И как бы он мог, когда собственная его душа настроена грехом по-дьявольски? Чтобы чувствовать в себе присутствие духа тьмы, надобно самому быть светлым, а грешник — сам тьма. На чистом, белом платье и малое пятно тотчас приметно, а платье черное не дает заметить на себе самых больших пятен. В душе светлой и чистой одна какая-либо мысль, вброшенная от дьявола, тотчас производит смущение, тяжесть и боль сердечную, а в душе грешника — темной и оскверненной, и самое присутствие его неприметно. Такой неприметности помогает сам дух злобы всеми силами: ибо что ему за выгода быть приметным? — давать ощущать себя прямо? Это значило бы заставить бежать от себя. И вот он, тирански властвуя над грешником, в то же время старается держать его в том обольщении, якобы он действует caм по себе, и во всем совершенно свободен. Для большего успеха в сем, дух злобы нередко внушает грешнику неверие в самое бытие злых духов, заставляет отрицать свидетельства о том самого слова Божия, смеяться над теми, кои утверждают противное. Это одна из самых любимых козней духа злобы, которую он с чрезвычайным успехом употребляет особенно в наши времена, наклонные к сомнению и неверию. Мало сего: враг Бога и человеков, для упрочения своего владычества над бедным грешником, по свидетельству Апостола, решается иногда на самое отважное средство, а именно забывает как бы свою злую природу, приемлет на себя вид «Ангела светла» (2Кор.11,14), внушая самые благие, по-видимому, мысли, понуждая к совершению некоторых добрых дел, вводя в разумение различных истин и тайн, и все это для того, чтобы, усыпив человека лжеупованием на свою мнимую доброту, спасти в нем для себя какую-либо господствующую страсть, которая одна в состоянии погубить грешника.

Как однако же ни старается дух злобы сокрыть присутствие свое в человеке грешнике, не может достигнуть сего всегда и вполне, ибо завеса природы человеческой, при всей грубости и земляности плоти, в самом очерненном ее виде — все еще слишком прозрачна для тьмы адской. Сила зла, обыкновенно кроющаяся в глубине души, так иногда быстро выступает наружу в грешнике, образ дьявола так резко проглядывает из-под благовидной личины, которую обыкновенно стараются носить миролюбцы, что все, смотря на такого человека, не знают, что думать о нем, самые ближние родственники готовы бежать от него и с ужасом говорят: в нем злой дух! это не человек, а дьявол. Сам несчастный грешник, несмотря на привычку ко всему злому и дьявольскому, по временам чувствует, что он находится как бы в бездне и в каких-то цепях, что внутри его есть кто-то и еще стократ злее и чернее его, что он состоит под влиянием невидимой и богопротивной силы. Отсюда тяжкие и ужасающие вздохи и выражения у грешников: я человек погибший! Меня влечет на грех нечистая сила! За мною ходит злой дух! Лучше бы мне не родиться!

Чем обыкновенно обнаруживается власть дьявола над грешником? Тем, что он поспешно погашает и задушает в нем все доброе, начиная от первых понятий ума о Боге и законе, до последних угрызений совести, тем, что он постепенно перели­вает из себя в грешника все злое и богопротивное, начиная с нечистых мыслей и желаний до самых ужасных преступлений. Переходя от одного греха к другому, из разврата в разврат, от нечувствия и ожесточения к большему нечувствию и окамене­нию, грешник наконец созревает в зле до того, что чувствует прямое и постоянное отвращение ко всякому добру, неудержи­мое стремление ко всякому злу, явно презирает все святое, глу­мится безумно над собственною душою и совестью, готов на открытую брань с Самим Творцом. Далее не может вести чело­века сам дьявол!

Нетрудно провидеть, какой должен быть конец сего ужас­ного союза грешника с духом тьмы: — большей частью смерть преждевременная, нередко самоубийство. Ибо как ни приятно духу злобы продолжать господствовать над грешником в сей жизни, как ни выгодно ему усовершенствовать своего пленни­ка более и более во зле, и распространять чрез него на других соблазн и яд греха: но все радости о сем возмущаются опасени­ем, что грешник, доколе жив, чрез покаяние, при помощи все­могущей благодати Божией, может разорвать все узы страстей, уврачевать кровию Искупителя все язвы души своей, обратиться к закону и таким образом ускользнуть навсегда из челюстей ада. Посему враг спасения изыскивает все способы сократить путь к аду для грешника и пресечь как можно скорее его жизнь, в чему грешник одним своим невоздержанием предо­ставляет ему множество случаев. Верх торжества дьявольского бывает, когда искуситель расположит самого грешника под­нять на себя руки, и таким образом прямо предать себя аду. Для достижения сего дух тьмы, как показывает опыт, решается даже на несвойственные, по-видимому, для него меры, побуждает в грешнике давно уснувшую совесть, заставляет ее вопиять и тер­зать его душу, помогает ей представлять всю неумытносгь суда Божия, всю неизвинительность содеянных грехов, всю невозмож­ность истинного обращения и помилования, дабы чрез все это, по­вергнув грешника в конечное отчаяние, отважить его на само­вольное прекращение своего земного бытия. Так именно поступил дьявол с злополучным предателем Христовым!

Знаем, братие мои, что, говоря пред вами, таким образом, мы заранее подвергаем себя нареканию от стихийной мудро­сти. Но что нам, и сей мудрости? Погибавший во грехе мир спасен не мудростию человеческою, а буйством проповеди кре­стной, которая впрочем только для погибающих юродство есть, спасаемым же сила Божия (1Кор.1,18). Если бы впрочем сия мудрость, хотя на время, престала быть стихийною, и взошла сама, хотя из любопытства, на свойственную духу человеческо­му высоту зрения, — то, может быть, сама увидела бы живых деятелей, там, где теперь находят одну мертвую плоть. И говоря прямо, кому бы, как не сей лжеименной мудрости, надлежало ведать со всею точностью происхождение из ада всего зла, под тяжестью коего стенает род человеческий? Ибо св. Писание ее самую, без сомнения, по ее происхождению и свойствам, назы­вает бесовскою (Иак.3,15). Что мешает совопросникам века сего, верующим токмо в одни свои чувства, явиться для наблю­дения к подножию нетленных телес Св. Угодников Божиих? Там собственными очами увидели бы они, как силы ада, сретившись лицом к лицу с силами неба, не могут вынести присут­ствия последних и обнаруживают себя самым очевидным и жалким образом, как признаются в своей злой природе, в своей нечистоте и вине, подобно мучимым преступникам, как сми­ренно обещаются сделать то, чего требуют от них во имя Рас­пятою, и как, гонимые силою креста, убегают и исчезают без­возвратно. Если бы сей опыт показался почему-либо неудобо­исполнимым, пусть обратятся от служителей алтаря хотя к слу­жителям нашего здравия телесного, — и те из них, кои не делали из своей почтенной науки бездушного ремесла, кои не прохо­дили без внимания поучительных явлений в природе человече­ской, среди ее болезненных состояний, скажут необинуясь, что в ряду болезней человеческих есть ужасный вид недугов телесно-духовных, кои ничем нельзя изъяснить удовлетворительно, кроме присутствия в человеке злого духа.

А мы, братие мои, из всего сказанного нами извлечем, в простоте веры, спасительный урок — хранить себя благодатию Божиею от греха между прочим и потому, что он неминуемо предает человека во владычество дьявола, который, по слову Писания, «яко лев рыкая ходит, иский кого поглотити» (1Пет.5,8). Ибо если худо быть в устах льва, то стократ хуже быть в устах дьявола, — от чего да сохранит нас всех Господь Своею всемощною благодатию! Аминь.

СЛОВО О ЛЮТОЙ КОНЧИНЕ, ОЖИДАЮЩЕЙ ГРЕШНИКА

«Смерть грешников люта». (Псал.33,22).

Коль скоро неизбежно для каждого человека — оставить этот мир и перейти в другой, высший, то для каждого должно быть крайне желательно, чтобы переход в другой мир, называемый смертью, совершился как можно мирнее и безболезненнее. Тихая и непостыдная кончина есть такое благо, для достижения коего можно отказаться от многих удовольствий в жизни уже потому, что это будет благо последнее в жизни, — в те минуты, когда всего нужнее мир и отрада. Но тот, кто работает греху и служит стра­стям, должен знать заранее, что если он не исправится, то сие бла­го для него потеряно, что под конец жизни, при разлуке души с те­лом, его ожидает не покой и услаждение, а скорбь и мука. «Смерть грешников люта», говорит слово Божие.

От чего зависит это? Неудивительно, если и от особенного предрасположения правды Божией, которая, предоставив грешни­ку полную свободу — ходить в продолжение жизни по стропотным путям нечестия и соблазна, берет в свое непосредственное заведование конец ее, и, по всемогуществу своему, всегда устрояет его так, что за жизнию нечистою и беззаконною следует лютая и му­чительная кончина. Ибо ужели к действию Провидения Божия не отнести непосредственного управления и теми событиями нашей жизни, кои не зависят от нашего произвола, каковы суть начало и конец жизни? С другой стороны, кто не согласится с древним мудрецом, «что удобно есть пред Богом в день смерти воздати человеку по делам его?» (Сир.11,26).

Впрочем, братие мои, жизнь, проводимая во грехе и нечестии, по самому существу своему такова, что за нею, как удары молнии и грома за тучею, не может не следовать кончина лютая и болезненная. Почему? Потому, во-первых, что невоздержание и необуз­данность нрава и привычек в людях, волнуемых страстями, по са­мому обыкновенному порядку вещей, весьма часто подвергают их опасностям и бедственным приключениям, вследствие коих они или умирают преждевременно наглым и ужасным образом, или, лишенные сил и здоровья, приковываются надолго к одру болез­ней и сходят во гроб после продолжительных и тяжких страданий. В сем отношении порок и разврат свирепее самой войны, так что никакое орудие неприятельское не может сравниться с их ядови­тым жалом.

При недостатке подобных смертоносных приключений, порок предуготовляет грешнику под конец жизни горькую чашу страданий тем, что заранее расстраивает его тело и соделывает его седа­лищем болезней мучительных. Спросите, если угодно, о сем вра­чей, и они представят вам на сие множество разительных примеров. Вообще предсмертные недуги людей добродетельных и по­рочных имеют весьма различный характер: в первых они подобны сильным, но попутным ветрам, при коих душа умирающая, расправив ветрила, быстро, но без шума и потрясений, уносится из пристани, а в последних, то есть грешниках, предсмертные бо­лезни являются наподобие осенних бурь, кои все крушат, срывают насильственно корабль с якоря и уносят в волнующуюся пучину, на явную погибель.

И с чего действительно, как не с опыта взято обыкновение -кончину людей праведных называть успением или преставлением, а о великих грешниках говорить, что они не умирают, а изверга­ют душу свою? Те, кои удостоились когда-либо присутствовать при кончине людей праведных, не могли не заметить, что они дей­ствительно не умирают, а как бы засыпают, или отходят с миром куда-то от нас. С грешниками, напротив, при кончине их происхо­дит подобное тому, что бывает с несчастным младенцем, когда он от какого-либо потрясения неестественно извергается из утробы матерней.

И что удивительного, если разлучение души с телом в том и другом случае происходит столь различным образом? В человеке истинно добродетельном, еще в продолжение жизни, можно сказать, уже совершается разлучение души с телом, так что, чем более он живет на земле, тем более отрешается от своего тела, возносит­ся духом в горняя, приближается к миру Ангельскому, преставляется на небо. В таком случае для Ангела смерти нет нужды ни в каком усиленном действовании, иногда довольно одного легкого, так сказать, дуновения, дабы прервать тонкую нить, сопрягавшую бессмертное со смертным. Не то в грешнике: здесь душа бессмерт­ная так опутана узами чувственности, небесное так перемешано с земным и плотским, что самая смерть не может вдруг разорвать всех уз, отделить без замедления нетленное от того, что должно сделаться добычею могилы и тления. Отсюда страдания и муки в умирающем.

Но сии страдания тела были бы еще не так страшны, если бы в самой душе была хотя бы капля покоя. Мы видим на мучениках Христовых, как самые ужасные мучения теряли свою лютость и силу оттого, что мучимые проникнуты были духом веры, вознесе­ны благодатию превыше земли и своего тела. В умирающем грешнике, напротив, вместо веры и упования, господствует обыкновен­но страх и отчаяние. Ибо люди нечестивые большею частью уми­рают, не приготовившись к смерти, даже вовсе не думав прежде о своем конце: посему бывают подобны человеку, который, идя по льду, вдруг обрушился в бездну. Куда не обращается такой чело­век, к чему не простирает рук, к кому не вопиет о помощи? Тоже и с грешником, он чувствует наконец, что обрушился в бездну, употребляет все средства, чтобы прогнать болезнь, отдалить свой конец, и когда видит, что все остается без успеха, то поражается ужасом, предается малодушию и отчаянию.

И как не ужасаться и не трепетать! Посмотрит ли умирающий грешник вспять на свою жизнь, — встречает необозримый ряд пре­ступлений, из коих одно отвратительнее другого. Обратит ли взор на окружающее и настоящее, — видит, что все теперь и навсегда оставляет его, что пред ним один гроб и могила. Прострет ли мысль вперед, — там еще мрачнее и ужаснее. Надобно идти в стра­ну неведомую, где живет одна истина и правда, коих в нем нет. Надобно явиться пред Судию, Который облечен всеведением и всемогуществом. Прежде сии мысли, если когда приходили, то не оказывали действия, были тотчас прогоняемы рассеянием, подавляемы забавами, обращались даже в предметы глумления безум­ного. Теперь не то — на праге жизни нельзя не видеть всей пустоты и ничтожности благ земных и удовольствий плотских, на праге вечности невозможно не предчувствовать суда и воздаяния, коими угрожают вера и совесть. И у грешника, как у прародителей в раю, открываются пред смертию очи: но что видят? Ангела смерти над главой своею, видят вечность с ее непреложным мздовоздаянием, видят невозможность ни остановить суда над собою, ни избегнуть его. Такое соединение страданий телес­ных с душевными редко не повергает умирающего грешника в совершенное отчаяние.

Благость Божия спасительная, неоставляющая человека до самых последних пределов его бытия земного, готова и в сем случае посетить грешника, и большей часть является у одра его с знаме­нием искупления, и с чашею завета. Но, увы, сие утешительное яв­ление редко успокоивает, а большею частью смущает и пугает грешника среди его предсмертных страданий. Почему? Потому что душа, окаменевшая во зле, не способна бывает воспринимать в себя каплей елея духовного. В самом деле, много ли людей, кои, проведши всю жизнь в грехах, могли бы в последние минуты вдруг обратиться совершенно и раскрыть всю душу и сердце свое для благодати покаяния, подобно покаявшемуся на кресте разбой­нику? Ах, многие и на одре смертном остаются подобными друго­му разбойнику, который и на кресте продолжал свое ожесточение греховное. Посему святые и утешительные таинства Церкви, если и совершаются над умирающими миролюбцами, то большею час­тью не доставляют им ни отрады, ни успокоения душевного.

Чтобы иметь, сколько возможно, полное понятие о лютой кончине, ожидающей грешника, не забудем, братие мои, и тех ужасных видений, коими окружен бывает иногда одр смертный. Если бы кто захотел приписать их и одному воображению, то и в таком случае сии видения не потеряют своего ужаса и мучительности для умирающего, а явно останутся следствием нечистой жизни и совести, равно как и наказанием за них. Но, кто в состоя­нии отвергнуть и действительность сих адских страшилищ? Что удивительного, если пред кончиною, когда завеса, сокрывающая мир невидимый, приподнимается уже рукою смерти, грешник ви­дит то, что незримо для всех прочих, окружающих одр его? И что предстанет в сии минуты грешнику из мира духовного, кроме ду­хов злобы, коим подражал он своею злобою и лукавством, с кои­ми давно вошел в невидимое, но тем не менее тесное содружество своею нечистотою, и кои теперь уже видимо являются для приня­тия земного клеврета своего во всегдашнее сообщество свое, — во тьму кромешнюю? Если душа Лазаря, по свидетельству слова Бо­жия, была несома на лоно Авраама Ангелами, то и душе грешной по исходе из мира сего, подобает иметь сопровождение, ею заслу­женное.

Не устрашать, яко детей, хотим мы вас, братие, сими напоминаниями, а остановить внимание ваше на предмете, достойном размышления. Страшен час разлуки души с телом! Грозны по­следние минуты жизни! Посему сама Св. Церковь в каждом молитвословии заставляет нас умолять Владыку живота и смерти о кончине мирной и непостыдной. Но вотще будет сия молитва, ес­ли жизнь наша исполнена неправд и беззаконий. Ибо как правед­ник, по слову Божию, «аще постигнет скончатися, в покои будет», так «смерть грешников», по свидетельству того же слова, всегда бы­ла и будет «люта» и мучительна. Аминь. 

СЛОВО О ТОМ, ЧТО ЗА ГРЕХОМ ПОСЛЕДУЕТ НАКОНЕЦ ДЛЯ ЧЕЛОВЕКА ВЕЧНОЕ МУЧЕНИЕ ВО АДЕ ВМЕСТЕ С ДУХАМИ ОТВЕРЖЕННЫМИ

«Идите от мене проклятии во огнь вечный, уготованный диаволу и ангелам его» (Мат. 25,41).

Вот последняя награда за грех, последний венец дьявольский! Промучившись в разных видах от греха всю земную жизнь, пострадав от него по смерти до кончины мира, бедный грешник дол­жен услышать наконец на всемирном суде новый ужасный приго­вор, и отойти «во огнь вечный, уготованный диаволу и ангелам его». Должен отойти! Ибо надобно же когда-либо добру взять во всей силе верх над злом, не вечно продолжаться борьбе неба с адом, а при окончательном торжестве царства света и любви над царст­вом тьмы и злобы, что может ожидать грешника, кроме совер­шенного отлучения от Бога, коего закону он всегда противился, кроме совершенного сближения с духами отверженными, коих внушениям он всегда следовал, кроме совершенного ниспадшия в бездну лишений и страданий, кои неминуемо влечет за собою раз­врат и беззаконие?

Чтобы предотвратить для нас. в сем отношении, всякое само­обольщение, слово Божие со всего ясностию, на многих местах, предваряет нас о сей ужасной участи, ожидающей грешников по­сле суда всемирного, так что между всеми догматами веры нашей нет более ясного, как догмат о будущем вечном мучении грешных во аде.

Что это за мучение и в чем состоит оно? — Чтобы приблизить предмет сей к нашему разумению, св. Писание употребляет для изображения мучения во аде разные подобия, заимствуя их отто­го, что в нашем нынешнем мире есть ужасного и мучительного. И, во-первых, оно представляет состояние мучимых во аде под видом тьмы, самой непроницаемой, или «кромешной», давая сим знать, что во аде нисколько нет света, столь необходимого для жизни, столь отрадного для всего живущего. Во-вторых, Писание изображает состояние грешника во аде под видом непрестанного терзания червями: и «червь их не умирает», (Map.9,48), показуя сим, что мучения адские всегда будут возобновляемы с новою си­лою и состоят в непрестанном мучительном терзании грешника. Но всего более и чаще адские мучения изображаются в слове Божием под видом пребывания в огне, или «озере огненном» (Апок.20,14.), так что ад и огонь вечный на языке Писания суть слова почти равнозначащие. Конечно это будет не нынешний огонь, ибо нынешний огонь сам, можно сказать, сгорит в последний день мира, когда, по свидетельству св. Писания, самые наши «стихии сжигае­мы разорятся» (2Петр.3,10). Но мы явно погрешили бы против истинного разумения слов Писания, если бы вздумали заключать из сего, что этот адский огонь, будучи тонее и духовнее нашего ог­ня, потому самому будет слабее и сноснее: напротив, по самой своей тонкости и духовности он должен быть стократ яростнее и мучительнее, так что св. Отцы нисколько не преувеличивают дела, когда говорят, что наш нынешний огонь столь же слаб в сравне­нии с будущим адским, как огонь на картине слаб в сравнении с огнем действительным.

И сей-то пламень, уготованный вначале одному дьяволу и аггелам его, соделается наконец вечным наследием твоим, душа грешная! Будешь ли сомневаться в действительности сей угрозы! Пожалуй сомневайся: мы не можем теперь показать тебе тьмы кромешной и геенны. Но и врач, который говорит больному, что если он не воздержится от того или другого, то умрет скоро, также не может показать ему его смерти: однако же смерть приходит, когда не слушают предостережений и советов врача. Кто же луч­ше может знать наше будущее — врачи земные, или небесный? Но Врач небесный, ясно, как мы видели, говорит и предваряет, что, в случае нераскаянности нашей, нас ожидает геенна огненная. Благоразумно ли не верить словам и предостережению Того, Кто для оправдания слов Своих может, если бы то нужно было, сотворить новую геенну?

Но увы, погибающий во грехе собрат, геенны и ада не нужно творить вновь: они уже давно произведены грехoм и заключаются в нем, как древо в семени. Присмотрись сам со вниманием к лицу врага и друга твоего, и ты увидишь, что он весь огненного свойства, что все явления греха сопровождаются уже и здесь пламенем адским, что он делает жгущим даже то, что должно бы радовать человека и услаждать.

В самом деле, что, по самой природе, отраднее света совести? Но приходит греx, иссушает душу человека зноем страстей, делает из него сухое хврастие, — и свет сей обращается в огонь, совесть начинает жечь и мучить душу! До чего жечь? До того, что в самом деле, вследствие сего, происходит иногда смертельное воспаление.

Если за сим обратить внимание на существо страстей — сих наперсниц греха, кои его именем владеют и управляют душами грешными, то окажется, что они все суть свойства огненного. Мы невольно сознаем это, когда говорим, напр., огнь страстей, пла­мень честолюбия! Огонь сей теперь связан многими узами, посему и не так приметен обыкновенно: посмотрите однако же, как он выступает изнутри человека, волнуется, багровит лицо, приводит в клокотание всю кровь в минуты, напр, сильного гнева! В это время огонь сей так бывает яростен и силен, что иные не могут его перенесть, и внезапно умирают как от удара молнии. Пламень других страстей менее яростен, всегда однако же проницает и с продолжением времени растлевает весь состав человека. И как ви­димо это, напр., на человеке любострастном, завистливом, или скупом!

Внутренний состав тела нашего, коему особенно угрожает будущее мучение во аде, также представляет в себе не только способность к воспламенению, но и неистощимый запас огня. Это види­мо на теле каждого человека и в состоянии здоровом: ибо из каж­дой части тела посредством известных искусственных приемов, а иногда и без всякого искусства, можно извлекать множество искр. Но во время болезней это тайное сродство тела нашего с огнем обнаруживается еще более. Ибо какая болезнь не обнаруживается жаром? Некоторые явно состоят из какого-то мучительного горе­ния всего тела, или больных частей его. Отсюда самые наименова­ния сих болезней, напр, огневицы или антонова огня. Кроме сих повсемственных явлений, из некоторых, хотя и редких, случаев видно, что в теле человеческом есть способность воспламеняться каким-то особенным огнем, коему в нашем мире нет подобного в силе и разрушительности, и который невидимо напоминает со­бою огнь адский. Это случай так называемого самовозгорания, когда живой и даже не больной, но расстроенный в телесных си­лах человек, вдруг возгорается видимо и пожирается пламенем до того, что в самое короткое время, — иногда в несколько минут, -от человека не остается ничего, кроме нескольких горстей пепла. Что это, как не задаток огня адского! — Теперешнее бренное тело, воспламенившись таким образом, тлеет и исчезает: но буду­щее тело — бессмертное, воспламенившись не может исчез­нуть, будет гореть вечно. И вот геенна домашняя, самодель­ная и вместе неугасаемая!

Хотя ничего, по-видимому, нельзя придать к ужасу и мучи­тельности такого состояния, но грех не удовлетворится и самим мучением. Обратив грешников в существа самогорящие, он же собственно произведет для них и огненный мир, или, как называет св. Писание, озеро огненное, дабы каковы обитатели, таково же было, так сказать, и помещение. Ибо нужно ли, братие мое, чтобы всемогущество Божие, само и положительно, творило эту огнен­ную пропасть адскую? Эта бездна сама собою может возникнуть наконец из греха. Каким образом? Внемлите и познайте ужасное свойство греха. Her никакого сомнения, что человек беззакония­ми своими портит и оядотворяет не только свое тело, но и все ве­щи, коими злоупотребляет, самые стихии его окружающие. Порча сия большею частью неприметна, но иногда так делается ощути­тельна, что заражает самый воздух, коим он дышал, от чего про­исходят повальные болезни и заразы. Теперь представьте всю порчу стихий, произведенные грехами всех людей, сложите ее с порчею и ядом, коими заражают природу видимую духи отвер­женные, вообразите за сим, что в последний день мира и обновле­ния всех вещей, испорченная и оядотворенная грехами часть сил природы отделяется от нового, чистого и светлого мира Божия: какое из сего составится скопище яда и тления! Какой океан огня и пламени! И вот стихия, в коей будут обитать духи и души от­верженные! Ибо вокруг кого же сосредоточиться ей, как не вокруг тех, кои своими грехами произвели ее?

Не без особенного намерения входим мы, братие, пред вами в подобные объяснения: нам желательно представить для веры не­кую опору в самом опыте, и отнять у неверия и вольнодумства предлог утверждать, что слово Божие предлагает нам касательно будущего состояния нашего одни таинства и непостижимости для разума. Нет, если предлагаемое кажется превышающим разум, то потому, что разум находится теперь во всех нас в состоянии де­тском. Если бы он возрос и возмужал в разумении существа чело­веческого и мира, нас окружающего, то сам бы увидел внутренно истину того, что открывает нам вера и Евангелие. Для сего, гово­рю, мы вошли в некоторые, не так обыкновенные, изъяснения, и для того, чтобы устранить мрачную и ложную мысль, якобы Тво­рец Сам непосредственно будет мучить тварь Своим всемогущест­вом. Нет, любовь вечная не мучит и не может мучить никого. Му­чит и терзает здесь на земле, и там — во аде грех. Бог не сотворил ни смерти, ни ада, их произвел грех.

Да обратится же на сего врага все отвращение и вся ненависть наша! Да не обретет он себе ни малейшего места не только в нра­вах и деяниях, в самых мыслях и словах наших! При первом появ­лении греха в себе, в каком бы то виде ни было, да спешим из­гнать и подавлять его совершенно! Средств к сему, как увидим в следующих собеседованиях наших, столько запасено для каждого из нас, благодатию Божиею, что кто погибнет от греха (а погиб­нет непременно, если не исправится), тот должен винить в своей погибели только себя самого. Аминь.

The post 🎧 О грехе и его последствиях. Иннокентий Херсонский (слушать mp3 (озвучено Никой), читать) appeared first on НИ-КА.

Скачать О путях Промысла Божия в жизни человеческой в формате docx

Господи упование мое от юности мо­ея. В Тебе утвердился от утробы, от чрева матере моея. Ты ecu мой покрови­тель: о Тебе пение мое выну. (Пс. 70, 6)

Святой Давид находился некогда в одном из тех злополуч­ных состояний, за кои удостоился быть не только вдохновен­ным провозвестником, но и одушевленным прообразом Боже­ственного Страдальца — Господа Иисуса. Лютые враги (так он сам описывает свои бедствия) окружили его, как пчелы сот; стрелы бедствий проникли до души его; он сделался предметом поношения для всех знаемых; силы его истощились; Сам Гос­подь, благодеявший Давиду, удалился от него — состояние ужасное!

Но праведник не изнемогает! Не находя утешения в на­стоящем, он обращается к прошедшему; приводит себе на па­мять многоразличные события, с ним случившиеся; проходит мыслию все возрасты своей жизни; восходит к ее началу; ищет Господа» от него удалившегося, по всем следам бытия своего.

И вот мрак рассеивается! Промысл, не зримый в настоя­щем, открывается в прошедшем; верующий страдалец видит, что Господь не раз подвергал его великим и лютым бедам, но всегда спасал от них, что чем юрче бывала чаша искушений, тем большею всегда вонаграждалась сладостию видит и про­шедшею помощью уверяясь в будущем избавлении, восклица­ет: Господи упование мое от юности моея: в Тебе утвердихся от утробы, от чрева матере моея. Ты ecu мой покровитель: о Тебе пение мое выну!

Бог Давидов, братие, есть вместе наш Бог и Господь. И ес­тественная вера научает нас, что Промысл управляет жизнию каждого человека; а Евангелие уверяет, что без воли Отца Небесного не может упасть с главы нашей ни одного волоса (Лк 12, 7). Но много ли людей, кои, быв принуждены, подобно Давиду, обратиться к прошедшей жизни своей, подобно ему, мог ли бы находить в ней утешительные следы Промысла, им благодеявшего? Напротив, между христианами есть немалое число даже таких, для коих собственная жизнь служит источником сомнений о Провидении. Почему же не находят многие в своей жизни Промысла Божия, когда Он, по неложному учению веры и разума, управляет жизнью каждого?

Предмет сей, братие, стоит, как сами видите, самого внимательного исследования: ибо, не умея находить в своей жизни следов Промысла, мы чрез сие самое лишаем себя величайшего утешения среди страданий, и произвольно подвергаемся унынию, а иногда и отчаянию. Итак, посвятим настоящие минуты на размышление о путях Промысла Божия в жизни человече­ской.

Пути Божии, братие, вообще таинственны: ибо отстоят от путей наших, как небо от земли (Ис. 55, 9): но особенно непостижимы пути Промысла о роде человеческом. Поелику человек создан свободным, предназначен действовать сам по себе, то Творец Премудрый, чтоб не нарушить сего пре­имущества, управляет судьбою нашею невидимо и неприметно. С нами в сем отношении происходит то же, что с малыми детьми, от которых воспитатели скрывают иногда свое присутствие, дабы дать им полную свободу действовать по своей воле.

Свойство нашей жизни весьма много благоприятствует такой сокровенности Промысла. Ибо что есть жизнь наша? Это непрестанно развивающийся свиток, наполненный множеством письмен, коего одна часть всегда сокрыта. Мы часто не состоянии понимать хорошо смысла букв, нами же начертанных; тем менее способны замечать те, так сказать, поправки кои делаются в ней невидимою рукою Промысла. Что есть жизнь наша? Это непрестанно увеличивающаяся ткань, в состав коей входит бесчисленное множество разнородных нитей, коей поверхность видна всякому, а основание — никому. Для нас трудно определить, каким образом сии нити, при всей их разнородности, сочетаваются в один состав; тем труднее ука­зать, как невидимый перст всемирного Художника производит в сей ткани новые изображения и виды. Что есть жизнь наша? Это совокупность бесчисленных и разнородных явлений, кои, подобно одушевленным теням, движутся вокруг нашего созна­ния, поражают чувства, занимают воображение, питают рассу­док, радуют или печалят сердце и вскоре исчезают, оставляя слабый след в памяти. Все мы зрители и участники сего зрели­ща; но еще ни один мудрец не открыл, как оно происходит.

При таковой таинственности собственной нашей жизни че­го необходимо требуется от тех, кои желают видеть в своей жизни следы Промысла? Требуется, во-первых, постоянного и строго внимания к своей жизни и Промыслу Божию, во-вторых, — верного и чистого взгляда на жизнь и на Промысл. Это главные и необходимые условия: ибо и тот, кто мало смотрит, и тот, кто худо смотрит, равно — или ничего не видят, или видят весьма мало, или превратно. Сии-то необходимые условия чаще всего и остаются без исполнения.

В самом деле, сколько людей, кои совершенно невнима­тельны к своей жизни! Подобно беспечным плавателям, они довольны, что корабль их жизни плывет по бурному потоку времен, не принимая труда знать, как он переменяет свое на­правление, какими пользуется ветрами, в какие должен захо­дить пристани, — не угрожает ли ему опасность, нет ли где по­вреждения. Можно было бы подумать, что сии люди во всем положились на Промысл, как плаватели полагаются на опыт­ного кормчего, и оттого так беспечны. Нет, они нимало не ду­мают о Боге, не думают даже и о самих себе: механическое ис­полнение известных дел, увеселения, связи, игры — вот их заня­тие! Пример, привычка, пристрастие, своенравие — вот их пра­вила! Знание понаслышке некоторых истин веры, присутствие, по случаю или необходимости, при совершении небольшого числа священных обрядов — вот их религия! Судите сами, мож­но ли ожидать, чтобы такие люди находили к своей жизни следы Промысла?

Дабы видеть, что может произвести подобная невнима­тельность, стоит только вспомнить о язычниках. Пред ними ^так, как и пред нами, был весь великолепный мир Божий, в коем все возвещает о премудрости Творца. Кроме сего, премуд­рость сия употребляла, по свидетельству Апостола, особенные многоразличные средства для их вразумления о себе. Однако же язычники не уразумели в творении Творца, преклонили ко­лена пред идолами, рекли древу: ты отец мой, и камню: ты мя родил ecu (Иер. 2, 27). Если же язычники, от невнимательности своей, не обрели Бога в целом мире: то удивительно ли, ко­гда многие по той же языческой невнимательности, не нахо­дят Его в своей жизни; ибо что наша жизнь пред жизнью це­лой вселенной?

В некоторых людях происходит, по-видимому, противное, но в самом деле то же: то есть, в них примечается великая вни­мательность к своей жизни, но зато недостает внимания к Промыслу. Для таких людей размышление о собственной жиз­ни служит любимым предметом занятия; они не оставляют без внимания ни одного случая; вникают в начала и последствия всех перемен, с ними происходящих; из всего извлекают прави­ла для своего поведения; знают искусство жить во всех его тай­нах; могут рассказать и изъяснить историю свою от самого младенчества: это их совершенства! Но вот и недостатки: они никогда не рассматривали этой истории в отношении к Про­мыслу Божию и удивились бы, услышав, что без Него столь же мало можно изъяснить жизнь каждого человека, как и бытие мира. По мнению сих людей, все происходящее с ними есть или плод их благоразумия, или игра страстей, или дело внезапно­сти и случая; признание невозможности изъяснить что-либо сими причинами для них кажется постыдною слабостию ума. Судите сами, можно ли ожидать, чтобы и сии люди, недовер­чивые и боящиеся Промысла, находили его в своей жизни?

Дабы видеть, что может производить и сия, так сказать, внимательная невнимательность к своей жизни, обратимся опять к язычникам, но уже не простым, а философам. Каких трудов не поднимали они в исследовании природы? Некоторых из них можно назвать мучениками их науки. И однако же были философы (жаль, что для сего нет другого имени), кои во всем мире видели один случай. Отчего? Оттого, что не хотели ви­деть Провидения, желали обойтись без Творца, воображали сами, так сказать, создать вселенную. Если же древние фило­софы по невнимательности к Промыслу не находили его в целом мире, то удивительно ли, что потомки их (нравственные), по той же причине не находят его в своей жизни? Ибо опять скажем, что жизнь наша пред жизнию вселенной?

Нет, не так поступали святые Божий человеки! Мы удивля­емся, как они на всех путях жизни своей видели Господа, и ду­маем изъяснить сие тем, что Промысл Божий особенным обра­зом участвовал в приключениях их жизни. Не отвергая и сего, — ибо Сам Господь называет их Своими присными и другами (Ин. 15, 14, 15; Иак. 2, 23), — должно сказать, что святые человеки все были чрезвычайно внимательны к путям Божиим. По­смотрим на одного Давида. Как у царя, сколько у него забот, предприятий, трудов, огорчений! Однако же о чем размышляет он на царственном ложе своем, в ту пору, когда весь Израиль и вся природа безмолвствует и покоится? Он размышляет о судь­бах правды Божией, о том, как Господь вознес его от стада на престол Израильский. В полунощи востах, — говорит он к Богу, исповедатися Тебе о судьбах правды Твоея (Пс. 118, 62). И восстает в полунощи тогда, когда, по его же словам, уже седмерицею днем хвалил Господа (Пс. 118, 164)! Вот пример, коему под­ражать, вот правило, коему последовать должно! Надобно воз­любить пути Господни, и они соделаются для нас приметными. «Дай любящего, — говорит блаженный Августин, — и — откроет­ся любимый». Если бы мы постоянно наблюдали за своею жизнию, имели детское доверие к той спасительной истине, что без воли Божией действительно не падает с головы нашей ни одного волоса, то сколько раз, при размышлении о нашей судьбе, тот же самый рассудок наш, который теперь недоразумевает, теряется в догадках, не знает, что делать, — сколько бы раз он сам остановил наше внимание, говоря: «Смотри, это ру­ка Божия! Это Она, всемогущая, отклонила от тебя то или дру­гое бедствие, низложила пред тобою ту или другую преграду, — спасла от тех зол, кои отяготели над тысячами подобных тебе! Это Она, премудрая, провела тебя невредимым сквозь столько опасностей и затруднений, поставила в таком месте, где мо­жешь не только сам быть покоен и счастлив, но и назидать счастие других! Это Она, всеблагая, ниспослала тебе столько неожиданных радостей, столько незаслуженных даров, возна­градила столько, по-видимому, невознаградимых потерь, согревала и питала твое младенчество, обуздывала и исправляла юность, благословляла и осеняла мужество».

«Но есть, скажет кто-либо, люди весьма внимательные, кои со всем усердием детей желали бы видеть и лобызать отече­скую десницу Промысла; однако же лишены сего счастия». Действительно, братие, есть такие люди; но в отношении к ним существуют и другие причины: можно сказать утвердительно, что в таких людях недостает благовременного, верного и чис­того взгляда на Провидение.

И, во-первых, когда большею частию обращаются к путям Промысла и ищут в них утешение? Когда поражены каким-либо бедствием, когда ни в ком и ни в чем на земле не находят отрады, когда ум смущен, чувства помрачены, сердце подавле­но скорбию. То есть те минуты, в которые нередко забывают самих себя, которые почитаются неспособными к размышле­нию о вещах обыкновенных, те самые минуты избирают для размышления о путях Промысла! Справедливо, что во время скорби для нас нужнее, нежели когда-либо, утешительная уве­ренность в Провидении; но столько же несомненно и то, что мы тогда бываем менее всего способны идти по следам Прови­дения. Много ли Давидов, кои, находясь среди огня искуше­ний, сохранили бы всю веру, могли бы оставаться спокойными созерцателями отеческой любви Божией и тогда, когда она со­крывается под видом гнева и правды? Святое искусство сие есть плод долговременной опытности; мы не имеем его и меж­ду тем отваживаемся на то, что возможно и полезно для одних опытных.

Нет! Заблаговременно должно приучить себя находить утешение в Промысле. Когда ум светел, чувства легки, сердце мирно, тогда надобно размышлять о своей жизни и научаться из нее судьбам правды Божией. Таковые минуты, большею частию, следуют за усердною молитвою: посему молитва должна служить, так сказать, приступом к сим размышлениям. Кто приобретет в сем святом деле навык, тот, подобно Давиду, не падает и среди искушений. А без сего, во время бедствий, лучше искать утешения от других, нежели полагаться на собст­венное размышление о Боге и Его Промысле.

Каким еще желают видеть действие Промысла в своей жиз­ни? Обыкновенно более или менее чудесным: все естественное. простое, всеобщее, предварительно исключают из круга сих действий. Как будто бы область Провидения небесного со­стояла из одних чудес и чрезвычайностей! Как будто бы то, что для нас кажется необыкновенным и редким, было таковым же и для Самого Бога! В сем случае мы не походим сами на себя: обыкновенно мы любим все изъяснять, а здесь хотим видеть неизъяснимое; мы огорчаемся, если не видим причины чего-нибудь, а здесь недовольны, что видим оную! И что за нужда, каким образом оказана нам помощь: послан ли с неба Ангел или благотворительный человек? Довольно, если мы спасены. Израильтяне, умиравшие от жажды, ужели бы не должны были благодарить Бога, если бы Он, не изводя из камени воду, ука­зал им оную среди камений? В птицах небесных, в лилиях по­левых — все естественно, однако же Спаситель представляет их разительным примером отеческого попечения Божия о тварях и человеке (Мф. 6, 28).

Нет, желая видеть в своей жизни следы сего попечения, мы должны предварительно освободить себя от пристрастия к чу­десному: иначе и о вас может быть сказано: род лукав знамения ищет, и знамение не дастся ему (Мф. 12, 39). Подобно оным израильским старцам (Исх. 24, 10), будем довольны, если нам дано будет увидеть в приключениях нашей жизни хотя малые следы Бога, нам благодеющего, а беседовать с Ним лицом к лицо предоставим — Моисеям и Давидам. Господь и так сотво­рил для всех нас много чудес: извлек нас из ничтожества, иску­пил кровию Сына Своего, освятил Духом Святым, — и за сии чудеса мы еще ничем не заплатили. Одно только чудо, коего мы должны ожидать в жизни от Господа и коего Он ожидает, может быть, от нас, — это исправление нашего сердца, обнов­ление нашей жизни, духовное воскресение. Вот сего чуда, если не найдет кто в своей жизни, — то горе ему, горе!

В каких еще приключениях наиболее ищут следов Промыс­ла? В счастливых или несчастных? Но что и спрашивать? Не­счастия вообще представляют чем-то мрачным и ужасным, о чем всего лучше не говорить и не мыслить. Много — если почитают их действиям правосудия Божия, наказующего наши не­правды; а чтобы они могли составлять дар любви Божией, — это не приходит и на ум. Правда, что Отцу Небесному, Кото­рый есть самая Благость, всего приличнее было бы открывать Промысл Свой одними благодеяниями. Но что делать, когда мы все поражены лютым недугом? Милосердый Врач, по са­мой любви Своей, употребляет горькие вещества. Что делать, когда мы своевольны, стремимся часто на собственную поги­бель? Мудрый Пестун, по самому усердию к нашему благу, за­пинает стопы безрассудных детей, дабы не пали в бездну. По­смотрим на вселенную: в ней не только солнце, луна и звезды поведают славу Божию; но и голод и холод, и огнь и дух бури (Пс. 148, 8), по замечанию св. Давида, прославляют имя Божие. То же и в нашей жизни: что нам кажется тяжким, прискорб­ным, то самое может быть прямым действием Промысла Божия о нас, орудием славы Его в нас и нашего благоденствия. Ах, братие, прошло то время, когда мы все были созданы на одни радости, введены для обитания в рай сладости: засеявши сами тернами путь к блаженству, мы не должны роптать, если Промысл ведет нас сим путем; слава Ему и благо нам, если, по крайней мере, мы не совращаемся с него. Пусть стопы наши обливаются кровию: это путь нашего Спасителя, он ведет к не­бесному отечеству. Сердце наше столько огрубело, что на нем не иначе может быть снова начертан закон истины и правды, как среди бурь и громов (Исх. 19, 16-18). Будем внимательны к сим грозным гласам, и мы, подобно древним израильтянам, уразумеем в них глас Господа Бога нашего, Бога отцов наших, наказующего нас вмале, дабы помиловать милостию великою; увидим, что несчастные случаи, от коих некогда стенало сердце наше, обратились потом к величайшему благу для нас и для ближних наших, — что исполнение многих желаний, кои мы всеми силами, но без успеха, старались привести в действие, было бы для нас злом, и повлекло бы за собою пагубные след­ствия, — что то самое, о чем мы молились, чего просили, над чем трудились напрасно, содержало в себе для нас гибель, а то, от чего мы отвращались, на что смотрели, как на вред и наказание, было истинным благословением, оказавшимся в перемене нашего образа мыслей, в исправлении нашего поведения, увидим, и возблагоговеем пред Промыслом, нам благодеявшим!

Каким еще недостаткам подвергаются ищущие в свой жиз­ни следов Промысла? Большею частию ограничивают дейст­вия его одними собою, а в себе — временными выгодами, телесною жизнию. Какая нужда, что известное бедствие наше было весьма поучительно для других, и некоторые, воспользовав­шись вашим опытом, обратились на путь правый? Если мы са­ми не ощутили от него значительной пользы, то сего достаточ­но уже, чтобы в нем не усматривать Промысла. Какое дело, что некоторые горестные случаи были для души нашей истин­ным врачевством, раздрали пред очами нашими завесу, за ко­торою сокрывалась наша душевная погибель, возвратили нам добродетель, давно потерянную? Если от них расстроилось наше внешнее состояние; если урок, ими преподанный, сопря­жен с ущербом нашего здоровья или чести, то случаи сии не от Бога, они постигли нас без Промысла. Таковы правила сужде­ния у нашего самолюбия, у нашего невнимания ко благу ближ­них и к собственному благу души нашей! Ужели и Промысл Божий должен сообразоваться с ними? Ужели потому, что око наше лукаво (Мф. 20, 15), и Ему надобно престать быть бла­гим? Нет, довольно того, что мы все ограничиваем собою, не смотрим на нужды и пользу других, хотели бы себя поставить средоточием и концом всего рода человеческого и всех собы­тий в мире: любовь Божия выше всех нас, и потому объемлет собою всех братии наших, чрез бедствия одного научает дру­гих, счастием некоторых назидает всех, дабы таким образом снова соединить всех нас, кои непрестанно разрываем союз единства. Довольно того, что мы сами печемся более о теле, нежели о душе, прилепляемся без ума к временному и не по­мышляем о вечном. Промысл вечен и свят; и потому во всех своих судьбах о нас имеет в виду не столько блаженство вре­менное, сколько вечное, не столько благоденствие по телу, сколько благосостояние по духу. Пусть поражается ваш внеш­ний человек, пусть страдает плоть хотя бы так, как она страда­ла у Иова: если дух возмогает, если внутренний, потаенный сердца человек (1 Пет. 3, 4) и растет; то мы — благоденствуем. Вот образ суждения о нас Промысла! Как бы многое, если не все, представилось нам в жизни нашей совершенно иным, если бы мы постоянно прилагали к ней сей святой образ суждения! Сколько бы раз, рассматривая жизнь нашу, мы принуждены были сказать самим себе: «Так этому надлежало быть, ибо мы созданы не для земли, а для неба! Так, Премудрость Божия не Должна была попустить сего; ибо она печется не о мне только, Но и о всех!»

При столь многих причинах, препятствующих нам ви­деть в своей жизни следы Промысла Божия, удивительно ли, братие, что многие не видят его? Не видят, ибо не знают хо­рошо своей жизни, не внимательны к самим себе; не видят, ибо останавливаются на поверхности событий, не проника­ют до основания их, где сокрыта рука Промысла; не видят, ибо хотят видеть тогда, когда взор помрачен, не так, где должно, не в том виде, в каком Промысл являет себя; не ви­дят, наконец, ибо суждением о путях Промысла управляют самолюбие и страсти. Освободим себя, братие, от сих недос­татков, будем в суждении о путях Божиих неуклонно следо­вать правилам противоположным; и мы вскоре опытно уз­наем, что Господь не далек (Деян. 17, 27) от каждого из нас.

И как Ему быть далеким? Разве Он не вездесущ? Разве премудрость и всемогущество Его могут где-либо оставать­ся без действия? Только языческие боги были праздными зрителями судьбы человеческой: наш Отец Небесный непре­станно делает (Ин. 5, 17). Только Ваалы и Веельфегоры могли спать: наш Промыслитель не воздремлет, ниже уснет храняй Израиля! (Пс. 120, 4). Как Ему быть далеким от нас? Разве не Он наш Творец? Не Он наш Отец? Так ли мы пом­ним Творца, что забываем Того, о Коем живем, движемся и есмы (Деян. 17, 28)? Так ли знаем Отца, что сомневаемся в Его попечениях о детях?. Земные отцы, как человеки, зли суще, не дают однако же чадам вместо хлеба камени (Лк. 11, 11): Отец ли Небесный сделает сие, — Тот, Который из каме­ни может воздвигнуть Себе чад (Мф. 3, 9)? Как Ему быть далеким от нас, столько благ! Чего не дал Он нам в залог Своего попечения о нас? Земли? — человек сначала еще по­ставлен царем ее. Неба? — оно давно обещано в наследие верным чадам. Ангелов? — они служат нашему спасению. Будем требовать, чего угодно: все получим! Нужно ли, что­бы для уверения нас сошел Он Сам с неба, жил с нами, даже умер за нас? И это сделано! Сын Божий сходил с неба, оби­тал между человеками и из любви к нам положил за всех нас душу Свою. После сего кто может сомневаться в попечении о себе Промысла?

С сею верою в Промысл Божий и с сим расположением ведать его в приключениях своей жизни, желаем, братие, вступить вам во врата нового года, твердо веруя, что Гос­подь Сам не замедлит явить следы Своего отеческого Про­мысла тем из вас, кои, не смежая очей своих сомнениями, будут всегда готовы лобызать с благоговением мудрую дес­ницу Его, как бы она ни обнаруживала своего присутствия, явно или тайно, сообразно ожиданию или против оного, да­рами любви и милости или лишением и ударами вразум­ляющими. Аминь.

The post 🎧 О путях Промысла Божия в жизни человеческой. Иннокентий Херсонский (слушать mp3 (озвучено Никой), читать) appeared first on НИ-КА.

СЛУШАТЬ Последние дни земной жизни Господа нашего Иисуса Христа. Иннокентий Херсонский (ссылка на YouTube)

Глава I: Краткое обозрение земной жизни Иисуса Христа по отношению к Его последним дням жизни
Глава II: Последнее путешествие Иисуса Христа из Галилеи в Иерусалим
Глава III: Воскрешение Лазаря с его последствиями
Глава IV: Торжественный Вход Иисуса Христа в Иерусалим, его цель и значение
Глава V: Проклятие смоковницы и изгнание из храма торжников
Глава VI: Всенародное посольство к Иисусу Христу от синедриона
Глава VII: Посрамление сект иудейских и обличение их пороков перед народом
Глава VIII: Заключение общественного служения Иисусова в качестве Мессии
Глава IX: Беседа с учениками о судьбе Иерусалима и последних днях мира
Глава X: Взгляд на (образ) исполнения пророчеств о судьбе Иерусалима, с примечаниями касательно (образа) изъяснения пророчеств о последних днях мира
(*2. Пророчество о втором пришествии Иисуса)
Глава XI: Предание Иисуса Христа Иудой
Глава XII: Омовение ног и Тайная Вечеря
Глава XIII: Прощальная беседа Иисуса Христа с учениками
Глава XIV: Гефсиманский подвиг Иисуса Христа
Глава XV: Предание
Глава XVI: Иисус Христос на суде первосвященников и синедриона
Глава XVII: Окончательный приговор синедриона Иисусу Христу
Глава XVIII: Судьба предателя
Глава XIX: Иисус Христос на суде Пилата
Глава XX: Иисус Христос на суде Ирода
Глава XXI: Иисус Христос осуждается на бичевание и смерть Пилатом
Глава XXII: Взгляд на образ суда над Иисусом Христом
Глава XXIII: Распятие
Глава XXIV: Иисус на кресте
Глава XXV: Взгляд на покаявшегося на кресте разбойника
Глава XXVI: Чудесные знамения с их последствиями
Глава XXVII: Последние события при кресте Иисуса
Глава XXVIII: Снятие со креста и погребение
Глава XXIX: Кустодия

Глава I: Краткое обозрение земной жизни Иисуса Христа по отношению к Его последним дням жизни

В три с половиной года всенародного служения Иисуса Христа в качестве Мессии среди народа иудейского уже совершенно оправдалось многознаменательное предсказание о Нем праведного Симеона, изреченное в то время, когда Он, яко мнимый сын Иосифа, еще младенцем принесен был, по закону, в храм Иерусалимский — поставити Его пред Господем (Лк. 2, 22). Со дня на день становилось очевиднее, что Утеха Израиля лежит не только на восстание, но и на падение многих во Израиле — в Предмет противоречий, да открыются помышления многих сердец (Лк. 2, 34-36). Божественный Потомок Давида не являлся еще в виде грозного Домовладыки, Который, по словам Его Предтечи, пришел отребить гумно Свое (народ иудейский), дабы плевелы сожечь огнем негасающим (Мф. 3, 12); лучшие люди видели в Нем только Агнца Божия, вземлющего грехи мира (Ин. 1, 29), во всех беседах Его открывалось одно кроткое веяние духа благодати: но для плевел, давно истлевших от зноя страстей, несносно было и это небесное веяние, они сами собой возметались и летели прочь от Веятеля; неисцельным членам народа иудейского обращался во вред самый благотворный бальзам, который небесным Самарянином был возливаем на их раны(Лк. 10, 29-37). Перед концом трехлетнего общенародного служения Иисусова в качестве Мессии уже вся Иудея в отношении к Нему видимо делилась на две стороны (Ин. 11, 48), из которых одна веровала в Него и благоговела перед Ним, а другая враждовала против Него (Ин. 12, 37) с такой злобой, что не усомнилась вознести Его на крест.

Краткое обозрение этого, по многим отношениям единственного в мире, явления послужит для нас вместо введения в историю «Последних дней земной жизни Господа нашего».

С первого взгляда казалось невозможным, чтобы народ иудейский не узнал своего Мессию. Никогда не ожидали Мессии с таким нетерпением, как во времена Иисуса Христа: о пришествии Его молились в храме и по домам; рассуждали в синедрионе и синагогах; Мессию старались находить во всех сказаниях пророков, какие не только относились действительно, но могли быть относимы как-нибудь к Его лицу. Даже презираемые иудеями за свою ересь самаряне твердо верили, что скоро придет величайший из пророков, который разрешит все недоумения о предметах веры, разделявшие тогда народ израильский. Между самыми язычниками повсюду распространился в то время слух о скором наступлении чрезвычайного переворота вещей, когда Восток снова возьмет верх над Западом и из Иудеи выйдут люди для возобладания всем светом. Некоторые по легкомыслию и нетерпению, а иные из ласкательства, думали уже видеть исполнение всеобщих надежд касательно пришествия Мессии то в Ироде Великом, то в разных кесарях римских. Были даже такие мечтатели и честолюбцы, которые, пользуясь народным ожиданием, осмеливались выдавать дерзновенно самих себя за обетованного Избавителя, и хотя скоро обнаруживались в своей лжи, но увлекали за собой немалое число последователей из народа.

Чтобы удалить от себя всякую опасность — не узнать и отвергнуть истинного Мессию или принять ложного, иудейские книжники старались для сего извлекать из писаний пророческих все указания на Его лицо и время пришествия. На этом основании составилось пространное учение о признаках истинного Мессии, то есть о Его именах, происхождении, природе, свойствах, действиях, наклонностях и проч., которое во всех синагогах излагалось с уточнениями, свойственными раввинской учености. Простой народ не участвовал в подобных исследованиях, почитавшихся собственностью книжников; но, поскольку предмет их был крайне занимателен и равно важен для всякого, то многие мнения и толки о Мессии неприметно перешли из школ к народу и столько распространились повсюду, что, в случае нужды, самый последний простолюдин почитал себя способным судить о лице Мессии. При таком всеобщем и пламенном ожидании Мессии, при такой заботливости предохранить себя от заблуждения касательно Его пришествия можно ли было думать, что истинный Мессия будет не узнан, отвергнут, осужден, распят?… (Ин. 12, 37.) Но так произошло на самом деле!..

Причины столь гибельного ослепления существовали в народе иудейском издавна, хотя ужасное действие, ими произведенное, трудно было представить себе заранее во всей полноте. И во-первых, чтобы узнать Того, Кто пришел с неба, чтобы всех возвести за Собой от земли на небо, необходимо было народу иудейскому иметь — хоть в некоторой степени — чувство небесного, жажду вечного, стремление к святому и освящающему. Но в этих-то драгоценных качествах у иудеев, — кроме малого числа избранных, — был крайний недостаток. Поклонение истинному Богу заключалось в исполнении одних обрядов, оно не проникало в сердца и не производило благотворных действий в нравах и жизни (Мф. 23, 23-31). У большей части действительным богом души и сердца был не Иегова, а чрево (Ин. 12, 17-43; Лк. 12, 57) и злато. И Мессия не мог не потребовать, тотчас по явлении Своем, совершенной перемены в мыслях, чувствах и во всем образе жизни от желающих быть Его последователями (Ин. 3, 3). Но как им было отказаться от своих любимых предрассудков и страстей? Ведь они измлада привыкли ограничивать права свои на благословение Божие одним происхождением своим по плоти от Авраама, одним обрезанием по закону и наблюдением покоя субботнего. Что всего неблагоприятнее, вожди народа Божьего — старейшины и книжники, на которых особенно и прежде других лежал долг познать явившегося Мессию и принять Его, первые принадлежали к числу людей неспособных, по их душевной нечистоте, войти в Царствие Божье (Мф. 23, 24).

Во-вторых, несмотря на бесконечные толки о признаках истинного Мессии, в раввинском учении об этом важном предмете не было надлежащего единства и точной определенности. Гибельное несогласие сект, от которых страдала церковь иудейская, обнаруживалось — к величайшему вреду — и здесь: когда, например, по мнению одних, основывающемуся на ясном указании пророка, Мессия должен был произойти из Вифлеема, другие ,следуя каким-то устным преданиям, утверждали, что Он явится неизвестно откуда.

Наконец, превратное понятие о царстве Мессии и цели Его пришествия довершало зло и соделывало большую часть народа иудейского мало способной узнать Мессию истинного.

Чтобы видеть, в чем состояло и каким образом составилось это жалкое, превратное понятие, должно привести себе на память учение о Мессии древних пророков. Изображая Его в виде величайшего Пророка, Первосвященника, Ангела завета, праведника, они весьма часто — чтобы приблизилось понятие о Нем к разумению народа — представляли Мессию и под видом царя, подобного Давиду, который восставит скинию Давидову падшую, воцарится в дому Иаковли во веки веков, и будет Владыкой всех народов от моря до моря, в царстве которого все раскуют мечи на рала и копия на серпы (Ис. 53,10; Иезек. 38, 40). Причина, почему пророки изображали будущее владычество Мессии в виде царства, подобного царству Давидову, сокрывалась частью в желании сделать предсказание о Мессии как можно понятнее и утешительнее для народа иудейского, который, страдая от различных бедствий, с сожалением воспоминал о временах Давида, и ничего более не желал как возвращения их. Неоспоримо, что, кроме благ духовных, пророки ожидали от пришествия Мессии и земного благоденствия (изобилия, тишины и пр.), почему и народ, находящийся под владычеством Мессии, описывали могущественным, многочисленным, победоносным, нетерпящим никакой нужды.

Вообще же, целью пришествия Его поставлялось у них не временное, а духовное и вечное блаженство, состоящее в искуплении от грехов, в чистоте нравов и жизни в мире с Богом, в восстановлении первобытного богоподобия и достоинства человека и проч. Если при этом упоминается у пророков и о земном благоденствии почитателей Мессии, то оно является плодом не каких-либо гражданских переворотов, сражений и побед, а естественным следствием их духовно-нравственного совершенствования и верного исполнения заповедей нового высшего завета с Богом через Мессию, как то действительно сбылось над последователями христианской религии, которые, превзойдя все прочие народы нравственным образованием, решительно превзошли их наконец и земным могуществом, так что теперь судьба всех прочих народов видимо зависит от христиан.

Обещая, наконец, народу иудейскому особенное участие в благодеяниях пришествия Мессии, — пророки обещали его не безусловно, а только при неизменной верности Богу отцов, чистоте нравов и трудов в царстве Мессии для распространения его путем проповеди по всему роду человеческому. В противном случае они угрожали иудеям еще большим наказанием и бедствиями.

Но чувственный, ниспадший в глубину унижения сначала нравственного, а потом и гражданского, народ иудейский недолго был в состоянии следовать за высоким, чистым и светлым учением пророков о Мессии и Его царстве, особенно после плена вавилонского. Тогдашнее всеобщее оскудение духа веры и чистоты нравственности, умножение различных, одна другой противоположней, сект, образование нового народного диалекта и постепенное забвение древнего священного языка, изменение нравов от смешения с другими народами, вольное и невольное участие в нечистых видах царей сирийских, египетских, а потом римлян и многие другие причины сделали то, что народ иудейский, не стараясь проникать в истинный дух пророческих сказаний о царстве Мессии, остановился на их букве и тем более прилеплялся к толкованиям буквы, чем более представлялось в них пищи для воображения и чувств, для народного самолюбия и выгод земных.

Вместо ангела завета, имеющего начертать в сердцах людей новый закон жизни, вместо Первосвященника по чину Мельхиседекову, долженствующего искупить Своей Кровью весь род человеческий от греха и смерти, вместо великого Пророка, грядущего водворить по всей земле истину, добродетель и веру, вместо Сына Божьего почти все начали ожидать в лице Мессии всемирного завоевателя, который для того и явится во всем могуществе Посланника Божьего, окруженный знамениями и чудесами, чтобы низложить и упразднить все тогдашние царства на земле, составить из всего рода человеческого единую державу, в которой иудеи должны занять первое место и быть Его наперсниками. Великие притеснения от царей сирийских, египетских и от римлян еще более усиливали в иудеях такое ожидание: чем более терпели в настоящем, тем больше надеялись получить в будущем. Между прочим, воображали, что пришествие Мессии должно быть предварено явлением Илии, имеющим помазать Его на царство, Иеремии, Исаии и многих других пророков. У многих существовало грубое заблуждение, состоящее в том, что Он будет человек, подобный прочим, только с необыкновенными силами и дарами от Бога. Другие представляли Его существом высшим, но однако же не Богом, претыкаясь слепо о слова Моисея: Господь Бог твой, Господь един есть. Мессия, по мнению иудеев, не подлежал смерти. Плодами пришествия Мессии почиталось, между прочим, немедленное чудесное собрание в Палестину иудеев из рассеяния их по всему свету, не исключая и десяти колен Израилевых, изведение из ада и воскресение всех умерших иудеев, восстановление царства Давидова (Деян. 1,6), обновление Иерусалима и устроение нового великолепного храма, покорение всех народов иудеям, учреждение великолепных вечерей, чрезвычайное плодоносие земли, уничтожение болезней и смерти и проч. Лучшие и благонравнейшие соглашались, что вход в царство Мессии будет открыт не всем иудеям без разбора, а достойным (3 Ездр. 2, 37-41) и что это достоинство должно состоять в истинном благочестии и в неукоризненности нравов или в искреннем всецелом покаянии; но большая часть основывала надежду войти в царство Мессии единственно на своем плотском происхождении от Авраама, почитая невозможным, чтобы Бог, обещав потомкам Авраама вечное Свое благоволение, лишил кого-либо из них самого первого блага — участия в блаженном царстве Мессии (Рим. 11, 1; 3,3).

Вследствие этих и подобных заблуждений, первосвященники иудейские и прочие старейшины, естественно, надеялись, что Мессия если не к ним первым обратится со Своим Божественным посольством (Ин. 1, 19), то, по крайней мере, не оставит их без особенного внимания впоследствии. Призовет их на служение и помощь Себе, и они, передав Ему власть над народом, останутся первыми и довереннейшими слугами Его нового небесно-земного царства. Надменным своей мнимой святостью фарисеям и той силе, которую они имели в синедрионе и народе, особенно казалось невозможным (Ин. 1, 24; 8, 48), чтобы великое дело открытия на земле царства Мессии совершилось без их участия, чтобы они не были приняты в Его особенное благоволение и не стали ближайшими орудиями Его всемирного владычества. Также, без сомнения, мечталось и прочим сектам иудейским: саддукеям, ессеям, иродианам, — из которых каждая находила в себе то самое, что, по ее понятию, было особенно нужно и благопотребно для будущего великого Царя Израилева.

При таком гибельном ослеплении умов и сердец, что долженствовало произвести появление Иисуса Христа в народе иудейском не с мечом, величием и славой земной, а в самом простом и смиренном виде народного Учителя, окруженного не легионами воинов, а дванадесятью простых и бедных учеников, — с одной проповедью о приближении Царства Божьего (Мф. 4,17-23; Мк. 1,14; Лк. 4,21; 43; Мал. 3,2) и исцелением недужных, без обещаний свободы от ига иноплеменников, без всяких предложений каких-либо земных выгод, даже без обращения к главам народа, к лицам, имеющим вес и влияние в обществе? Мессия из Галилеи, откуда, по ложному понятию тогдашних книжников, и обыкновенный пророк не приходит (Ин. 7, 52), — из Назарета, где, по бедности и малолюдству этого города, не предполагали ничего важного и общеполезного (Ин. 1,46), Мессия, вместо славы и побед, проповедующий нищету и самоотвержение (Мф. 5, 10), не имеющий где подклонить главу (Мф. 8, 20), нередко предрекающий Себе поносную смерть на кресте, а между тем в то же время усвояющий Себе бытие до рождения Авраама (Ин. 8, 56-59), возносящий Себя превыше всех праотцов (Ин. 4, 12; 8, 53) и даже равняющий Себя с Самим Богом (Ин. 10, 30), Мессия, не щадящий страстей и пороков в фарисеях и первосвященниках (Мк. 7, 6; Ин. 8; Мф. 23; 21, 31-32), ставящий ни во что их мнимую праведность (Мф. 5, 20) и в то же время обращающийся с мытарями и грешниками (Мк. 2, 16), обещающий ввести в Царство Небесное язычников, с изгнанием из него многих иудеев во тьму кромешнюю (Мф. 8, 11, 12; Лк. 13, 24-30), Мессия, повелевающий платить беспрекословно дань кесарю (Мф. 20, 43; Мк. 12,13-17; Лк. 20, 20-26), думающий без оружия и земной силы одной проповедью основать какое-то духовное, невидимое царство (Лк. 17, 20; Ин. 18, 26), без всякого участия синедриона (Мф. 21, 23-27), Мессия, идущий во всем вопреки любимейшим ожиданиям народа, вопреки всем понятиям книжников, против господства самого синедриона, — такой Мессия преданному мирским видам и честолюбию, своекорыстному и гордому Каиафе и клевретам его в синедрионе, по необходимости, казался лицом странным и неудоприемлемым, противным и опасным.

Не принимавшие Иисуса Христа за Мессию расходились, как обыкновенно, в разные стороны своими мнениями касательно Его лица и действий. Еще одним из самых снисходительных суждений было то, что необыкновенный Учитель Назаретский есть человек благочестивый, любящий истину и правду, желающий добра ближним и отечеству, но предающийся воображению, слишком верящий в силу добра над людьми и потому замышляющий величайшие дела с малыми средствами, не видящий опасных сторон Своего положения и несбыточности Своих предприятий (Ин. 2, 48). Когда Богочеловек, в полноте сознания Своего Божественного достоинства вещал и действовал как Сын Божий, Которому Отец все передал во власть, Он казался в то время для таких людей выходящим из Самого Себя и потому требующим даже предостережения и дружеского надзора над Собой (Мк. 3,21). Таков взгляд на дело и состояние Иисусово был у тех, о которых евангелист Марк говорит, что они, слышавше, изыдоша да имут Его! глаголаху бо, яко неистов есть (вышел из себя).

Другие, судя, без сомнения, по самим себе, позволяли себе в суждении о Иисусе идти еще ниже и думали видеть в Нем человека, преданного тайному честолюбию, Который, под личиной ревности по правде, намерен обратить в Свою пользу народное ожидание Мессии. Это те, кто, по свидетельству евангелиста, вопреки утверждавших о Иисусе, яко благ есть, глаголаху: ни, но льстит народы (Лк. 17, 18).

Наконец, были и такие, которые с намерением или без намерения, вслед за другими, утверждали, что новый Учитель и Чудотворец есть как бы наперсник духа тьмы, что Он если и изгоняет бесов и совершает чудеса, то творит все это силой не Божьей, а о Вельзевуле, князе бесовстем (Ин. 10, 20; Мк. 3, 22).

Все это было и означилось совершенно и резко уже под конец служения Иисусова; а вначале Он, по простоте Своей жизни, по бедности Своей, по недостатку каких-либо связей в обществе, долго не обращал на Себя внимания гордых старейшин иудейских. В самом деле, несмотря на чудесные события, сопровождавшие первые дни земной жизни Иисусовой (появление волхвов восточных во Иерусалиме и чудесной звезды, пророчества Симеона и Анны, отверстие небес на Иордане и глас при этом с неба) и, без сомнения, сделавшиеся впоследствии известными в народе (Ин. 1, 15-20; Мф. 3, 2-12; Лк. 3, 4-16), несмотря даже на торжественный отзыв Иоанна Крестителя, несколько раз повторенный перед посланными от синедриона (Ин. 1, 29-34; Мф. 3,16; Мк. 1,10), перед народом (Ин. 1, 35-36; 3,27-36; Мф. 21,26) и учениками о том, что принявший от него крещение Иисус, а не кто другой, есть истинный Агнец Божий, вземлющий грехи мира, — отзыв, долженствовавший иметь великую силу по тому уважению, которое все имели к Иоанну, — мы нисколько не видим, чтобы к Иисусу отправляемо было какое-либо посольство и чтобы Его, подобно Иоанну, спросили: не Он ли Мессия? Для безумной гордости синедриона, соблазнявшегося уничиженным состоянием Иисуса Христа, такое исследование казалось вовсе ненужным и бесполезным. Уже впоследствии, когда святость жизни Иисусовой, необыкновенная сила Его слова и бесед (Лк. 4, 32, 15-22; Мф. 7, 29; 13, 54; Ин. 7, 15) проповедь 12-ти и 70-ти учеников, обошедших все города израильские с возвещением Царства Божьего (Мф. 10; Мк. 6, 30), и особенно слава знамений и чудес (Лк. 4, 36. 5, 9; Мф. 8, 27. 9, 8. 26, 33. 12, 23. 15, 31) обратили к Иисусу сердце большей части народа иудейского (Лк. 5, 15. 4,14.42. 37; Мф. 4,24; Мк. 6. 54-56) и соделали Его предметом самых лучших надежд для благонамеренных людей из всех состояний (Ин. 12,42), — фарисеи и книжники, тщательно наблюдавшие за всем, что происходило в народе, начали в большем и большем числе окружать нового Пророка и Чудотворца (Лк. 5, 17; Мк. 7, 1), и каждый со своими собственными нечистыми видами и целями, многие с личной ненавистью к Нему за Его проповедь и обличения, почти все с сердцем, глухим для истины и добродетели, с желанием найти в Нем что-либо предосудительное и обратить Ему во вред. Открылся непрерывный ряд хитрых вопросов, злонамеренных толкований слов Иисусовых, нареканий на действия Его и учеников, даже прямых клевет и подущений против Него народа, — что все с такой простотой и верностью описано евангелистами. Вначале действовали порознь, без особенного плана, по временам — но всегда хитро и злобно (Мф. 9, 3. 11. 12, 38. 16, 1, 19, 3; Мк. 8, 11; Лк. 11, 53-54). Чтобы умалить и обессилить всеобщее расположение к Иисусу Христу народа, старались приводить в подозрение образ действий Его и жизни: твердили всем и каждому, что Он друг мытарям и грешникам, враг закона и преданий, разоритель покоя субботнего, благоприятель язычников, особенно самарян, даже сообщник Вельзевула и темных сил (Мф. 11, 19. 12, 2. 15, 2; Мк. 2, 18. 24; Ин. 8, 48. 10, 20).

Следствием подобных-то клевет и наущений было то, что некоторые из простого народа приверженного к фарисеям, в жару фанатического раздражения, не раз покушались лишить Иисуса Христа жизни: то хотели свергнуть Его с горы, то брали камни, чтоб побить Его, как богохульника (Ин. 7, 12); то хотели захватить Его в свои руки (Ин. 7, 26), чтобы предать врагам Его.

Среди такого волнения умов, естественно, все ожидали мнения верховного синедриона (Ин. 7, 26), на котором лежали право и долг пещись о чистоте веры и нравов, различать истинных пророков от ложных, тем более быть руководителями народа в суждении о Мессии. Мнение это действительно вскоре сделалось известным народу; но, будучи основано на явном пристрастии, противореча очевидному опыту, вместо успокоения произвело повсюду новое волнение в совестях. Напрасно благонамеренные члены синедриона предлагали (Ин. 7, 51) исследовать дело Иисуса по законам, выслушать Его учение и доказательства и потом рассудить о Нем беспристрастно. Фарисеи и саддукеи, из которых большей частью состоял верховный совет иудейский, не хотели и думать, чтобы презираемый ими Галилеянин мог быть Мессией. Под личиной любви к отечеству положено преследовать Его всеми средствами как человека, опасного, между прочим, для покоя общественного, с тем чтобы при первом случае захватить Его в свои руки и погубить так или иначе.

Может казаться непонятным, что случая такого не успели найти в продолжение трех лет; но при этом не должно забывать, что Иисус Христос большую часть времени проводил в странствовании по Галилее (Мк. 7, 31; 6, 53. 5,1.4; 1.8,11; Мф. 19,1), находившейся под управлением Ирода Агриппы, который не очень благоприятствовал власти первосвященников и влиянию фарисеев; что во время посещения Иерусалима Он бывал окружен множеством приверженного к Нему народа и на ночь удалялся в окрестные места к Своим почитателям, особенно в Вифанию; что под владычеством римлян старейшины иудейские не могли располагать сами, без римского прокуратора, военными средствами и вообще принуждены были действовать более хитростью, нежели открытой силой. Более же всего должно не упустить из виду, что время и продолжение великого служения Спасителя мира зависело не от слепого произвола человеческого, а от непосредственного распоряжения свыше; и поскольку назначенный в Предвечном Совете великий час всемирного искупления еще не пришел (Ин. 7, 30), то все козни врагов Иисусовых распадались сами собой, как паутина. Между тем, синедрион делал все, что мог. После безуспешия некоторых частных мер всенародно объявлено было, что тот из иудеев будет отлучен от синагоги (угроза страшная), кто признает Иисуса Христа за Мессию (Ин. 9,22). Это значило связать совести и навести ужас на почитателей Его; ибо подвергшийся отлучению от синагоги почитался как бы исключенным из потомства Авраамова, обреченным, подобно язычнику, на вечную погибель за гробом. Не довольствуясь этим, старейшины иудейские старались захватить Иисуса Христа в свои руки; в последнее пребывание Его в Иерусалиме нарочно были отправлены для этого ближайшие слуги архиерейские. Только небесная сладость Его беседы, тронувшая до глубины души этих простых, а потому беспристрастных людей сделала меру сию недействительной; ибо они не посмели возложить рук своих на Того, Кто говорил так, как не говорил никогда никакой человек (Ин. 7, 45. 46). Изобретательность и злоба фарисеев ручаются за то, что были для этой же цели употреблены и другие меры, хотя евангелисты, по свойственной им краткости, не упоминают о них (Мф. 12,14; Ин. 10, 39. 7, 19). Вообще, в начале четвертого года служения Иисусова ненависть врагов Его уже совершенно созрела: ученики Иисусовы, как увидим, страшились и одной мысли идти в Иудею (Ин. 11,9. 10), и в самом народе опасались даже говорить о Нем, чтобы не подвергнуться преследованию от фарисеев (Ин. 7-10 гл.).

После этого что оставалось делать Тому, Кто, возвещая суд и правду народам, должен был вести Себя так, чтобы не воспрекословитъ, ни возопиятъ, трости надломленной не преломлять, и льна курящегося не угашать, пока правда (одна правда) Его не одержит победы (Мф. 12, 18-21; Ис. 41, 1-3)? Прежде Иисус Христос в случае опасности со стороны иерусалимских врагов Своих мог, по крайней мере, беспрепятственно удаляться в Галилею (Ин. 12, 1), где они не имели силы. Но к концу третьего года служения Его и здесь открылась опасность. Владевший Галилеей Ирод после Иоанна Крестителя, им умерщвленного, обратил свои кровавые подозрения и на Иисуса и замышлял при первом случае лишить жизни и Его так же, как погубил Иоанна (Лк. 13, 31-33). Посему, чтобы избежать злобы врагов, надлежало или не являться в Иерусалим, оставить даже Палестину, идти к народам чуждым и начать учить язычников (Ин. 7, 35) — что несообразно было с целью служения Мессии, посланного к овцам погибшим дома Израилева (Мф. 15, 24), — или непрестанно спасать Свою и учеников Своих жизнь какими-либо чудесными средствами, что однако же не соответствовало бы состоянию Его уничижения (Мф. 26, 53-54). Судя по такому ожесточению и козням врагов Иисусовых, можно было предугадывать, что Агнец Божий, преследуемый лютыми вепрями, не продлит Своего пребывания на земле, а поспешит для окончания Своего дела на крестный жертвенник, который уже давно сооружен был для Него в их уме и сердце.

К тому же заключению, хотя другим образом, мог вести взгляд на самых расположенных к Иисусу Христу людей.

Число почитателей Его, привлеченных всеобщим ожиданием Мессии, многократным свидетельством о Иисусе Иоанна Крестителя (Ин. 10,41) и вообще славой чудес и силой проповеди Иисусовой, было очень значительно и умножалось со дня на день. Уважение и любовь их к Нему были глубоки и искренни; но образ мыслей их большей частью был ниже своего предмета и не соответствовал Его плану о спасении рода человеческого (Лк. 2, 34. 35; Ин. 1. 29). Только немногие чистые и святые души (Иоанн Креститель, Симеон и др.), озаренные светом свыше, проникали совершенно в высокую цель пришествия Мессии — провидели и открывали другим, что для спасения мира от грехов Иисусу Христу, как Агнцу Божьему, надлежит быть заклану на кресте и потом уже — путем страданий — войти в славу Свою, и что самая эта слава должна состоять не в земном владычестве над Иудеей, соединенном с покорением прочих народов, а в духовном невидимом, благодатном царствовании над всем родом человеческим (Лк. 2, 31. 32). Прочие последователи Иисусовы, будучи более или менее омрачены народным ожиданием в лице Мессии царя и завоевателя, думали иначе. Некоторые из них почитали Его даже не за самого Мессию, а только за одного из Его предтечей, т.е. тех из пророков, которые, по мнению иудеев, имели восстать из мертвых перед пришествием Мессии (Мф. 16, 14; Ин. 7, 40. 41). Таким образом мыслей примирялось в уме их иначе неразрешимое для них противоречие, что Иисус Христос весьма свят, одарен Божественной силой и между тем не имеет земного величия Мессии. Те, которые признавали Иисуса Христа за самого Мессию, также не оставляли совершенно отрадной мечты о Его земном царстве, воображая, что Он на время только принял вид уничижения и бедности, но вскоре покажет Себя истинным потомком победоносного Давида (Мф. 20, 21), превознесенным Царем Израиля, к подножию престола которого должны пасть все цари и народы. К их числу, несмотря на всю доброту сердца, принадлежали и 12 учеников Иисусовых, пока благодатию Св. Духа не потреблено было в душе их все земное и плотское, что последовало уже по воскресении Господа и сошествии Духа Утешителя в день Пятидесятницы. А до того времени, во все пребывание их с Учителем, особенно же перед Его страданиями, и даже по воскресении, мы видим противное: они тем прилежнее мечтают о земном величии Учителя, чем большие принесены для Него жертвы и чем важнейшими по тому самому надеялись они наслаждаться выгодами в Его царстве (Мф. 19, 27; Лк. 18, 28).

Богочеловек употреблял все средства для освобождения Своих последователей, особенно же Своих ближайших учеников от несбыточной надежды на Его земное владычество над миром. Уже первые беседы Его явственно показали всем и каждому, что царство, которого Он возвещал приближение, а Себя основателем и главой, есть царство истины, добродетели и мира с Богом и с самим собой, а не владычество земное. Кроме постоянных частных намеков и указаний на эту истину, неоднократно и прямо объявляемо было от Него ученикам, что это царство Божье не придет, как того неразумно ожидали иудеи, чувственным каким-либо, пышным и торжественным образом (Лк. 17, 21), что оно вообще находится не вне, а внутри каждого, не имеет никакого сходства с преобладанием властителей земных (Лк. 22, 25) и состоит в свободе от греха и страстей, во владычестве над своим сердцем и наклонностями, в восстановлении в себе первобытного совершенства и богоподобия. Частое объявление о Своих будущих страданиях и смерти, как главной цели Своего пришествия на землю, прямо направлено было всегда против народной мечты о земном царстве Мессии; и, что весьма примечательно, Иисус Христос делает это объявление именно тогда, когда ученики Его почему-либо особенно предавались воображениям об этом царстве. Вообще все беседы и деяния Его обнаруживали, что если Он позволяет иногда именовать Себя Сыном Давидовым, то не по каким-либо видам на тогдашний престол иудейский, а единственно потому, что происходит по плоти от Давида и предсказан под таким наименованием пророками.

Но ученики Иисусовы, по окаменению (как выражается один из них) сердца своего (Мк. 6, 52), лучше соглашались не понимать слов своего Учителя, нежели, разумея их, как должно, расстаться со всеобщим любимым народным предрассудком о чувственном царстве Мессии. Даже можно сказать, не выступая из пределов исторической вероятности, что если бы ученики Иисусовы узнали решительно, что надежда земного царства, которой они питались до самой Его смерти, не может сбыться на самом деле, то они немедленно оставили бы Иисуса Христа и возвратились каждый в свое место. Прочие почитатели Его еще менее способны были изменить мысль о Мессии — победителе народов, на веру в Мессию — распятого. От такого образа мыслей далеко ли было до соответственных ему действий?.. Долго ли было кому-либо из пламенных почитателей Иисусовых поднять Его именем знамя восстания против синедриона, который нимало в то время не пользовался уважением народным? И как противно было бы это Божественному характеру служения Иисусова!

Для избежания сего, можно сказать, бедствия весьма много служило уже то, что Спаситель не составлял из Своих последователей никакого видимого, внешне связанного чем-либо общества, в котором мог бы образоваться дух самостоятельности гражданской и противодействия тогдашнему римскому преобладанию над Иудеей. Только 12 учеников находились в постоянном союзе между собой и с Ним: все же прочие почитатели Его, даже так называемые 70 учеников, собирались вокруг Его повременно; слушали Его беседы, получали исцеление от своих недугов, оказывали разные знаки уважения и пособия Ему и Его ученикам (Мф. 27, 55); но, по удалении небесного Наставника (ибо Он постоянно переходил из одного места в другое. — Деян. 10, 38), немедленно все возвращались к своему месту жительства и обыкновенным занятиям, не думая почитать себя членами какого-либо новоучрежденного общества или признавать себе подлежащими каким-либо новым обязанностям кроме тех, которые давно лежали на каждом по закону Моисея и по внушению собственной совести. Тем не менее, многие из последователей Иисусовых думали, что Ему надлежало бы соединить Своих почитателей воедино и, объявив Себя главой нового общества, начать преобразование Иудеи, вопреки всем ее властям, — и римским и отечественным. Некоторые из таковых в жару набожно-мирской мечтательности покушались сами положить начало тому, чего с таким нетерпением ожидали от Иисуса — объявить Его царем Иудеи (Ин. 7, 15), в том, без сомнения, чаянии, что Он Сам, волей-неволей, должен будет принять это усердие; прочие последователи не замедлят присоединиться к ним, и престол Давидов будет восстановлен, к утешению и славе всего народа израильского. С продолжением времени надлежало ожидать еще более подобных явлений, ибо народ, волнуемый различными мнениями о Иисусе Христе, не мог судить хладнокровно и от споров легко переходил к насильственным мерам. Римское правительство, весьма подозрительное и везде, тем более в Иудее, славившейся беспокойным характером своих жителей, вскоре обратило бы внимание на такое волнение народа, и небесный Посланник мира, вопреки цели Своего пришествия в мир, сделался бы поводом и предметом гражданских смут и народных волнений.

Поэтому, и смотря на большую часть последователей Иисусовых, можно было предвидеть, что их детская мечтательность и ревность не по разуму скоро заставят Сына Человеческого, окончив Свое земное поприще, вознестись туда, откуда низшел и куда не могли бы следовать за Ним их противные Его цели мечтания о земном царстве (Ин. 13, 33. 8, 21).

Впрочем, самый внимательный наблюдатель происшествий не мог решительно сказать, когда и как окончится великое движение умов и совестей, происшедшее по всей Иудее от появления Иисуса Христа на проповедь со знамениями и чудесами. Явно было только, что первосвященники и книжники не оставят своего злобного предубеждения против неумолимого Обличителя их нравов и жизни; еще явнее, что Сын Давидов не изменит грозного гласа обличений на ласкательство Каиафе и его клевретам; след., рано или поздно надлежало быть неминуемо одному из двух: или врагам Иисуса произвольно пасть перед величием Его святости, или Ему сделаться жертвой их злобы и коварства. Но нельзя было утверждать, чтобы это случилось непременно в следующем году, тем менее в следующую пасху. Ибо кроме того, что не было невозможности — продлиться еще на неопределенное время Божественному служению Иисусову, того же требовало, по-видимому, даже благо учеников Иисусовых, еще не успевших отвыкнуть совершенно от народных предрассудков и совершенно войти в дух Его религии (Ин. 16, 11), требовало и свойство Его служения, ибо Он еще не объявил Себя гласно и всенародно Мессией (Ин. 10, 24), что было необходимо как для народа иудейского, так и для исполнения в лице Его пророчеств о Мессии.

Уже последующие события, которые, впрочем, состояли в воле Иисуса Христа, как-то: воскрешение Лазаря, вход в Иерусалим и проч., дали решительное направление ходу обстоятельств, дотоле неопределенному, и приблизили Его ко кресту, который, кроме Его Самого, еще ни для кого из последователей Его не был приметен в такой близости и неизбежности. С этих-то событий и мы, при помощи Божией, начнем описание последних дней земной жизни Господа нашего, преследуя не только пополнение сведений об этом важном предмете, но и назидание для души и сердца.

Глава II: Последнее путешествие Иисуса Христа из Галилеи в Иерусалим

Весть о болезни Лазаря и предсказание о его воскресении. — Беседа с учениками по случаю путешествия в Иудею. — Мечтательное прошение двух учеников. — Исцеление слепцов иерихонских. — Обращение Закхея. — Поучительная притча ученикам.

Между тем как Иисус Христос, в твердой решимости положить вскоре душу Свою за спасение мира, приготовлял к этому необычайному событию Своих учеников (Мк. 8, 31) и в самих врагах хотел произвести спасительную перемену мыслей, — приближался праздник пасхи, четвертый в продолжение служения Иисусова и, по определению Промысла, долженствовавший служить концом этого служения. Богочеловек и прежде имел обыкновение приходить ежегодно на этой праздник в Иерусалим, где законом Моисеевым предписано было совершать пасху: теперь этого требовала уже необходимость. Поэтому, странствуя по Галилее, Он еще за несколько недель до праздника начал склонять путь Свой к пределам иудейским, только не прямо, а по долине Иорданской, продолжая между тем обыкновенное Свое занятие: проповедь Евангелия и чудесное исцеление болящих (Лк. 9, 51; 13, 33).В окрестностях Иордана до малого общества Иисусова достигло известие о таком обстоятельстве, которое, по-видимому, должно было побудить Его ускорить Свое путешествие. Некто Лазарь, давний друг Иисусов, живший в Вифании, близ Иерусалима, сделался болен. Сестры его, Марфа и Мария, — которые также пользовались благоволением Господа, — не находя, вероятно, средств помочь болящему брату естественным образом, прислали известить о его болезни Иисуса в той, конечно, надежде, что Он, помогая столь охотно всем страждущим, тем более не оставит без помощи Своего болящего друга. Посланные должны были только сказать: «Господи, се, его же любиши, болит!» —все другие убеждения и просьбы поспешить на помощь — казались излишними для святой дружбы (Ин. 11, 1—3).

Услышав о болезни Лазаря, Иисус не обнаружил, по-видимому, ни особенного сострадания, ни равнодушия; явно было, что Он слышит о таком предмете, который Ему, как всеведущему, давно уже был известен. В присутствии учеников, которые также знали и любили Лазаря, Он сказал только посланным: «Сия болезнь несть к смерти но о славе Божией, да прославится Сын Божий ея ради».

Такой ответ походил более на пророчество, нежели на совет друга, у кого просят помощи, — и, доставляя на первый раз нужное успокоение сестрам Лазаря, служил вместе с тем немалым испытанием их веры. Видя доселе в болезни брата своего одно естественное, несчастное приключение, они должны были теперь узнать, что это горькое приключение находится в непосредственном распоряжении самого Промысла Божьего, имеет цель самую высокую и благотворную — славу Божью и прославление Сына Божьего, а не смерть Лазаря, которой они столько страшились. Это уже одно должно было их успокоить за будущее и расположить к полной преданности в волю Божью и к ожиданию чего-то высшего и необыкновенного. Какой истинный израильтянин не согласился бы перенести болезнь, даже умереть для славы своего Мессии?

Но все это могло быть только под условием живой и высокой веры; для веры обыкновенной, какова вера сестер Лазаря, слова Господа, особенно по сравнению их с последующими  печальными событиями, могли казаться непонятными, странными, противными делу и потому даже как бы огорчительными. Не говоря о том, что в ответе не объявлено, каким образом в болезни Лазаря откроется слава Божья и Мессии, — нисколько не предуведомлено даже о том, что было всего нужнее, то есть что больной должен, хотя на краткое время, умереть и быть погребенным. Слова: болезнь не к смерти, — побуждали даже решительно ожидать, что Лазарь не умрет; а потому, когда Лазарь умер, эти прежде весьма утешительные слова, потеряли весь смысл, могли представляться не иначе,  как только каким-либо иносказанием, тем более безотрадным и огорчительным, что оно напрасно служило прежде действительным утешением. Одна вера Авраама могла бы не пасть при гробе Лазаря; но сестры Лазаревы, при всем их уважении и искренней любви к Господу, — как увидим, — были еще не так близки к этой высоте веры.

И в учениках Иисусовых знаменательные слова Господа не произвели никакого высшего ожидания. Довольствуясь тем, что болезнь Лазаря, как говорил Учитель, не смертельна, они даже не любопытствовали, каким образом через нее должна открыться божественная слава их Учителя. По отшествии посланных Иисус Христос, без сомнения, с особенным намерением пробыл на том же самом месте, где получена весть о болезни Лазаря, еще два дня (Ин. 11, 6). По такой медлительности тем более можно было заключить, что Лазарь находится вне всякой опасности; ибо Учитель никогда не медлит в подании нужной помощи, тем более не замедлил бы теперь. А чтобы Он оставался здесь в ожидании того, пока наступит определенный Промыслом день явить над Лазарем Свое божественное всемогущество, — это, после слов Учителя, едва ли кому из них приходило на мысль.

Когда Лазарь с его болезнью таким образом был как бы забыт, спустя три дня, Богочеловек, без всякого нового повода, вдруг сказал ученикам Своим: Идем во Иудею!‘ Поскольку о происшедшем теперь с Лазарем ученики ничего не знали, а пасха была еще не так близко, то слова Учителя удивили их и привели в страх: воображению некоторых тотчас представились опасности, каким за несколько месяцев перед тем они подвергались в Иерусалиме, когда были там на празднике обновления храма. Поэтому, чтобы отклонить от путешествия, как казалось, преждевременного, и потому опасного (в самый праздник пасхи по множеству народа, к Иисусу вообще весьма приверженного, не было так опасно), некоторые осмелились привести на память прошедшее: Равви, — говорили, — давно ли иудеи искаху Тебе камением побити, и паки ли идеши тамо? (Ин. 11,8.)

Язык сей, очевидно, отзывался искренним усердием и осторожностью, не был однако же вполне достоин учеников Иисусовых. Находясь при Нем в продолжение 3-х лет и будучи свидетелями всей Его жизни и действий, они должны были приметить, что все пути и дела их находятся под охранением свыше, что Отец Небесный никогда не оставляет Своей помощью Сына, в Котором положил все Свое благоволение (Мк. 1, 11). Даже одного обыкновенного доверия к великим качествам своего Учителя достаточно было, чтобы предохранить учеников от напрасного опасения, будто Он может предаваться опасностям, не предвидев их или не подумав о них. Только невнимание к путям Промысла, некое забвение божественности служения Иисусова и чрезмерная человеческая забота о своей личной безопасности могли привести учеников к той мысли, что враги Иисусовы в состоянии воспрепятствовать Его великому делу и побить преждевременно камнями Того, Кто мог из камени воздвигнуть чад Аврааму (Мф. 3, 9).

Богочеловек не обнаружил при этом никакого неудовольствия; дал однако же заметить ученикам, как опасения их недостойны людей, совершающих, как они, великое дело Божье. «Не дванадесять ли, — сказал Он им в ответ, — часов есть во дни? Аще кто ходит во дни, не поткнется, яко свет мира сего видит. Аще кто ходит в нощи, поткнется, яко несть света в нем». — Из этих несколько прикровенных слов ученики Иисусовы должны были уразуметь три весьма важные и нужные для них истины, ими теперь забытые или не понимаемые, как должно: первое, что Промысл Отца Небесного ни в каком случае не может оставить без помощи их божественного Учителя; во-вторых, что для служения Иисусова, по чрезвычайной важности его, назначено свыше со всей точностью определенное время, которое, не могут ни продлить, ни сократить никакие усилия врагов; в-третьих, что это предопределенное время еще не окончилось, а продолжается. Сравнение Своего служения с продолжением дневного пути употреблено здесь Спасителем, без сомнения, потому, что предметом настоящей беседы Его с учениками было не другое что, как путешествие в Иудею.

Беседа эта снова подтвердила, что Господь имел обыкновение отвечать на недоумения Своих учеников, сколько было только нужно для их настоящего вразумления и успокоения, не входя в объяснение тех причин, почему Он поступает так, а не иначе. Ибо в Иерусалиме ожидали Его теперь не только великие опасности, но и самые страдания и смерть; между тем, Он не говорит теперь об этом; сказывает даже нечто как бы противное тому, то есть что ученики напрасно опасаются за Него. И почему поступает таким образом? Потому что истинная сила вопроса, предложенного выше учениками, состояла не в том, ожидают ли их в Иерусалиме опасности, а в том, можно ли, не подвергаясь упреку в безрассудности, идти туда, где опасность. Господь отвечает, что можно; ибо этот путь принадлежит к делам дня ко времени Его служения, которое, вопреки опасениям учеников, никем на земле и никак не может быть ни сокращено, ни продолжено.

Ученики успокоились, по крайней мере, умолкли. Тогда Господь, как бы вспомнив о Лазаре, сказал им: «Лазарь, друг наш, успе; но иду, да возбужду его». Так говорил Он о смерти Лазаря, которая случилась именно в то время и действительно была как бы сном и для Лазаря — по ее кратковременности, и для Иисуса — по той легкости, с которой Он возбуждал уснувших сном смертным. Ученики однако же поняли слова Его буквально, не о смерти, а о усыплении Лазаря. Привыкнув к опытам Его всеведения, они не думали спрашивать, как Он узнал о положении Лазаря; только некоторые заметили, что это добрый знак; ибо, говорили они, аще успе, спасен будет, то есть если он уснул, то скоро выздоровеет. И следовательно, подразумевалось, нет нужды идти теперь во Иудею — и для Лазаря.

Тогда Учитель сказал, уже не обинуясь: Лазарь умре; и радуюсь вас ради, яко не бых тамо (иначе просьбы Лазаря, слезы сестер его побудили бы Премилосердого исцелить Своего болящего друга и не допустить до смерти). Идем к нему.

Вероятно, некоторые из учеников и при сем не обнаружили всей ожидаемой решимости идти во Иудею, хотя для погребения Лазаря, что для одного из них, именем Фомы, показалось уже совершенно неуместным. «Что же мы медлим, — воскликнул он к соученикам, — идем и мы, да умрем с ним!» И для Фомы идти к умершему в Иудею значило почти то же, что идти на смерть: однако же он не только не продолжает отклонять Учителя от Его намерения, но и недоволен медленностью прочих учеников, и приглашает всех умереть с Лазарем и Иисусом: приглашение, достойное ученика Иисусова! Хотя увидим впоследствии, что сердце Фомы еще не было теперь действительно так самоотверженно, как были его уста…

Вслед за тем Господь и ученики Его отправились в Иудею, но без поспешности однако же, которая, по-видимому, теперь не была уже и нужна. Достигли пределов Иерихона, откуда до самого Иерусалима оставалось не более шести часов пути, а до Вифании еще менее. Дорога была покрыта путешественниками, со всех сторон стекавшимися в Иерусалим на приближающийся праздник. Учитель шел один (Мк. 10, 32), впереди Своих учеников, которые следовали за Ним на некотором расстоянии, размышляя и беседуя между собой о будущем. Внутреннее состояние их, по замечанию Евангелиста Марка, было весьма расстроено (Мк. 10, 32). Сколько можно судить по соображению обстоятельств (Ин. 11, 8; Мк. 10, 35), в душе их боролись теперь между собой два чувства: желание как можно скорее видеть открытие царства Мессии и разделить со своим Учителем славу Его земного владычества над всем миром и нежелание подвергнуться страшным опасностям, которые, по общему понятию, почитались при этом неизбежными. Слова Иисуса Христа еще в одной из бесед в Галилее обещавшего соделать их, в награду за пожертвование и труды, судьями Израиля и посадить на 12-ти престолах (Мф. 19, 27—30) (обещание, заключавшее в себе высший духовный смысл, но учениками понятое буквально), надежда, что настоящий путь в Иерусалим будет последним и с наступлением праздника пасхи откроется царство Мессии — их Учителя, примечание всеобщего расположения в народе к гражданским и религиозным переменам, и в частности, сильного расположения к Иисусу Христу и другие обстоятельства наполняли воображение учеников мыслями самыми восхитительными. Но когда воображение утихало и от будущих неопределенных надежд обращались к суровой действительности прошедшего и настоящего, когда начинали беспристрастно судить о положении вещей, своей беззащитности, бедности, силе и злобе своих врагов — тогда невольно приходили к недоумениям и опасению, делались малодушны и боязливы. И ужасахуся, и во след идуще, бояхуся.

Такое расположение духа не могло укрыться от Сердцеведца. Поскольку главным источником боязни была нерешительность мыслей, незнание будущего, то Он нашел нужным еще раз с возможной ясностью повторить ученикам, чего они доселе не уразумели надлежащим образом, то есть что Его в Иерусалиме ожидает не престол, а крест, который однако же не прекратит дела Божьего и Его великой деятельности, а доставит спасение всему миру и Ему такую славу, которая несравненно выше всякой воображаемой ими славы и величия. Для того, подозвав учеников к Себе и уединившись от прочих путешественников, Господь начал говорить им так: се, восходим во Иерусалим и Сын Человеческий (так Он любил называть Себя) предан будет архиереям и книжникам, и осудят Его на смерть, предадят Его языком на поругание, биение и пропятие, и в третий день воскреснет! (Мф. 20, 17-19; Мк. 10: 32-34; Лк. 18, 31-34). Так решительно, так ясно и с такой подробностью обстоятельств никогда еще не было говорено Им о Своей будущей судьбе; в этих словах заключалась кратко вся история наступающих событий, все, что в них было и крайне печального, и вполне утешительного. «Учитель наш вскоре будет предан, осужден, умучен, распят, мертв; но потом должен воскреснуть со славой; значит (так должны были рассуждать ученики), напрасно мы предаемся теперь несбыточным мечтам о Его земном царстве, напрасно и страшимся за Него и за себя: судьбы Всевышнего должны совершиться!» Между тем, ученики Иисусовы не только не вывели из настоящего предсказания Его подобных заключений; но, по свидетельству Евангелиста, не поняли даже из него ни одного слова. И тии ни-чесоже от сих разумеша: и бе глагол сей сокровен от них, и неразумеваху глаголемых (Лк. 18, 34).

Непонятливость изумительная — для нас, кому теперь так трудно поставить себя в уме на место учеников Иисусовых и войти совершенно в их образ мыслей и чувствований; но в них самих все это происходило естественно. Не представляя себе никогда, сообразно народному верованию, что Мессия должен умереть, тем более умереть так, как предсказывал теперь Господь, — смертью самой поносной, на кресте, — ожидая, напротив, со дня на день открытия Его славного земного царства, ученики, при всей доброте их сердца, потому самому не могли уразуметь слов Его в прямом их смысле и как надлежало. Для объяснения этого представим, что кто-нибудь, будучи другом сына царева, слышал от него и от других, что отец назначил его своим наследником престола, видел не раз опыты особенного благоволения к нему отца; потом услышал от него же, что отец его, нимало не переменив ни своих мыслей о нем, ни любви к нему, позволит однако же некоторым развращенным людям подвергнуть его посрамлению, мучениям и самой смерти, имея возможность все это отвратить — такой человек, слыша все это, поверил ли бы сыну цареву — своему другу? Или, поверив ему, понял ли бы вдруг слова его, как должно? Не скорее ли бы согласился предположить в них какой-либо неизвестный для себя, иносказательный смысл, — особенно, если бы знал, что друг его любит выражаться языком притчей? — Подобное случилось и с апостолами: без сомнения, они представляли себе слова своего Учителя каким-либо непонятным для них иносказанием. — Но в таком случае к чему служило предсказание Господа о Своих страданиях и смерти? — Оно было полезно, хотя ученики и не поняли его. Кроме того, впоследствии яснейшим образом открылось из него, что Богочеловек провидел крест Свой со всеми его ужасами, имел потому всю возможность отклониться от него, и если подверг Себя смерти, то добровольно, для блага рода человеческого. Кроме сего, сами ученики, по крайней мере, некоторые из них, при наступлении страданий Учителя должны были привести себе на память настоящее предсказание и, видя точное исполнение со стороны его печальной, то есть по бедствиям, тем самым побуждались с благодушием ожидать исполнения и радостной части пророчества — о славном воскресении Господа. (Не этим ли самым предсказанием воодушевлен был впоследствии св. Иоанн, который, как увидим, во время страданий и смерти Иисусовой, несмотря на свою юность, покажет себя мужественнее всех прочих учеников Его?)

Как бы в доказательство того, что беседа о кресте оставалась теперь непонятой, двое из учеников, Иаков и Иоанн, сыны Зеведея, обнаружили теперь же в себе следы любочестия, самого детского. Господь заметно отличал их от прочих учеников, удостаивая особенной доверенности и близости; только один Петр мог спорить с ними в этом отношении; ибо Господь отличал и его. Это-то, без сомнения, пророчество, плохо понимаемое, возродило в юных умах надежду, что Учитель и по наступающем мнимом восшествии Его на престол иудейский не преминет отличить их от прочих при раздаянии наград и милостей. Мать их Саломия (которая теперь вместе с ними шла в Иерусалим на праздник) разделяла и едва ли не возбуждала подобные надежды. Воображая, что ее просьба (Саломия была знакома Господу) может быть в этом деле не бесполезной, и желая предварительно получить от Иисуса Христа обещание касательно будущей награды детей своих, она решилась воспользоваться уединенной беседой с Господом и, подойдя к Нему вместе с детьми, со всей покорностью и дружеством, объявила, что хочет просить у Него чего-то, не важного для Него, но весьма важного и приятного ей, сыновьям ее и всему их семейству (Мф. 20, 20). «Чесо хощеши?» — вопросил Господь. «Ничего более, — отвечала она, — как только препоручить в Твою милость сыновей моих. Ты, без сомнения, скоро взойдешь на престол Давидов; сделай тогда, по любви Своей к ним, чтобы один из них занял место по правую, а другой по левую сторону Твоего престола». То есть Саломия хотела, чтобы дети ее были первые после Мессии в Его царстве и удостоились преимущества не только перед всем прочим народом, но и пред ближайшими Его учениками и друзьями. Оба брата видом своим показывали, что желание матери есть вместе и их собственное желание.

Нельзя было найти прошения, более противного настоящему душевному состоянию Богочеловека, Который весь был занят мыслью о Своих будущих страданиях. Извинением могло служить одно то, что Иаков и Иоанн не поняли Его предсказания и искали быть близкими к своему Учителю, без сомнения, не по одному любочестию, а и по чувству любви к Нему, которая опасалась быть удаленной от Него во славе Его. Ответ Господа служит поучительным примером, с какой снисходительностью исправлял Он самые важные ошибки Своих учеников. Вместо каких-либо упреков Он отвечал просто с кротостью: Не веста, чесо просита. Можета ли пиши чашу (чаша у евреев означала страдания и бедствия (Пс. 59, 5; Ис. 51, 17. 22; Пч. Иер. 6: 21)), юже Аз имам пити, или крещением (так иносказательно назывались великие искушения), им же Аз крещаюся, креститися? То есть Господь хотел внушить мечтателям, что им должно думать еще не о награде, которая сама собой придет к достойному, а о средствах, как заслужить оную. «Можева», — отвечали ученики, побуждаемые, вероятно, более желанием получить просимое и показать себя достойными его, нежели по внутреннему убеждению в необходимости страданий для достижения славы (Мф. 20,22); ибо они не имели еще ясного понятия ни о предстоящей чаше, ни о крещении, о которых говорил Господь. Но Учитель, как сердцеведец, предвидел уже, что слова эти, сказанные теперь без ясного сознания дела, придут некогда в совершенное исполнение, что сыны Зеведеевы действительно со временем будут, подобно Ему, крещены страданиями; потому в духе пророчества, которое они должны были выразуметь впоследствии, продолжал: Чашу Мою испиета, и крещением, имже Аз крещаюся, имате креститася, а еже сести одесную Мене и ошуюю Мене, несть Мое дати, но им же уготовася от Отца Моего. Тем кончилась беседа.

Очевидно, что Господь хотел преподать сынам Зеве-деевым наставление, для них необходимое, но без той строгости, которой заслуживало более прошение, нежели просители. Они должны были узнать, что в деле столь важном, каково учреждение на земле Царства Божьего, ничто не может зависеть от произвола или пристрастия личного, а все от закона и справедливости; что Господь и Учитель их, если можно так сказать, Сам не может оказать им какую-либо милость без их способности и заслуг. После того они сами собой должны были убедиться, что и в этом отношении они не знали, чего просили.

Хотя беседа эта не была слышна прочим ученикам, но они не замедлили узнать, что было ее предметом. Это произвело неудовольствие и ропот между ними, не несправедливые в отношении к искателям первенства, но напрасные по существу дела, ибо они искали невозможного. Особенно мог оставаться недовольным Петр, который не менее сынов Саломииных был отличаем в обществе учеников Иисусовых (Мф. 19, 27; Мк. 10, 41—45), не менее имел и прав на то, но никогда не доходил до такого любочестия, чтобы видимо желать господства даже над своими соучениками, довольствуясь обещанием Учителя — посадить каждого из них на особенном престоле.

Это взаимное неудовольствие учеников послужило случаем к преданию им самого назидательного урока в смирении и братской любви. «Вам известно, — сказал Господь, собрав их вокруг Себя, — в чем полагают господство свое мирские владыки и повелители: в том, чтобы им служили и повиновались, славили и величали их. Но между вами — Моими учениками — не должно быть сего; никто не должен искать отличия, соединенного с унижением других; между вами — иже аще хощет вящший быти, да будет вам слуга! И иже аще хощет в вас первый быти, да будет вам раб! Вспомните, — продолжал Господь, обращая речь к предмету, забытому учениками, но о котором теперь более всего надлежало думать, — вспомните, что Сам Сын Человеческий, которому принадлежит всякая слава, пришел в мир этот не для того, чтобы — как многие ложно думают, — покорять народы и принимать почести и услуги от других, но чтобы оказать их со Своей стороны другим и самую душу Свою отдать для искупления мира!» Таким образом, о том, чего ученики никак не могли согласить с достоинством Мессии, — о страданиях и смерти Своей, Иисус Христос говорил снова, как о главной и первой цели Своего пришествия в мир. Столь часто и с такой силой повторяемое внушение об этом могло бы совершенно и навсегда отвратить учеников от честолюбивых мечтаний и замыслов: но предрассудок о земном царстве Мессии, их Учителя, так был силен, что самый крест и Голгофа не могли совершенно искоренить его. И по воскресении, при первом явлении Учителя они будут вопрошать Его: аще в лето сие устроявши царствие Израилево? Только сошествие Святого Духа в день Пятидесятницы совершенно возродило их, уничтожив в душе их все плотские понятия, так что они все могли сказать о себе словами св. Павла: Аще и разумехом Христа по плоти, ныне же ктому не разумеем.

В продолжение таких бесед Господь и ученики Его приблизились к Иерихону, одному из значительнейших городов иудейских по его древности и богатству. Перед вратами города у дороги сидело два слепца для испрошения милостыни у проходящих. Шум от толпы путешественников, сопровождавших Господа, не замедлил привлечь их внимание, и они любопытствовали знать, кто идет; то есть не вельможа ли с многочисленной свитой, у которого можно получить богатую милостыню (Лк. 18, 36). Когда сказали, что это Иисус, известный Чудотворец и Пророк Галилейский, то в них тотчас возродилась надежда быть исцеленными от Него. Поэтому со всем нетерпением людей, которые хотят насладиться светом Божьим, они начали восклицать: «Господи, Сыне Давидов, сжалься над нами!» Называя Иисуса сыном Давидовым, слепцы этим всенародно признавали Его Мессией; признание, в котором хотя давно участвовали весьма многие, но редкий отваживался сделать публично, тем паче что Сам Господь не всегда одобрял его, считая преждевременным. Посему-то многие из народа, окружавшего Иисуса, опасаясь, вероятно, фарисеев и римлян, приказывали теперь слепцам умолкнуть, по крайней мере, не произносить название сына Давидова, столько же опасное, сколько для всех любезное. Напрасно! — Слепцы продолжали кричать еще громче: «Сыне Давидов, помилуй нас! Сыне Давидов, помилуй нас!»

Богочеловек остановился и велел позвать слепцов: воззвание их преклонило Его оказать им помощь. Услышав, что Иисус ожидает их, слепцы сбросили с себя даже все свое верхнее платье, чтобы скорее явиться перед Божественным Врачом. «Что хощета, да сотворю вама?» — вопросил Он. «Господи, чтобы отверзлись очи наши!» Господь коснулся их очей, и они тотчас отверзлись. «Ступайте в дом свой, — сказал Он потом, — вера ваша спасла вас» (Лк. 18, 42).

В самом деле, бедствие ли, угнетавшее тех несчастных и часто располагающее людей к лучшему образу мыслей, или другие обстоятельства были причиной, — только настоящий поступок слепцов в отношении к Иисусу Христу показал, что их душевное око было несравненно чище и дальновиднее очей книжников и фарисеев. Слепцы иерихонские неспособны были, подобно тем суесвятам, соблазняться происхождением Иисуса Христа из Галилеи, от бедных родителей; великие и святые дела Его оставались для них великими и святыми, несмотря на то, в какой бы день ни были совершены — в пяток или субботу; мудрое мнение слепца иерусалимского, что грешников Бог не послушает и что Иисус не мог бы творить чудес, если бы не был от Бога (Ин. 9. 33) — служило и для них руководством в суждении о Его Божественном достоинстве. Сердце их, без сомнения, давно уже признало Его истинным сыном Давидовым: представился случай, и они всенародно свидетельствуют свою веру в Него, пренебрегая опасностью быть отлученными за то от синагоги или обвиненными в возмущении против римлян.

Несмотря на позволение Божественного Врача — идти куда угодно, исцеленные слепцы шли во след Его, славя Бога и своего Спасителя. Проходили через Иерихон. Слух о чуде немедленно разнесся по всему городу и еще более увеличил толпу, окружавшую Иисуса; каждый хотел видеть великого Чудотворца, но поэтому многие не могли видеть Его. В числе последних был и некто Закхей, старшина над мытарями (Лк. 19, 2), или сборщиками податей. Посредством своего промысла он приобрел себе великое богатство, не всегда чуждаясь, вероятно, и таких средств, какие людям его звания ставил в упрек еще Иоанн Креститель (Лк. 3, 13). Скупость, жестокосердие, склонность к притеснениям были общим свойством мытарей, к чему располагало самое их звание. Снимая у римлян на откуп подати, они, естественно, употребляли все меры, чтобы не остаться в убытке; соотечественники, кроме неохоты платить подати иноплеменникам, видели в них орудие римского преобладания, тем более ненавистное, что им соглашались быть иудеи. Поэтому мытарь и язычник почитались словами равнозначащими (Мф. 9, 10. 11; Лк. 15, 1. 2; Мф. 18, 17): для того и другого даже было одно общее название —грешника (Лк. 19, 7). Закхей был старейшина мытарей, следовательно, по мнению народа, одним из первых грешников.

Впрочем, Закхей, как видно из всех настоящих поступков его, не был теперь уже тем, чем бывал (если бывал действительно) некогда: в душе его пробудилось отвращение к пороку, злато не прельщало его более, и он начинал чувствовать нужду в приобретении сокровища негиблющего. В таком расположении духа обыкновенно ищут перед кем-либо раскрыть язвы своей совести: и кто же более мог уврачевать их, как не Иисус? Таким образом, сердце невольно влекло Закхея к великому Разрешителю уз греховных. Но он еще не смел надеяться на столь великую милость — чтобы Святейший из Пророков обратил внимание на первого из грешников; и, в сознании собственного недостоинства, искал только видеть Иисуса — сравнить черты Божественного лица Его с тем, что говорили о Нем, Его милосердии, величии, святости — почерпнуть в Его взорах для себя назидание и утешение, прочесть в них будущую судьбу грешников — свою собственную. И это желание нельзя было исполнить! Будучи мал ростом, Закхей совершенно терялся в толпе народа, сопровождавшего Иисуса. Но на пути, по которому надлежало проходить Иисусу, стояло дерево: Закхей, опередив всех, с поспешностью влезает на него в сладкой надежде насмотреться на лицо Пророка (может быть, — думал Закхей, — Мессии, который вскоре будет судить его), тем лучше, чем неприметнее.

Иисус Христос мог и не видеть Закхея; не видно также, чтобы этот мытарь был известен Ему прежде, но от Сердцеведца могло ли что-нибудь укрыться? Человеколюбец мог ли не восприять на рамена заблудшую овцу, которая сама начинала искать пастыря? Едва только поравнялись с деревом на котором сидел Закхей, Иисус остановился и, устремив взоры на Закхея сказал ему: «Закхее, потщався, слези: днесь бо в дому твоем подобает Ми быти» (Лк. 19,5).

Изумленный такой снисходительностью, мытарь спешит оставить дерево и принять в дом свой столь необыкновенного Гостя, не зная еще, что за цель Его посещения, но убеждаясь самым делом, что Пророк Галилейский нимало не сходен с знаменитыми фарисейскими раввинами, которые почли бы за осквернение для себя — сказать ему всенародно одно дружеское слово. Иисус, напротив, не обнаруживал ничем, будто дом Закхея, в который шел Он, кажется для Него чем-либо не чище других или что Он, вступая в него, отступает от каких-либо правил. Но толпа, Его сопровождавшая, судила иначе. Вступить в дружеский разговор с разбогатевшим мытарем — человеком, как думали, без любви к отечеству, без веры, — самому вызваться на посещение его дома, не взять, по крайней мере, при вступлении в него, предосторожностей к сохранению законной чистоты, постоянно в подобном случае употребляемых фарисеями: все это в глазах безрассудных ревнителей преданий фарисейских казалось странным, предосудительным, нимало не достойным того мнения, какое им хотелось иметь о великом Пророке.

Закхей сам чувствовал, как далеко простирается к нему снисхождение Иисуса и как много может страдать через то слава Его в народе. Как бы желая дать отчет в своем поведении — показать, что он уж не раб своих сокровищ, что в сердце его живет еще или ожила любовь ко всему доброму, — благоразумный мытарь становится перед Иисусом и при всех, соблазнявшихся милостью, ему оказанной, объявляет, что (в память посещения Иисусова) целая половина имения его раздана будет нищим, и если он кого обидел, то такому возвратит вчетверо. Такое обещание действительно могло убедить каждого, что Закхей хочет сделаться достойным своего имени. По закону Моисееву (Исх. 21, 37. 22, 1-4; Чсл. 5, 6. 7), только тот обязывается вдвое или вчетверо возвращать похищенное, кто был приведен в суд и обличен в преступлении; а кто сам собой признавал свой грех, тот должен был возвратить похищенное только с присовокуплением пятой части: но Закхей, бывший доселе ниже закона, вдруг делается выше его и хочет поступать с этих пор по закону не только правды, но и любви, Божественный образец которой видит перед собой в Иисусе.
   По всему видно, что благоразумный мытарь понял цель посещения Иисусова, вошел, так сказать, в дух милости, ему оказанной. Евангелист не говорит, чтобы он заботился слишком много (как некогда Марфа) об угощении Господа и учеников Его, не сказывает даже, чтобы угощал их. Искреннее обещание вознаградить всех обиженных, раздать пол-имения нищим было самым лучшим угощением для Того, Кто поставлял брашно Свое в исполнении воли Отца Небесного (Ин. 4, 34).

Господь не оставил без награды усердия столь чистого. Как бы в уверение, что Он нимало не сомневался в исполнении обещания Закхеева, не сожалеет о посещении его дома, — «Днесь, — сказал Он окружавшим Его, — днесь спасение дому сему бысть (благотворная перемена в домовладыке должна была произвести перемену и в домочадцах); — зане и сей сын Авраамлъ есть (как доказал настоящий опыт, хотя доселе многие почитали его наравне с язычниками); — прииде бо Сын Человеческий взыскати и спасти погибшего».

Последние слова, очевидно, направлены против тех, которые соблазнялись милостью, оказанной старейшине мытарей; в них раскрывалась тайна общения Иисуса с грешниками, которое постоянно ставилось Ему в упрек фарисеями. Мечтая только о славе, богатствах и почестях, эти лицемеры забывали что нет величия выше того, которое состоит в благодеяниях, и особенно нравственных, — в научении и исправлении грешников, а потому нисколько не представляли себе и того, чтобы главной целью пришествия Мессии было — взыскать и спасти погибшее. Та же слепота открывалась и в суждении их о ближних. Привыкнув видеть в очах брата малый сучец и не замечать в своем глазе бревна, суесвяты не хотели и думать, чтобы из явных грешников, ими презираемых, многие были гораздо ближе их к Царствию Небесному, потому что ближе их были к сознанию своего недостоинства, к раскаянию во грехах. Но Иисус Христос взирал иначе — и в толпе язычников обретал иногда веру, которой напрасно искал в целом Израиле. Многократные опыты доказали, что милосердие Сына Человеческого, с которым Он обращался с грешниками, производило еще большие действия, нежели Его чудотворения. Многие из живых мертвецов, как бы одушевленные любвеобильным дыханием Человеколюбца, восставали из гробов — совершенно переменяли свою злую жизнь, имея то преимущество перед воскрешенными от смерти телесной, что последние снова подвергались смерти, а первые могли всегда наслаждаться жизнью духа. Доказательством этого служит, между прочим, тот самый Закхей: по свидетельству древнейшего предания, он сделался истинным последователем Иисуса Христа; был потом спутником апостола Петра в его апостольских путешествиях, и посвящен им в епископа Кесарии Палестинской.

Оставив дом Закхея, Иисус продолжал путь Свой к Вифании и мог бы в этот же день придти туда, если бы до пасхи не оставалось еще около недели и не надлежало дать Лазарю быть погребенным и сделаться четверодневным мертвецом; поэтому Он шел медленно, останавливаясь в селениях, лежащих при пути, и пользуясь всеми случаями для наставления Своих учеников и народа.

Ученики однако же (так велика была сила народного предрассудка!), забыв о смерти Лазаря и о недавней беседе о кресте Учителя, снова предались мечтательности—и еще более, нежели когда-либо. Полагали, между прочим, за достоверное, что с наступающим праздником должны окончиться все их труды и опасности, что Учитель их, по случаю великого стечения народа иудейского на праздник, торжественно объявит Себя Мессией (Лк. 19, 11). Такую надежду могла питать, кроме других причин, благосклонность, с которой при входе в Иерихон принято было Им всенародно наименование сыном Давидовым от слепцов иерихонских. «Не есть ли это, — так могли судить ученики, — прямой вызов к тому, чтобы наконец все признали Его теперь за Мессию? А если Он уже решился на всенародное объявление Себя Мессией, то когда лучше сделать это, как не в праздник Пасхи?» — И из спутников многие думали согласно с учениками, восхищаясь заранее славой, в какой они увидят вскоре Того Самого Иисуса, Который шел с ними по одному пути, беседовал с ними и, может быть, разделял их дорожную трапезу.

Поскольку в мнении иудеев о земном царстве Мессии было не все ложное и несбыточное, а была и истина, то нельзя было в настоящем случае сказать ученикам вообще: «Ваши ожидания напрасны!» Они не были бы напрасны, если бы ученики и все иудеи умели отличать пришествие Мессии первое и уничиженное — от пришествия второго, славного и величественного и не смешивали духовного всемирного владычества Его с земным господством над Иудеей. Чтобы указать им истинную точку зрения на предметы и дать ключ к разумению наступающих событий, которые действительно содержали в себе весьма много превышающего их тогдашние понятия и чудесного, Господь обратился к обыкновенному своему роду речи — к притче.

«Один человек, — сказал Он, — высокого происхождения отправлялся в далекую страну для принятия царского достоинства; в получении венца царского он уверен был столько, что перед отшествием своим сделал все нужные распоряжения, чтобы во время отсутствия обыкновенные доходы его нимало не потерпели. Из десяти избранных его каждому дано было по мине, с тем чтобы они употребили эти деньги в дело. После этого он отправился. Но из сограждан многие, хотя без всякой с его стороны причины, не были расположены к нему. Чтобы удалить его от престола, они отправили посольство к тому царю, который должен был утвердить права его на царство. Всякого другого, говорили посланные, мы скорее согласимся иметь царем, только не его. Но представления их не имели никакого действия: нелюбимый наследник возвратился царем. Начался отчет о деньгах, вверенных рабам. — Государь, — сказал с радостью первый, — посмотри: мина твоя принесла десять мин! — Прекрасно поступлено, — отвечал царь, — ты добрый слуга; я вверил тебе мало, но ты сделал много: возьми в управление десять городов! — И я сделал пять мин из одной, — сказал другой. — Получи и ты награду за труды, — отвечал царь, — пять городов будут в твоем управлении. — А я, — начал говорить третий, ничего не сделал и не делал из твоей мины. Зная, что ты весьма скуп и жесток, — жнешь где не сеял, берешь, где не клал, — я заботился только о том, чтобы сохранить ее в целости, и для того держал ее в потаенном месте, завернувши в плат. Вот она! Ни более, ни менее, как была взята! — Твоими же словами, — сказал царь, — я осужу тебя, злой раб! Ты знал, что я человек жестокий, который более требует, нежели дает, жнет, где не сеял, собирает, где не расточал: для чего же ты не отдал сребра моего в оборот, чтобы я, возвратясь, получил его с лихвой? Возьмите у него, — сказал он прочим слугам, — эту мину и отдайте тому, у кого десять мин. — Такая награда одного человека показалась им слишком  великой, особенно в сравнении с тем, у кого все отнималось. — Государь, — заметили они, — у него и так уже десять мин. — Что за нужда? — отвечал царь. — Имеющему (и хорошо употребляющему) дано будет, а у не умеющего (употребляющего неправильно или вовсе не употребляющего) и то, что он имеет, отнимется!..»

Рассчитавшись со слугами, государь потребовал привести врагов своих. Не было нужды судить и обличать их, — и все они были казнены (Лк. 19, 12-27).

Глубокие и важные наставления содержались в этой притче. Что Иисусу Христу надлежит отойти в дальнюю страну — к Отцу, на небо, для принятия царства (против заблуждения, будто Он вскоре взойдет на престол Иудейский); что сограждане Его — иудеи и по Его отшествии не убедятся в действительности Его прав на царство, а будут отвращать всех от признания Его Мессией (против предрассудка, что Мессия может быть не узнан и отвергнут иудейским народом); что избранные слуги Его — апостолы и другие последователи — получат при этом каждый известное число мин, дарований духовных, которые они должны употребить на пользу царя и царства (против ложного мнения, будто последователи Его вскоре разделят с Ним власть, и притом земную, не заслужив предварительно награды верным исполнением своих обязанностей); что Он не раньше, как по возвращении Своем, явится в должном величии, благотворном для верных подданных и трудолюбивых рабов, грозном и нестерпимом для подданных мятежных и рабов лукавых (против сомнения, что, может быть, никогда не исполнятся предсказания пророков о царстве Мессии, если не исполнятся ныне). Что все это содержится в данной притче, каждый может убедится сам, если сравнит содержание ее с тем, что нам вообще известно о свойстве, продолжении и различных видах царства Христова. Но чтобы ученики правильно поняли смысл данной притчи, этого не видно ни из Евангелия, ни из обстоятельств. Впоследствии, после Воскресении Господа, они должны были среди прочих непонятных для них бесед своего Учителя вспомнить и об этой притче и, при озарении от Святого Духа, постигнуть глубокий смысл ее. Для позднейших читателей, как мы, притча эта служит сокращенным вариантом всего великого предначертания Иисуса, Его сугубого царства, последователей и врагов Его и, показывая, что случилось, располагает к ожиданию того, что должно совершиться в будущем.

Материалом для этой притчи могло служить одно из современных гражданских событий. Высокородный человек, в ней представленный, напоминает Архелая, сына Ирода, который, после смерти отца, отправился к Августу для принятия от него царского скипетра; и действительно получил его — вопреки всем усилиям иудеев, которые через особенное посольство просили кесаря не отдавать их в подданство Архелаю. Таким образом, в устах Небесного Учителя самые земные события служили для изображения духовных предметов царства благодатного. Между тем путь продолжался, и Господь с учениками Своими приблизился к Вифании, где обитал Лазарь, лежавший теперь уже четвертый день во гробе.

Глава III: Воскрешение Лазаря с его последствиями

Горестное положение вифанских друзей Иисусовых. — Нерешительность веры сестер Лазаревых. — Чудо воскрешения. — Совещание по сему случаю синедриона с его решением. — Удаление Иисуса Христа в Ефраим. — Мнение о Нем народа. — Вечеря в дому Симона прокаженного.

Дом вифанского друга Иисусова не был уже теперь тем мирным убежищем, в котором Он со учениками Своими не раз уклонялся от шумного и враждебного Иерусалима; место прежней тишины и довольства, которыми наслаждалось добродетельное семейство, заступили теперь скорбь и слезы о потере, столько же непредвиденной и невознаградимой, сколько драгоценной. Лазарь умер вскоре после того, как посланные возвратились от Иисуса; смерть его была ничем невознаградимой потерей для его сестер, которым он заменял собой родителей. Чем более он был любим, тем более сокрушались у его гроба. Таинственное обещание Господа — явить в болезни Лазаря Свою Божественную славу — не было понято, а потому и не могло доставить утешения, в нем заключавшегося. Когда вспоминали воскрешения юноши наинского (Лк. 7, 11-15) и дочери Иаировой (Мф. 9, 18; Мк. 5, 22), совершенные Иисусом в Галилее, то луч надежды мог мгновенно озарять сердца, омраченные скорбью, но эта надежда тем более ослабевала, чем долее Лазарь продолжал лежать во гробе, а Иисус медлил. Признаки совершенного разрушения, обнаружившиеся в бездушном трупе, побуждали оставить и последнюю надежду видеть его снова одушевленным; и теперь, спустя четыре дня после смерти Лазаря, Иисуса, по-видимому, уже не ожидали в Вифанию, полагая, что если Он и зайдет утешить друзей Своих, то перед самым праздником, когда будет идти в Иерусалим, или после него, при Своем возвращении в Галилею.

Между тем, дом Лазарев представлялся многолюднее, нежели когда-либо. По древнему обыкновению иудеев, отчасти сохранившемуся до сих пор, родственники, друзья и знакомые умершего должны были в продолжение семи дней после кончины навещать его дом, доставлять утешение осиротевшему семейству и участвовать в печальных обрядах, которые оканчивались не раньше восьмого дня. Число таких утешителей было теперь весьма велико уже потому, что дом Лазарев почитался между значительнейшими домами в Вифании. Кроме того, Лазарь своими добродетелями и дружелюбием невольно привлекал к себе общее уважение и любовь, которые, как известно, никогда не обнаруживаются с такой живостью, как после смерти лица уважаемого. Между посетителями находились многие из иерусалимлян, и притом из людей высшего сословия, едва ли даже не членов синедриона, потому что Евангелист Иоанн под общим названием иудеев (которое употреблено в настоящем случае) почти всегда разумеет старейшин и начальников иудейских. Чтобы тем вернее исполнить долг любви и дружбы, а вместе соблюсти обычай, некоторые из иерусалимских посетителей оставались в доме Лазаря на всю печальную седмицу.

О знакомстве умершего с Иисусом мог знать всякий, но что Иисуса нарочно приглашали к болящему другу, а равно и о таинственном ответе Его и замедлении в пути, по-видимому, не было известно посетителям; скромность сестер Лазаревых не позволяла открывать этих обстоятельств, которые весьма легко могли быть перетолкованы в неблагоприятную сторону для Иисуса Христа, для них самих и умершего брата.

Слух о Божественном Учителе и Чудотворце всегда предварял приход Его. Марфа (вероятно, выйдя из дома по нуждам домашним, которыми она особенно занималась (Лк. 10, 38-42)), первая услышала, что Иисус приближается к Вифании, и тотчас, не заходя в дом, чтобы уведомить сестру, поспешила навстречу Ему тем путем, по которому надлежало идти Господу. Он находился еще вне селения, когда печальная Марфа пала к ногам Его. При виде всемогущего друга в душе ее невольно со всей живостью пробудилась мысль: как было бы все иначе, если бы Иисус пришел в надлежащее время, то есть, когда Лазарь еще был жив. «Господи, аще бы еси зде был, не бы брат мой умер! Но, — продолжала Марфа, желая исправить мысль свою и показать, что ее вера в Учителя не изменилась, — но и ныне вем, яко елика аще просиши у Бога, даст Тебе Бог!» Оставалось досказать: «и что Ты можешь воскресить брата». Но скромность, по замечанию блаженного Августина, не позволяла обнаружить это желание, ибо откуда, продолжает он, знала Марфа, что брату ее полезно воскреснуть? Потому-то и сказала просто: знаю, что можешь; если хочешь, сделай; ибо Тебе одному известно, должно ли сделать».

«Воскреснет брат твой!» — отвечал Господь — как бы в оправдание медленности Своего прихода. Величественная простота и спокойствие, с какими произнесены слова эти, должны были вдохнуть надежду в душу Марфы, убитую печалью.

Но для нее само это спокойствие было безотрадно, с последними словами ее излился уже, так сказать, весь остаток ее надежды. Мысль, что Господь просто и так внезапно обещает ей чудесное воскресение брата — четверодневного, смердящего мертвеца, — была выше ее воображения; сердце искало для слов Учителя обыкновенного и ближайшего смысла, который не требовал бы новых усилий веры. Смысл тот представлялся сам собой, ибо выражение — «воскреснет», употребленное Иисусом, у иудеев постоянно означало будущее всеобщее воскресение мертвых. На этом-то воскресении остановилась скорбная мысль Марфы. «Вем, — отвечала она с некоторым прискорбием и как бы сухостью, — что воскреснет — в общее воскресение, в последний день».

Явно было, что сердце Марфы, пораженной скорбью, имеет нужду в сильном движении, чтобы пробудиться от безнадежности. И Господь начал вещать к ней тем возвышенным языком, который приличествовал только Сыну Божьему, имеющему жизнь в Самом Себе и могущему даровать ее кому и когда угодно.

«Я есмь, — продолжал Иисус, — воскресение и живот! Веруяй в Мя, аще и умрет (телесно), оживет, и всяк живый и веруяй в Мя, не умрет во веки. (Ибо смерть телесная, которой подвергаются верующие, не есть собственно смерть, а только перемена бытия худшего на лучшее). Емлеши ли веру сему?»

Такое требование безусловной веры заставляло ожидать от Требовавшего чего-то необыкновенного. Казалось, Иисус Христос хотел внушить, что для Него не нужно никакого условия, чтобы получить что-либо от Бога (как говорила Марфа), — что Он Сам есть источник всех благ и всех даров.

Марфа чувствовала, что ею сказано нечто не так; видела, что Господь не совсем доволен ее словами; не знала, на что именно нужна ей вера и чего ей должно ожидать от Господа, но напоминание о вере было чувствительно для сердца нежного; им предполагалось в ней сомнение о достоинстве Учителя, которое она почла бы для себя величайшим несчастием. Это как бы пробудило ее. «Ей, Господи, — воскликнула она, — я всегда верила и теперь верую, что Ты Христос, которому надлежало придти для спасения мира!»

Справедливо замечено еще отцами Церкви, что после исповедания Иисуса Сыном Бога живого (Мессией), которое произнес некогда Петр, еще никто не исповедовал Его с такой силой обетованным Мессией и Спасителем мира, как делает теперь Марфа. Но несмотря на живость и искренность ее веры, мысль о воскресении брата, которую именно хотел возбудить в ней Господь, и теперь осталась для нее чуждой. Она могла ожидать от Господа всего, — только не возвращения своей потери, которую почитала невозвратимой. Таково свойство тех, которые долгое время колебались между надеждой и страхом и наконец предались печали: истощенное сердце становится бесчувственным; как прежде, когда оно еще могло надеяться, все ободряло и питало его, в чем человек с холодным размышлением не нашел бы для себя никакого ободрения, так после ничто не может его воодушевить. Поэтому не должно удивляться, если Марфа как бы противоречит самой себе; и начав верой, когда Иисус Христос еще не подал признака надежды, потом, несмотря на явные намеки на предстоящее чудо, представляется безутешной и непонимающей. Сердцу, пораженному скорбью, такие противоречия весьма естественны: и в Марфе верующей, колеблющейся, недоумевающей видим изображение всех страдальцев. Впрочем, и последние слова Господа при всей их разительности и способности возбудить надежду на воскрешение Лазаря заключали в себе довольно темноты, чтобы служить испытанием веры. Безутешной Марфе могло казаться, что Учитель преподает ей наставление о том, что всякому верующему в Него не должно заботиться о земном и временном, ниже о самой жизни и смерти, потому что его ожидает блаженство вечное, перед которым временные потери и страдания ничего не значат.

Господь не сказал ничего на слова Марфы, хотя разговор казался еще неоконченным. Смущенная Марфа не могла не почувствовать, что гораздо лучше было бы, если бы при ней находилась сестра ее, которая, чаще беседуя с Господом, привыкла понимать Его возвышенные беседы. Тем приятнее было, когда Учитель, как бы желая вывести ее из замешательства, велел идти домой и пригласить Марию. Сам Он не пошел в дом их, скорее всего, потому что иначе пришлось бы снова возвращаться на гроб Лазаря, который, по обыкновению иудеев, находился вне селения. Но Марфе представилось, что Ему неугодно появляться в многочисленном собрании иудеев, находившихся с Марией. Потому, придя домой, она тайно от гостей сказала сестре, что Учитель (так называли они своего Божественного Друга, Который всегда поучал их чему-нибудь) здесь и зовет ее.

Мария немедленно последовала за сестрой, не сказав никому, куда она идет и зачем.

Иисус оставался на том же месте, где встретила Его Марфа, отдыхая от пути и занимаясь беседой с учениками.

Первая мысль, возникшая в Марии при взгляде на своего Учителя, была та же самая, которая обнаружена Марфой. «Ах, Господи!— воскликнула она, упав к стопам Его, — если бы Ты был здесь, брат наш не умер бы!» В этом восклицании выражалась вся полнота ее чувствований — и прежняя надежда, и настоящая безутешность, и любовь к брату, навсегда потерянному, и уважение к Учителю, нечаянно явившемуся. Более ничего не могла она сказать: одни слезы свидетельствовали о том, что происходило в ее сердце!

Иисус Христос еще не начал Своей беседы с Марией, как явилось перед Ним все печальное общество иудеев, находившихся в доме Лазаря. Как только Мария по первому знаку сестры оставила их, им пришло на мысль, что она пошла на гроб брата, чтобы там снова предаться слезам. Не идти за ней казалось неблагопристойностью. Но выйдя из селения, они, к удивлению своему, нашли ее у ног Иисуса. Взгляд на первое свидание друзей и знакомых после того, как одни из них потерпели какую-либо великую потерю, всегда имеет в себе нечто трогательное. Величие Иисуса, о Котором все думали, что Он повелевает природой, слабость и беспомощность осиротевших сестер, которые, обливаясь слезами, искали у ног Его утешения, еще более усугубляли эту трогательность. Из иудеев многие не могли удержаться от слез; других побуждало к тому же само приличие: все молчали и все плакали!

Любвеобильное сердце Иисуса всегда было исполнено сострадания к страждущим. Мы увидим, что один взгляд на Иерусалим, одно представление бедствий, грядущих на его жителей, будут для Него причиной слез. Теперь все располагало к скорби — и мысль о бренности естества человеческого, и воображение друга, который лежит бездыханным во гробе, и вид плачущих сестер, которые ожидали, но еще не получили от Него помощи. Между тем невнимание к словам Иисуса Христа, которыми Он хотел возбудить веру, злонамеренность некоторых из иудеев, которые становились свидетелями величайшего из чудес, Им совершенных, самый недостаток веры в друзьях Своих, когда она особенно была необходима, — невольно возбуждали горестное чувство… Огорчися духом и возмутися . «Где вы положили его?» — сказал Он наконец тоном, который показывал, что говорящий гораздо более чувствует, нежели говорит.

«Господи, пойди и посмотри», — отвечала одна из сестер. В настоящем положении и то уже казалось утешением, чтобы вместе с Учителем и другом посетить гроб брата. Новые потоки слез показывали, как нужно теперь утешение.

Такое положение сестер могло тронуть всякого. Мог ли не сочувствовать им Иисус? Совершенная уверенность, что Лазарь скоро будет Им воскрешен и слезы плачущих друзей будут отерты и пременены на радость, не препятствовала отдать долг природе человеческой. Сердце истинно человеколюбивое не может не скорбеть со страждущим, хотя готовит ему полную отраду. Самая радость, особенно, если она следует за огорчением и как бы борется в душе с печалью, любит выражаться в слезах. Иосиф, плачущий при свидании с братьями, служит тому трогательным примером.

Прослезися Иисус!.. «Смотри, как Он любил его», — говорили иудеи, идя вслед за Иисусом. Слезы Его для них были чем-то необыкновенным: между тем как во всяком другом недостаток их показался бы теперь необыкновенным. Если такой великий Пророк, думали, Который не печется ни о чем земном, не возмущается ничем плотским, весь живет в Боге, если Он плачет, то предмет, им оплакиваемый, должен быть крайне дорог Его сердцу. «Но, — шептали другие, вероятно, не совсем расположенные к Иисусу, — Тот, Кто отверз некогда очи слепому, не мог ли сделать, чтобы друг Его не умер? Если не хотел, зачем теперь так скорбит? Если же хотел, для чего не спешил на помощь? Больного может исцелить каждый врач, а возвратить зрение слепорожденному никто не может. Что же сталось с Его чудотворной силой? Ужели ее нет для одной дружбы? — Такой язык свидетельствовал, что эти люди едва ли не сомневались и в чудесном исцелении слепорожденного и припоминали о нем единственно для того, чтобы иметь теперь возражение против чудодейственной силы Иисуса Христа.

Для Господа, сердце Которого весьма болезновало уже о печальном положении друзей Своих, такое неверие иудеев было тем чувствительнее. Слезы не струились более из очей Его, но по взорам и движениям обнаруживалось, что душа Его сильно страдает.

Пришли на гроб. Это была высеченная в скале пещера, устье которой заваливалось камнем, чтобы погребаемые тела не сделались добычей плотоядных зверей. Таковы были гробы всех богатых людей в Палестине. Почва, усеянная небольшими каменными скалами, благоприятствовала этому обычаю; а пример Авраама и других праотцов, которые все погребены были в подобных пещерах, располагал поддерживать его во всей силе.

Никто не ожидал чуда. Думали, вероятно, что Иисус хочет только видеть место, где лежат бездыханные останки друга, отдать ему последнюю дань слезами и потом преподать утешение сестрам. Тем удивительнее было, когда Он велел отвалить заграждавший вход камень по обычаю, сделавшемуся почти законом, почитался неприкосновенным и который отваливали только в случае особенной необходимости. Для внимательной Марии и подобных ей такое поведение могло служить предвестием чего-либо чудесного; но заботливой Марфе, которая привыкла смотреть на вещи проще, отваливание камня показалось даже неуместным; она почла нужным предупредить Учителя, что исполнение Его приказания соединено с неприятностью: «Господи, уже смердит: ибо четыре дня, как он во гробе!»

Это было последнее усилие маловерия. «Не рех ли ти, — отвечал Господь, — яко аще веруеши, узриши славу Божью!»

Камень тотчас отвалили. Стоявшие ближе к устью пещеры могли видеть обвитый погребальными пеленами труп, который уже начинал разлагаться. Но взоры всех более устремлены были на Иисуса: каждому хотелось знать, что Он будет делать; ибо не напрасно, думали, заставил Он отвалить камень.

В положении, подобном настоящему, Сам Иисус еще никогда не находился. Весьма часто совершая чудеса, Он совершал их, так сказать, между делом, то есть проповедью о спасении человеческом. Чем они бывали разительнее, тем менее искал Он свидетелей и даже запрещал иногда рассказывать о них. Теперь надлежало совершить самое великое чудо, и совершить — всенародно! Обстоятельства служения Его требовали именно подобного чуда и знамения. Ибо благотворное впечатление в уме народа от прежних чудес Иисусовых, совершенных в Иерусалиме (где Он, впрочем, гораздо менее творил их, нежели в Галилее), могло ослабеть частью с течением времени, а еще более от злонамеренных толков фарисейских. С другой стороны, для друзей и почитателей Иисусовых предстояло теперь самое великое искушение — в Его страданиях и смерти, от которого неукрепленная вера могла пасть. Надлежало поэтому новым решительным чудом оживить в уме народа память о прежних знамениях и даровать ученикам и последователям Своим твердую опору веры и залог надежды. Настоящее время, место и другие обстоятельства совершенно благоприятствовали этому. Никогда чудо не могло произвести большего впечатления, как теперь, будучи совершено близ Иерусалима, в присутствии многих из его жителей, — перед праздником Пасхи, когда святой град наполнен был иудеями со всего света, и следовательно, все, в нем случившееся, могло вскоре сделаться известным всюду, где только были иудеи.

Возвед очи к небу, — туда, где всегда было сердце Его, — Отче, — сказал Богочеловек, — благодарю Тя, яко услышал еси Мя; Аз же ведех, яко всегда послушаеши Мя; но, народа ради, стоящего окрест, рех, да веру имут, яко Ты Мя послал еси. Сказав сие, Иисус воззвал гласом велиим: «Лазаре, гряди вон!»

При этом гласе четверодневный мертвец тотчас встал и вышел из гроба — в том самом виде, в каком положили его во гроб, — с лицом, обвязанным убрусом, по рукам и ногам обвитый погребальными пеленами. Сила, разрешившая узы смерти, разрешила действие и этих преград. Господь повелел однако же снять пелены и развязать лицо.

Столь внезапное, чрезвычайное чудо должно было произвести не удивление только, но и ужас. Перед очами всех стоял живым тот, кто за мгновение перед тем находился в другом мире, которого самые ближние не прежде надеялись увидеть, как в последний день на всемирном суде! Можно ли было смотреть на Лазаря и не веровать в Иисуса? Многие из иудеев, тут находившихся, действительно уверовали в Него. Но были и такие, которые самым опытом доказали истину слов Спасителя: «Аще кто из мертвых воскреснет, не имут веры». Вместо того чтобы остаться долее в доме Лазаря, разделить общую радость и насладиться беседой и лицезрением Сына Божьего, погибельные люди сии поспешили в Иерусалим, чтобы уведомить скорее первосвященников и книжников о том, что случилось в Вифании. Таким образом, величайшее из чудес и следовательно, священнейшее из действий Богочеловека для тех людей с сожженной совестью послужило, может быть, случаем высказать приверженность свою к какому-либо знатному фарисею!

Здесь как бы прерывается нить повествования Иоаннова. Он не говорит ничего более ни о первых чувствах и выражениях воскрешенного Лазаря, ни о радости и восторгах сестер его; умалчивает даже о том, чем кончилось это трогательное зрелище и был ли Иисус в доме Лазаря; уже — по соображению — находим, что Господь с учениками Своими, скоро оставив Вифанию, удалился в один из смежных уединенных городков. Краткость удивительная! Там, где писатель, водимый собственным воображением, дал бы ему всю волю, почел бы за долг показать, что он умеет понимать великое, трогаться дивным и сообщать свои переживания другим, — там писатель, движимый Духом Божьим, глаголющий не в наученных человеческия премудрости словесех (1 Кор. 2, 13), молчит, не заботясь о том, что его рассказ может показаться неполным. Между тем, он полон, цель достигнута, предсказание Иисуса исполнилось, в воскрешении Лазаря открылась Его Божественная слава; этого довольно: остающиеся подробности при всей занимательности их для ума и воображения ничего не значили в очах писателя, целью который было, дабы читающие веровали, яко Иисус есть Сын Божий, и веруя, наследовали во имя Его жизнь вечную (Ин. 20, 31).

Из трех прочих евангелистов ни один не упоминает о воскрешении Лазаря. Причина этого открывается сама собой, коль скоро обращаем внимание на свойство и цель их повествования. Из всего видно, что евангелисты не имели намерения описывать всех деяний Иисуса Христа: каждый, сообразно со своей частной целью (главная цель — породить веру в Иисуса Христа — была у всех одна), избирал известные деяния и беседы Его; оттого находим, что у евангелистов есть сказания, им всем общие, и у каждого есть нечто такое, чего нет у других. В частности, Матфей, Марк и Лука, как видно из их Евангелий, занимались более описанием тех деяний Иисуса Христа, которые совершены Им в Галилее; о последних событиях — от праздника кущей до последней Пасхи — они ничего не говорят. Напротив, св. Иоанн повествует более о том, что Иисус Христос совершал в Иудее, и особенно о том, что происходило от праздника кущей до последней Пасхи. Поэтому, как прочим евангелистам весьма удобно было не упомянуть о воскрешении Лазаря, так св. Иоанну нельзя было умолчать о нем. Для доказательства, что Иисус Христос воскрешал мертвых, могли служить другие чудеса, совершенные Им в Галилее; и действительно — у св. Матфея (Мф. 9, 18) и Марка (Мк. 5, 42) описано воскрешение дочери Иаировой (Лк. 8,41), а у св. Луки — воскрешение юноши Наинского. Иоанн, напротив, имея более в виду Иудею, уже не упоминает об этих чудесах, довольствуясь воскрешением Лазаря, которое он излагает особенно подробно.

Довольно правдоподобна также мысль некоторых, что Лазарь находился еще в живых, когда первые три евангелиста описывали деяния Иисуса Христа и что поэтому упомянуть о его воскрешении значило бы подвергнуть его новым гонениям со стороны иудеев, которые и без того хотели его умертвить. А св. Иоанн, как известно, писал Евангелие свое весьма поздно, когда Лазаря, как можно полагать, не было уже в живых, — и, следовательно, не было причины для подобных опасений.

Присовокупим нечто из древних преданий к сказанию евангельскому. Лазарю было около 30 лет, когда он воскрешен из мертвых, и столько же почти лет прожил он после того. По воскресении своем он будто вопросил Господа: должно ли ему будет умереть в другой раз? Образ жизни и поступков воскресшего Лазаря был так строг, что никто не видел на лице его улыбки; много вместе с сестрами своими он содействовал распространению веры христианской и скончался епископом Массилийским на острове Кипр.

На первосвященников и фарисеев известие о новом вифанском чуде Иисуса Христа произвело такое же действие, какое испытал Ирод при ужасном для него слухе о рождении царя Иудейского. Честолюбие их давно не предвидело для себя от нового Чудотворца ничего, кроме опасностей, но воскрешение Лазаря показалось им объявлением открытой войны. В смущении и растерянности немедленно собран верховный совет (Ин. 11, 47) не с тем, чтобы рассуждать о божественности нового чуда (Анна, Каиафа и им подобные едва ли верили чудесам, а если и верили, то давно предположили, что чудеса Иисуса не от Бога), но чтобы с общего согласия определить, как удобнее остановить Его успехи, предотвратить дальнейшее действие их на народ и таким образом спасти свою власть и выгоды. Анна с Каиафой, в чьих руках была вся сила, конечно, предварительно были уверены, что собрание не сделает ничего больше, как только последует их мнению; они могли бы привести в действие против Иисуса собственные свои средства, не опасаясь ответственности перед своими сочленами; но им хотелось в таком опасном деле, которое могло вести к народному возмущению, действовать от имени всего синедриона, иметь на своей стороне общий голос: обыкновенная хитрость людей, которые не хотят обнаружить своего самовластия, хоть тайно все направляют к своим целям, даже своих противников.

Мы заметили, что в синедрионе с самого начала в отношении к Иисусу Христу было два мнения: значительнейшая часть членов, состоя из фарисеев, саддукеев и книжников, явно враждовала против Него; другая, гораздо меньшая, но самая лучшая по своим добродетелям, заметно благоприятствовала Ему. Теперь, когда рассуждениям касательно Его надлежало принять тон более решительный и окончательный, когда дело начинало идти уже не только о Его учении, но о Его жизни и смерти, — разногласие членов должно было обнаружиться в самой высшей степени. Так действительно и было, как видно по ходу дела, хотя евангелист Иоанн, по краткости своей, и не говорит об этом прямо и подробно…

Голоса врагов Иисусовых, по самой многочисленности их, естественно, были громче и сильнее в синедрионе. Чтобы достигнуть своей цели — склонить собрание к мерам насильственным, старались как можно сильнее изобразить мнимую опасность положения, в котором будто бы находилось отечество и синедрион (Ин. 11, 48). Для этого охотно признавались в том, что в другое время было бы нестерпимым унижением для гордости фарисейской, — то есть что большая часть народа явно или тайно благоприятствует новому Пророку и Чудотворцу Галилейскому и что меры, доселе против Него употребляемые, не принесли никакого успеха (Ин. 11, 47—50). Будущее изображали в чертах, еще ужаснейших. «Не явно ли, — рассуждали с видом беспристрастия, — что гроб Лазаря угрожает гибелью отечеству? — Столь необыкновенное чудо, совершенное в такой близости от Иерусалима перед самым праздником Пасхи, в присутствии многочисленных свидетелей, без сомнения, совершено не без цели; оно — и вот тайная цель его! — должно оказать чрезвычайное действие на весь народ; теперь и не слепой скажет: если бы Он не был от Бога, то не мог бы творить таких чудес (Ин. 9, 33); толпа за толпой, все перейдут на сторону Чудотворца; синедрион останется с пустыми знаками власти, которая будет находиться в руках Галилеянина, и главы народа Божьего должны будут ожидать милости и призрения от рыбарей генисаретских!.. Но собственное наше бедствие не ужасает нас: что будет с отечеством? Признанный за Мессию, Он, сообразуясь с желаниями народа, должен будет объявить войну римлянам; да хотя бы и не объявил, повелители света не унесут орлов своих, не растерзав их когтями всей Иудеи. Что же принесет война эта, которая будет стоить последних усилий для народа, и без того истощенного? Врагам нашим — новые победы; нам — новые поражения и оковы. Народ иудейский слишком слаб, слишком не приготовлен, чтобы спорить о победе с легионами кесаря; новый вождь слишком духовен и удален от земных дел, чтобы Его дух или мужество могли заменить недостаток действительной силы. Раздраженные победители света отнимут у нас и последние права, обратят в развалины все, что теперь есть лучшего, — храм и город; отягчат иго, которое и без того заставляет нас преклоняться до земли; и имя Иудеи может навсегда изгладиться из списка народов (Ин. 11, 46-53)».Слыша такие суждения, можно было подумать, что это — отцы отечества, которые, забыв собственные выгоды, пекутся единственно о благосостоянии народа. Всего менее! Рим и отечество были только на языке, а в сердце — личная ненависть к Иисусу за Его обличения (Мф. 15,14), опасение потерять свои выгоды и права при новом порядке вещей (Мф. 21, 38), нежелание расстаться со своими нечистыми мечтами о Мессии, — которые, видимо, не подходили к Божественному лицу Иисуса, — привычка управлять обстоятельствами, а не подчиняться им. Кто знал истинное положение дел, тому патриотические суждения врагов Иисусовых, по необходимости, казались жалкими и неосновательными. Во-первых, Иисус Христос никогда не обнаруживал намерения быть земным царем; Он постоянно избегал всех случаев, когда народ хотел воздать Ему царские почести (Ин. 6, 15). По отношению к римлянам Он всегда и словами, и примером располагал к безропотному повиновению существующим властям: дань кесарю, которой так тяготились мнимые патриоты иудейские, была, по Его учению, дань должная, вовсе не противозаконная (Мф. 17, 24; Злат. бесед. на Ин. 64). Следовательно, опасение войны с римлянами из-за Иисуса Христа было совершенно напрасно. Между тем, что ложно приписывали Ему, в том именно были виновны враги Его сами: мысль свергнуть иго римлян, возвратить независимость народа, точнее, синедриона была любимой мыслью вельмож иудейских. Если бы новый Чудотворец был снисходителен к их порокам, сообразовался в учении Своем с предрассудками фарисеев, не уклонялся от дружелюбного общения с первосвященниками — дал явственно уразуметь, что Его будущее величие будет весьма полезно синедриону, то утвердительно можно сказать, что страх перед римлянами не удержал бы никого из тех, которые теперь всего страшились, что большая часть вельмож не замедлила бы объявить себя на стороне Иисуса как Мессии, что, вероятно, сам Анна с Каиафой с радостью воспользовались бы случаем — от имени человека, приобретшего любовь народную, прославившегося чудесами, — объявить войну против претории Пилатовой…

Признание, напротив, Иисуса Христа за Мессию — и только оно одно — могло избавить, как замечал Сам Богочеловек (Лк. 19, 41-44), народ иудейский от тех бедствий, которые угрожали ему со всех сторон. При этом надлежало бы только рассеяться мечтам о земном всемирном владычестве Мессии: но эти-то мечты, по свидетельству истории, и довели до погибели Иудею, побудив ее безрассудно восстать против римлян. Надлежало только потерять силу нелепым преданиям фарисеев, прекратиться пустым спорам книжников, окончиться бесполезным хитросплетениям совопросников. Но от этих-то зол и страдали вера, нравственность, гражданство, отсюда и брали начало все кровавые явления, которыми так богата история народа иудейского перед его падением. Надлежало наконец с признанием Иисуса за Мессию выйти из забвения древней чистоте и простоте нравов, прийти в силу истинной набожности, религии очиститься от суеверия, законам освободиться от пристрастных толков, умам получить лучшее направление, сердцам познать истинную любовь к Богу и ближним. Но в этой-то благотворной перемене и состояло бы духовно-нравственное возрождение народа иудейского, то изведение его из гроба, которое предвидел некогда пророк (Иезек. 37). К сожалению, все это сокрыто было от очей лжеучителей иерусалимских (Лк. 19, 42). Они опасались, по замечанию блаженного Августина, потерять временное, нимало не думая о вечном, и потому потеряли то и другое. Не будучи способны вникнуть в высокую цель действий Иисуса Христа, почувствовать и оценить превосходство Его характера и чистоту учения, понять простоту и вместе действенность средств, которыми Он хотел доставить, между прочим, земному отечеству Своему счастье и земное, ожидаемое от Мессии, — они судили о Нем и делах Его превратно, поверхностно, злонамеренно. Имея сами нечистые виды, никогда не действуя бескорыстно, для общего блага, думали, что и все действуют, подобно им, — ищут только своих выгод. При таком образе мыслей удаление и, в случае неуспеха в том, смерть Иисуса Христа представлялись вельможам иудейским необходимым средством избавить себя и отечество от мнимых опасностей. Всякая другая мера казалась слабой, неверной, а потому неблагоразумной (Ин. 11, 53) (Злат. Беседы на Ин. 64).

Благомыслящие члены синедриона, расположенные к Иисусу Христу, вероятно, должны были щадить покров лицемерия, принявшего теперь вид любви к отечеству; сорвать его явно значило бы вооружить против себя все полчище Каиафино. Оставалось, не касаясь источника мнений и опасений противников, предполагая их даже происходящими из любви к отечеству, — сражаться тем же самым оружием, показывая, что их основания не тверды, заключения не верны. Негодование первосвященника против разномыслящих, которое мы скоро увидим, не оставляет никакого сомнения в том, что в защиту Иисуса Христа сказано было немало (Ин. 11, 49). И чего нельзя было сказать в защиту Того, в Ком не было и тени греха? Между тем как зловещие книжники опасения свои, по необходимости, основывали на одних выдумках, друзья истины имели право ссылаться на дела и события неоспоримые. В опровержение нечистых намерений, приписываемых Иисусу Христу, могли указывать на божественную чистоту Его нравов, на Его высочайшую любовь к человечеству, на образ Его жизни, в котором невозможно было заметить ничего предосудительного. Именем человечества могли требовать, чтобы не осуждали Праведника, не рассмотрев беспристрастно, виновен ли Он в том, в чем Его подозревают (Ин. 7, 51); именем того же самого отечества могли умолять не спешить с осуждением Того, Кто имеет на Себе столько признаков Мессии, в Ком большая часть народа находит для себя величайшее утешение и назидание. Могли выставлять опасность заблуждения в том случае, если будет отвергнут истинный Мессия (Деян. 5, 39); могли даже напоминать о действии по совести, которая, без сомнения, каждому члену или говорила, или готова была сказать, что он действует неправильно, если действует против Иисуса.

Все таковые внушения проистекали сами собой из любви к справедливости, из уважения к законам Божеским и человеческим; а потому предлагавшим их не было нужды опасаться упрека, что их так заставляет говорить пристрастие к Иисусу, которое в настоящих обстоятельствах было бы врагами Его сочтено за измену отечеству. Но эта-то самая правота и бесстрастие одному из первосвященников, председательствовавших в собрании, показались недальновидностью, грубой простотой, приличной простолюдинам, а не членам синедриона. Дело Иисуса, по его мнению, было делом не совести и справедливости, а общественного порядка, при этом должно было смотреть не на что другое, а только на общественную пользу или вред. «Вы, — вскричал он как бы в некотором исступлении, — ничего не понимаете! К чему эти человеколюбивые умствования? Такая правдивость и чувствительность? Пусть Он будет совершенно невинен и праведен: но Его жизнь, как видите, несовместна с благоденствием общественным; и Он должен погибнуть!» Это жертва необходимости: ибо уне есть, да один человек умрет за люди, неже весь язык погибнет (Ин. 11, 49-50).

Евангелист, пересказывая последние слова Каиафы, замечает, что они изречены им не от себя, а по некоему вдохновению и что в них, без нарушения мысли первосвященника, можно видеть разительное предсказание о спасительной для всего рода человеческого цели смерти Христовой, ибо, продолжает евангелист, Иисусу действительно, по предопределению свыше, надлежало умереть не только за народ (иудейский), но и чтобы рассеянных чад Божьих (язычников, уже предназначенных к чадству Божьему) собрать воедино.

И такое прорицание вышло из уст первейшего врага Иисусова, Его убийцы!.. Вышло потому, как замечает святой Иоанн, что Каиафа был на то время первосвященником; а кому приличнее произнести суд о цене жертвы, как не первосвященнику? — «Каиафа, — по глубокому выражению одного пастыря Церкви, — прозвучал в этом случае, как колокол, в который на тот день надлежало благовестить». Луч как бы высшего озарения отразился на мгновение в мрачной душе саддукея, как луч солнца отражается в мутной и зловонной воде, не теряя своей чистоты и силы.

Изречением Каиафы окончились прения синедриона, и голос врагов Иисусовых взял решительный перевес. Льстецы Каиафы, которыми был наполнен синедрион, даже не нарушая приличия, могли объявить мнение его как бы приговором самых небес, потому что между предметами тогдашней народной веры было и то, что Бог открывает иногда волю Свою через великого первосвященника. Искусный оборот, придуманный Каиафой, казалось, должен был без оскорбления заставить молчать самых друзей Иисуса, если только они не хотели защищать Его явно, как друзья: с ними не спорили уже о Его невинности; требовали только пожертвование этим невинным человеком для блага общественного по той одной причине, что Он имел несчастье явиться на свет, так сказать, не вовремя и не у места (Ин. 11, 53). Определено немедленно объявить от лица синедриона, чтобы всякий житель Иерусалима, коль скоро узнает о пребывании где-либо Иисуса, немедленно объявлял о том своему ближайшему начальству (Ин. 11, 57), которое должно взять Его и представить синедриону.

Совещание синедриона с его кровавым определением не могло не сделаться вскоре известным Господу, хотя бы Он и не восхотел в этом случае пользоваться силой Своего Божественного всеведения, потому что между совещателями, как мы видели, находились давние, хотя тайные, ученики Его и последователи. Весть эта не содержала в себе ничего нового для Того, Кто видел все, и ничего печального и ужасного для Того, Кто с тем, как мы видели, и шел теперь в Иерусалим, чтобы принести Себя в жертву для спасения мира. Иисус Христос неоднократно свидетельствовал, что Он пламенно ожидает того великого часа, когда Ему, вознесенному на крест, можно будет сказать: «Совершишася!» Но благо учеников Его и последователей, благо веры, Им проповедуемой, благо всего рода человеческого требовало, чтобы Он уклонился теперь на время от преследований. Семя, долженствующее пасть на землю (Ин. 12, 24) (земнаяжизнь Богочеловека), было столь драгоценно и Божественно, что для падения его на землю надлежало избрать время самое приличное, место самое удобное, чего теперь, очевидно, недоставало. Ибо злоба врагов Его, вероятно, уготовляла Ему смерть тайную. И, может быть, предназначала Ему теперь пасть от руки какого-либо наемного зилота. Такая смерть вместо того, чтобы стать торжественным свидетельством истины, всемирной Жертвой, принесенной для спасения рода человеческого перед лицом неба и земли, потеряла бы свой величественный, всемирный, Божественный характер. И вот причины, — каждый чувствует их важность, — почему Иисус Христос, как замечает св. Иоанн, со времени воскрешения Лазаря не хождаше к тому между иудеями яве (Ин. 11, 54; Злат. Бесед. на Ин. 65).

Чтобы быть до времени в большей безопасности, Иисус Христос удалился из самой Вифании, несмотря на приверженность к Нему ее жителей. Место это находилось слишком близко к Иерусалиму. Можно было ожидать, что с распространением слуха о воскрешении Лазаря любопытство привлечет сюда толпы народа, а вслед за ними подозрения и происки фарисеев. Между тем, Он не хотел Своим пребыванием подвергать жителей Вифании неприятностям от синедриона.

Убежищем, на сей раз избранным, был городок Ефраим, лежавший в стороне между Вифанией и Иерихоном, возле дикой и страшной от разбоев пустыни Карантанской. В этой пустыне, как повествует предание, Господь приготовлялся сорокадневным постом к великому служению Своему. В тех же местах восхотел провести и последние дни, в приготовлении к Своей смерти. Здесь Он и ученики Его находились в совершенной безопасности, потому что местопребывание Его, вероятно, было известно только Его ученикам и небольшому числу друзей Вифанских.

Как отрадно еще раз, хоть на краткое время, видеть Божественного Учителя истины в таком месте, где Он, не стесняемый стечением народа, не возмущаясь кознями врагов, мог спокойно провести несколько дней в тишине и мире! Для Него всегда приятны были часы уединения и безмолвия (Лк. 4, 42. 5, 16), обыкновенно посвящаемые Им молитвенному собеседованию с Отцом или дружескому наставлению Своим ученикам. Теперь, с приближением страданий и смерти, такое уединение и безмолвие были еще нужнее и приятнее. Величественная суровость местоположения, вид безмолвной природы (Иисус Христос всегда любил обращать на нее внимание) совершенно согласовались с предметами, которыми занята была душа Иисусова. Если ученики Его предчувствовали важность наступающих событий, то и для них дни, проведенные в Ефраиме, были днями размышления, молитв и тайных великих ожиданий.

Евангелист не говорит о том, чтобы Иисус Христос поучал теперь чему-нибудь учеников Своих. Ефраимское уединение, кажется, было посвящено Им более Себе Самому, нежели ученикам. Впрочем, ближайшее общение с Учителем, воспоминание о всем прошедшем, особенно о последних событиях, были сами по себе уже весьма поучительны. Так бывало и прежде, что Иисус Христос прерывал на время Свои наставления. Вообще образование, данное будущим наставникам и просветителям рода человеческого, никак не состояло, как может подумать кто-либо, в систематическом поучении их высоким предметам веры. Нет! Оно походило более на обыкновенное, свободное общение отца с детьми, опытного наставника с юными друзьями. Господь нередко предоставлял учеников Своих самим себе, всегда позволял им действовать с полной свободой, как бы наедине, не входя прямо в их разговоры и прекословия: только постоянно наблюдал за ними, а по временам давал понять, что от Него не сокрыта ни одна их мысль, ни одно желание; что Его дух присутствует между ними и тогда, когда они считают себя наедине.

Между тем, в Иерусалим, по случаю приближения Пасхи, час от часу стекалось все более народа. Причиной преждевременного прибытия богомольцев были набожность и выгода; от желающих праздновать Пасху требовалось, на основании древнего обычая (Исх. 19, 10), особенное приготовление, которое в те времена состояло из различных очищений, поста и милостыни. Более набожные верили, что такого приготовления нигде нельзя совершить лучше, чем в Иерусалиме, перед домом Божьим, при помощи и наставлении фарисеев, потому и приходили для этого за неделю и более до праздника. Кроме того, иудеи, приходившие издалека, особенно египетские и вавилонские, привозили с собой различные изделия и произведения своих земель: продажа и мена их заставляла приходить на праздник ранее и уходить позже обыкновенного. По этим и другим причинам святой град, в продолжение пасхального месяца, походил на сборное место всего тогда известного мира, особенно Востока.

Воскреситель Лазаря, естественно, был теперь предметом народной молвы и всеобщих разговоров. Все (исключая врагов Иисусовых) с нетерпением ожидали прихода Его во Иерусалим, хотя всякий видел, что исполнение его ожидания сопряжено с необыкновенной трудностью из-за грозного определения синедриона против Иисуса. Вообще в народе было тайное ожидание чего-то великого, необыкновенного, сильно пробужденное столь великим чудом, каким было воскрешение Лазаря, — с ним, казалось, воскресли все лучшие надежды Израиля. С другой стороны, видели, что верховный совет иудейский наполнен непримиримыми врагами Иисуса, готовыми употребить против Него и свои силы, и свое коварство. От этого невольно распространялось уныние и рождались печальные предчувствия тем более, что, по общему мнению, началу и открытию царства Мессии должны были предшествовать величайшие всеобщие скорби и злоключения. Различные справедливые и несправедливые слухи и рассказы о Чудотворце, о чуде, Им произведенном, о предприятиях врагов Его и проч., — как это обыкновенно бывает в подобных случаях, — то усугубляли надежду на лучшие времена, то увеличивали опасения и недоумения. В решительные минуты, когда надлежало принять или отвергнуть своего Мессию, — народ иудейский более, чем когда-либо, уподоблялся овцам, не имеющим пастыря (Мф. 9, 36). Большая часть пастырей иудейских были не что иное как волки в одеждах овчих и почти все были против великого Пастыреначальника (Иоанна Предтечи, праведного Симеона и Анны, Вифлеемских пастырей, могущих свидетельствовать о истине и вразумить народ, теперь уже не было в живых). Одна только совесть в каждом, кто имел ее, говорила за Иисуса…

В таком волнении умов протекло несколько дней. Произвольное и неожиданное удаление Иисуса Христа от Иерусалима дало новое направление мнениям и сделалось новым предметом догадок. Многие из иноземных иудеев, слыхавших прежде беседы Иисуса Христа в Иерусалиме и имевших к Нему особенное уважение, не раз приходили в храм, думая обрести в Нем по-прежнему Божественного Учителя. Не находя Его, начали думать, что Он вовсе не придет на праздник (Ин. 11, 56). Такое мнение подтверждалось самой сокровенностью Его пребывания. Вообще, кто менее знал Исуса, величие Его характера, неизменную преданность воле Отца Небесного, готовность принести Себя в жертву за спасение рода человеческого, тот самым положением вещей склонялся думать, что благоразумие заставит Его не являться в Иерусалим, по крайней мере, до того времени, как изменятся обстоятельства. С другой стороны, известно было, что Иисус Христос всегда приходил на праздники (Ин. 20, 3,8; 2, 37), особенно на Пасху, в Иерусалим; что Он для этого недавно пришел из Галилеи в Иудею. Самое чудо Вифанское казалось Его предтечей: произвести его близ Иерусалима и удалиться ни с чем казалось несообразным с порядком вещей и событий. Последняя мысль (хотя в другом смысле) заставляла, вероятно, и врагов Иисусовых полагать, что Он непременно придет на праздник. Для них трудно было представить, чтобы Вифанское явление не было началом других явлений и осталось без дальнейших последствий; чтобы Тот, Кто произвел его, отказался от плодов, которые воскрешение Лазаря должно было принести, доставив Ему всеобщее удивление и любовь народа, стекшегося на праздник. Поэтому фарисеи со дня на день становились деятельнее и внимательнее; многие — для того, чтобы прежде всех открыть приход Иисуса и донести о нем синедриону, показать себя патриотами и заслужить награду.

За шесть дней до Пасхи, как говорит св. Иоанн, Иисус действительно явился опять в Вифанию. Приход Его был празднеством для всего населения, особенно для Его почитателей и друзей. Один из них, именем Симон, прокаженный, которого Иисус Христос исцелил от проказы, — воспользовавшись покоем субботнего дня, учредил богатую вечерю для Его угощения. Гостеприимная Марфа уступила ему честь принять у себя Господа; но взяла на себя труд распоряжаться угощением и служить при трапезе Иисусу. Уже то показывало величайшее уважение к Нему, что все это происходило близ Иерусалима, когда каждый израильтянин, под страхом проклятия и казни, должен был доносить верховному синедриону о местопребывании Иисуса. Общество состояло из учеников и друзей Его, которые были Им исцелены или получили от Него другое какое-либо благодеяние. Воскрешенный мертвец также был в числе гостей, и на его лице, конечно, блистала радость, которой исполнены были все вечерявшие, но другая, свойственная тому, кто еще так недавно провел несколько дней за пределами этого мира. Все глубоко уважали и любили Иисуса, но для Лазаря Он был уже Господом жизни и смерти.

Никто не чувствовал живее радости тех минут, никто не признавал более обязанным себя этой радостью Иисусу, как Мария. С жизнью брата Господь как бы снова даровал ей самой жизнь. Чувствительное сердце ее горело желанием выразить свою признательность к Нему каким-либо особенным знаком. К удовольствию своему, она заметила, что дражайшему Гостю не оказана еще одна услуга: Он не помазан благовонными мастями, как то бывало иногда на богатых пиршествах. В доме ее оставался (вероятно, от погребения Лазаря), фунт нардового чистого мира. Что может быть лучше, думала она, как употребить его в честь дражайшего Гостя? С этими мыслями она неприметно выходит из собрания и вскоре является с аливастровым сосудом, полным драгоценного благовония. Между тем как прочие вечеряли, она начала возливать миро на Господа. В таком случае обыкновенно помазывали только главу; но рукой Марии управляло не обыкновение, а глубокое благоговение и любовь; она возливала миро и на ноги Иисусовы и, не довольствуясь еще этим знаком величайшего усердия, отирала их вместо обыкновенного полотенца своими волосами (Ин. 12, 3). Большей чести нельзя было оказать даже царю. Весь дом наполнился благовонием (Ин. 12,3).

Кто взирал на Господа такими же очами, какими взирала Мария, и умел отличать в действиях человеческих черты прекрасного и доброго, тому поступок ее был весьма приятен и полон особенной решимости, усердия, благоговения и трогательности.

Господь не говорил ничего Марии, но из самого молчания Его явствовало, что чистое намерение ее доставить Ему удовольствие достигнуто. Большей награды и не нужно было для сердца признательного. Все радовались, но эта общая веселость вдруг возмущена была неудовольствием, выраженным, сверх всякого чаяния, одним из учеников Иисусовых.

Прекрасный поступок Марии показался ему неуместной расточительностью, более приличной какому-либо пышному фарисейскому наставнику, любящему роскошь, а не его Учителю, Который любит простоту и не терпит излишества, далек от всякого вида роскоши и всегда восстает против жестокосердия богатых к бедным. Приличие требовало, по крайней мере, не обнаруживать подобных мыслей: Иуда, напротив (так назывался ученик), не замедлил высказать их тем из учеников, которые сидели подле него, а потом простер дерзость свою до того, что начал вслух осуждать Марию. «К чему такая трата? — рассуждал он, — не лучше ли было продать это миро за триста (столько, по крайней мере, дали бы за него) динариев и деньги эти раздать нищим?» Такой благовидный предлог к упреку, по-видимому, подействовал и на других учеников, и некоторые также возымели мысль, что если и дерзко замечание Иуды, то самое замечание сделано не без основания и в этом случае не противоречит собственным правилам Учителя и что вообще едва ли не было бы лучше, если бы с миром поступили так, как говорил Иуда (Мф. 22, 8).

Если ученики, осуждая сделанное Марией, нарушали некоторым образом долг уважения к ней, тем паче к своему Учителю, то это происходило в них не от злого намерения, тем более не от худого сердца, а от простоты, привычки изъяснять свободно перед Учителем все свои мысли, некоторой на этот раз неспособности оценить достоинство и, так сказать, сердечность поступка Марии, похвальной, но безвременной заботы о нищих, и следовательно, — увлечения примером Иуды, который по дерзости и наглости своего характера и не в этом одном случае мог увлекать своими мнениями прочих. Но в самом Иуде действовало теперь совсем другое; его мнимое сожаление о нищих происходило из самого нечистого источника… По поручению Учителя, а вместе с тем, по всей вероятности, вследствие собственного желания, он издавна был хранителем денег в малом обществе Иисусовом и носил для этого небольшой ящик, в который усердствующие клали, кто что мог (Лк. 8, 3; Мф. 22, 55). Большая часть этих денег обыкновенно расходилась на нищих — через руки Иуды, который в этом деле не наблюдал никакой верности и многое брал себе. По свойству каждой страсти постепенно возрастать и усиливаться, когда ей дают пищу, корыстолюбие соделалось наконец неизлечимым недугом души Иудиной и владело теперь всеми его мыслями и желаниями. Оно-то и заставило его осуждать усердие Марии и говорить тем языком сострадания к нищим, который ему менее всего был сроден.

Триста динариев за миро были бы отданы Иуде, который поступил бы и с этими деньгами так же, как поступал с другими. Господь знал об этом несчастном состоянии души Своего ученика и употреблял, без сомнения, все средства к его исправлению: только не открывал прямо Своих мыслей о нем и не обличал его порока перед другими. При этой великодушной снисходительности бесстыдный ученик пользовался возможностью скрывать свое корыстолюбие и хищничество то под видом попечения о нищих, как теперь, то под другими, столь же благовидными предлогами. Без сомнения, и в настоящем случае низкий лицемер, изъясняясь столь дерзким образом, не думал через то сделать какую-либо неблагопристойность; надеялся, может быть, еще заслужить одобрение за свою откровенность, мнимую прямоту характера и любовь к бедным, которая наблюдает их выгоды и тогда, когда другие почли бы за лучшее молчать.

Чуткая Мария тем больше должна была смутиться от нарекания Иуды, чем чище и возвышеннее было чувство, вызвавшее ее поступок. Ах, как холодно, беспощадно судили о том, что было плодом пламенной, чистейшей любви к Спасителю! Можно ли называть тратой почесть, оказанную Тому, Кто воскресил Лазаря? Все благоухания ливана ничтожны в сравнении с Его благодеянием. Но Мария могла только чувствовать свою правоту, а не защищать ее.

Господь благоволил сделаться защитником ее кротости. Обнаружение низкой страсти Иуды, его постыдного лицемерия, было бы самой действительной защитой и вместе справедливым наказанием для вероломного ученика, который омрачал присутствием своим святейшее общество будущих просветителей рода человеческого. И прочие ученики могли бы научиться из этого не полагаться без рассуждения на слова другого, сколько бы они ни были благовидны. Но Господь, по плану премудрости Своей, предоставив сыну погибельному идти своим путем до конца, пощадил и теперь гибельную тайну его сердца, сдалал вид, будто сожаление о мире проистекает у всех из одного источника — любви к нищим. «Что вы даете труд жене, — сказал Он (обратясь к ученикам, и особенно к Иуде). Оставите ю! Дело бо добро содела о Мне еже возможе, сотвори, предварив помазати тело Мое на погребение, нищия всегда имате с собою, и егда хощете, можете им добро творити, Мене же не всегда имате. Аминь глаголю вам, идеже аще проповестся Евангелие сие (о Мне и смерти Моей) — во всем мире, и еже сотвори сия, глаголано будет в память ея (Мк. 14, 3-9; Мф. 26, 6-13).

Такие слова не могли не произвести впечатления сильного, хотя оно и было различно. Кроткая радость блистала на лице скромной Марии: тот, кто хотел подвергнуть ее стыду и смущению, сам был пристыжен и смущен! Ее имя и деяние сделаются известными всему миру, соединятся навсегда с деяниями Иисуса! — «О, такую великую награду за столь малую услугу — за минутное смущение может даровать только Тот, Кто воскресил Лазаря, в деснице Кого — все!» Ученики, напротив, должны были крайне стыдиться, узнав, что они почитали напрасной тратой то, что служило приготовлением для их Учителя к смерти! Как неуместно представлялось после этого их сожаление о мире! Как неприятен был Иуда с его безвременной заботой о нищих!

Мысль о смерти Господа должна была дать беседе другое направление. Случайно, по-видимому, открыл Он судьбу, вскоре Его ожидающую, но это открытие тем было разительнее, резко контрастируя с общим веселием. Взоры всех, и без того часто обращенные на Иисуса, теперь не отрывались от Его лица; каждый хотел прочитать на божественном лице Его, что это за погребение, о котором Он сейчас сказал? В самом ли деле Он так скоро должен умереть? Место веселости после этого необходимо заступали задумчивость и мрачность. Ученики снова услышали, что смерть их Учителя не воспрепятствует Ему, как думали, быть Мессией и Евангелию о Нем — сделаться известным и восторжествовать над всем миром. Как все это может совместиться? Это подавало новый повод к недоумениям и догадкам. Наступающая ночь проведена была в Вифании. На другой день Господь намеревался идти в Иерусалим.

Глава IV: Торжественный Вход Иисуса Христа в Иерусалим, его цель и значение

Отправление двух учеников в Вифанию за ослятем. — Усердие и любовь народа. — Слезы Иисуса и Его пророчества об Иерусалиме. — Вход во храм. — Исцеление недужных. — Возвращение в Вифанию. — Намерение первосвященников умертвить Иисуса Христа и Лазаря. — Размышление о входе в Иерусалим.

Весть о возвращении Иисуса Христа в Вифанию немедленно достигла Иерусалима и пробудила во многих решимость идти туда, чтобы скорее видеть Иисуса (Ин. 12, 9). Покой субботнего дня, простертый фарисеями до нелепых излишеств (Лк. 13, 15; 14, 5), не позволял отправиться в путешествие сразу; только одни саддукеи, по традициям своей секты, могли нарушать его безнаказанно; но на другой день рано поутру Вифанию наполнили толпы людей, большая часть которых пришла изъявить свое уважение великому Чудотворцу, а некоторые — понаблюдать за Его поступками (Лк. 19, 39), чтобы донести о них синедриону. После Иисуса главным предметом любопытства был Лазарь (Ин. 12, 9) — и как непосредственный свидетель всемогущества Иисусова, и как пришелец из той страны, куда от начала мира все уходят, не возвращаясь. Чем только не интересовалась праздная любознательность фарисейских и саддукейских совопросников, которые в своих синагогах непрестанно судили и рядили о будущей жизни: как живут умершие, какие у них вечери, велико ли лоно Авраамово, остаются ли там в силе узы родства…

Иудеи, пришедшие в Вифанию, не верили, что Иисус Христос осмелится придти в Иерусалим. Тем приятнее было им узнать, что Он намерен идти туда в этот же день. Такое намерение показывало, что Он не хочет более скрывать от последователей и врагов Своих цель Своего служения, решился торжественно перед всем Иерусалимом объявить Себя Мессией и, следовательно, совершенно уверен, что настроенный против Него синедрион не в состоянии Ему противостоять (Мк. 11, 10; Лк. 19, 36-38). Все это было очень приятно для народа, который давно с нетерпением ожидал, когда служащий предметом всеобщих ожиданий Пророк объявит Себя Мессией. Мысль сопровождать Иисуса Христа при Его входе в Иерусалим, быть свидетелем того, какое впечатление произведет Его появление на синедрион, разделять с Ним опасность и славу этих величественных минут — эта мысль заняла теперь воображение и сердце каждого — и Иисус с самого выхода из Вифании уже окружен был толпой усердного народа, готового оказать Ему все почести.

Дойдя до места (Мк. 11, 1; Лк. 19, 29; Мф. 21, 1), напротив которого находилась Виффагия, небольшое селение, видное и из Иерусалима, на северном склоне горы Елеонской, Господь остановился и подозвал к Себе двух учеников (Петра и Иоанна). Идита, — сказал им, — в весь, яже прямо вама; и абие входяща в ню обрящета осля привязано и жребя с ним, на неже никтоже николиже от человек вседе: отрешивша приведита Ми, и аще кто вама речет: «Что творити сие? Почто отрешаета?» — сице рцете ему: «Господь требует е»; и абие послет е семо (Мф. 21, 2-5; Мк. 11, 2-3; Лк. 19, 29-31). Такое поручение, несмотря на его незначительность, было не совсем обычно — Иисус Христос всегда ходил пешком, до Иерусалима было недалеко, а между тем, теперь нужно было идти за ослицей, как бы для какого-либо дальнего и утомительного пути! И как дивно было слышать из уст Иисуса: Господь того требует! Но ученики не в первый раз были изумлены поступками своего Божественного Учителя и привыкли понимать цель их уже из последствий; посланные тотчас пошли в Виффагию, нашли ослицу с осленком на том самом месте, о котором говорил Иисус; предстоящие действительно спросили их, зачем они берут ослов; и когда они отвечали, как им было велено, то беспрепятственно отпустили их. Такое точное соответствие события с предсказанием еще больше должно было удивить учеников, если бы они уже не привыкли к необычному. Сын Божий начинал являть Божественную славу Свою даже в маловажных, по-видимому, обстоятельствах, потому что скоро должно было последовать величайшее затмение Его Божества.

Иисус, между тем, оставался на том же месте, откуда отправил учеников. Число народа, Его окружающего, час от часу увеличивалось: жители Иерусалима и богомольцы, пришедшие на праздник, узнав, что Он идет в Иерусалим, шли Ему навстречу многочисленными группами (Ин. 12,12-13).

Посланные вернулись. По усердию и чтобы удобнее было сесть на осленка, ученики покрыли его своими верхними одеждами. Когда Учитель воссел, прерванное шествие снова продолжалось с медлительностью, которая свойственна этому роду езды. Теперь великий Пророк не скрывался уже в народной толпе, был виден всем, и шествие, при всей простоте своей, являло собой нечто торжественное и священное еще и потому, что в древности животные, не носившие на себе ярма, выбирались для священных обрядов; в частности, осел издревле на Востоке служил символом мира, никогда не участвовал в войне и в сражениях. Поэтому один взгляд на Иисуса Христа вдруг напоминал теперь внимательному человеку слова пророка Захарии, который, описывая царство Мессии, говорит: Рцыте дщери Сионове: се царь твой грядет тебе кроток, сидя на жребяти осли (Зах. 9, 9)42. Такое согласие Господа с желанием народа как можно скорее видеть Его царем, еще более воодушевило сопровождавших Его людей и придало им смелость выразить перед Ним всю полноту своего усердия самым торжественным образом. В порыве восторга одни начинали срезать пальмовые ветви и, потрясая ими в воздухе, бросали их на дорогу перед Иисусом; другие снимали с себя платье и стелили его под копыта осленка. Один старался превзойти в усердии другого. Подобно этому был встречен в Иерусалиме грозный завоеватель света Александр Великий; почти так же приветствовали некогда царя Агриппу — так хотели почтить теперь и Того, Кто был воплощением всех надежд для бедствующего Израиля.

Пальмовые ветви привели на память праздник Кущей, а вместе с ним известный псалом Давидов, который пели в продолжение его. Как поразительно сбывалось содержание этого пророческого псалма в настоящем событии! — Иисус Христос, грядущий в Иерусалим, но отвергаемый синедрионом, видимо, прообразовал Собой тот камень, пренебреженный зиждущим, который, по слову Давида, должен соделаться во главу угла и быть дивным в очах всего народа иудейского (Пс. 117, 22-23). Настоящий день, думали, покажет это. Подлинно, «Сам Господь сотворил его, чтобы нам радоваться и веселиться в онь» (Пс. 117, 24). Среди подобных мыслей любимый псалом, который все знали наизусть, неприметно переходил из уст в уста; особенно некоторые стихи его, так прямо выражавшие настоящее событие. Со всех сторон начали раздаваться слова псалма: «Осанна Сыну Давидову! Благословен Грядый во имя Господне! Осанна в вышних!»

Всеобщий восторг еще более усилился, когда подошли к последней возвышенности, с которой теперь нужно было спускаться вниз до самого Иерусалима (Лк. 19, 37). Это было одно из лучших мест в окрестности — Иерусалим был виден, как на картине: справа, над ужасной бездной возвышался храм Иерусалимский и из-за многочисленных, сияющей белизны, мраморных столбов своих казался искусственной громадой льдов, с золотым куполом, от которого лучи полуденного солнца отражались, по замечанию Флавия, бесчисленными молниями. Наружное великолепие его живо напоминало счастливые времена Давида и Соломона, но он был уже окружен мерзостью запустения, которая вскоре должна была стать на месте святе. Украшенная орлами римскими крепость Антония, с ее огромной башней, господствуя над высотой храма, казалось, подчеркивала унижение, в котором находился народ Божий. Тут же являлась взору претория Пилатова; но дворцы первосвященников казались удаленными и были отделены от храма пропастями, как бы в знак внутреннего удаления их обитателей от Бога отцов своих. Останки дворцов Давида и Соломона уже едва были заметны во множестве новых зданий. На фоне этих картин, каждая из которых приводила на память и древнюю славу, и настоящий позор отечества, — взоры всех невольно обращались на Иисуса, Который, видимо, нес с Собой Иерусалиму его прежнее святое величие. Надежда на славное царство Мессии, казалось, готова была сбыться. «Так, — думали люди, — Он примирит нас с Богом, раздраженным нашими неправдами! (Лк. 19, 38.) Он восставит царство праотца нашего Давида! (Мк. 11, 10.) Под сенью Его мы снова насладимся миром, не будем рабами язычников!» И полнота патриотических чувств снова выражалась в восклицаниях; со всех сторон сыпались ветви, цветы и одежды; чаще и громче раздавалось «осанна».

Господь не препятствовал этому искреннему и радостному излиянию чувств, происходящих из пламенной, хотя несколько мечтательной любви к Нему и отечеству, и считал это следствием не просто обыкновенного стечения обстоятельств, а тайных, давно предсказанных пророками распоряжений самого Промысла, который так обращал внимание Иерусалима и всего народа на пришедшего Мессию. Думая таким образом, Он не мог не принять глубокого и сердечного участия в том, что происходило вокруг Него.

Но для фарисеев (некоторые из них тоже вышли навстречу Иисусу для обычных своих наблюдений) такое зрелище народной любви было нестерпимо. Чувство патриотизма, столь сильно выраженное в настоящем поступке народа, препятствовало осуждать Его явно. Может быть, даже фарисеям не хотелось обнаружить публично свою неприязнь к Иисусу, Который, судя по происходившему, как они думали, мог легко сделаться их повелителем. Поэтому лицемеры сделали вид, который не знающему их истинного отношения к Иисусу мог казаться беспристрастным, даже дружелюбным. «Учитель! — заметили некоторые. — Может быть, стоило бы остановить и унять учеников», то есть хитрые лицемеры как бы хотели предупредить Иисуса, что подобные восклицания народа, называвшего Его Сыном Давидовым, могут быть опасны как для Него, так и для окружающих со стороны римского правительства (Лк. 19, 39-40).

Сердцеведец знал, из какого сердца исходит мнимое предостережение; но теперь не время было обличать лицемеров. Не так бы начали рассуждать они сами, если бы видели, подобно Ему, всю важность настоящих событий, их прямое соответствие предвечным судьбам Промысла. Аще сии умолчат, — отвечал Он, — камение возопиет! То есть так суждено свыше.

Но эта великая и святая тайна Промысла, совершившаяся теперь над Иисусом Христом, была бесконечно выше ума слепых книжников иудейских; и фарисеи из ответа Иисусова скорее могли заключить, что Он как потомок Давида твердо решился требовать престола Давидова и потому открыто позволяет Себе и народу то, что в другое время было бы опасной неосторожностью.

Народ, при всеобщем пении и восклицаниях, вероятно, не слышал ответа, данного фарисеям. Если Господь не хотел прекратить восторга народного, то и не расположен был поощрять его. Несмотря на благосклонное отношение к знакам народной радости, Его настоящие чувства теперь очень отличались от радостных чувств, которыми воодушевлен был народ. Сын Человеческий ясно видел, что настоящее торжественное «осанна!» скоро будет заменено неистовым воплем «распни, распни Его!» Одного этого предведения достаточно было, чтобы изгнать из сердца всякую радость. Но не собственная участь занимала Его теперь: Он помышлял о несчастной судьбе Своего отечества. Как мрачна и ужасна она была в будущем! — иудейский народ отвергнет Его и вместе с ним лишится благоволения небесного; настоящий день, который должен был служить началом благоденствия для его соотечественников, станет началом ужасных бедствий для всего Израиля. Сколько причин для скорби Того, Кто пришел на землю собрав в одно благословенное стадо весь род человеческий, сознавая, что на Нем лежит вместе с тем и особенная обязанность — заботиться о благе погибающих овец дома Израилева! (Мф. 15, 24.)

На последнем спуске с горы, где дорога идет мимо Гефсимании, Иисус остановился (Лк. 19,41). На Божественном лице Его, дотоле ясном, обнаружилась глубокая скорбь. (Окружающие могли заметить это и, в ожидании чего-либо с Его стороны, на время умолкли.) Господь в молчании глядел на Иерусалим, как бы ища в нем признак жизни духовной; показавшиеся слезы возвещали, что поиски были тщетны: «О, если бы, — воскликнул Он наконец от полноты чувств, — о, если бы ты, хоть в этот день твой, уразумел, что служит к спасению твоему! Но это и ныне (как прежде) сокрыся от очию твоею (только твоею)! Приидут дние на тя (Я вижу их: они недалеко), и обложат врази твои острог о тебе, и обыдут тя, и обымут тя отвсюду, и разбиют тя и чада твоя в тебе, и не оставят камень на камени в тебе, понеже не уразумел еси времене посещения твоего».

Льющиеся слезы показывали, с каким глубоким чувством были произнесены эти слова. Ах, Кто говорил, Кто плакал таким образом об Иерусалиме, Тот не был, как клеветали фарисеи, обольстителем народа, не желал бедствий Своему отечеству!

Шествие продолжалось. При входе в город Иисус окружен был еще большим количеством народа, так что, когда Он вошел в Иерусалим, то, по выражению святого Матфея, потрясеся весь град (Мф. 21, 10). Всякому хотелось знать, кто это идет с такой торжественностью. Тем более, что сопровождавший Господа народ с радостью кричал в ответ, что это Иисус, великий Пророк из Назарета!

Шествие направилось прямо к храму, который всегда служил единственным и естественным пристанищем Сына Божия. Так, впрочем, поступали и все путешественники, когда приходили на праздник, желая прежде всего явиться, так сказать, лицу Бога отцов своих. Войдя в храм, Господь осмотрел его (Мк. 11,11). Можно было подумать, что Он, как Господь храма, вполне вступил в права Свои и намерен требовать отчета у тех, кому храм вверен был в Его отсутствие. И для обыкновенного ревнителя благочестия, тем более для Сына Божия были видны многочисленные нарушения уставной жизни храма Иерусалимского, которые требовали исправления; но оно отложено было до следующего дня, как бы для того, чтобы не нарушать торжественности дня настоящего. К новому посетителю и Владыке храма немедленно собрались, как меньшие братья Его, хромые, слепые и болящие, которые всегда находились при храме; всем им было преподано исцеление (Мф. 21, 14). Такое обилие чудес еще более должно было увеличить всеобщую радость: торжественное «осанна!» зазвучало в самом храме. Особенно трогательное зрелище представляли малыши, которые, подражая старшим, повторяли: «Осанна Сыну Давидову!» Псалом, из которого взяты эти слова, они знали наизусть, так как в праздник Кущей его пели целыми семействами. Среди общего восторга им казалось, что вместе с Пасхой наступил теперь и этот праздник, в обрядах которого было так много символического и занимательного, особенно для детей. Иисус Христос всегда благоволил к детям, в которых природа человеческая является в простоте и откровенности, дорогой для доброго сердца. Но первосвященникам и книжникам детские восклицания в честь Богочеловека казались жалким триумфом, приличным только такому человеку, который, по собственным Его словам, не имел где подклонить главу. «Слышишь ли, — заметили с негодованием некоторые из них, — что они говорят? Какую честь Тебе оказывают?» — «А вы, — отвечал Господь, — разве никогда не читали в Писании: яко из уст младенец и ссущих совершил еси хвалу? » (Мф. 21,16.)

Слова эти содержали в себе и лучший ответ, и открытый упрек книжникам, потому что за ними в псалме следует: «враг твоих ради, еже разрушити врага и местника» (Пс. 8, 3). Ибо кто более враждовал против Иисуса, как не первосвященники и книжники?

Давид в этом псалме описывает величие Божие, настолько очевидное, что даже грудные младенцы чувствуют его и прославляют Бога. Иисус Христос, относя эти слова Давида к настоящему случаю, как бы говорил книжникам: вместо того чтобы недоумевать и издеваться над детьми, вам бы следовало устыдиться их безыскусственных восклицаний: эти малолетние, признавая Меня в младенческой простоте своей за Мессию, вразумляют своим примером вас — престарелых!

Враги и местники умолкли — и Господь беспрепятственно оставался в храме до окончания дня, вразумляя, вероятно, народ поучительными беседами. С наступлением вечера Он оставил не только храм, но и город и в сопровождении двенадцати учеников Своих удалился обратно в Вифанию. Там, среди друзей, Он мог отдохнуть после такого дня, который был и для Иерусалима, и для Него Самого единственным и чрезвычайным.

Для учеников Иисусовых день этот прошел, как приятный сон. Высокая цель знаменательных действий их Учителя, по признанию одного из них, не была ими понята (Ин. 12,16). Находя в событиях этого дня так много совпадений со своим мнением о скором воцарении Учителя над Израилем, они не могли не думать, что, объявив Себя Мессией, Он станет действовать решительнее и, таким образом, скоро совершится их пламенное желание, то есть Его видимое воцарение над Израилем!

Вечер в Вифании после такого дня не мог быть проведен в молчании. В кругу учеников и друзей Господь, без сомнения, пояснял знаменательные события прошедшего дня; по крайней мере, сколько нужно было, чтобы изгнать ложную мысль, что Его торжественный вход в Иерусалим имел какую-то мирскую цель.

Как отрадно, без сомнения, было бы для Богочеловека теперь, в конце великого поприща Своего, раскрыть пред учениками и все прочие Божественные виды Свои, ввести их, так сказать, в самую среду великих судеб Божиих, которые в Его лице вскоре должны были совершиться! — Возвышенные души всегда тяготятся и скорбят, если не могут передать другим всего прекрасного и великого, зреющего в их глубине. Что же могло быть величественнее и святее решимости принести Себя в жертву за спасение мира, которая управляла теперь всеми действиями Богочеловека? И когда нужнее всего было дружеское участие, как не сейчас, когда, сообразно высокой цели искупления людей, из-за любви к истине и добродетели надлежало идти на крест? Но ученики и друзья Иисусовы еще не способны были вознестись на ту высоту, с которой Сын Человеческий взирал на Свое предназначение — быть Спасителем рода человеческого. Поэтому, при всем желании разделить с ними чувства Свои, Он должен был до самого креста скрывать в сердце Своем большую часть тех возвышенных истин, которые служили основанием Его великой деятельности. Только Отец Небесный зрел возлюбленного Сына во всей красоте Его нравственных совершенств; только сонмы премирных духов (Ин. 1, 51) могли созерцать великую цель, для которой подвизался Сын Человеческий, — высоту и чистоту средств, Им употребленных, и то послушание и самоотвержение, по которому Он, будучи в образе Божием, благоволил смирить Себя до смерти крестной.

Среди ночной тишины, в молитве перед Отцом, без сомнения, еще больше было пролито слез о несчастной участи народа иудейского, чем видели их на лице Богочеловека при торжественном входе в Иерусалим.

Вход в Иерусалим еще больше, чем воскрешение Лазаря, привел в замешательство врагов Иисусовых. Тот, Кого верховный синедрион осудил на смерть, Чье местопребывание должен был объявить начальству каждый под страхом строгого наказания, — Тот Самый перед лицом синедриона торжественно вошел в Иерусалим, провел полдня в храме, был почитаем как Мессия и удалился как победитель! Случай показал, что значит и как много может нравственная доблесть против коварства и злобы. Сын Давидов не имел ни одного служителя, который бы вступился за Него (Ин. 18, 36); легионы ангелов, всегда готовых прийти на помощь Сыну Божию (Мф. 26, 53), оставались безмолвными зрителями Его шествия; за Него действовали истина и правда; а между тем целый синедрион оказался бессилен против Него — признал себя побежденным!

Злоба онемела, но не умерла. Успех Иисуса приписывали собственному бездействию. «Видите ли вы, — говорили фарисеи старейшинам, — что ничего не успеваете по своей нерешительности? За ним идет весь мир» (Ин. 12, 19). Поэтому решено было действовать безотлагательно, но по-прежнему тайно, так как всеобщее расположение к Иисусу Христу не позволяло открыто применить силу. Немалая часть ненависти пала и на Лазаря, воскрешение которого было главной причиной того, что народ с таким ликованием встретил Иисуса; было решено снова отнять ту жизнь, которая была столь чудесно дарована ему вторично! (Ин. 12, 10.)

Такие ужасные меры, на которые решились начальники синадриона, вызванные входом Иисуса Христа в Иерусалим, требуют дальнейшего рассмотрения этого события в его истинном значении.

Обозревая служение Иисуса Христа, вспоминая Его поступки до этого момента: как Он тщательно уклонялся от случаев, где усердие народа могло дойти до необдуманных действий в Его пользу; как часто самим последователям и ученикам Своим запрещал объявлять всенародно, что Он есть всеми ожидаемый Царь Израилев; как, наконец, постоянно отвергал всякие земные почести, не давал поводов думать, что Он претендует на престол Своих праотцов по плоти, — припоминая, говорю, все это и взирая на Иисуса Христа в продолжение настоящего дня, иной может решить, что Он вдруг совершенно изменил образ действия и намерен, сообразно всеобщим ожиданиям, действительно явить Себя видимым царем Израиля и восстановить престол Давида, хоть и не в таком плотском виде, как воображали многие из иудеев. Между тем, Божественный Учитель истины оставался неизменным, и торжественный вход Его в Иерусалим был совершен с полной уверенностью (Мф. 20, 17-19; Мк. 10, 32-34; Лк. 18, 31—34; Ин. 11, 7-16), что через несколько дней в этом же Иерусалиме Его осудят на смерть, предадут язычникам и пригвоздят к кресту как величайшего преступника. Какую же цель после этого преследовал столь необыкновенный поступок? Для чего допущено Богочеловеком, чтобы перед самым страданием и смертью воздан был Ему некий вид царственной почести, от которой Он постоянно уклонялся во время Своего служения? Подобным снисхождением Его к патриотическому восторгу народа, хотевшего видеть в Нем восстановителя престола Давидова, не могла ли поддерживаться в народе мечта о земном царстве Мессии, которую Он старался искоренять столь ревностно? Самим врагам Иисусовым не был ли дан через это благовидный предлог обвинить Его в каких-либо земных замыслах? — Вопросы эти, занимавшие еще св. Златоуста, обязательно должны остановить на себе наше внимание, потому что вход Ииуса Христа в Иерусалим не раз подвергался превратным толкованиям врагов христианства.

Евангелисты Матфей и Иоанн, повествуя о входе в Иерусалим, замечают (Мф. 21,4-5; Ин. 12,14-15), что в этом событии исполнилось предсказание пророка. Поэтому на вышепредложенные вопросы можно было бы отвечать (как и отвечали некоторые), что Спаситель, — Который еще Своему Предтече благоволил сказать, что Ему надобно исполнить всякую правду, а по Воскресении ученикам Своим объявил (Лк. 24, 25-27), что на Нем надлежало исполниться всему, написанному о Нем Моисеем и пророками, — восхотел исполнить и пророчество о входе Своем в Иерусалим, и притом буквально, чтобы те из иудеев, которые знали и понимали это пророчество (а такие были), не имели права сказать, что оно не исполнилось. Но таким ответом дело было бы решено только наполовину, потому что выражения евангелистов: да сбудется реченное пророком, да исполнится Писание и проч. — означают не причину события, а указание на пророчество о событии; и вообще Мессия делал то или другое не потому, что пророки представляли Его поступающим таким или иным образом, а напротив, пророки предсказывали различные Его поступки, потому что Ему надлежало по определенным причинам совершить их. Поэтому полный ответ на вопрос о цели торжественного входа в Иерусалим нужно искать не в предсказании, которое само зависело от события, а в существе и обстоятельствах самого события.

И действительно, обращая внимание на служение Иисуса Христа и особенно на Его отношение к народу иудейскому, нетрудно заметить, что такое событие, как торжественный вход в Иерусалим, было нужно, и нужно именно перед Его страданием.

Иисус Христос пришел на землю как Спаситель всего рода человеческого, но пришел как Мессия, обещанный предварительно народу иудейскому и среди него явившийся миру. Как обетованный Израилю Мессия возвещен Он Пресвятой Деве Марии (Лк. 1, 32-33) при самом Его зачатии, а при рождении — пастухам вифлеемским (Лк. 2, 10-12), как обетованный Израилю Мессия указан Он Иоанну Крестителю (Ин. 1, 33), а Иоанном — народу (Ин. 1, 36); как обетованный Израилю Мессия Он учил, творил чудеса, обличал, пророчествовал. Кто из иудеев был внимателен к учению Иисуса Христа и Его деяниям и судил беспристрастно, тот давно мог признать Его в своем сердце Мессией, хотя бы и не слышал торжественного объявления о Его достоинстве. Но для большей части народа требовалось, чтобы Он Сам всенародно объявил Себя Мессией, предвозвещенным пророками: в народе господствовало даже мнение, что Мессия откроется хоть и внезапно (Ин. 7,27), но так торжественно, что о Его приходе узнают все иудеи во всех концах света. В этом ожидании, конечно, было много мечтательности, но было и что-то справедливое, основанное на предсказаниях пророков и на самом существе дела; ибо явление такого великого и необыкновенного лица, как Мессия, по необходимости должно было стать общеизвестным.

Но это-то до сих пор и не произошло. Иисус Христос не только не именовал Себя прямо Мессией, но часто даже ученикам Своим запрещал называть Себя так перед народом (Мф. 12,16; 16, 20; Мк. 1, 34 и 44-45; 3, 12; 5, 43; 7, 24; Лк. 4, 41; 5, 14 и пр.), поступая в этом случае по плану Своей Божественной премудрости. Поэтому некоторые с истинным или притворным усердием говорили Ему громко: «Доколе души наши вземлеши? (Долго ли Тебе держать нас в недоумении?) Аще Ты еси Христос, рцы нам не оби-нуяся» (скажи нам прямо — Ин. 10, 24). Чтобы снять все недоумения, Сыну Человеческому надлежало явиться дочери Сионовой в полном виде Царя кроткого, чтобы она, отвергнув в Нем Жениха своего, не могла сказать, что отвергла Его по неведению. Вот в этом-то и состояла главная цель настоящего торжественного входа Иисусова в Иерусалим. Иисус Христос есть их истинный Мессия. Неоспоримым доказательством этого служат собственные слова Его, произнесенные Им перед вратами Иерусалима: «О, если бы ты хоть в сей день твой уразумел, что служит к спасению твоему!» Выражение день сей твой показывает чрезвычайную важность настоящего события для народа иудейского, важность, которую мы сейчас осмыслили. Действительно, этот день — с отвержением Мессии — навсегда решил судьбу народа Израильского. В таком случае, подлинно, если бы ученики умолкли, то заговорили бы сами камни. Так время было важно и невосполнимо!

Нетрудно понять, почему такое всенародное объявление — что Иисус Христос есть Мессия — должно быть сделано не раньше, чем перед окончанием Его служения. Прямым следствием этого был бы отказ синедриона принять Иисуса Христа за Мессию, решительное преследование и Его смерть; но эта смерть была бы безвременной, потому что еще не было положено прочное основание Царству Божию на земле, для учреждения которого и явился Сын Божий. С другой стороны, если бы Иисус Христос, объявив Себя Мессией и, следовательно, по понятию народа, царем Израиля, оставался на земле дольше, то народ иудейский, вероятно, не удержался бы от беспокойных движений и поднял бы во имя пришедшего Мессии восстание против римлян. В данном случае краткость времени, прошедшего до страданий Иисуса Христа, не позволила мечтательности народной дойти до подобной крайности, а крест Его решительно полагал конец в последователях Его подобным замыслам.

Независимо от этого нельзя не отметить, что для входа в Иерусалим избран был, и, конечно, не без особенного намерения, тот самый день (десятое марта), в который в каждом семействе избирали агнца, служившего «пасхой». Кто видел в агнце пасхальном не только памятный знак бывшего благодеяния Божия, оказанного праотцам иудеев в Египте, но и символ грехов всего мира (а такие люди были — Ин. 1, 3 и 6), — для того такое совпадение времени должно было быть весьма поучительно. В самом деле, после Своего входа в Иерусалим все остальные дни до Своей смерти Иисус Христос оставался среди народа уже не иначе как жертва, видимо обреченная на заклание: дни эти проведены были и Им Самим, и врагами Его именно в приговлении к Его смерти.

Что касается самого образа вошествия в Иерусалим и его подробностей, то в этом отношении все явно соответствовало древнему пророчеству, причем с величайшей мудростью (Зах. 9,9). Несмотря на неизбежную торжественность, все было устроено так, чтобы исполнение пророчества не послужило пищей для народной мечтательности о земном царстве Мессии. Между почитателями Иисуса Христа было немало людей важных и богатых, которые по одному слову Его могли бы доставить Ему все нужное для того, чтобы явиться дочери Сионовой в величии Царя Израилева. Но Он не делает этого: является всему Иерусалиму с обычной для Него простотой, смирением, даже убожеством, Его именуют царем Израилевым, Ему поют «осанна», перед Ним сыплют ветви, постилают одежды — почести, выражающие величайшую любовь, искренность и силу усердия… Но где торжественная колесница? Где вооруженные слуги? Где царские украшения? — Все это заменено двенадцатью учениками, столь же убогими, как и Учитель, ослицей и осленком, взятыми на время у других!.. Самый последний из владельцев никогда не являлся в такой простоте и убожестве, как теперь — Иисус! Все, чем был украшен вход Его, состояло в непритворной радости и усердии народа и учеников Его, так что внимательный человек мог уже теперь видеть ту святую истину, изреченную впоследствии перед Пилатом, что царство Иисуса Христа не от мира сего.

Поэтому, вслед за отцами Церкви, можно сказать об этом торжественном входе, что целью Его было еще и намерение, одушевлявшее все поступки Иисуса, — уничтожить в уме Своих соотечественников мечту о земном царстве Мессии. В действительности, эта мечта была основана преимущественно на пророчествах, где Мессия описывается как царь. Иисус Христос всенародно показал теперь, как можно быть Царем-Мессией, описанным пророками, и в то же время быть совершенно чуждым земного владычества. После этого нет места такой ложной мысли, которая впоследствии распространилась среди иудеев, что пророчества о Мессии, по их резкой противоположности, можно согласовать, лишь допустив существование двух Мессий: одного — сильного, царя, Сына Давидова; другого — бесславного, страждущего и умирающего, от колена Ефремова. Иисус Христос, со Своим нравственно-духовным величием, со Своим страданием и смертью, совместил в Себе в данном случае то, что в предсказаниях пророков о Мессии казалось земным, частным и местным, — чувственное явление всему народу израильскому в виде царя, едущего на малом осле, — и принятие от Иерусалима всенародных почестей в качестве Сына Давидова.

Если бы, отметим еще, в торжественном входе Иисуса Христа в Иерусалим заключалось что-либо противное существовавшему тогда гражданскому порядку, что-либо неблагоприятное для правительства, то возможно ли, чтобы римская стража, всегда строгая, а особенно усугублявшая свою бдительность во время праздников, не обратила никакого внимания на этот вход? Но внимание не было обращено. — Возможно ли, чтобы это событие осталось совершенно неизвестным для игемона иудейского, человека подозрительного и весьма строгого, который для укрепления римской власти, не задумываясь, пускал в ход огонь и железо при малейшем подозрении? Но Пилат, как из всего видно, ничего не знал или не придал значения этому событию. Не очевидно ли после этого, что, по мнению самой римской стражи и начальства, — свидетельство, сильнее которого нельзя и желать, — вход Иисуса Христа в Иерусалим не только не заключал в себе ничего противного римской власти и выгодам кесаря, но и не нарушал обыкновенного порядка вещей.

Обратимся наконец к самим врагам Иисусовым: кто сильнее их мог клеветать на Него? И кто был более готов любыми средствами погубить Его? Однако же, при всей злобе своей, они не осмелились поставить Ему в вину вход Его в Иерусалим ни в синедрионе, ни перед Пилатом: так что дело это было чисто, невинно, свято.

Глава V: Проклятие смоковницы и изгнание из храма торжников

Возвращение в Иерусалим поутру из Вифании. — Глад. — Проклятие смоковницы. — Его значение. — Изгнание из храма торжников. — Приличие и необходимость этого поступка. — Наставление ученикам по случаю иссохшей смоковницы .

Во избежание тайных козней от врагов и волнений народных, Господь все последние ночи перед страданием и смертью Своей проводил вне Иерусалима, в кругу усердных почитателей и друзей: но поприщем последних действий Его должен был быть Иерусалим как вместилище всего священного и средоточие всенародной деятельности. Поэтому, едва только наступило утро, Господь вместе с учениками отправился во святой град тем же, что и вчера, путем, но уже без всякой торжественности, которая и вчера была более естественным следствием необыкновенного стечения обстоятельств, нежели действием особенных планов и предварительных соображений. Свежесть весеннего утра, чистота горного воздуха, разнообразие видов, открывающихся с Елеона, делали это путешествие весьма приятным и легким. Господь почувствовал голод и желал его утолить теперь же, вероятно, не предполагая быть в Иерусалиме где-либо, кроме храма. Как бы именно для этого недалеко от дороги росло смоковничное дерево. Пора смокв еще не наступила, но поскольку дерево покрыто было листьями (на смоковнице листья выходят после плодов), то можно было предположить, что это одна из поздних смоковниц, на которых плоды держатся иногда всю зиму и дозревают весной среди новых листьев. И Господь пошел прямо к смоковнице, чтобы утолить плодами ее Свой голод. Но на дереве не нашлось ни одного плода зимовалого; не было признака и новых летних плодов — смоковница была совершенно бесплодна! Это огорчило всех, Сам Господь, против обыкновения Своего, казался недовольным. «Да николиже от тебе плода будет во веки», — сказал Он, возвращаясь от бесплодного дерева. Слова эти произнесены были, по-видимому, в тоне обыкновенного негодования; смоковница однако же тотчас начала засыхать, и впоследствии стало ясно, что в них заключалось проклятие (Мф. 21, 18—22; Мк. 11,12-14).

Если бы кто из нынешних любомудров находился тогда в числе учеников Иисусовых, то, вероятно, изумился бы при том случае. «Как? Проклинать невинное дерево за то, что оно не утолило голода! Так не поступают и обыкновенные мудрецы!» Но апостолы вовсе не знали подобного любомудрия, не почли даже нужным спросить своего Учителя, за что Он так строго поступил со смоковницей, изменил, по-видимому, прежним Своим правилам — терпения и кротости. «Если Он проклял смоковницу (думали, конечно, ученики), то имел на то причины, и, без сомнения, самые достаточные и справедливые: в Его поступках скрывается какой-либо урок для нас. В самом деле, смоковница не исполняет своего предназначения — не приносит плодов; между тем, величается листьями, обманывает всякого своим видом, как бы она была действительно тем, чем ей быть надобно. Подобное видим и в некоторых людях: ни смоквы, а все в листьях! И с ними будет то же, и на них не может почивать Божье благословение. О, смоковница проклята не напрасно!»

Мысли такие тем удобнее могли представляться соображению учеников, что неплодная смоковница уже служила (и, может быть, не раз) в беседах Господа символом человека-грешника. Евангелист Лука сохранил целую притчу, взятую от смоковницы (Лк. 13, 6—9). В притче она представлена пощаженной в надежде будущего плодоношения; ее велено окопать и осыпать пометом (чувственное выражение Божьего долготерпения к грешникам). Теперь смоковница проклята за неплодие: знамение правосудия, которое рано или поздно следует за долготерпением и казнит нераскаянных. Таким образом, прежняя притча служила для учеников изъяснением настоящего поступка их Учителя, а этот поступок дополнял урок, заключавшийся в притче, показывая, что время долготерпения Божьего к грешникам имеет свой срок и конец и что нераскаянность, особенно лицемерие, скорее всего низводят на главу нераскаянного грешника мщение небесное.

Сын Божий, рассуждает в этом случае св. Златоуст (Бесед. 67 на Мф.), сообразно Своему предназначению — взыскать и спасти погибшее, непрестанно миловал, исцелял, воскрешал: между тем, Он должен был хоть единожды явить, что, будучи Спасителем мира, Он есть вместе и будущий Судья человеков; и что благость Божья и при Его всесильном ходатайстве никогда не может обратиться в потворство неправде и лукавству. И вот для этого святого опыта, суда и отмщения избирается не человек какой-либо, даже не существо одушевленное, а бездушная смоковница — дерево, которое в Палестине по многочисленности его не имело никакой цены, стоя при пути, не составляло ничьей собственности и, судя по его неплодности, само по себе уже было близко к тому, чтобы засохнуть; так что проклятие его состояло, можно сказать, более в чудесном обнаружении повреждения, в нем уже скрывавшегося, нежели собственно в лишении его плодотворности.

В мыслях Богочеловека поступок Его со смоковницей мог образоваться, так сказать, сам собой. Теперь, при возвращении в Иерусалим бесплодный, как и вчера, при входе в него, господствующим помыслом в душе Иисуса Христа явно была мысль о нравственном бесплодии и душевном ожесточении Своих соотечественников — о том, как мало разумеют они время посещения Божественного, как худо соответствуют любви Божьей, явившейся им в лице Единородного Сына Своего! Те самые, от кого надлежало бы ожидать беспристрастия, готовности ко всему полезному, любви к истине и религии, — первосвященники и книжники — оказались низкими человекоугодниками, бесчестными самолюбцами. Нигде нет плодов истинной веры и любви, а между тем все покрыто листьями: везде видна внешняя набожность, все рассуждают о законе, вопиют против порока. В таких печальных мыслях представляется дерево, по виду обещающее весьма много плодов. «Ужели и ты, подобно синагоге, носишь одну личину, обманываешь других?» Приходят к дереву и находят его совершенно бесплодным. «По крайней мере, ты послужишь уроком для других; Я покажу на тебе, как худо лицемерие (против лицемеров Господь всегда восставал с особенной силой): отселе да не будет от тебя плода во век!»

Вступив в город, Господь пошел прямо во храм. Еще чувство святого негодования, возбужденное мыслью о лицемерах, изображаемых смоковницей, не совершенно успокоилось, как представился новый предмет, способный возбудить праведный гнев во всяком, кто хоть немного ревновал по славе Бога Израилева. Внешние притворы, ведущие в храм, вместо молящихся наполнены были торжниками, из которых одни продавали вещи, относящиеся к Богослужению, другие занимались обменом иностранной монеты на еврейскую. Великое число продающих, еще большее — продаваемых вещей, столы с деньгами, лавки для продавцов, всякого рода жертвенные животные, торги, споры, обман, раздоры — производили то, что во всем Иерусалиме не было места настолько беспорядочного и шумного, как притвор Соломонов. И этот-то самый притвор был издавна предназначен для входа и молитвы язычников, которым не позволялось проникать далее!!. Следствием вышеозначенного беспорядка было то, что рассудительный грек или римлянин, пришедший по влечению сердца в Иерусалим и в храм Соломонов, должен был, вместо назидания, терпеть здесь шум и все неудобства, каким подвергаются на торжищах! Удивительно ли, если у него в таком случае, вместо благоговения к Богу Израилеву, невольно возникали худые мысли о Его служении и служителях? Таким-то образом пресвятое имя Божье хулимо было ради самого Израиля во языцех!

Не недостаток места был причиной того, что часть храма превратили в торжище. Внизу, у подножия горы, на которой стоял храм, и за его оградой довольно оставалось пустого пространства, где можно было расположиться торжникам. Но там было менее выгодно, ибо не так высока была плата за право торговли старейшинам храма; а в этом последнем и состояло все дело. Корысть была душой беспорядка, который, находясь под покровительством самих начальников, усилился до высочайшей степени, хотя все лучшие люди давно им были недовольны.

Иисус Христос, в самом начале служения Своего, в первую Пасху, уже выступал против торга в храме и изгнал из него торжников (Ин. 2, 14-16). Теперь это было еще необходимее. Позволив именовать Себя всенародно Сыном Давидовым, то есть Мессией, Он тем самым как бы взял на Себя обязанность перед народом выступить против беспорядков, вкравшихся в Богослужение, потому что все верили и ожидали, что одним из главнейших действий будущего Мессии должно быть исправление Богослужения и восстановление древнего благочестия и благочиния. При том беспорядок был так велик и по следствиям своим так важен, что вопиял сам против себя.

Святая ревность объяла сердце Иисусово! С видом Посланника Божьего и тем гласом, перед которым всегда трепетали грешники и лицемеры, Он требует, чтобы притвор был немедленно очищен. Ученики, зрители, жители Иерусалима, иностранцы — одобряют требование; самые торжники невольно чувствуют, что зашли не в свое место, — и безмолвно повинуются. Некоторые медлят, хотят упорствовать, но этим только раздражают народ, который повеление Сына Давидова принимает за веление Самого Бога. В несколько минут животные выгнаны, столы и седалища опрокинуты, мешки с деньгами выброшены; все приняло другой вид, и вместо прежнего мятежа наступили тишина и порядок. Благочиние простерлось до того, что никому не позволялось теперь пронести через притвор какую-либо постороннюю вещь (Мк. 11,16). К этому действию — для вразумления непонимающих его — присоединено и поучение. «Несть ли писано, — говорил Господь, — храм Мой храм молитвы наречется всем языком: вы же (со своим корыстолюбием) сотвористе его вертеп разбойником! »

Кто имел уши слышать, на того эти слова пророка (Ис. 56, 7; Иер. 7, 11), приведенные Спасителем, должны были действовать весьма сильно. В них открывалась истинная точка зрения, с которой надлежало смотреть и на беспорядок, допущенный первосвященниками, и на ревность против него Сына Давидова. Быть домом молитвы для всех народов — это составляло самое возвышенное предназначение храма иерусалимского, которое имел в виду еще основатель его, Соломон. Храм этот должен был быть, так сказать, всемирным, где могли бы находить пристанище все возвышенные и добрые души древнего мира, ищущие, по выражению Платона, единого Отца природы и человеков. После плена Вавилонского предназначение это было тем нужнее и тем удобнее и полнее могло быть достигнуто, что с развитием в роде человеческом сил умственных многобожие начало исчезать само собой и во всех народах, особенно греках и римлянах, все более являлось людей, требующих поклонения Единому. Многие из язычников поэтому приходили в Иерусалим, желая быть свидетелями Богослужения иудейского; а многие даже обращались в иудейство. При таком положении вещей как много значило благочиние в храме иудейском! И как важен был притвор Соломонов, предназначенный для язычников! Если царица Савская почувствовала большое уважение к Соломону, став свидетельницей благочиния и порядка, господствовавшего при его дворе, то какое благотворное действие на сердце язычника могли бы произвести обряды Богослужения еврейского, если бы в храме все совершалось по учреждению и в духе Моисея, Соломона и Ездры! Но все эти величественные обряды были выпущены из внимания: невежество и своекорыстие первосвященников все извратило, унизило, и дом всемирной молитвы походил на вертеп разбойников!..

Из слушателей Господа, вероятно, немногие вполне могли постигать Его высокие мысли о предназначении храма: впрочем, все слушали Его с особенным вниманием (Лк. 19, 48) и испытывали к Нему все большее усердие, как бы предчувствуя, что Божественному Светильнику недолго остается гореть на свещнике. Тем продолжительнее, конечно, были беседы Господа, Который всегда пользовался расположением Своих слушателей, чтобы действовать на их ум и сердце. Прежде Ему нельзя было говорить о многом — по крайней мере, всего; теперь, так сказать, у подножия креста Своего, Он мог беспрепятственно сказать народу все, о чем ему было нужно и полезно знать.

При наступлении вечера Господь опять удалился в Вифанию.

На другой день, когда Иисус Христос с учениками Своими возвращался в Иерусалим, проклятая смоковница уже совершенно засохла. Явление это сильно поразило учеников, особенно Петра, который слова Учителя, обращенные к смоковнице, принимал, по-видимому, не за решительное проклятие, а за выражение неудовольствия. «Равви, — воскликнул он, — посмотри! Смоковница, которую Ты проклял, уже засохла!» Учитель не подал никакого вида, что замечание Петра Ему приятно; напротив, тотчас дал уразуметь, что для людей, предназначенных действовать от лица Самого Бога для блага всего человечества (каковы были апостолы), подобные явления, так сильно поражающие воображение людей чувственных, не должны заключать в себе особенной важности, а должны быть как бы естественны и обыкновенны. Имейте, — рек Господь, — веру Божью (совершенную и всецелую)! Аминь бо глаголю вам: аще имате веру и не усумнитеся, не токмо смоковничное (что сделано со смоковницей) сотворите; но аще речете и горе сей (перед глазами учеников был Елеон): двигнися и верзися в море, будет. И вся, елика аще молящеся просите, веруйте, яко пришлете, и будет вам (Мф. 21, 21-22; Мк. 11, 23—25). (Не для того ли, между прочим, и проклята смоковница, чтобы показана была на опыте ученикам сила веры? Богочеловек, совершенно зная Своих учеников, не мог не предвидеть, что исполнение проклятия над смоковницей приведет их в изумление и даст Ему повод преподать им незабвенное из-за этого случая для них наставление в вере.) Но вы должны твердо знать, присовокупил Господь, что, приступая в такой молитве, вам надобно прощать все, что вы имеете на кого-либо; иначе и Отец Небесный не простит вам согрешений ваших; а без этого прошения ваши не могут иметь никакой силы (Мк. 11,25.26).

Последнее наставление, по-видимому, совсем неожиданное, было весьма благовременно для учеников, которые имели в нем большую нужду, и именно теперь. Ибо, при всей доброте их сердца, в них еще не было того бескорыстия и самоотверженности, которые так необходимы людям, предназначенным быть непосредственными провозвестниками воли и путей Промысла и, вследствие этого предназначения, обладающим властью повелевать силами природы. Для них, например, казалось еще похвальным делом низвести с неба огнь для истребления целых селений за то единственно, что жители их не оказали Учителю и им должного уважения (Лк. 9, 54). При таком расположении духа учеников вчерашний поступок их Учителя со смоковницей, будучи превратно понят, мог усилить в них ту неправильную и недостойную мысль, что Посланник Божий имеет право употреблять дар чудес по личным Своим побуждениям и даже для отомщения врагам Своим. Тем нужнее было напомнить, что вера без любви ничего не значит как во всяком человеке, так особенно в Посланнике Божьем. Ученики, без сомнения, поняли, к чему клонилось наставление о прощении обид. Между тем, наставление это весьма полезно теперь и для нас тем, что решительно показывает, в каком расположении духа проклята смоковница. Если бы это был поступок по личному неудовольствию, то поступивший таким образом не стал бы рассуждать по этому случаю о великодушии и любви к врагам.

Ученики молчали, несмотря на то, что обещание, данное Учителем, было еще чудеснее поступка Его со смоковницей; молчали потому, что Господь говорил с особенной уверенностью и что чудесное в деяниях Его давно расположило их верить беспрекословно всему чудесному в словах. Подлинно чудесному! Обещать человеку, что он будет одним словом переставлять горы!.. Такое обещание надлежало бы почесть каким-либо иносказанием, даже мечтательностью, если бы оно дано было не Тем, Которого слова суть: ей и аминь (2 Кор. 1, 20). Между тем, столь удивительное обещание дано не одним апостолам, а всем — именно всем верующим! Мы увидим, как при другом случае, решительно будет сказано, что всякий истинный последователь Иисусов не только сделает то, что Он сделал (такие же чудеса), но еще более (Ин. 14, 12). Решительность — истинно Божественная! Не так поступают лжеучители: лжепророк аравийский всеми способами отклонял от себя обязанность сотворить какое-либо чудо; Божественный Основатель христианства не только Сам непрестанно творил чудеса, но и обещал дар чудотворения всем Своим последователям! Обещал и исполняет на самом деле. История святых мужей, просиявших благочестием, есть вместе история чудотворений: некоторые из них совершили действительно чудеса, многочисленнее евангельских.

Глава VI: Всенародное посольство к Иисусу Христу от синедриона

Повод к посольству. — Вопрос, им предложенный. — Ответ. — Притчи — для вопрошавших, для народа.

В то самое время, как Иисус Христос беседовал таким образом с учениками о силе веры и поучал их любви к врагам, изуверство собственных врагов Его изобретало новые способы к Его погублению. Первосвященники, сильно встревоженные входом Его в Иерусалим, еще с большим негодованием услышали о Его поступке с торжниками. И в первый раз, когда Он изгнал их из храма (Ин. 2, 14-21), фарисеи почли за нужное спросить, на чем основывает Он право поступать таким образом; но не делали особенных судебных притязаний, удовлетворились, по-видимому, таинственным ответом Его, что Он, в доказательство Своего Божественного посольства, может восстановить в три дня храм из развалин (Ин. 2, 19). Тогда Богочеловек еще не был признан народом за Мессию (кроме малого числа людей, удостоившихся особенных откровений Божьих о Нем, каковы, напр., Иоанн Креститель, праведный Симеон и проч.), и вообще на Него смотрели только, как на необыкновенного Учителя, Который в пылу благочестивой ревности позволяет Себе чрезвычайности. Но теперь о ревности Его судили совсем иначе: в поступке Его с торжниками видели действие, совершенное в качестве Мессии, явное вторжение в права иудейской иерархии, распоряжавшейся храмом, новое движение к началу того общественного и религиозного переворота, которого все ожидали с появлением великого потомка Давидова.

В жару раздраженного самолюбия снова предложено несколько средств погубить Иисуса (Лк. 19, 47-48; Мк. 11,18), но приверженность народа, Его окружавшего, делала исполнение их совершенно невозможным. Поэтому, в ожидании благоприятного случая употребить силу, решились испытать еще одно средство — отправить к дивному Чудотворцу посольство от лица синедриона для произведения в присутствии всего народа формального допроса касательно Его поступков и намерений. Средство это имело всю возможную благовидность. По общему мнению, синедриону принадлежало полное право — испытывать пророков и судить об их достоинстве (Втор. 17, 18; 19, 17; Иезек. 64, 15-24); тем более он не должен был оставаться праздным зрителем действий человека, выдающего себя за Мессию. Самый народ давно ожидал законного исследования в отношении Иисуса Христа. Мера эта притом казалась самой кроткой и беспристрастной: определение о взятии Иисуса под стражу предполагалось уничтоженным, и Ему представлялась полная свобода доказывать Божественность Своего звания. Между тем, враги Его смело могли надеяться, что затеваемое исследование если не погубит Иисуса, то сильно повредит Его намерениям. Ожидали, без сомнения, что в оправдание Своих поступков Он укажет на права Мессии; а объявление Мессией могло служить достаточным предлогом для обвинения Его перед римским правительством в уголовном преступлении (Мф. 27, 63; 27, 11).Чтобы придать посольству больше важности и показать народу, что синедрион сам весьма неравнодушен к появлению Мессии, посланные были избраны из всех сословий, входивших в состав синедриона, то есть отряжено по нескольку из почетнейших священников, старейшин народа и книжников (Мк. 11, 27; Лк. 20, 1).

Едва только Господь вошел в храм и начал учить народ, посланные от синедриона подошли к Нему с допросом. Необыкновенная цель, с которой явились они теперь, делала их, без сомнения, предметом всеобщего величайшего внимания. В лице их как бы предстал перед своим Мессией не только синедрион, а и весь народ иудейский. Для самих учеников Иисусовых посольство это должно было иметь особенную важность. Как граждане иудейские они обязаны были соблюдать верность и повиновение верховному правительству народному. Последовав за Иисусом, они пренебрегли властью синедриона в той уверенности, что более должно слушать Мессию, нежели синедрион, — Бога, нежели человеков. Но народ еще не решил вопроса о достоинстве Иисуса, который они почитали для себя совершенно решенным; поэтому они могли казаться многим как бы неверными сынами отечества, поспешившими поставить свое мнение выше его приговора. Теперь это отечество, казалось, само хочет раз и навсегда произнести свое суждение о Иисусе. И кто же более должен был дорожить этим суждением, как не те, которые позволили себе предварительно произнести его и таким образом взяли на себя ответственность перед общественным мнением? Что ученики Иисусовы были неравнодушны к мнению своего отечества, это видно из примера апостола Павла, который самым ужасным наказанием для себя почитал явиться перед своими соотечественниками лжецом в отношении свидетельства Мессии (1 Кор. 15, 15).

«Синедрион, — так начал старейший из посланных, — желает по долгу своему знать: какой властью (Божеской или человеческой) Ты это делаешь; принимаешь от народа именование Сыном Давидовым, входишь с торжеством в Иерусалим, изгоняешь из храма торжников и проч.? И кто Тебе дал власть эту? (от Бога ли Ты получил ее прямо, или уполномочен кем-либо, имеющим непосредственное общение с Богом?)»

Такая точность и детальность вопроса показывали, что предлагавшие его были из числа книжников.

Господь выслушал предложение, но, по Своему обыкновению (Лк. 7, 41-43; 10, 29-37), не отвечал на него прямо. «Вопрошу вы , — отвечал Он, — и Аз слово едино, еже аще речете Мне, и Аз вам реку, коею властию сия творю » (Мф. 21, 24).

Книжники молчали, выражая согласие, потому что отвечать на вопрос вопросом, как поступил теперь Господь, не только было делом, весьма обыкновенным у тогдашних книжников иудейских, но еще служило к чести того, кто отвечал таким образом.

«Что вам мнится , — продолжал Господь, — крещение Иоанново (равно как и служение его) откуду бе: с небеси (от Бога) или от человек (человеческое изобретение) ?»

Нельзя было найти вопроса, более близкого к делу и в то же время более способного посрамить лукавство синедриона. Народу давно известно было, что служение Иисусово находится в тесной и неразрывной связи со служением Иоанновым, что последний постоянно, до самой смерти своей, свидетельствовал о великом предназначении Первого, называя Его Мессией, а себя Его Предтечей. Поэтому, если Иоанн был пророк, как то признавал почти весь народ, то Иисус должен быть лицо еще высшее: ибо только в отношении к Мессии Иоанн мог называть себя другом жениховым, земным, говорящим от земли, кому надобно умаляться, недостойным того, чтобы — подобно рабу — понести за Ним сапоги (Ин. 1, 27; 3, 28—31). А потому в вопросе Господа о достоинстве крещения Иоаннова неприметно, но всецело, заключался ответ о достоинстве Его собственного лица и служения; и Он, предлагая им вопрос этот на решение, тем самым отдавал Свое дело, так сказать, на их суд: беспристрастие и решимость, каких только можно было требовать в подобных случаях!

Книжники видели, как важен вопрос, чувствовали, что справедливость требует отвечать на него, но не могли сказать ни слова; ловушка, в которую они хотели завлечь Иисуса, была всецело обращена теперь на них самих. Не трудность вопроса связывала язык, привыкший действовать по произволу страстей; если бы они были наедине с Иисусом, то немедленно отвечали бы, что служение Иоанново не заключает в себе ничего Божественного, что он имел какие-либо нечистые, по крайней мере, бесплодные виды: таково было мнение большей части фарисеев о Иоанне и его крещении, почему они и отвергали его (Лк. 7, 30). Но в присутствии народа, который весьма уважал Иоанна при жизни, а еще более после его мученической кончины, произнести свое (невыгодное) мнение о его крещении значило подвергнуть себя очевидной опасности. «Если мы, — рассуждали сами с собой книжники, — решимся, вопреки своему мнению, объявить, что Иоанн был пророк, то Иисус скажет нам, почему вы не приняли его крещения, зачем не поверили его свидетельству обо Мне. Если же откровенно сказать, что в Иоанне, по нашему мнению, не было ничего необыкновенного, а в его крещении божественного, то народ в гневе может побить нас камнями в отмщение за святого мужа, каковым признавал Иоанна (Лк. 20, 6).

Сообразив это, книжники, вопреки своей привычке представляться народу всеведущими, почли за лучшее промолчать. «Не знаем, — отвечали они, — откуда Иоанново крещение (поелику-де синедрион еще не решил сего вопроса)».

Иисус Христос сказал им: «Ни Аз вам глаголю, коею властию сие творю ».

В самом деле, указанием на служение Иоанново все было сказано, что нужно для синедриона, который искал не истину, а только средство погубить Иисуса. С другой стороны, книжники уклонением от суда об Иоанне сами засвидетельствовали перед всем народом, что они неспособны быть судьями пророков, а тем менее судить о достоинстве Мессии; поэтому и не стоят прямого ответа. Народ, без сомнения, тотчас понял, что синедрион хочет поступить так же с Иисусом, как поступил прежде с Иоанном, то есть неискренно, злонамеренно и бессовестно, иначе посланные от него не сказали бы: не знаем, откуда крещение Иоанново, — давно решив между собой, что в нем ничего нет божественного.

Чтобы сорвать с лицемеров саму личину, которой они прикрывались, и показать, что не страх или что-либо подобное заставляет Его не отвечать на вопрос синедриона, а единственно уверенность в бесполезности ответа, Господь обратился к посланным с новым вопросом, на который им нельзя уже было не отвечать, хотя ответ клонился к совершенному их посрамлению, и по обыкновению Своему, заключил Свой вопрос в притчу.

«Может быть, — сказал Он, воззрев на книжников, — вам легче будет высказать мнение вот об этом деле. У одного человека было два сына. Однажды он подошел к первому и сказал: сын, пойди работай сегодня в винограднике моем. Но сын был столь груб, что решительно отвечал: не хочу! Но после одумался и пошел. Отец обратился к другому сыну и сказал ему то же, что первому. Этот со всем уважением отвечал, что он немедленно пойдет в виноградник; однако же не пошел. Который из двух, — присовокупил Господь, посмотрев на книжников, — исполнил волю отца?»

«Разумеется, первый», — гордо отвечали книжники, не видя еще, куда клонится притча, и решительным ответом желая показать, что они ни в каком случае не относят ее к себе.

«Не то же ли самое, — возразил Господь, — происходит с вами? Иоанн пришел к вам путем правды, жил и учил, как пророк; но вы не поверили ему, не принесли покаяния, им проповедуемого, вы, кто, подобно тому второму сыну, непрестанно твердите, что согласны исполнять волю отца. Напротив, люди, вами презираемые, мытари и грешники, оказывавшие дотоле непокорность воле Божьей, поверили Иоанну, покаялись и принесли плоды, достойные покаяния. По крайней мере, этот пример должен был тронуть вас и пробудить. Но вы остаетесь упорными и нераскаянными. Ей, глаголю вам, — присовокупил Господь, возвысив голос, — мытари и грешники войдут, и скоро, в Царствие Небесное; а вы, которые думаете иметь полное право на него, будете изгнаны из него!»

Произнести такие слова к первосвященникам в присутствии целого народа значило поразить их, как громом. Все, чего они надеялись достигнуть своим торжественным явлением к Иисусу, было потеряно, самое достоинство их служило им теперь в тягость. С радостью они вступили бы в спор с Иисусом, но сомнение в своих силах связывало язык; еще охотнее употребили бы силу, но народ был на стороне Иисуса. Не зная, на что решиться, они невольно оставались перед Ним, как осужденные для выслушивания последнего приговора.

Каких выгод нельзя было бы извлечь из такого жалкого положения, если бы Иисус Христос, как ложно думали члены синедриона, действительно желал восхитить у них власть над народом! Перевес общественного мнения всецело был на Его стороне. Народ давно желал, чтобы царство Его началось как можно скорее; многие, вероятно, хотели бы видеть его начало именно теперь, в присутствии посольства от синедриона. Стоило сказать многочисленному народу снова, прямо, что Он есть Мессия, что слепые вожди не стоят более доверия — и те же первосвященники с покорностью принуждены были бы передать Ему всю власть или сделались бы жертвой народного возмущения.

Сын Человеческий удовольствовался тем, что заставил их выслушать еще одну притчу, в которой под покровом иносказания раскрыт был нечистый образ мыслей иудейских первосвященников, указана вся, так сказать, превратная и жалкая система их действий в отношении к Мессии.

«Один богатый человек, — сказал Господь, — насадил у себя виноград и прилагал о нем особенное попечение: оградил его оградой, ископал в нем точило и поставил башню для стражи. Так как дела требовали присутствия его в другом месте, то он, отправляясь туда, отдал виноградник виноградарям с условием, чтобы они каждый год доставляли ему известное количество вина и плодов. Когда наступило время собирать плоды, он послал своих слуг к виноградарям за условной частью. Но виноградари приняли их враждебно: иных прибили (3 Цар. 22, 24; Иер. 20, 2), другим камнями проломили голову (Мк. 12,3); иных убили до смерти (напр., Исаию, Иезекииля, Амоса). Хозяин виноградника, несмотря на такую несправедливость и злобу, послал к виноградарям других слуг; но они с ними поступили не лучше прежнего: иных убили, других отогнали с бесчестием… Наконец, долготерпеливый хозяин послал в третий раз слуг (Мк. 12, 5), но опять без успеха.

«Казалось, время было уже суда и мести; но домовладыка был чрезвычайно добр. Что мне делать? (Лк. 20,13) размышлял он. Пошлю к ним еще сына моего возлюбленного (Мк. 12, 6); не может быть, чтобы злоба их простерлась до того, чтобы презреть моего собственного сына. Сын пошел; но виноградари, едва только завидели его, решились единодушно погубить. — Это единственный наследник, — говорили между собой изверги, — если мы убьем его, то виноградник будет наш, — и схватив юношу, убили и выбросили вон из виноградника».

(При этих словах слушатели вознегодовали.)

«Но хозяин виноградника, — продолжал Иисус, — не всегда будет оставаться на дальней стороне, он возвратится и как, думаете вы, поступит он с виноградарями?»

«Таких нетерпимых злодеев, — отвечали книжники (Мф. 21, 38—41), — он предаст тяжкой казни, а виноград отдаст другим делателям, которые будут доставлять ему плоды со всей исправностью и в назначенное время».

Отвечать таким образом, произнося на самих себя суд, можно было, или совершенно не поняв притчи, или приняв личину явного бесстыдства. Не понять было нельзя, покров иносказания слишком был прозрачен, и каждый видел, что под господином виноградника разумеется Бог, под виноградником — народ иудейский, под слугами — пророки, под единородным сыном — Мессия Иисус; следовательно, под негодными виноградарями — настоящие правители и вожди народа иудейского. Пример пророка Исаии, употребившего подобную притчу с полным изъяснением, устранял и последнее недоразумение (Ис. 5, 1—7). Значит, языком книжников говорило бесстыдство, хотевшее показать, будто не узнает себя в собственном изображении.

«Так, — подтвердил Господь, — хозяин виноградника предаст казни негодных виноградарей, и виноградник будет отдан другим, лучшим (Мк. 12, 9; Лк. 20, 16)».

Тон голоса и взор показывали, что грозные слова сии относятся прямо к членам синедриона.

«Избави Бог!», — воскликнул один из них, как бы пораженный угрозой. «Вы почитаете это невозможным, — продолжал Господь, — но разве вы никогда не читали, что тот самый камень, который отвергнут строителями здания, будет положен во главу угла и что Сам Бог сделает сие на удивление всем? Не напрасно написано: кто упадет на камень сей, разбиется, а на кого он упадет, того раздавит. Знайте, — присовокупил Господь, как бы в заключение угроз, — что царствие Божье, которого вы, по-видимому, так пламенно ожидаете, отнимется от вас и дастся народу, творящему плоды его!»

После этих слов посланникам невозможно было притворяться не понимающими: личина лицемерия спала сама собой! В замешательстве стыда и досады они хотели употребить силу и захватить Обличителя в свои руки (Мк. 12,12); но движение народа, почитавшего Иисуса, остановило безрассудных: они удалились с таким видом, какой только можно было принять на себя людям, всенародно посрамившимся и однако же менее всего желающим быть предметом общественного презрения.

Синедрион безуспешность своего посольства, без сомнения, приписал Самому Иисусу Христу, и какой-либо фарисейский оратор, подобный Тертилу (Деян. 24,1-3), мог представлять Его виновным в неповиновении властям, в уклонении от исследования Его дела. Но по самой сути образ действия Господа в настоящем случае был следствием глубокой премудрости и даже любви ко врагам Своим. Что бы последовало, если бы Он теперь решительно и прямо объявил Себя Мессией, как того желали книжники? Справедливо, что они получили бы низкий предлог к обвинению Его перед римским правительством: далее не простиралась цель их настоящего посольства, но какой опасности подвергался бы Иерусалим и они сами? Народ, приняв из уст Самого Иисуса решительное объявление о Его достоинстве, немедленно разделился бы на две стороны, из которых самая большая была бы против синедриона и легко дошла бы до возмущения, которое могло стоить жизни самим первосвященникам. Господь предвидел все опасные следствия прямого объявления о Своем достоинстве и, желая избежать всякого повода к общественным беспорядкам, откладывал его, как увидим, до самых последних минут Своей жизни. Синедрион услышит от Него решительные слова: «Я — Сын Божий» (Мф. 26, 64), но услышит в ту пору, когда они не будут иметь никаких последствий, вредных для народа, когда объявление Себя Мессией, не встревожив никого, приблизит только Его собственный крест.

С другой стороны, синедрион через посольство свое узнал все, что для него полезно было знать. Из притчей Иисусовых само собой следовало, что Он есть Мессия, следовало еще более, что Ему известны все мотивы, по которым действуют враги Его, и все тайные причины, побуждающие их отвергать Сына Давидова; что Он совершенно знает об участи, для Него уготовляемой, и решился подвергнуться всему по воле Своего Отца и из любви к роду человеческому. Сравнение Себя с сыном -наследником, употребленное Господом, особенно было многозначительно и разительно: из него открывалось, что нежелание расстаться с выгодами верховной власти над народом, чтобы передать ее Сыну Давидову, было главной причиной, по какой первосвященники отвергли Иисуса, такой причиной, действий которой на себе не примечали вполне, может быть, они сами. После столь ясных, хоть не прямых вразумлений членам синедриона надлежало бы обратиться к своей совести и спросить, за кого она почитает Иисуса? Без сомнения, всякому, имеющему уши слышать, она сказала бы, что человек, который так учит, живет и действует, есть истинный Христос, Сын Бога живого…

По удалении книжников Господь продолжал Свои беседы с народом. Неудачное посольство синедриона подавало к тому дополнительный повод и некоторым образом налагало на Него обязанность преподать народу совет, как должно поступать в настоящих, для каждого израильтянина чрезвычайно важных, обстоятельствах.

В самом деле, какой народ мог находиться когда-либо в таком положении, в каком были теперь иудеи? Каждый из них видел своими очами Мессию — предмет тысячелетних пламенных ожиданий, и каждый чувствовал, что подвергается очевидной опасности не узнать Его. С одной стороны, все влекло к Иисусу — и Его чудеса, и учение, и жизнь; с другой, многое и удаляло от Него — и власть синедриона, и пример фарисеев, славившихся святостью, и Его собственная нищета: куда обратиться? что делать? В таких обстоятельствах доброе сердце хотело бы, презрев все, предаться Иисусу; обыкновенный житейский рассудок говорил, что надо ожидать мнения начальства, которому от Самого Бога дано управлять народом. Еще сильнее действовал предрассудок, что народ иудейский весь предназначен к блаженству в царствии Мессии. Тем менее, думали, могут быть исключены из этого числа начальники; и следовательно, казалось, лучше прийти за ними, хоть и позже, на вечерю (блаженство времен Мессии иудеи чаще всего представляли под видом вечери), нежели, опередив других, особенно начальников, подвергнуться опасности быть увлечену каким-либо Мессией неистинным.

«С Царствием Божьим, — так начал вещать Господь народу,— происходит подобное тому, что случилось с пиршеством, которое один царь устроил по случаю объявления своего сына наследником. Когда все было готово, он послал сказать гостям, чтобы они шли на пиршество. Но гости отказались, не желая, чтобы его сын был их царем. Царь в другой раз отправил слуг — сказать званным, что все готово, недостает только их. Но последние дошли до такой дерзости, что, схватив слуг, ругались над ними и некоторых убили. Тут царь вышел из терпения, и немедленно послал войско, которое не только предало жестокой смерти презрителей царской милости, но и самый город их разорило до основания.

Между тем время пира наступило. Царь, не желая, чтобы радость его осталась неразделенной с подданными, сказал слугам своим: вот, пир готов, и званные сделались недостойными, но я найду себе гостей! Ступайте на распутья и зовите всех, кто встретится». Повеление исполнено, и дом царский наполнился людьми всякого звания, добрыми и злыми, без разбора.

В продолжение пира царь вошел к гостям посмотреть собрание и обрадовать его своим присутствием. Один из возлежащих тотчас обратил на себя его внимание тем, что был в простой одежде, а не в праздничной, как следовало. «Друг мой, — спросил царь с кротостью, приличной общему веселью, — как ты осмелился войти сюда не в должном виде?» Виновный молчал, не зная что отвечать. «Возьмите его, — сказал разгневанный царь слугам, — свяжите ему руки и ноги и бросьте в самую глубокую и мрачную темницу, где он будет плакать и скрежетать зубами. Званных, — прибавил царь в наставление собранию, — много, а избранных мало!..»

Господь уж употребил эту притчу прежде, но для другой цели и в другом виде. В первый раз, описанный св. Лукой (Лк. 14, 16-24), она употреблена для показания того, что из иудеев не все и не многие войдут в царство Мессии; потому что не многие согласятся исполнить условия входа: тогда ни слова не было сказано о том, чтобы места званных были заняты другими, приглашенными с распутий. Теперь к высказанной мысли об отвержении иудеев присоединена другая — о призвании на их место язычников и о том, что эти вновь призванные, подобно иудеям, не все оправдают своей жизнью милость, им оказанную. Пример этот показывает, как мудро составлены были притчи Богочеловека, как точно приспособлены к слушателям и видоизменялись смотря по обстоятельствам.

Для народа в этой притче содержалось теперь разрешение всех его недоумений касательно настоящих обстоятельств и вместе преподавалось правило поведения, самое верное и надежное. «Значит, нет причины удивляться, что первосвященники не верят Иисусу, отвергают царство, Им проповедуемое. Званных много, а избранных мало! Нет причины спрашивать, кто же наследует царство, если иудеи не войдут в него; царь найдет себе гостей!.. Следовательно, должно, оставив всякое слепое подражание кому бы то ни было, слушать свою совесть, идти на вечерю, но идти в брачной одежде. В этом — приличном одеянии, в благочестивой жизни — главное дело. У Бога нет лицеприятия. Если соблюду веру и буду добр, то непременно буду с Мессией в царствии Его — получу спасение». Для христиан притча о вечери содержит грозный урок — совершать свое спасение со страхом. «Я, — говорит один учитель Церкви, — всегда содрогаюсь, когда вспоминаю слова: друже, како вшел еси, не имый одеяния брачна?»

Глава VII: Посрамление сект иудейских и обличение их пороков перед народом

Искушения со стороны фарисеев, саддукеев, законника — с ответами на них Иисуса Христа. — Вопрос о достоинстве Мессии. — Последнее обличение законоучителей иудейских.

Синедрион, при всей злобе на Иисуса Христа за посрамление членов его перед народом, почел за лучшее молчать до времени и не предпринимать против Него явного насилия. Мнимое великодушие это было вызвано страхом перед народом, любившим Иисуса. Между тем, оскорбленная гордость книжников не могла и на малое время оставаться в совершенном бездействии; в несколько минут составлен против Богочеловека новый план, изобретателями и исполнителями которого были, как легко предугадать, фарисеи (Мф. 22, 15). Узнав, что Он продолжает беседовать в храме с народом, лицемеры согласились подослать к Нему несколько человек из своих единомышленников, чтобы уловлить Его в каком-либо слове. Всем известная свобода слова и откровенность, с которой Иисус Христос всегда высказывал Свои мысли, были порукой их успеха. Требовалось только выдумать вопрос, столь же благовидный, как и опасный, и предложить его так, чтобы не обнаружить цель, с которой его предлагают. Подобный вопрос напрашивался сам собой — это был вопрос о податях, которые в продолжение двадцати лет (со времени превращения Иудеи в римскую провинцию) выплачивались кесарю и волновали ум и совесть иудеев, а для некоторых неблагоразумных патриотов (напр., Иуды Галилеянина с его сообщниками) были поводом к кровавому восстанию против римлян. Несмотря на провал и тяжелые последствия этого восстания, большая часть народа, руководимая внушениями фарисеев и собственным самолюбием, до сих пор считала, что подати, выплачиваемые римлянам, — результат незаконного притеснения и противны духу Моисеевой религии. Для израильтянина, думали, обязанного признавать царем своим одного Иегову, должна существовать и одна законная подать, собираемая для храма Иеговы (Ис. 30,12-16). Инако мыслившие (иродиане и часть саддукеев) не имели поддержки в народе и причитались к отступникам, увлеченным на сторону язычников выгодами или страхом. Об этом-то предмете и было решено спросить Иисуса. Кто действовал, как Мессия, Тот, казалось, должен был решить всеми предлагаемый и никем не решенный в полной мере вопрос о подати; тем более, что с пришествием Мессии все ожидали перемены своих отношений с римлянами.

Фарисеи, конечно, надеялись услышать от Иисуса Христа ответ, враждебный римлянам, ибо думали, что Он, в качестве Мессии, ищет земного царства и для этого будет содействовать освобождению народа, не желавшего платить римлянам подати. Но в таком случае ответ Иисуса Христа был бы самым сильным предлогом для фарисеев, чтобы обвинить Его перед римским прокуратором. Запрещать или называть несправедливыми подати, выплачиваемые римлянам, значило в глазах последних быть возмутителем общественного покоя. За это преступление римские прокураторы тем строже и охотнее наказывали,чем труднее было приучить иудеев, подобно прочим народам, к платежу податей. Впрочем, фарисеи ничего бы не потеряли и в том случае, если бы Иисус Христос, паче чаяния их, ответил на вопрос о податях в пользу римлян: через это Он Сам отвратил бы от Себя народ, который никак не мог представить, чтобы Мессия повелел ему когда-нибудь платить подать язычникам. Третьего варианта ответа на вопрос о податях фарисеи, вероятно, не нашли; и действительно, его нелегко было представить.

Для большего успеха в своей хитрости фарисеи пригласили с собой иродиан. Секта это, отличавшаяся склонностью к языческому образованию и нравам, во многом была не согласна с фарисеями, излишне приверженными ко всему отечественному: в отношении к податям именно иродиане утверждали противное всеобщему мнению, почитая их законными. Но из-за своей оппозиции они и были теперь полезны для фарисеев — в том случае, если бы Иисус Христос, как надеялись, не одобрил податей. Самим фарисеям обвинять Его перед римским начальством в этом патриотическом поступке значило бы навлечь на себя ненависть народа, любовью которого фарисеи весьма дорожили; иродиане же могли это сделать без всяких неприятных для себя последствий. Притом обвинение со стороны иродиан, как царедворцев, преданных Иродовой фамилии, а следовательно, и кесарю, оказало бы гораздо больше действия на римского прокуратора, имевшего много причин не доверять фарисеям в их усердии к римлянам.

Искусителями были выбраны ученики фарисейские (Мф. 22,16), чтобы не вызвать подозрений. Им было велено вмешаться в толпу народа, окружавшего Иисуса Христа, и притвориться благочестивыми и внимательными к Его учению. Поступив таким образом, молодые лицемеры после нескольких неважных вопросов повернули беседу с Христом в нужную сторону. «Учитель, — так начал один из лицемеров, — нам хотелось бы особенно узнать Твое мнение об одном предмете. Почти никто не говорит о нем откровенно; но мы знаем, что для Тебя правда выше всего; Ты никогда не смотрел на лица и не страшился опасностей, учил истине, как должно Учителю Израилеву».

(Такая лесть уже сильно выдавала себя перед Господом, Который не любил похвал.)

«Скажи нам, как Тебе кажутся подати, собираемые для кесаря? Давая их, не делаемся ли мы из народа Божьего рабами язычников — не оскорбляем ли своей совести? Давать ли нам их (прибавил он, понизив голос), или не давать?..»

Простодушному народу вопрос этот должен был чрезвычайно понравиться, потому что предмет, о котором спрашивали, занимал всех — от первосвященника до последнего раба. Самая похвала Иисусу также была приятна народу, который думал о Нем на самом деле так, как лицемерно говорил книжник.

Но Сердцеведец немедленно понял цель искусителей. «Долго ли вам, — сказал Он с негодованием, — искушать Меня, лицемеры?!. Покажите монету, которой платят подать».

Фарисеи подали Ему динарий — римскую монету с изображением кесаря.

Господь взял монету, посмотрел на изображение и надпись и, отдавая назад, спросил: «Чье это изображение и какая надпись?» «Кесаревы», — отвечал фарисей, не зная, что выйдет из его ответа.

«Так что же, — отвечал Господь, — воздадите кесарева кесареви, а Божья Богови». (Первое, то есть, не противоречит последнему: ибо кесарь требует своего и не запрещает Божьего).

Ответ этот удивил всех, потому что сотворен был, так сказать, из ничего. Сами книжники должны были признаться, что это сказано весьма обдуманно и благоразумно. Господь не обратил, по-видимому, никакого внимания на основание вопроса — на права кесаря в отношении иудеев и, вопреки желанию фарисеев, не сказал об этих правах ни слова; но они — явно — и не спрашивали о том. То, напротив, о чем спрашивалось, то есть должно ли давать подати кесарю, не противоречат ли они совести и религии, разрешено так ясно и удовлетворительно, так сходно с нравами народа (житель Востока любит краткие положительные ответы и не терпит отвлеченных рассуждений), даже с правилами тогдашней учености иудейской (у раввинских правоведов издревле принято было за непреложную истину: чья монета, того и царство), что фарисеям ничего не оставалось более делать, как только замолчать и удалиться.

Слух о посрамлении фарисеев немедленно распространился между книжниками, которых всегда было много в храме. Для саддукеев показалось обстоятельство это благоприятным случаем испытать и свои силы, чтобы победой над Иисусом Христом унизить вместе и гордость фарисеев, своих постоянных соперников и врагов. Может быть, они хотели даже изведать, не одобрит ли Иисус Христос, так злобно оскорбленный фарисеями, учения их секты, не проявит ли склонность к саддукейству; в таком случае, им надлежало бы уже сменить свою ненависть к Нему на симпатию, по крайней мере, приостановить дальнейшее преследование. Такая надежда могла быть основана на том, что Иисус Христос, постоянно обличая фарисеев, реже и менее говорил против саддукеев. Какую бы, впрочем, цель ни имели саддукеи, искушение их уже не заключало в себе личной опасности для Иисуса Христа: хотели сразиться одной ученостью. Предмет для состязания взят был тот самый, который непрестанно возникал в спорах между фарисеями и саддукеями — воскресение мертвых. Иисус Христос постоянно и всенародно учил, что души человеческие бессмертны и что все умершие должны некогда воскреснуть. Для опровержения этой истины саддукеи выбрали самое сильное из своих возражений, которое, вероятно, почиталось неотразимым в их спорах с фарисеями. Потом, как люди, не имеющие никаких тайных и опасных для Иисуса Христа мыслей, приступили к делу прямо.

«Учитель! Моисей сказал (Втор. 25, 5-10; Быт. 38, 8): ежели кто умрет, не имея детей, то брат его должен взять за себя жену его и восставить племя брата своего. Вследствие этого закона случилось вот что: было семь братьев, первый, женясь, умерли и, не имея детей, оставил жену брату своему; другой, взявши ее, также умер бездетным; подобным образом умер третий и четвертый — даже до седьмого. Наконец, после всех, умерла и жена. Спрашивается (продолжал саддукей): которого из семи мужей будет она женой в то время, когда все воскреснут? Все семеро (прибавил он) имели ее (Мф. 22, 23-33; Мк. 12, 18-27; Лк. 20, 27-39)».

К чему идет дело и для чего предложен странный случай с женой — нужно было догадаться. Так обыкновенно поступали раввины в своих состязаниях, указывая на какой-либо пример, делая одни намеки и не приводя раздельных умозаключений и выводов, к которым житель Востока не может привыкнуть. По нашему образу высказывания мыслей, сила возражения саддукейского состояла в следующем: «в книгах Моисеевых не только нет никакого доказательства бессмертия душ; но еще есть нечто такое, что совершенно противоречит учению о воскресении мертвых; именно — закон ужичества. Ежели мертвые воскреснут (как учат фарисеи и Ты), то жена, приведенная в пример, должна по закону ужичества принадлежать или всем семи мужьям, или никому, что равно нелепо; но такого нелепого закона (каким оказывается закон ужичества в отношении к бессмертию) Моисей, мудрейший, Богодухновенный законодатель, дать не мог; следовательно, по учению Моисея, нет воскресения мертвых, и мы, не принимая учения о бессмертии, совершенно правы». Умствование, по-видимому, не без силы: только им предполагалась недоказанная и ложная мысль, что чувственный союз супружества остается в силе и по воскресении мертвых, в будущей жизни, между теми лицами, которые были супругами в настоящей жизни. И фарисеи не все допускали последнее мнение; а Иисус Христос не одобрял ни того, ни другого. Тем удобнее было отвечать на софизм.

«Не оттого ли именно, — сказал Господь саддукеям, — и происходит ваше заблуждение, что вы не знаете истинного смысла писаний и не имеете правильного понятия о всемогуществе Божьем? Самый образ мыслей ваших о состоянии будущей жизни нелеп и ложен. Жениться, выходить замуж есть принадлежность только настоящей жизни, в которой господствует чувственность. Но там нет ничего чувственного, а потому нет и брака. Сыны воскресения будут сынами не плотскими, а Божьими; их состояние подобно состоянию ангелов».

Замечания этого уже было достаточно для посрамления саддукеев, потому что им совершенно опровергалось возражение саддукейское и с его основанием. Но Господь, вероятно, видел возможность вывести некоторых саддукеев из их заблуждения, поэтому не удовольствовался одним опровержением возражения, а присовокупил со Своей стороны весьма убедительное доказательство бессмертия.

«Столь же несправедливо, — продолжал Он, — думаете вы, что в законе Моисеевом нет ничего о воскресении мертвых и будущей жизни. Разве вы никогда не читали тех мест, где описывается явление Бога Моисею? Как там называет Себя Бог? — Аз есмь , — говорит Он, — Бог Авраамов, Бог Исааков, Бог Иаковлев . Но Бог не есть Бог мертвых, а живых; посему у Него все живы (Ис. 3, 6; Лк. 20, 37)».

Саддукеи молчали. Доказательство, приведенное Иисусом Христом, кроме неожиданности (у саддукеев почиталось за несомненное, что в книгах Моисея нет подобных указаний на бессмертие), отличалось глубиной и духовностью смысла, невиданной в умствованиях раввинов, большей частью мелочных и слабых. Каждый невольно чувствовал, что Бог действительно не назвал бы Себя Богом Авраама, Исаака и Иакова, если бы эти святые мужи вовсе перестали существовать. Некоторые из саддукеев громко выразили свое одобрение при народе (Лк. 20, 39), который тем более радовался, что торжество Иисуса над саддукеями казалось ему собственным торжеством.

Неудачное выступление саддукеев снова ободрило фарисейских книжников и пробудило охоту вступить в спор с Иисусом. Сговорившись между собой (Мф. 22, 34), они выбрали одного (Мф. 22, 35), самого искусного и надежного законника, который, впрочем, как показал опыт, имел не только ум для суждения о важных предметах, но и сердце для принятия истины. Уже прежний ответ Иисусов саддукеям, по замечанию св. Марка, ему весьма понравился, и он взял на себя поручение — искусить Иисуса, вероятно, с лучшим намерением, нежели предполагалось его сообщниками.

Вопрос, предложенный законником, касался любимого предмета — спора о заповедях. Фарисеи постоянно разделяли заповеди на большие и малые; равным образом, все они были согласны в том, что под заповедями большими надо разуметь все обрядовые законы, а под меньшими — правила нравственности. Но какая самая большая заповедь — в этом никак не могли согласиться: одни почитали такой закон о субботе, другие — закон обрезания и так далее. Источником этих исследований и споров была не одна склонность к утончениям и софистике, присущая фарисеям, а частью и нужда: от мнения, какая самая большая заповедь, зависело, какую заповедь можно оставлять в случае так называемого несогласия, или противоречия, обязанностей.

«Первая из всех заповедей, — отвечал Господь, — есть сия: слыши, Израиль! Господь Бог наш есть Господь один, посему возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всей душой твоей и всем разумением твоим и всей крепостью твоей (Втор. 6, 5)! Сия заповедь более всех.

Вторая, подобная ей, заповедь сия: возлюби ближнего твоего, как самого себя (Лев. 19, 18)!

Иной заповеди больше этих нет. В этих двух заповедях состоит весь закон и все Пророки». (Это сущность всего закона!)

Ответ этот был самый лучший, хотя и не заключал в себе численного деления заповедей, к которому привыкли законники. Фарисеи оттого именно и не могли согласиться, какая большая заповедь, что считали и измеряли заповеди, вместо того, чтобы проникаться духом их и исполнять их на самом деле.

Не без особенного намерения, произнося заповедь о любви к Богу, Иисус Христос упомянул о единстве Божьем. Это для того, чтобы иудеи, когда Он называл Себя Сыном Божьим, не толковали слов Его так, словно Он проповедовал двоебожие. В опровержение этой клеветы теперь ясно и с силой сказано, что единство Божье есть первая мысль, которую надо иметь при исполнении своих обязанностей.

Ответ Иисусов совершенно удовлетворил желанию книжника, предложившего вопрос. «Так, Учитель. Ты сказал совершенную истину: кроме Бога, нами исповедуемого, нет другого; и любить Его всем сердцем, всем умом, всей душой и всей крепостью, и любить ближнего, как самого себя, — это больше всех жертв и всесожжений!»

Из уст книжника-фарисея слышать такое здравое суждение, произнесенное от сердца и с силой, — был случай редкий. Господь за все время служения Своего немного слышал таких здравых суждений. «Ты не далек от Царствия Божьего!» — сказал Он книжнику (Мк. 12, 34); светлый, исполненный милосердия взгляд подтвердил этот отзыв. Тем огорчительнее было для прочих фарисеев слышать от своего собрата слова, которые отзывались явной изменой их секте, постоянно утверждавшей, что предания выше писания, обряды важнее заповедей.

Для многих, вероятно, желательно было бы знать о дальнейшей судьбе этого книжника. Предание не говорит о нем ничего. Можно думать, что он рано или поздно ощутил близость Царствия Божьего и, сделавшись последователем Иисуса Христа, собственной жизнью оправдал, что любовь к Богу и ближнему есть большая из всех заповедей.

После этих опытов Божественной премудрости Иисусовой уже никто не смел задавать Ему вопросы. Но когда все умолкли, Господь Сам заговорил с фарисеями.

«Как вы думаете, — спросил Он, — о Мессии: чей Он должен быть Сын?»

«Давидов», — отвечал один фарисей без долгого размышления, потому что истина эта известна была каждому отроку.

«Но если Мессия, — возразил Иисус, есть только потомок Давидов, то каким образом Давид (писавший по вдохновению) мог назвать Его своим Господом? Как он мог написать о Мессии: рече Господь Господеви моему (Мессии): седи одесную Мене, дондеже положу враги Твоя в подножие ног Твоих? Если Мессия, по сему изречению есть Господь Давида: то как же Он сын его (Мф. 22, 42-46)?»

Не сумев найти решительного ответа, фарисеи могли бы однако же прибегнуть к некоторым рассуждениям, и ответить, напр., что потомок часто бывает гораздо выше своих предков, что Мессия будет такой могущественный царь, которого сам Давид мог и должен был назвать своим господином. Но им, как можно догадываться из обстоятельств, не хотелось рассуждать всенародно о предмете, который приводил к их бесчестию. Уже совершенно известно было, что народ почитает Иисуса Христа за Мессию, Он Сам, хоть и в притчах, дал однако же книжникам ясно понять, Кто Он и какая участь ожидает тех, кто не признает Его за Мессию. Полагая, что и настоящий вопрос поведет к тому же, фарисеи почли за лучшее промолчать.

Вопрос остался без ответа. Господь и Сам не благоволил решить его, потому что ближайшая цель — привести к молчанию совопросников и обнаружить перед народом их невежество — была уже достигнута; а дальнейшая — подать повод к размышлению о Божественном достоинстве Мессии — должна была быть достигнута не теперь и не вдруг. Если настоящие слушатели Иисусовы не были еще, как вероятно, способны принять от Него высокое учение о Божественности Его лица, то впоследствии апостолы Петр (Деян. 2, 34) и Павел (1 Кор. 15,25; Евр. 1, 13) слова Давида, сказанные здесь Иисусом Христом, постоянно приводили в доказательство Его Божественности и раскрыли всю силу их.

Так кончились состязания с книжниками. Главные секты иудейские явились теперь перед лицом Иисуса Христа со своими искушениями и вопросами, как бы нарочно для того, чтобы показать, как ничтожна была вся их жалкая ученость перед Божественной мудростью мнимого Тектона Назаретского. Вопросы, ими предложенные, ныне могут показаться не столь важными и трудными, но тогда они были таковы, что самые ученые раввины не знали, что отвечать на них. Св. Марк добавляет, что с посрамлением книжников увеличилось уважение и приверженность народа к Иисусу Христу (Мк. 12, 37). Действительно, нельзя было без удовольствия и удивления видеть, как один человек заставил молчать, обнаружил невежество всех, кто только почитался в Иерусалиме самым ученым и многознающим.

Довольно спокойный тон, в котором книжники, несмотря на посрамление свое, продолжали и возобновляли несколько раз беседу, служил, по-видимому, доказательством, что ненависть их к Иисусу Христу еще не достигла высшей степени. Между тем, она совершенно созрела, и только привычка лицемерить делала ее не такой заметной. Господь совершенно видел сердце врагов Своих, как оно грубо и неисправимо, поэтому, приближаясь к концу служения Своего, почел за нужное без всякой пощады обнаружить перед народом низость их характера и поступков, чтобы предостеречь от подражания им простые души.

Обратившись к народу, Он произнес ту обличительную речь, от которой всегда будут трепетать лицемеры.

«На Моисеевом седалище, — так начал Он, — воссели книжники и фарисеи. Все, что они велят вам наблюдать, наблюдайте, только по делам их не поступайте; потому что они сами говорят и не делают, связывают бремена тяжелые и неудобоносимые и кладут на плечи людям, а сами и пальцем не хотят двигнуть их. Все же дела свои делают с тем, чтобы быть видимыми от людей; для того именно расширяют свои хранилища и увеличивают воскрылия одежд своих. Также любят первые места на пиршествах и в синагогах и чтобы им кланялись в народных собраниях, и чтобы звали их: «учитель! учитель!» Вы, — продолжал Господь, обратившись к ученикам, — не следуйте сему примеру: не называйтесь учителями: ибо у вас один Учитель — Христос, а вы все братья; и отцом себе не называйте никого на земле (как то делают фарисеи): ибо у вас один Отец, Иже на небесех. Не позволяйте также, подобно им, величать себя начальниками, потому, что у вас один Начальник — Христос. Больший из вас да будет всем слуга. Ибо возвышающий себя унизится, а унижающий возвысится.

Горе вам (воскликнул Господь, обратя речь к фарисеям), книжники и фарисеи — лицемеры, что затворяете Царствие Небесное человекам и не только сами не входите в него, но и хотящих войти не допускаете. Горе вам, книжники, фарисеи — лицемеры, кои поедаете домы вдовиц, и самую молитву обращаете в предмет лицемерия, продолжая оную из тщеславия: тем тягчайшее ожидает вас осуждение! Горе вам книжники и фарисеи — лицемеры, кои обходите сушу и море, чтоб обратить хотя одного в иудейство, а обратив, делаете его сыном геенны, вдвое худшим вас самих! Горе вам, вожди слепые, кои учите, что если кто поклянется храмом, то ничего; а если кто поклянется златом храма, то непременно должен исполнить клятву! Слепые и несмысленные! что больше: злато или храм, освящающий злато? Также учите вы, что если кто поклянется жертвенником, то ничего; а если кто поклянется даром, что на жертвеннике, тот должен исполнить клятву. Глупые и слепые! Что больше — дар, или жертвенник, освящающий дар? Ужели вы не разумеете, что клянущийся жертвенником, клянется им и всем, что на нем? И кто клянется храмом, клянется им и живущим в нем? И кто клянется небом, клянется престолом Божьим и Сидящим на нем? Горе вам, книжники и фарисеи — лицемеры, дающие десятину со всех малых растений — с мяты, аниса и тмина; между тем оставляющие существенное, в чем состоит закон: правосудие, милость и верность: сие-то надлежало прежде исполнять, а потом уже (если угодно) думать о том. Вожди слепые, отцеживающие комара, а поглощающие верблюда! Горе вам, книжники и фарисеи — лицемеры, кои с такой заботливостью очищаете внешность чаш и блюд, . между тем как внутренность ваша исполнена хищения и неправд! Фарисей-слепец, очисти прежде то, что в чаше; тогда и внешность ее будет чиста. Чему уподобить вас — лицемеров? Разве гробам окрашенным, кои снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты. Так и вы снаружи кажетесь праведными, а внутри полны лицемерия и беззакония! Несчастные! вы строите гробницы пророкам и украшаете памятники праведников, и говорите: «если бы мы жили во дни отцов наших, то не были бы сообщниками их в пролитии крови пророческой». Говоря таким образом, вы сами свидетельствуете, что вы сыны людей, кои избили пророков. Дополняйте же меру преступлений отцов ваших!.. Змии, порождения ехиднины! Как убежите вы от осуждения в геенну? Слышите, что Премудрость Божья вещает вам через Меня: «Се Я еще пошлю к ним пророков и мудрых книжников: но из них одни будут убиты… иные распяты… прочие преследуемы и биты в синагогах». Так вы сделаете все это, дабы пришла на вас кровь пророков и посланников Божьих, убитых вашими предками, от Авеля праведного до Захарии, сына Варахиина, который (так чтите вы храм!) умерщвлен между храмом и жертвенником. Аминь, аминь глаголю вам, яко все это приидет на род сей, отяготеет над настоящим поколением, над вами и чадами вашими!.. Иерусалим, Иерусалим! — избивающий пророков и камением побивающий посланных к тебе! Колико крат хотел Я собрать чад твоих, как птица собирает птенцов своих под крыле своя: но вы не восхотели! (не восхотели!). Да будет же то, чему быть должно! Се оставляется дом ваш пуст… Истинно говорю вам, вы не увидите Меня отныне (Мф. 23, 39), доколе не Изыдите во сретение с восклицанием: Благословен грядый во имя Господне!».

С этими словами Господь вышел из внутренних притворов храма во внешние, как бы желая показать, что исполнение последней угрозы началось теперь же.

После того Он уже не был в храме.

Беседы, подобные этой, не остаются без действия и произносятся только теми, которые на то пришли в мир, чтобы свидетельствовать истину и умереть за нее (Ин. 18, 37). Так никто еще и никогда не говорил в храме иерусалимском в присутствии народа. Обличения самого Исаии (Ис. 1, 1-20) и Иеремии (Иер. 7, 1-15) представляются не столь сильными в сравнении с настоящим. Все, в чем Господь при разных случаях упрекал книжников, совокуплено теперь в одно. После этого гордые лицемеры не могли простить своему Обличителю: смерть, смерть жестокая будет с их стороны ответом!..

Для народа обличение книжников было очень нужно. Он должен был наконец увидеть истинную причину своих бедствий — узнать, кто его ведет и в какую бездну. Время пощады кончилось. Не желая преждевременно колебать существующего порядка вещей, при всех его несовершенствах, Господь доселе не раскрывал всей низости характера народных учителей; иногда поддерживал даже важность их сана (Лк. 17, 14), и теперь велел слушать, чему они учат. Но показав мудрое снисхождение, надлежало обнаружить и неумытную строгость; и она обнаружена! Ни одна страсть не оставлена без обличения, ни одно заблуждение — без упрека. Предпочтение преданий человеческих заповедям Божьим, обременение совести напрасными требованиями, извращение истинного смысла заповедей — все выставлено в таком свете, что нельзя было не видеть истины. Особенно же — низкий характер книжников, их лицемерие и невежество изображены так живо и сильно, как только может изображать язык человеческий. И все это тем было разительнее для слушателей, что Иисус Христос говорил, уже не как обыкновенный или необыкновенный учитель, а как Мессия, Который, будучи отвергнут синагогой, упрекает ее за неверие и убийство пророков и предсказывает бедствия, за этим неминуемо следующие. Слова «приидет кровь всех праведников на род сей» потрясали сердца самые бесстрашные. Справедливость обличения, святость Обличителя ручались перед всеми и за неотвратимость страшных угроз, которыми окончена беседа.

Такое обличение фарисейства не лишне было и для учеников Иисусовых, тем более для будущих последователей Его. Господь ясно видел, что благодатной Церкви, Им основанной, угрожают те же пороки и страсти, от которых страдала и пала Церковь иудейская; что и между последователями Его не преминут явиться новые фарисеи и книжники, любящие связывать бремена неудобоносимые и возлагать на совести других, не касаясь и перстом своим этой тяжести, умеющие украшать внешность свою, тогда как внутренность полна костей и смрада, — видел, — и, в лице фарисеев иудейских, изрек «горе» всем лицемерам христианским.

Достойно замечания, что Господь, говоря о убиении пророков, не упоминает о Своей крови, которая должна была вскоре пролиться; обещается, несмотря на Свою смерть, виновниками которой будут иудеи, снова послать апостолов и пророков для их вразумления. Так свободен Он был при этом обличении от всякого личного чувства гнева или ненависти! Так неизменно помнил, что Сын Человеческий пришел не судить мир, а спасти его!

Глава VIII: Заключение общественного служения Иисусова в качестве Мессии

Замечание о двух лептах вдовицы. — Желание еллинов видеть Иисуса. — Его душевное смущение. — Глас к Нему с неба. — Его вразумление народу по этому случаю. — Важность настоящих минут и их всемирное значение.

Выйдя из внутренних притворов храма, Иисус Христос остановился у дверей внешнего притвора женщин и сел отдохнуть против ящика, в который богомольцы клали деньги, глядя на проходящий народ. Клали многие весьма много, иные из усердия, а иные (фарисеи) и по тщеславию. Господь безмолвствовал. Между тем подошла к ящику одна бедная вдова и положила две лепты (полушки). По всему видно было, что она отдавала последнее. Для людей с фарисейским чувством такой дар показался бы нестоящим внимания. Но Господь взирал не на деньги, а на сердце дающих: поступок вдовы был для Него многоценен. Подозвав к Себе учеников, как бы желая разделить с ними дорогую находку, — «смотрите, — сказал Он им, — эта бедная вдова более всех положила в сокровищницу!» Ученики дивились, не понимая сказанного. «Прочие, — продолжал Господь, — клали от избытка, а она от скудости; те жертвовали храму тем, без чего могут обойтись а она пожертвовала все, что имела, — может быть, последний кусок хлеба» (Лк. 21,1-4).

Замечание, сделанное о поступке вдовицы, открывает характер не только ее, но и в некотором отношении Самого Иисуса. Поучительно видеть, как сам отдых Его служил к пользе и как Он не оставлял без внимания самых обыкновенных случаев, коль скоро в них выражалось что-либо поучительное. Не таковы были фарисейские учители! Они постоянно занимались маловажными вещами, но, не умея извлекать из них ничего важного, сами сделались странными и жалкими.

Когда Сын Человеческий с невозмутимым спокойствием духа в самые решительные минуты служения Своего обращал внимание на столь незначительные, по-видимому, вещи, как лепта вдовицы, невдалеке среди многочисленного, наполнявшего все храмовые притворы народа само собой произошло событие, которое стало самым достойным завершением Его земного служения на поприще Мессии. В числе пришедших со всех стран света на праздник богомольцев было немало и еллинов, которые, поняв тщету идолослужения языческого и приняв иудейское верование во единого Творца природы и Правителя мира, хотя не принимали на себя еще всего ига обрядового закона иудейского, но почитали своим долгом являться по временам в Иерусалим для принесения жертвы Иегове. Иудеи, особенно ревнители буквы закона, смотрели на своих прозелитов не совсем благосклонными очами, так как они большей частью не имели и не хотели иметь самого первого знака потомков Авраамовых — обрезания, и потому не допускали их до ближайшего участия в своих религиозных священнодействиях, ограничив самое вхождение их в храм внешними притворами. Но что между этими новыми получадами Израиля были люди с добрым сердцем, со светлыми мыслями, с настроением духа возвышенным и открытым для всего истинно-полезного и душеспасительного, за это ручается уже неудовлетворенность языческим богослужением и склонность к вере в Бога Авраамова: ибо народ иудейский, рассеянный по всему тогда известному свету, по своим нравственным качествам, не мог свидетельствовать в пользу своей религии.

Тем естественнее было таким людям обратить внимание на великого Пророка Галилейского, Который, кроме того что славился всюду чрезвычайными чудесами, был в Своих беседах несравненно выше всех тогдашних учителей закона Моисеева и оказывался еще основателем нового вероучения, уже не зависящего, подобно Моисееву, от местности и народности иудейской и сообразного с существенными потребностями всего рода человеческого. Всенародная решительная пря, открывшаяся со времени воскрешения Лазаря между верховным правительством иудейским и Иисусом Христом, различные толки о Нем многочисленного, собравшегося на праздник народа делали Его еще более интересным в глазах прозелитов, давно расположенных ко всему новому и необыкновенному. И вот некоторые из них, движимые и чувством сердца, ищущего истины и успокоения, и любопытством, свойственным еллинам, услышав, что великий Пророк и Чудотворец находится теперь во храме, желанием возжелали видеть Его, и быть Ему представленными. Но как это сделать? Кроме того, что прозелитам позволено было входить не во всякий притвор храма, их могла останавливать и та мысль, что, может быть, при настоящих затруднительных обстоятельствах великому Учителю Галилейскому, со всех сторон подстерегаемому врагами, неугодно будет вступить открыто в сношение с полуязычниками, чужестранцами. Почли за лучшее сообщить Ему о своем желании — увидеться с Ним — и для этого обратились с просьбой к одному из учеников Иисусовых (Филиппу), с которым, по прежнему месту жительства его (Вифсаиде), были немного знакомы. Евангелист дает ясно понять, как еллины дорожили этим ходатайством, когда говорит, что моляху его, глаголюще, хощем Иисуса видети. Способ, которым Филипп постарался исполнить их желание, по-видимому, столь простое, невинное и удобное, показывает, что и он сам находил исполнение его, при настоящих обстоятельствах, сложным. Вместо того чтобы прямо идти и сказать Учителю, что еллины хотят видеть Его, он, по словам евангелиста, почел за лучшее обратиться за советом к Андрею (Ин. 12, 22); и потом уже, сообразно всем обстоятельствам дела и решившись действовать вместе, оба доложили Учителю о желании еллинов.

И Учитель нашел дело немаловажным, нашел его даже несравненно более важным, чем воображали ученики, только совсем по другим причинам. Богосветлый взор Его в этом случайном, по-видимому, появлении еллинов с их желанием тотчас увидел предуготованное самим Промыслом событие, которым должно было достойным образом завершиться земное служение Его спасению народа иудейского в качестве Мессии, ему обещанного, и начаться великое крестное служение спасению всего падшего рода человеческого. Всего несколькими минутами раньше Он сказал, что виноград, который столь худо соблюдали вожди народа иудейского, предан будет другим делателям, что Царство Небесное отнимется у недостойных потомков Авраама и дастся языку, творящему плоды его (Мф. 21, 43); и вот еллины, как первенцы собираемой от язык Церкви, являются теперь как бы для того, чтобы в сей же час из собственных уст Его принять завет новый и предначать вступление в наследие завещанного царства. Итак, пришел час, великий, страшный, но неотвратимый час — положить конец делу, продолжавшемуся уж более трех лет! Надо, оставив бесплодные усилия над обращением дщери Сионовой, обратиться к язычникам, жаждущим вступить в права чад Божьих, так долго им неведомые. Время, оставив путь проповеди, вступить на путь креста, вознестись от земли, чтобы привлечь всех способных подняться горе и открыть для всех последователей Своих путь новый и живой (Евр. 10, 19), путь смирения, самоотвержения и вольного распятия духа и плоти.

В этих мыслях (если только наши слабые мысли, извлекаемые из Писания и св. отцов, могут сколько-нибудь, хоть издали, приближаться к чистоте и высоте помыслов, наполнявших в те священные минуты душу Богочеловека) Он подъемлет очи к небу и, не обращая внимания на еллинов (которые, вероятно, приблизились в это время по знаку, данному Филиппом и Андреем), как бы на весь мир восклицает: «Прииде час, да прославится Сын Человеческий! Аминь, аминь глаголю вам, аще зерно пшенично, пад на землю, не умрет, то едино пребывает: аще же умрет, мног плод сотворит. Любяй душу свою, — продолжал Господь, — погубит ю; а ненавидяй душу свою в мире сем, в животе вечном сохранит ю. Аще кто Мне служит, Мне да последствует: и идеже есмь Аз, ту и слуга Мой будет; и аще кто Мне служит, почтит его Отец Мой».

Все это, как показывает самое свойство мыслей и слов, было произнесено с выражением величия, подобающего Сыну Божьему. Но вдруг светлый взор Его покрылся как бы некиим сумраком печали. По Божественному лицу

Его видно было, что в душе Его одно чувство быстро сменяется другим, и происходит как бы некое сильное внутреннее движение и борьба (см. Злат. Бесед, на Ин).

«Ныне, — продолжал Он после некоторого молчания, — ныне душа Моя возмутися… и что реку? Отче, спаси Мя от часа сего! Но сего ради приидох на час сей!»

Можно представить, как неожиданно и поразительно было не только для народа и еллинов, но и для самых учеников Иисусовых подобное необыкновенное состояние души их Учителя. Но священная величественность тех минут запечатала все уста молчанием. Между тем взор Господа снова заблистал небесным светом.

«Отче, — воскликнул Он как бы одержав внутреннюю победу, — прослави имя Твое!»

«Прославих и паки прославлю», — загремело в ответ с неба. Стоявшие в отдалении подумали, что это внезапный гром (так глас был силен и не похож ни на что земное), а стоявшие вблизи, слыша членораздельный голос, почли это за вещание ангела. В недоумении и страхе все взирали на Иисуса, ожидая, что будет (не последует ли, напр., какое-либо явление, или по крайней мере продолжение столь необыкновенной беседы с небом).

«Не Мене ради глас сей бысть, — вещал Господь ученикам, — но народа ради: ныне суд есть миру сему, — продолжал Он, как бы в изъяснение чуда, — ныне князь мира сего изгнан будет вон… И аще Аз вознесен буду от земли, вся привлеку к Себе…»

Последние слова изрек Господь, по замечанию евангелиста, назнаменуя, коей смертью хотяше умрети (Ин. 12, 33). В таком точно смысле и принял их народ, хотя мысль о смерти Мессии, какой бы то ни было, тем паче крестной, была совершенно противна народному верованию, представлявшему себе Мессию бессмертным. В другое время такое явное и резкое противоречие народному предрассудку заставило бы народ тотчас возмутиться и, может быть, взять в руки камни, как это бывало в подобных случаях (Ин. 10, 31); теперь, после гласа с неба, удовольствовались скромным выражением своего недоумения, прикрыв его еще личиной закона. «Как же мы слышали, — сказали некоторые, — из закона, что Мессии надобно пребывать во веки, а Ты говоришь, что должно быть вознесену Сыну Человеческому? Кто этот Сын Человеческий? (то есть не другой ли кто, отличный от Тебя, Который являешься Мессией, или Ты Сам не Мессия, а только предтеча его?)

Подобные вопросы могли служить поводом для пространного собеседования и обширных объяснений. Но теперь не время уже было вступать в такие объяснения. Господь почел достаточным, не касаясь догматической стороны предмета, преподать народу одно нравственное наставление.

«Еще мало, — сказал Он, — свет в вас есть: ходите, дондеже свет имате, да тьма вас не имет: ходяй во тьме, не весть, камо идет. Дондеже свет имате, веруйте во свет, да сынове света будете!»

(То есть спешите пользоваться в простоте сердца тем, что вы видите и слышите от Меня и через Меня, не увлекаясь сомнениями, не предаваясь вопросам, не тратя времени, которого остается так мало.)

Как бы в доказательство того, что сказал Господь, то есть что это последнее Его наставление, Он, сказав, тотчас отошел от народа и сокрылся (Ин. 12, 36).

Так заключилось более нежели трехлетнее поприще всенародного служения Иисусова в качестве обещанного народу иудейскому Мессии и Учителя истины. Какое величественное соответствие между началом и концом служебного поприща Иисусова! Там глас с неба на Иордане, и здесь глас с неба при храме; там и здесь и для торжественности и народа ради, — чтобы среди настоящих и еще более наступающих, крайне трудных и смутных обстоятельств, дать ему твердую опору для веры и поведения, чтобы он сей глас с неба мог противопоставить гласу от земли — своего недостойного синедриона. С этой точки зрения настоящие минуты были минутами самыми величественными, минутами решения участи всех и каждого из иудеев. В гласе с неба изрекался суд и осуждение главам народа иудейского, не хотевшим расстаться со своими выгодами, — книжникам и мудрецам иудейским, упорствовавшим в своих предрассудках: фарисеям с их лицемерим: саддукеям с их чувственностью: ессеям с их ложной противообщественной набожностью — всем и каждому, кто, видя перед собой в таком избытке свет небесный, смежал очи, чтобы не видеть. Мессия должен был сделать, со Своей стороны, все, чтобы быть узнанным от народа иудейского, Его ожидавшего, — и сделал! Не говоря о трехлетнем служении, о непрестанной проповеди, о многочисленных всякого рода чудесах, довольно было последних событий, чтобы узнать в Нем всем и каждому обетованного Избавителя мира: для того именно воскрешением Лазаря возбуждено было всеобщее внимание как нельзя более; торжественным входом в Иерусалим и принятием от детей осанна Сыну Давидову — сделано было всенародное объявление о Своем великом достоинстве как нельзя яснее; наконец настоящим гласом с неба (таким знамением особенно дорожили иудеи) (Мф. 16, 1; 12, 39), положена на все служение Иисусово такая Божественная печать, вернее которой нельзя и вообразить; после этого для неприемлющих Его не было никакого извинения, оставалось одно осуждение, по мере виновности каждого. Но это осуждение не останавливалось на осужденном мире (человеческом), который при всей виновности своей все еще имел время к покаянию, а следовательно помилованию (Ин. 16,8-11): нет, оно простиралось далее и сокрушительной силой своей всецело падало на гордую главу князя мира, того человекоубийцы искони (Ин. 8, 44), который, не сохранив собственного достоинства в высших областях мироздания, но оставив самовольно свое жилище (Иуд. 6), ниспал в бездну унижения и бедствия и потом, не желая через покаяние возвратиться к своему природному месту и первому достоинству, замыслил злобно свергнуть с престола новосотворенного владыку земли, прародителя человеков, и, достигнув этого посредством обольщения, занял незаконно его место — владыки над миром. Провидя в Иисусе Христе будущего разрушителя своего темного царства, он в самом начале служения Его не преминул явиться перед Ним с искушением в пустыне (Мф. 4,1-11), во время Его пощения; не успев в своем кове, ставил потом, где мог, преграды Его проповеди; возмущал мирные сердца Его учеников (Мф. 16, 23), овладел одним из них до того, что обратил его из апостола в сосуд погибели, и воздвиг теперь синедрион на преследование Его именем Самого Бога Израилева. Во всех этих случаях премудростью Божьей предоставлена была этому врагу Бога и людей, по-видимому, свобода действовать так, как он хотел и мог: Сын Человеческий также не противопоставлял ему видимо со Своей стороны неприступной славы Своего Божества, сражался с ним одним смирением и преданностью воле Отца Своего. Несмотря на это, царство света своей внутренней силой явно брало везде верх над царством тьмы; малое стадо, которому завещано царство (Лк. 22, 29), росло, привлекая к себе отовсюду членов; Сын Человеческий совершил все, что было нужно для основания Церкви Своей так, чтобы и врата адовы не одолели ее; оставалось только вознестись на крест, принести Самого Себя в жертву за род человеческий, чтобы потом принять, и по человечеству Своему, власть над небом и землей, сделаться посредником Бога и человеков, Богопоставленной главой всего мира. После того и вместе с тем князь мира, этот древний самозванец, сам собой лишался незаконного владычества над миром и изгонялся вон, в свое место — во тьму кромешнюю.

Имея в виду такое всемирное значение настоящего события, Господь, кажется, не вступал в непосредственную беседу с еллинами. Впрочем, для них довольно было и того, что они видели и слышали. Глас с неба должен был прекратить всякое колебание их мыслей касательно лица Иисусова и возбудить веру в Него яко Сына Божьего. Предостережением, что светильнику недолго остается гореть на свещнике, давалось знать и еллинам так же, как и иудеям, чтобы не медлили делом своего спасения, а многознаменательными словами «любяй душу свою, погубит ю», указывался главный путь к этой цели — самоотвержение христианское. Напоминание об участи, ожидающей князя мира, кажется, и сделано преимущественно для еллинов; ибо его владычество нигде так не свирепствовало, как между язычниками, где он под видом истуканов принимал поклонение и жертвы и давал свои откровения. Все это теперь должно было прекратиться: проповедники Иисуса Распятого обойдут весь мир с крестом, разрушат им всех идолов и распространят поклонение Богу истинному. Мысль отрадная для тех из еллинов, которые давно жаждали этого благодеяния!

Обращая, наконец, внимание на душевное состояние при этом случае Иисуса, тотчас видишь, что оно было самым необыкновенным. И можно ли было без особенно глубокого и сильного чувства окончить такое поприще служения, каково было поприще Сына Человеческого?.. Но это чувство могло быть различно, в зависимости от результата. Как бы оно было радостно, если бы дщерь Сионя, наставляемая столько времени и с таким усердием, уразумела наконец день посещения своего (Лк. 19,42)! Но она не уразумела его! Не уразумела до того, что в ослеплении готовится вознести на крест возлюбленного Жениха своего! Ужасная участь, которая постигнет ее за это преступление, вызвала уже, как мы видели, слезы на очах Господа во время входа Его во Иерусалим. Столь же естественно представление этой участи теперь приводит душу Его в горестное смущение. Рассматриваемый с этой стороны крест, Его ожидающий, сам по себе тяжелый, представляется Ему еще тяжелее и ужаснее: ибо вместо того, чтобы на нем пригвоздить одно раздранное и изглажденное рукописание общих грехов всего мира (Колос. 2, 14), теперь на нем же надо будет пригвоздить и новое рукописание тяжкого греха и осуждения возлюбленной дщери Сионовой. Можно ли было не пожелать противного, не сказать от полноты чувства: Отче, спаси Мя от часа сего! Впрочем, мы бы уклонились от всех правил исторического толкования слов Спасителя, если бы отважились утверждать, что это горестное восклицание, как бы невольно вырвавшееся из стесненного чувствами сердца, нисколько не было в Богочеловеке следствием самой природы человеческой, естественно и необходимо отвращающейся страданий и смерти. Напротив, борьба со страхом смерти была не чужда Ему, даже как Искупителю рода человеческого, как Вождю всех искушаемых и спасающихся: итак, если бы кто почему-либо выпустил бы из вида эту черту, то тем самым, дерзнем сказать, не украсил бы, а исказил черты Искупителя в Его Божественном лице. Ибо этот самый страх, по глубокому замечанию апостола (Евр. 5, 7), служил к последнему величайшему искушению для второго Адама, победив которое, Он явил в Себе всю полноту совершенства, в которой ничего не оставалось желать более (Евр. 2,10). В самом деле, как бы Божественный Начало вождь спасения нашего мог всем искушаемым помогать, даже знать их состояние, если бы Сам, говоря словами апостола, не был искушен по всяческим (Евр. 4, 15), не испытал на Себе всего, кроме греха? И как бы можно было сказать, что Он испытал все, если бы Он не испытал страха мучений и смерти, этого последнего и величайшего искушения для слабого естества нашего? К счастью нашему, Он испытал его, испытал теперь; еще более испытает после, в саду Гефсиманском, где искушение это достигнет самой высшей степени и потребует для побеждения троекратной молитвы и — ангела укрепляющего! Там и мы доскажем об этой, самой возвышенной, поучительной и таинственной стороне в жизни и страданиях Богочеловека то, что, по указанию апостолов Христовых и святых отцов, может быть сказано об этом общепонятного.

А здесь и теперь приметим только, для руководства при рассмотрении наступающих действий и состояния Богочеловека, что как доселе, в качестве Мессии и предопределенного Царя Израилева, Ему прилично было действовать и учить со властью (Мк. 1, 22. Мф. 7, 28), являть даже видимо Свое величие: так теперь, со вступлением в новый круг действий, в качестве Агнца Божьего, вземлющего грехи всего мира, — Ему надлежало принять на Себя во всей полноте характер жертвы, ведомой на заколение, каким действительно мы и увидим Его в остальных днях Его жизни.

Глава IX: Беседа с учениками о судьбе Иерусалима и последних днях мира

Замечание учеников о величии и красоте храма, с ответами на них Учителя. — Беседа с ними на Елеоне о судьбе Иерусалима, о последних днях мира и будущем пришествии Мессии. — Определеннейшее предсказание Его о Своей смерти.

Уклонившись от народа, Богочеловек не остался и в храме, а пошел вон из города, обыкновенным Своим путем, юго-восточными вратами, ведущими на дорогу в Вифанию. Ученики следовали за Ним, исполненные различных, большей частью, печальных мыслей, главным предметом которых, по обыкновению, были они сами и их будущая судьба в царстве Мессии — их Учителя. Сообразно всеобщему народному верованию, им не могло не представляться, что апостолов Мессии ожидают в будущем венцы, слава и богатство; что если в этом звании и неизбежны какие-либо лишения, трудности, жертвы, то все это большей частью уже сделано ими и перенесено: и вот, внезапно слышат они, что из этих апостолов одни будут распяты, другие убиты, все подвергнутся лютому гонению и мукам, и что ряд этих ужасов и бедствий еще не начинался!.. Пусть бы, по крайней мере, в награду за это, ускорено было открытие славного царства Мессии! И эта надежда, казалось, уничтожалась чрезвычайно трудным условием, до исполнения которого Учитель решился не являться в храм. После всего случившегося, думали, возможно ли, чтобы первосвященники и книжники, сами и добровольно, вышли когда-либо навстречу Ему с восклицаниями: «Благословен грядый во имя Господне!» По крайней мере, явно было, что такому условию не исполниться долго, очень долго. Страшная угроза, изреченная Иисусом Христом против храма, также не могла радовать душу израильтянина и отзывалась чем-то ужасным для учеников. Несмотря на распространившееся ожидание великих бедствий перед пришествием Мессии, к числу которых некоторыми из книжников присовокуплено было даже разрушение храма, иудей никак не мог привыкнуть к этому ожиданию; всякий старался давать ему смысл как можно легче и благоприятнее: особенно в отношении к храму, понятие которого в уме иудея неразрывно соединялось с понятием всего святого и неприкосновенного, с благоденствием народа иудейского, с целостью веры, со славой Самого Иеговы. И этому-то самому храму предсказано теперь запустение, предсказано Самим Мессией, Который притом оставил его навсегда!..

Великолепное и прекрасное здание теперь казалось ученикам Его еще лучше и огромнее. Каждая примечательная вещь, мимо которой они проходили, останавливала на себе их взоры. Один из учеников (Петр) (Мк. 13, 1) не мог удержаться, чтобы не выразить даже вслух своего удивления величиной камней и прочностью всего здания. Другие (Лк. 21,5; Мф. 24, 1) начали указывать Учителю на дорогие украшения, богатые вклады и дары, которыми украшены были столбы и стены многочисленных притворов храма. Некоторые из даров, кроме их ценности, были примечательны тем, что присланы были из отдаленных стран царями и вельможами. Ученики не говорили прямо, почему они теперь именно так озабочены этими вещами и для чего хотят обратить на них внимание Учителя; но слова и самый вид их показывал, что это происходит от тайного сожаления о храме, осужденном за несколько минут на запустение, от некоторого недоверия если не к предсказаниям Учителя, то к правильности собственного разумения слов Его, наконец, от искреннего и прямого, хотя и детского желания, чтоб Учитель вместо ужасных предсказаний и гнева на храм обратил поболее внимания на его богатство и великолепие, спас его, если можно, от разорения и, как Мессия, принял потом в Свою собственность. Господь остановился, посмотрел на предметы, которым особенно удивлялись ученики; казалось, Сам разделяя их мнение о чрезвычайной прочности, богатстве и величии храма (Мк. 13, 2); но в ту же минуту, вопреки их ожиданию, еще сильнее и яснее подтвердил прежнюю угрозу: «аминь, аминь глаголю вам, не имать остатися здесь камень на камени, иже не разорится!..»

Решительность и сила, с какими произнесены были эти слова, отзывались непреложным приговором вечных судеб. Ученики не смели более нарушать безмолвия Учителя, Который Своими беседами и действиями заставил размышлять целый Иерусалим и Сам не менее других погружен был в размышление. Молча прошли водяные ворота, молча перешли поток Кедрский, молча взошли на одну из вершин Елеона, которая была прямо против храма (Мк. 13, 3).

Тем сильнее работало воображение учеников! Самая страшная сторона в ожидании народном, которой доселе они или не верили, или верили, но по-своему, с ограничениями, слабо, — представлялась теперь во всей своей ужасной действительности! «Если храм подвергнется такому разрушению, то что останется целым? Значит, все должно испытать величайшую перемену, быть разрушено до основания». Мрачность подобных мыслей озарялась одной надеждой, — что во времена Мессии все потери будут вознаграждены стократ, явится Иерусалим новый, храм великолепнейший, Богослужение чище и святее. При такой надежде даже можно было желать, чтобы неизбежное зло совершилось как можно скорее, чтобы скорее явилось и ожидаемое добро. «Пока не будет разрушен этот злополучный храм, Учителю нельзя взойти на престол Израильский. Когда же это будет?» Таким вопросом, естественно, оканчивались все предположения и догадки. Любопытство, тем живейшее, чем казалось оно законнее, овладело особенно Петром, Иаковом, Андреем и Иоанном, которые, привыкнув издавна быть свидетелями самых сокровенных деяний Учителя, более других переживали, если не понимали в Его беседе что-нибудь.

Когда Учитель, взойдя на гору, сел отдохнуть на любимом месте Своем, эти четыре ученика, пользуясь отдалением прочих, отдыхавших по разным пригоркам, завели с Ним разговор о беседе Его и тотчас перевели речь на храм, который был прямо напротив них и представлялся отсюда во всем величии и красоте. «Скажи нам, когда последует разрушение храма, Тобой предсказанное? Какое знамение Твоего пришествия и кончины века?» События эти, по мнению учеников, согласно народным верованиям, должны были последовать одновременно или весьма скоро одно за другим.

Несмотря на то, что желание знать будущее было в учениках следствием более любопытства, нежели действительной нужды, Учитель нашел полезным преподать им некоторое наставление. Уже наступало время разлуки, после которой апостолам надлежало сделаться вождями многочисленного общества верующих, которое во всех поступках своих, особенно в перенесении страданий, одушевлялось, как известно из истории первобытной Церкви, ожиданием скорого пришествия Иисуса. Не зная ничего определенного о времени этого события, а потому не имея верных правил для своего поведения, первые христиане непрестанно находились бы в опасности быть увлеченными в обман каким-либо лжехристом, в каких не было тогда недостатка. Одно ошибочное мнение, что второе пришествие Мессии последует тотчас после разрушения Иерусалима, не будучи обличено и опровергнуто, послужило бы источником многих бедствий для христианской Церкви и, может быть, повергло бы ее в сильное смятение. Потом несбывшееся ожидание могло бы охладить веру, погасить надежду, поколебать самое основание христианства. По всем этим причинам нельзя было оставить без ответа недоумения касательно последних дней мира, хотя ответ в настоящих обстоятельствах был крайне затруднителен: ученики многого еще не могли понести.

Следующая беседа Иисуса покажет, однако же, что трудность эта не существовала для Того, Кто ведал все будущее, как настоящее. Мы найдем в ней полный ответ на все три части великого вопроса, предложенного учениками; на первую часть — касательно разрушения храма, ответ весьма определенный, даже в хронологико-топографическом отношении, хотя без численных указаний; на две последние части — касательно кончины мира и всемирного суда, ответ не полный, но совершенно достаточный. Чтоб лучше понять смысл и дух этих ответов, нужно постоянно иметь в виду цель, с которой открывается теперь ученикам будущее. Она состояла не в удовлетворении праздного любопытства, не в хронологическом определении будущих событий, а в том, чтобы истребить ложную и опасную мысль, будто второе пришествие Мессии последует тотчас после разрушения Иерусалима, предостеречь их во время смутной и грозной эпохи от обольщений, укрепить надежду и терпение тех, которым нескорое пришествие Спасителя могло казаться замедлением, а вместе с тем повернуть всех будущих последователей Своих от духа пытливости — касательно кончины мира — к бдению, молитве, делам любви и преданности в волю Отца Небесного.

Кроме того, при чтении следующей беседы Иисусовой нужно вспомнить свойства языка пророческого, на котором отдаленнейшие, по времени, события кажутся нередко современными, и все, как в перспективе, представляется на одной поверхности, пока не будет найдена истинная точка зрения. По местам, где нужно, мы будем указывать эту точку, не препятствуя впрочем, собственному мнению каждого и не выдавая видимого нами в предмете за самый предмет.

— Вы не напрасно заботитесь о будущем, — как бы так начал Господь Свою беседу с учениками, — по разлучении со Мной вас, действительно, ожидают многие искушения и соблазны. Берегитесь особенно, чтобы кто-либо не обольстил вас словами о пришествии Мессии. Ложь и обман усилятся до того, что многие приидут под Моим именем и будут говорить «я — Христос! настали времена Мессии!» Найдется немало таких, которые поверят им и прельстятся: но вы не ходите в след их, берегитесь! Услышите также о различных войнах и междоусобиях: как бы ни были страшны эти слухи, не ужасайтесь! Всему этому должно быть; и однако же еще не вдруг за этим конец (храму и городу). Придут бедствия еще большие: народ станет восставать на народ, царство на царство; за всеобщим междоусобием явятся по различным местам голод, язва и землетрясения. Самое небо даст знамения в страшных и необыкновенных явлениях. Но и эти ужасы (которые многими почитаемы будут за решительный признак пришествия Мессии) — только начало болезней рождения.
   Вместо напрасных ожиданий кончины века ваше внимание всецело должно быть обращено на вас самих и ваше дело. Ибо вам особенно угрожает опасность (Лк. 21, 12): еще до начала всеобщих бедствий вы успеете испытать на себе все роды злоключений. При всей вашей невинности на вас обратится ненависть всех народов, злоба иудеев и язычников. Вас будут преследовать, заключать в темницы, подвергать бесчестию, мучениям и смерти. В слепом исступлении от предрассудков самые близкие сродники, родители, братья, друзья сделаются вашими гонителями, предателями и убийцами. Многие из вас положат за Меня душу свою. Но не унывайте! Среди всех бедствий над вами будет промысл и любовь Отца Небесного; без Его всемогущей воли не упадет с вашей главы ни одного волоса. В то время не раз доведется вам давать ответ и в отечественных синагогах, и в чужеземных судилищах, свидетельствовать о имени Моем перед царями и правителями. На все подобные случаи положите себе за правило — не заботиться наперед о том, что и как вам говорить, ибо будете говорить не вы, а Дух Святый, Кого вы Приимите. Я дам вам тогда такие уста и такую премудрость, против которых не устоит ни один из ваших противников.

Чувствительнее и опаснее всех гонений будет то, что (по причине испорченности нравов), ослабнут узы любви даже между своими; откроются разделения и вражды, явятся изменники и предатели даже между присными по вере; восстанут лжепророки и лжеучители из среды вашего общества. Взаимное доверие умалится, дружество и любовь охладеют, самая вера подвергнется затмению. Будут времена тяжкие: но вы, кто на те времена избран Мной, должны искуплять души терпением. Кто претерпит до конца, тот спасен будет (Лк. 21, 19; Мф 24, 13).

Сколько бы и кто бы ни преследовал вас, дело Божье не может быть остановлено или замедлено. Гонимое Евангелие царствия успеет быть проповедано всем народам, прежде нежели решится судьба Иерусалима и народа иудейского.

Наконец, когда увидите Иерусалим, окруженный войсками, то знайте, что приблизилось время его разрушения. Особенно же когда мерзость запустения, предреченная Даниилом пророком, станет на месте святом, тогда каждый должен оставить надежду на спасение отечества и думать только о своей собственной безопасности. Находящимся в Иудее всего лучше бежать тогда на горы; ибо на ровных местах не будет убежища. Даже если бы кого застигло это ужасное время на кровле, то пусть бежит прямо и не сходит вниз, что-либо взять из дома. И кто будет на поле, пусть не возвращается в город, даже за самой нужной вещью, а бежит прямо. Для всех будет одно спасение — бегство скорейшее. Это дни исполнения угроз пророческих, ужасные дни суда и воздаяния небесного. Горе тогда будет беременным и недавно родившим: молитесь и просите Бога, чтоб несчастье это не случилось, по крайней мере, зимой или в субботу… Я говорю вам, что тогда будет скорбь, какой не было от начала мира и доныне и не будет. Многие должны пасть от меча, еще более отведется в плен во все народы. Иерусалим будет лишен покрова небесного и отдан в попрание язычникам, имеющее продолжаться дотоле, пока не исполнятся времена языков (Лк. 21, 24)… Если бы не сократились эти злосчастные дни, то не спаслась бы никакая плоть, но ради избранных сократятся те дни…

Между тем как Богочеловек беседовал таким образом, прочие ученики (Мк. 13, 37) — один за другим — подходили к Нему и начинали слушать Его беседу, которая для всех была равно поучительна.

— Тем осторожнее в то время, — продолжал Иисус, — должно быть вам; ибо тяжесть бедствия усилит ожидание обетованного Избавителя до того, что расположит верить всякому известию о Нем, а это даст случай сынам погибли злоупотреблять именем Мессии. Смотрите, не верьте никому, кто будет говорить: «вот здесь Христос, или вон там!» Не обольщайтесь самыми чудесами лжепророков. Некоторые из них совершат такие странные и необыкновенные дела, что, если б возможно, ими обольстились бы самые избранные. Потому-то Я и сказываю вам наперед все это, чтобы вы тверже стояли против обмана (Мк. 13, 23). Еще повторю, смотрите, если кто скажет вам: «вот Он (Мессия) в пустыне!» — не выходите; или: «вот Он сокрывается во внутренних комнатах!» — не верьте! Не таким образом придет Мессия, когда Ему придти должно. Он не будет иметь нужды в указателях. Как молния исходит от востока и вдруг блистает до запада, так будет (в свое время) и пришествие Сына Человеческого (неожиданно, мгновенно). А где будет труп (Мессия), там (сами собой, ведомые неведомой силой) соберутся и орлы (истинные последователи Мессии.)

Богочеловек умолк (Лк. 21, 10). Ученики ожидали продолжения речи, потому что еще не было сказано о второй — столь же важной части их вопроса — о кончине мира и времени пришествия Мессии.

— После скорби дней оных (когда, впрочем, окончатся уже времена язычников) (Лк. 21, 24), последуют ужасные явления на земле и на небе. Солнце померкнет, луна не даст света; звезды спадут с неба, и силы небесные подвигнутся: везде нарушится чин и порядок. На земле будет, как перед бурей: везде уныние, недоумение, боязнь и трепет. Море восшумит и возмутится. Ожидание бедствий сделается ужаснее самих бедствий. Вся природа будет в болезнях рождения. Тогда явится знамение Сына Человеческого. Увидя его, восплачутся все племена земные о своих грехах и нечестии. Но для истинных последователей Моих время это должно быть временем надежд и утешения. Они спокойно могут воскликнуть тогда и поднять главу. Наконец (после всех этих событий), явится Сам (столь многими и так долго неузнаваемый) Сын Человеческий, явится перед лицом всех людей на облаках небесных, со всем величием и славой, окруженный воинством небесным. По мановению Его сонмы ангелов полетят от одного конца вселенной до другого с трубным гласом и соберут избранных его от всех четырех ветров. И тогда наступит кончина мира и начало славного Царствия Божьего на земле.

При таком величественном и утешительном изображении второго пришествия Мессии, и ныне способном произвести самое сильное и отрадное впечатление на всякое доброе и благочестивое сердце, — любопытство учеников Иисусовых касательно времени этого события, естественно, должно было усилиться до высочайшей степени. «Когда же, когда будет все это?» — сказано, вероятно, тогда было не одним Петом. Так, по крайней мере, заставляет предполагать ход беседы.

— Важнейшие события, — отвечал Богочеловек, — в Царстве Божьем, подобно как в царстве природы, сами себя предсказывают: только надо быть внимательными. Посмотрите на смоковницу и на все прочие деревья (Лк. 21, 29) и возьмите с них пример для себя. Когда ветви их становятся мягки и начинают пускать листья, то, видя это, вы сами (Лк. 21, 30) (без всякого пророчества) говорите, что скоро будет лето. Так, когда увидите все это (что Я прежде сказал) сбывающимся (над народом иудейским), то знайте, что наказание близко (Мф. 24, 33; Мк. 13, 29), суд при дверях. Да, оно близко, — прибавил Учитель, возвысив голос, — истинно говорю вам, не прейдет еще настоящее поколение людей, как в Иерусалиме не останется камня на камне. Небо и земля прейдут, а слова Мои не прейдут!..

Неизъяснимое Божественное величие отражалось в этих словах Иисуса. Каждый из слушавших чувствовал, что слышит не простую угрозу, что в самом деле небо и земля готовы выйти из своего чина только бы дать место их исполнению.

— Что же касается, — продолжал Богочеловек, — последнего дня и часа всего мира (Мф. 24, 36), то его никто не знает — ни ангелы небесные, ни Сам Сын (Мк. 13,32), а Отец один. (В наставление ваше можно сказать только, что) в пришествие Сына Человеческого будет, как во дни Ноевы: как перед потопом ели, пили, женились — до самого того дня, когда Ной вошел в ковчег, никто не думал о будущем, не предвидел никакой опасности, пока не пришел потоп и не истребил всех; так будет и в пришествие Сына Человеческого (та же беспечность, роскошь, безверие и разврат). По чрезвычайной внезапности дня того, — продолжал Господь, — может случиться, что два человека будут на поле: один будет взят, а другой оставлен; две женщины, мелющие в жерновах: одну возьмут, а другая останется. При такой неизвестности всякий должен смотреть за собой, чтобы ни у кого сердце не отягощалось объядением или пьянством, чтобы не было слишком предано заботам житейским. Ибо день тот застигнет внезапно — как сеть, захватит всех живущих на земле (Лк. 21, 35). Всем надо поступать тогда, как поступил бы хозяин дома, если бы видел, что к нему в неизвестное время придет тать. Он вовсе не спал бы, чтобы не дать подкопать дома своего. Тем более тогда не должно спать; ибо в который день не думают, Сын Человеческий приидет.

Ожидание пришествия Его можно сравнить еще с ожиданием слуг их домовладыки. Представьте, что кто-либо, отправляясь в путь, оставил дом свой в управление слугам своим, назначив каждому свое дело. Как хорошо тому рабу, которого господин, вернувшись, найдет поступающим как приказано! Ей, он над всем имением своим поставит его! Напротив, тот негодный раб, который, по злобе своей, начал бы рассуждать сам с собой: «Мой господин придет не скоро, может быть, никогда», — и стал бы злоупотреблять властью, ему данной, бить и мучить товарищей своих, расточать имущество господина, есть и пить с пьяницами. Что, наконец, будет с этим рабом, когда в день, в который он не ждал, придет господин его? Он подвергнет его великим мукам, предаст на заключение в одно место со злодеями, где будет плач и скрежет зубов. Бдите убо и молитеся на всякое время; потому что не знаете, когда приидет хозяин дома, вечером или в полночь, в пение петухов или поутру, чтобы, придя внезапно, не застал вас спящими. А что вам говорю, то говорю всем последователям Моим, бдите! Немного помолчав, Богочеловек опять начал речь, чтобы как можно тверже напечатлеть в сердце учеников те истины, о которых беседовал.

— В то решительное время произойдет то же, что произошло с десятью девами, которые в день брака, по обыкновению, должны были выйти со светильниками навстречу жениху. Пять из них были мудры, и пять юродивы. И последние запаслись светильниками, но были так глупы, что не взяли с собой масла. Мудрые, напротив, приготовили то и другое. Поскольку жених несколько задержался, то все неприметно задремали и уснули. И вот в полночь вдруг раздался вопль: «Жених грядет! Выходите навстречу!» Все встали и начали зажигать светильники. Глупые девы увидели теперь, что у них нет масла. «Дайте нам масла, — говорили они мудрым, — светильники наши угасают». «Но, — отвечали мудрые, — таким образом может недоставать масла у вас и у нас, идите лучше к продавцам и купите себе». Глупые пошли. Между тем, в то самое время пришел жених. Мудрые девы встретили его с горящими светильниками, проводили его и вошли с ним на брачный пир, после чего двери были тотчас затворены. После пришли и глупые девы и начали просить жениха, чтобы отворил им. Но жених, видя их глупость, отвечал, что он вовсе не знает их. Видите, — сказал Господь ученикам, — как нужна бдительность и благоразумие: будьте всегда готовы; ибо не знаете ни дня, ни часа, в который Сын Человеческий приидет!

Кроме главного совета о бдительности, ученики должны были уразуметь из предложенной притчи еще две новые важные истины: а) что пришествие Мессии будет весьма не скоро, так что самые мудрые, как бы утомившись от долгого ожидания, могут предаться сну, то есть не ожидать во всякое время жениха; б) что добродетель христианина должна быть совместна с благоразумием и духовным просвещением, равно как глупость может вести к пороку и развращению, и что, следовательно, христианин обязан пещись о просвещении своего ума и избегать невежества, в каком бы виде оно ни представлялось.

— Хотите ли, — продолжал Учитель, — знать, как поступит Сын Человеческий по Своем пришествии и как должно поступать вам, ожидающим Его прихода? Он поступит подобно человеку, который, отправляясь в дальний путь, препоручил имение рабам своим. Зная хорошо их свойства и способности, он дал каждому из них, сколько нужно: одному — ревностнейшему — пять талантов, другому — два, третьему — один — и отправился. Получивший пять талантов пошел, употребил их в дело и приобрел на них еще пять талантов. Так же точно поступил и получивший два таланта: он приобрел другие два. Получивший же один талант пошел и закопал его в землю, скрыв без всякого употребления серебро господина своего.

Господин долго был в отсутствии, наконец, возвратился и потребовал рабов своих к отчету. Получивший пять талантов явился первый, он принес, кроме них, еще пять талантов и сказал: «Господин, ты дал мне пять талантов, вот я приобрел на них другие пять талантов, возьми!» — «Хорошо, добрый и верный раб, — отвечал господин, — поскольку ты был верен в малом, то я поставлю тебя над многим; войди в радость господина твоего!» Явился также и получивший два таланта и сказал: «Господин, ты дал мне только два таланта, но я приобрел на них другие два — возьми!» — «Хорошо, добрый и верный раб, — отвечал господин ему, — ты был верен в малом, получишь больше: раздели и ты радость господина своего!» Явился наконец и тот, кому дан один талант. «Господин, — сказал он грубо, — я хорошо знал тебя, что ты человек жестокий, жнешь, где не сеял, и собираешь, где не расточал. После этого что мне оставалось делать с моим одним талантом? Я пошел и скрыл его в землю; вот тебе твое, ни более ни менее, как сколько дано мне!» — «Раб лукавый и ленивый, — отвечал господин, — когда ты знал, что я жну, где не сеял, и собираю, где не расточал, то тем более надлежало тебе отдать серебро торжникам, чтобы я, возвратившись, мог получить его с прибылью. Возьмите у него, — сказал господин прочим слугам, — талант и отдайте имеющему десять талантов; ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего возьмется и то, что имеет. А непотребного раба бросьте в самую глубокую и мрачную темницу, где плач и скрежет зубов».

— Когда, — продолжал Богочеловек, — Сын Человеческий приидет во славе Своей, в сопровождении св. ангелов, тогда Он сядет на престоле славы Своей, и соберутся перед Ним все народы, и Он весь род человеческий разделит на две части, как пастырь отделяет овец от козлищ. Первые (добрые, кроткие, смиренные сердцем) будут поставлены на правой, а последние (злые и развращенные) на левой стороне. Стоящим по правую руку скажет Он: «Приидите, вы, благословенные Отцом Моим, наследуйте Царство, уготованное вам от сотворения мира! Ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником и вы приняли Меня в дом; был наг, и вы одели Меня; болен был, и вы посетили Меня, в темнице, — и вы пришли ко Мне». Праведные удивятся этому и скажут: «Господи, когда было все это? Когда мы видели Тебя алчущим и напитали? или жаждущим и напоили? Когда также мы видели Тебя странником и приняли? или нагим и одели? Никто из нас не помнит этого. Когда также видели мы Тебя больным или в темнице и посещали Тебя?» — «Истинно говорю вам, — скажет Царь, — все это вы сделали Мне, потому что все доброе, что вы делали для кого-либо из братьев Моих меньших, Мне Самому сделали».

После того Царь обратится и к тем, которые будут стоять на левой стороне: «Подите, — скажет Он им, — от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его! Потому что вы не дали Мне есть, когда алкал Я; вы не напоили Меня, когда жаждал Я; не приняли в дом, когда был странником; видели Меня нагого и не одели; слышали, что Я болен и в темнице, и не посетили Меня». И грешники также, подобно праведным, удивятся и спросят Господа, когда они видели Его алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице и не послужили Ему? Но Господь скажет им: «Вы, действительно, не сделали этого: потому что если вы не сделали ничего подобного братьям Моим меньшим, то это все равно, что вы не сделали Мне Самому».

— И пойдут, — заключил Господь, — праведные в жизнь вечную, а грешные в вечное мучение».

Окончив беседу, Богочеловек вдруг обратил речь к предмету, вовсе неожиданному для учеников. «Вы знаете, — сказал Он, что через два дня Пасха, ведайте же и то, что Сын Человеческий в это время предан будет на распятие». Такое решительное и определенное указание на род и день смерти Своей заключало в себе нечто крайне печальное, ужасное, чего не было во всех прежних предсказаниях Господа о Своей смерти. Но воображение учеников, наполненное множеством разных предметов, ими виденных и слышанных в продолжение целого дня, ослабло до того, что они не в состоянии уже были слишком трогаться самыми важными вещами: страшное предсказание Учителя о Своей смерти не произвело на них, сколько можно судить по обстоятельствам, особенного впечатления и не возбудило никаких вопросов, затерявшись, так сказать, в общем неопределенном ожидании печальных происшествий, которыми умы их давно были преисполнены. Лучи заходящего солнца, догорая на золотой вершине храма, напоминали о покое ночном. Все склоняло к отдохновению. Учитель и ученики еще раз взглянули на храм и город и пошли далее — в Вифанию.    

Глава X: Взгляд на (образ) исполнения пророчеств о судьбе Иерусалима, с примечаниями касательно (образа) изъяснения пророчеств о последних днях мира

Остановимся мыслью на том месте, где Богочеловек беседовал с учениками о будущем; вообразим, что перед нами проходят над Иерусалимом столетия и века, и посмотрим, как исполняются пророчества.

Боже мой, какое страшное и поучительное зрелище! Какое чрезвычайное согласие событий с предсказаниями! Какая непредвидимая случайность и вместе точность в исполнении! Страшные землетрясения, разрушившие целые города в Вифании и Кампании; ужасный голод в Риме (в 43 и 54 гг.), Греции (в 50 г.) и Палестине; свирепая язва в Вавилонии (в 40 г.) и Италии; кровопролитные междоусобия в Иудее и сопредельных с ней областях, потом в целой империи после смерти Нерона; словом, все те бедствия, о каких говорил Иисус Христос, кажется, предвозвещают* всему миру нечто необыкновенное, заставляют ожидать исполнения одного из великих судов Божьих. Но вот тучи бедствий, носившиеся дотоле по разным местам, вдруг устремляются в Палестину, сосредоточиваются над Иерусалимом — по-видимому, за возмущение против кесарей, а на самом деле, за противление иудеев Богу отцов своих, за отвержение Мессии. Напрасно небо дает знамение для вразумления легкомысленных**; напрасно происходят чудеса во храме***; напрасно предостерегают пророки****, советуют цари***** и мудрецы, умоляют первосвященники; народ иудейский ослепил очи свои, чтоб не видеть, окаменил сердце, чтоб не разуметь откровений небесных, возвещающих о наступлении страшного суда Божьего. Начинается скорбь, которой, по точным словам очевидца Флавия, не было подобной и не будет. Десятки тысяч иудеев, подобно бессловесным, закалаются еще прежде войны; города иудейские, один за другим, падают в развалинах; земля, кипевшая некогда медом и млеком, становится пустыней. Один Иерусалим еще стоит. Но, Боже мой, какой Иерусалим! Извне окруженный легионами римлян, развевающиеся знамена которых с идолопоклонническим изображением полубогов римских, кажется, приветствуют его погибель; внутри наполненный разбойническими толпами зилотов, идумеев, сикариев, которые, величая себя защитниками святилища, оскверняют его преступлениями, неслыханными в домах разврата, безжалостно предают смерти лучших граждан, режут друг друга, издеваются над пророками Мессии, над Самим Иеговой!.. Виденная Даниилом мерзость запустения могла ли быть больше этой мерзости?.. Тысячи непогребенных мертвецов покрывают торжище, улицы, самый храм… Употребляются в пищу, продаются на вес золота вещи, которые благопристойность именовать запрещает… Мать закалывает собственного младенца для снеди!.. Сам римский полководец приходит в ужас от бедствий, постигших осажденных, и клянется богами, что он невиновен в них, предлагав столько раз мир. Наконец, Иерусалим падает; один из воинов римских, вопреки строгому повелению военачальника, движимый, по выражению историка иудейского, некоей невидимой силой, зажигает храм… Тщетно победитель прилагает все, чтоб спасти это украшение Востока, предназначенное в его уме быть памятником его победы: огнь, возжженный небом, не угасает!.. На месте беспримерного по величине, богатству и крепости здания остаются груды камней и кучи пепла. От всего Иерусалима остаются только три башни, в память прежнего величия. Сто тысяч иудеев, переживших отечество, ведутся в плен и продаются, как презренные рабы, на торжищах Азии, Европы и Африки. Удивленный гибельными следствиями победы, победитель-язычник, воздев к небу руки, смиренно признает себя орудием гнева небесного и отказывается от титула: «иудейский».

Так пришла кровь праведников на род богоотступный! Пришла в то время, когда многие из иудеев, современных Иисусу Христу, еще не успели приложиться к отцам своим; пришла так, что не только иудеи, самые язычники увидели и исповедали карающий перст Божий!

Кто мог естественным образом предвидеть и предсказать все это так, как предвидено и предсказано Иисусом Христом? Никакая прозорливость, никакая мудрость человеческая не могла решительно сказать, что иудеи меньше, чем за полвека, дойдут до такого незнания своей народной слабости, что восстанут открытой войной против римлян, владевших целым светом, одно имя которых покоряло и держало в повиновении народы, гораздо более сильные, чем иудейский! Стоит только прочитать речи первосвященника Анны и царя Агриппы к иудеям, чтобы видеть, каким безумием представлялось восстание иудеев против римлян для всякого, кто только имел разум и правильное представление об обстоятельствах времени. Кто же, повторяю, мог решительно предсказать, что целый народ отважится на это совершенно безумное, безнадежное и гибельное предприятие? Справедливо, что в Иудее издавна находилось много умов, распаленных мечтами о народной независимости и страстью к междоусобиям: таковы были последователи Иуды Галилеянина, зилоты, сикарии и другие; но никто не мог вообразить, чтобы эти малочисленные, беспорядочные толпы взяли верх над умеренной и спокойной частью иудеев, захватили в свои руки верховную власть, сделались распорядителями войны и мира, жизни и имущества сограждан. Для того, чтобы началась война с римлянами, надлежало в Риме царствовать Клавдию и Нерону, способным посылать таких прокураторов, как Куман, Фест, Альбин и Флор; надлежало, чтоб эти изверги, и особенно Флор, своим неправосудием, грабительством, жестокостью, безрассудством совершенно вывели из терпения иудеев, заставили самых умеренных и благоразумных отважиться на все, только бы не страдать бесконечно. Не будь одного Флора, может быть, и не было бы войны — так думал сам Флавий. Сколько и других причин могли остановить эту войну в самом начале, прервать в продолжении, не допустить до тех ужасных последствий, которыми она закончилась! Касаясь этих причин, иудейский историк не раз изумляется их недействительности и объясняет ее предопределением небес. Кто же мог знать это предопределение более чем за полвека и изречь его вслух так решительно и подробно, как это сделал Иисус Христос? Обозначены не только время события, образ бедствий, предшествующие и последующие обстоятельства, но даже частные черты, например, что Иерусалим будет окружен со всех сторон окопом, что весьма редко бывает во время осад больших городов. Нет, что бы ни говорили противники священного писания о неясности некоторых пророчеств, здесь должны положить перст на уста. Флавий, свидетель и участник событий, записывая историю войны иудейской, не имел, конечно, намерения искажать истину в пользу христианской религии; и однако же многие страницы его истории, кажется, написаны именно для того, чтобы свидетельствовать перед потомством, как верно исполнилось в народе иудейском предсказание Иисуса Христа.

Посмотрим в другую сторону, взглянем на апостолов и их учеников: что с ними? Опять то самое, что предсказано их Учителем. В продолжение времени, протекшего до разрушения Иерусалима, они успели уже видеть над собой, с одной стороны, всевозможные гонения, с другой — все виды помощи свыше, им обещанной. Несмотря на их невиновность, благотворность учения и действий, их везде преследуют, мучают, как злодеев. Один Павел проходит множество судилищ, дает ответ перед синедрионом, ареопагом, кесарем, пролагает собственной кровью след от Аравии до Иллирика, от Антиохии до столпов Геркулесовых. Большая часть учеников Иисуса Христа положили уже душу свою за Возлюбленного. Тысячи последователей их готовятся вступить на ужасное поприще гонений, которое втайне готовится во всех частях Римской империи. Имя христианина сделалось преступлением едва ли не у всех народов. Испытаны измены и от своих: явились многие, нечисто проповедующие имя Христово, ищущие своих выгод, а не того, чего требует Христос (Фил. 2,21); открылись лжебратия, развращавшие неопытных в вере, мыслящие единственно о земном, враги креста Христова, кому бог — чрево, чья слава — в стыде (Фил. 3, 19); вкрались уже такие нечестивцы, которые самую благодать Божью и милосердие к грешникам обращали в случаи и повод к нечистой жизни, пренебрегали при том всяким начальством, отвергали Самого Иисуса Христа; за беззаконие иссякла уже любовь многих, многих (Посл. Иуды)!

Но в то же самое время исполнялась над учениками Иисуса другая, радостная сторона Его пророчеств. Малое стадо, оставленное в пустыне, среди волков, но соблюдаемое Промыслом, растет и своими совершенствами доказывает язычникам и иудеям, что ему завещано духовное царство в целом мире. Христианские общества образуются с неимоверной скоростью в самых непросвещенных и диких народах, проповедь апостолов видимо обходит все концы вселенной; победа Евангелия простерта уже до дома кесарева (Фил. 4, 22). Никто не может противиться премудрости, которая является всякий раз в устах проповедников Евангелия, когда они свидетельствуют перед судьями за имя Иисусово. Выслушав Павла, римский прокуратор едва не делается христианином; самые фарисеи, увлеченные словами Его, превращаются из обвинителей в защитников; целый синедрион не знает, что отвечать на слова рыбарей, которые упрекают его в убийстве Мессии! Склоняющееся к закату иудейство способствует успехам христианства своим падением. Верные предостережению своего Учителя, христиане сохраняют себя непричастными гражданским смутам и браням, заблаговременно оставляют землю, оставленную Богом; прочие спасаются бегством в горы Пеллы.

Так верно и с этой стороны исполнялось предсказание Богочеловека! Кто за сорок лет мог поручиться за это исполнение? Кто мог ожидать, что в продолжение такого краткого времени несколько самых бедных, незнатных и непросвещенных земной мудростью евреев произведут такой переворот во всем мире: распространят новую веру, совершенно противную предрассудкам и страстям, заставят премудрого еллина и римлянина воздавать божеское поклонение Распятому, ниспровергнут идолов и на место их водрузят крест? Одна мысль о подобном событии в будущем была бы во время Иисуса Христа что-то крайне странным и несбыточным… И однако же это несбыточное предсказано и исполнилось на самом деле со всей точностью… Но устремим взор наш далее и посмотрим, что происходит над развалинами храма Иерусалимского, которые с этих пор становятся вечным памятником гнева небесного.

Не вразумленные разрушением Иерусалима и всемирным рассеянием своим, иудеи продолжают мечтать о восстановлении стен града отечественного. На всеобщее ожидание являются один за другим, по предсказанию Иисуса Христа, лжехристы и лжепророки, дают знамения, обещают чудеса; обманутый народ снова восстает против римлян, напрягает последние силы; вновь проливаются реки крови иудейской, еще сотни тысяч повергаются в рабство, но Иерусалим не восстает из развалин; вместо освобождения теряет самое имя. Потомок Авраама, купив у язычников позволение пролить слезы на могиле своих праотцов, приходит к святому граду и с ужасом видит на его месте Елию Капитолийскую, на вратах которой изображено ненавистное для иудеев животное… Но вот истина самого пророчества Иисусова как бы подвергается испытанию. На престоле кесарей римских является Иулиан, враг христианства, друг иудеев, поклявшийся для посрамления христиан и веры их восстановить, вопреки пророчеству Иисуса Христа, храм Иерусалимский. По гласу деспота тысячи иудеев со всех сторон света стекаются в Палестину; начинают разрывать основание храма, богатейшие жены своими руками копают землю священную, усердие доходит до энтузиазма: все напрасно! Из земли внезапно вырывается множество огненных шаров, которые прогоняют работающих. То же явление, грозное, нестерпимое, повторяется всякий раз, когда начинается прерванная работа, и строители храма, подобно строителям столпа Вавилонского, рассеиваются, свидетельствуя собственным опытом, что развалины храма Иерусалимского находятся в распоряжении не кесарей земных, а Царя Небесного, предназначившего их свидетельствовать о славе Сына Своего…

По крайней мере, времена языков, по-видимому, оканчиваются… Иерусалим становится собственностью императоров христианских. Теперь их стремление — обновить, украсить места, освященные земной жизнью Богочеловека. Так, они обновлены, украшены: но надолго ли? На Голгофе неприлично расти цветам; село крови не должно быть жилищем веселия и тишины: и вот, движимые неведомой силой, Хозрой и Омары идут подновить развалины Иерусалима и рассыпать камни, успевшие собраться воедино! На месте Святого святых является новая мерзость запустения — мечеть Магомета!

Еще ряд удивительных явлений! Не постигая путей Промысла, целый христианский Запад восстает на Восток мусульманский, под крестом сражается за освобождение гроба Христова, хочет превратить в столицу нового царства город, предназначенный быть местом всемирного плача. Побежденная луна уклоняется, исчезает; но проходит не более полувека, и она снова во всей полноте является на месте храма Соломонова; цари и вожди, принявшие на себя стражу гроба Христова, убегают безвозвратно; Иерусалим остается освобожденным в одном песнопении Тасса!..

Новые явления судеб Промысла в истории Иерусалима! Чего прежде нельзя было достигнуть общим чрезвычайным усилием держав христианских, то самое для некоторых, по-видимому, сделалось возможным и удобным даже порознь. Что же? Ни одна держава не мыслит уже об освобождении святого града! Большая часть удивилась бы, если бы кто им приписал подобную мысль! До того христиане, по-видимому, забыли колыбель своей религии в то время, как начали замечать и уважать места рождения философов, поэтов, лицедеев… Одно слово в каком-либо победоносном трактате, и христианский путешественник, преплыв моря, победив тысячи трудностей, вступая в Иерусалим, не был бы принужден выдерживать новую борьбу с алчностью турецкого начальства, не выкупал бы у Магомета права поклониться гробу Иисуса: и никто не мыслит, можно бы сказать, не осмеливается произнести сего слова… Почему? Потому что Провидению неугодно, чтобы страна неверия, обагренная кровью Сына Божьего, наслаждалась миром веры в Него; и вот, крест Иисусов, везде блистающий славой, на Голгофе доселе безмолвен; его сияние было бы несовместно с печалью и запустением, которым там царствовать должно.

Пройдут еще века и, может быть, тысячелетия над Иерусалимом, но не мимо идут слова Иисуса, обрекшего храм Иерусалимский на запустение. Дщерь Сиона дотоле не восприимет прежней лепоты своей, доколе не изыдет во сретение Мессии, ею отверженному, и не скажет: Благословен грядый во имя Господне!

Ужас объемлет, когда вообразишь, сколько требовалось условий, чтобы пророчество Иисуса Христа исполнилось над иудейским народом так, как оно исполнялось в продолжение 19 веков!..

После этого можно ли сомневаться в исполнении и другой части пророчества Иисусова касательно скончания видимого мира, Его славного пришествия и суда над родом человеческим? Прошлое ручается за будущее. Обращать благотворную неизвестность будущего в мертвые выкладки, подчинять числительной точности времена и лета, которые Отец Небесный — и весьма премудро — положил в Своей власти (Деян. 1,7), значило бы идти вопреки тайнам Провидения, перед которыми благоговеют ангелы.

(2. Пророчество о втором пришествии Иисуса)

Вместо бесполезного и опасного исследования о времени будущего второго пришествия Иисусова лучше предложим некоторые замечания, могущие служить к устранению погрешностей в уразумении слов Иисуса Христа.

Находя, что пророчество Господа о Своем будущем пришествии не отделено в точности от пророчества о разрушении Иерусалима и даже как бы заключено в нем, находя притом, что выражения, употребленные для означения будущей кончины мира (как-то: помрачение солнца и луны, падение звезд и проч.) у древних пророков имеют иногда смысл метафорический (означая падение царств, разрушение городов106), некоторые приходили к мысли, не относится ли все настоящее пророчество Христово к одному и тому же предмету: разрушению Иерусалима, и то, что думают обыкновенно о втором пришествии Иисуса Христа, не должно ли почитать пророчески-идеальным изображением событий, сопровождавших это разрушение, то есть величайших бедствий осажденных, уничижение и рассеяние народа иудейского, торжество христианства и проч.? Для устранения этой благовидной, но на самом деле ложной мысли должно вспомнить: а) что иное — язык древнего пророческого вдохновения, иное — настоящая беседа Иисуса Христа. Двусмысленный, аллегорический образ выражения всего менее приличествовал Ему теперь, когда надлежало предостеречь учеников от погрешностей и недоразумений касательно будущих событий. Притом, когда читаешь вышеозначенные выражения у древнего пророка, вместе с этим сам видишь, что он говорит иносказательно; слушая слова Иисуса Христа, чувствуешь совершенно противное; б) во всех прочих случаях, где Иисус Христос упоминает о Своем пришествии, под этим пришествием разумеется действительное событие; странно было бы только в настоящем случае, где более всего видна историческая действительность Его выражений, обращать ее в метафору. Тогда надлежит уже и всем следующим притчам навязывать смысл самый неестественный; особенно же никак не подходит под аллегорию разрушения Иерусалима — изображение суда всемирного, которым Иисус закончил Свою беседу. Не должно наконец забывать и того, что в посланиях апостолов неоспоримо, буквально изображается будущая кончина мира и славное пришествие Господа (1 Петр. 4, 5; 2 Петр. 3,10; 1 Сол. 4,15—17); для чего же уходить, так сказать, без причины от этого пророчества в Евангелии, когда непременно придется встретиться с ним у апостолов?

Вторая опасность! Читая у св. Матфея, что кончина мира и пришествие Господа должны последовать вдруг после скорбей дней тех, то есть (как явствует из предыдущего) после бедствий, сопровождавших падение Иерусалима, опять казалось некоторым, что Богочеловек обещает здесь пришествие Свое как бы скорее, нежели как ему быть надлежало, и что поэтому в предсказании Его была некоторая неточность и неясность.

Но эта искусительная мысль невозвратно падает от силы нескольких слов, находящихся у св. Луки. У него между разрушением Иерусалима и пришествием Господа стоят целые времена языков (Лк. 21. 24), в продолжение которых Иерусалим должен оставаться в попрании у необрезанных, а иудеи — находиться в рабстве у всех народов. Что времена язычников не кратковременны, явствует из самого выражения — времена и из событий, которым в продолжение их должно совершиться. Еще ощутительнее продолжительность этих времен видна у апостола Павла, который в послании к римлянам рассуждает о том же самом предмете. Ослепление Израиля и, следовательно, его рассеяние должно, по учению апостола, продолжаться до тех пор, пока не войдет полное число язычников (Рим. 11,25). А такое условие, очевидно, может придти не иначе, как по прошествии многих веков. Значит, Иисус Христос ни Сам не представлял, ни ученикам не давал повода представлять исполнения будущих событий скорее надлежащего.

«Что же должно думать о выражении «вдруг», находящемся в Евангелии св. Матфея?» Это пророческое абие, под которым часто сокрываются целые века. Впрочем, можно догадываться, что мы, как показывает взаимное сравнение евангелистов, имеем беседу Иисуса Христа не в той полноте до слова, в какой она произнесена. Быть не может, чтобы столь продолжительное собеседование не было прерываемо, по обыкновению, вопросами, мнениями, движениями учеников. В самой беседе есть следы, что ход речи направлялся по нити вопросов. Тогда было все понятно, определенно и точно для слышавших. Теперь, когда эта нить выпущена, когда разговор обращен в речь, многие промежутки по необходимости исчезли, предметы разнородные сблизились, будущее представилось, как на картине, в современном виде. Несмотря на это, и теперь, кто умеет найти истинную точку зрения, для того картина обращается в перспективу и показывает предметы раздельно и ясно.

Третья опасность, угрожающая при разумении слов Спасителя праздной пытливости, есть недоумение: «Как Он, будучи Сын Божий, мог не знать что-либо? Как Судья мира мог не ведать времени Своего будущего пришествия?» (Мк. 13, 32). Об этот камень соблазна претыкались ариане, о него сокрушались агносты. Но для веры он не существует!.. Тому, Кто уничижил Себя до восприятия рабского образа, до претерпения казни самой поносной, трудно ли было уничижиться до незнания по человечеству самой высокой тайны Промысла, недоведомой для ангелов? Знание этой тайны, по самому существу ее, принадлежало не к состоянию уничижения Иисусова, а к состоянию славы. И вот, после Воскресения, когда ученики спрашивают Его о времени пришествия, Он не говорит: «Я Сам не знаю его» (ибо преломил уже семь печатей, запечатлевавших книгу судеб (Апок.5, 5), приял от Отца откровение всех будущих событий) (Апок. 1, 1), а отвечает только: «Несть ваше разумети времена и лета».

Напротив, слыша из уст Иисуса Христа о неведении тайны Промысла вдруг после величественных слов «небо и земля прейдут, а слова Мои не прейдут», — невольно изумляешься святым изумлением перед чистотой и святостью души Иисусовой, которая постоянно являет себя тем, что она есть; открывает великое, божественное, не скрывает и малое, человеческое; говорит истину, нисколько не заботясь о том, не произведут ли слова ее какого-либо неблагоприятного для нее впечатления. Сказать: «Я этого не знаю», — вдруг после того, как сказано: «Я все могу», — для этого требуется величие духа не человеческое.

3.

Впрочем, трудно усмотреть, чего не достает здесь и для удовлетворения людей, любящих видеть в лице Иисуса величие более внешнее и, так сказать, чувственно, нежели нравственно-духовное. Царь неба и земли, повелевающий всей природой, Судья живых и мертвых, грядущий на облаках в сопровождении всех ангелов, Чьи слова неизменны, Коего награды вечны, наказания нескончаемы: может ли быть изображение величественнее? Слава — выше? Могущество — больше и разительней?

И так изображал Себя Тот, Который совершенно знал, что через два дня Ему должно будет умереть на кресте!..

Почти в то самое время, как Господь беседовал на Елеоне с учениками Своими о кончине мира, в Иерусалиме, во дворе Каиафы происходило чрезвычайное, тайное собрание синедриона для рассуждения о последних днях Его собственной жизни (Мф. 26,3). Со времени воскрешения Лазаря дело дошло до того, что вождям народа иудейского оставалось избрать одно из двух: признать с благоговением Пророка Галилейского за Мессию, к чему уже была расположена большая часть народа и даже некоторые из членов синедриона, или, став против Него и Его служения, принять решительные меры к прекращению дальнейших успехов Его проповеди и чудес. Решиться на первое Каиафа с клевретами своими теперь еще менее был способен, нежели при первом совещании, по случаю воскресения Лазаря. После событий предшествующих дней — торжественного входа в Иерусалим, посрамления всех сект иудейских и самих членов, посланных от синедриона, особенно после грозной последней, обличительной проповеди в храме, которая всей тяжестью своей падала на главы народа, — Пророк из Галилеи казался первосвященникам самым опасным, личным противником, против Которого позволительно употребить все: закон и гражданские меры, хитрость и насилие. Именно в таком духе происходило тайное совещание лукавого сонмища. Самое место его показывало, что все, в нем происходящее, состоит в тайном распоряжении Каиафы. Впрочем, если бы кто из учеников Иисуса услышал, чем кончились теперь совещания вождей народа иудейского, то мог бы подумать, что они, узнав каким-либо образом о тайной беседе Елеонской Иисуса Христа с учениками, нами сейчас слышанной, решились воспрепятствовать исполнению Его пророчества о времени Своей смерти. Твердо положено лишить Его жизни и для этого захватить в свои руки, но спустя не два дня, как Он говорил ученикам, а по прошествии всего восьмидневного праздника (Мф. 26,5). Отважиться на это в самое время Пасхи казалось делом крайне опасным и потому безрассудным. Очевидным казалось, что многочисленный народ, стекшийся со всего света на праздник, не будет безмолвным зрителем насилия над Воскресителем Лазаря и не выдаст Его спокойно той малочисленной страже, которой мог располагать синедрион. А подать в такое опасное время, как Пасха, повод к возмущению народному, всегда сопряженному с великой опасностью для существующих властей, за которое притом впоследствии надлежало бы еще подлежать строгому взысканию римского правительства, — это составляло такую крайность, на которую Каиафа не мог решиться — из самой ненависти к Иисусу… Боязливость в расчетах фарисейских простерлась в этом случае до того, что сочтено за лучшее даже и после праздника не употреблять против Него силы открытой (в самом Иерусалиме всегда могло найтись довольное число людей, готовых отразить силой покушение на столь великого Пророка), а захватить Его в свои руки хитростью, в каком-либо тайном месте, без народа, ночью, впрочем, с тем, чтобы судить Его и осудить на смерть по закону — отечественному или римскому, но по закону.

* Все сии бедствия действительно почитаемы были за предвестие будущего. Плин. Ест. Ист. 11. 88.

** Комета, в виде меча, являлась целый год над Иерусалимом; кроме сего видимы были на воздухе толпы сражающихся всадников. Флавий 6, 5.

*** Необыкновенный свет ночью вокруг жертвенника, продолжавшийся около часа; в праздник опресноков двери медные, кои с трудом отворяли двадцать человек, отворялись сами собою. Жертвенное животное разрешилось от бремени перед жертвенником. В праздник пятидесятницы ночью слышали в храме голос: «Пойдем отсюда!» — Флавий 6, 5.

**** За четыре года до войны один поселянин, как бы вдохновенный свыше, начал по городу кричать: «Горе Иерусалиму и храму!» и продолжал сие делать семь лет — до самой осады города; наконец, сказав: «Горе и мне», убит в ту же минуту камнем, брошенным из пращи неприятельской. Флавий 17, 5.

***** Царь Агриппа, речью сильной и трогательной, всенародно убеждал Иудеев прекратить возмущение.

Глава XI: Предание Иисуса Христа Иудой

Перемена мыслей в синедрионе насчет времени умерщвления Иисуса Христа. — Предательство Иуды и его причины. — Замечание о местопребывании и деяниях Иисуса Христа в продолжение того дня.

Мы видели, что на земле, в совете человеческом положено не лишать Пророка Галилейского жизни до окончания праздника Пасхи; иначе положено было на небе, в совете Всевышнего! Агнцу Божьему, вземлющему грехи мира, надлежало быть принесенным в жертву в одно время с агнцем пасхальным, который столько веков служил Его прообразом (1 Кор. 5, 7), и никакое могущество земное, никакая злоба и хитрость не могли замедлить этого жертвоприношения, разлучить прообразуемое с прообразующим. Промысл Божий расположил, напротив, течение обстоятельств так, что те же люди, которые, сами не зная, пошли было вопреки вечных судеб Его, сами же не зная, обратились внезапно к исполнению их, решившись действовать немедленно, захватить и умертвить Иисуса Христа при первом удобном случае. Причиной такой неожиданной перемены был один человек, который, явившись к первосвященникам, объявил, что он, издавна принадлежа к числу учеников и постоянных сопутников Иисуса и зная поэтому все тайные места пребывания Его, легко может содействовать давнему желанию их — захватить Его в свои руки тайно от народа (Лк. 22, 6) и готов употребить для того все свои средства и силы, если только верховное правительство заблагорассудит обратить благосклонное внимание на столь важную услугу, на которую немногие способны, хотя всякий был обязан, вследствие недавно изданного синедрионом повеления (Ин. 11,57). Жалкий человек этот действительно принадлежал к ближайшему окружению Иисусову и был тот самый ученик, который на вечери в Вифании притворно сожалел о мире и о нищих и от сребролюбия которого давно предостерегал нас дальновидный Иоанн (Ин. 12, 6); это был Иуда Искариотский. После увидим, что побудило его к ужасной измене своему Учителю и Господу; здесь приметим только, что, по должности хранителя денег в малом обществе Иисусовом, Искариот мог благовидно оставлять это общество и отлучаться за покупками в город; и потому имел возможность вести постыдные переговоры с врагами своего Учителя и торговаться за Его жизнь, не будучи никем подозреваем в измене.

Появление человека с таким предложением, по замечанию евангелистов (Лк. 22,5), было крайне приятно для Каиафы. Хитрый саддукей мгновенно рассчитал в уме своем, что при помощи такого человека, каким представлялся предатель, можно будет захватить Иисуса Христа без всякого шума, даже без присутствия народного. Немедленным же осуждением Его на смерть и преданием в руки римского правительства предполагалось оградить себя и от последней опасности. Народ, думали, не осмелится предпринять что-либо против римлян, которые на время Пасхи особенно усиливали военные посты свои в Иерусалиме; а если бы и покусился на что-либо, то синедрион не будет за то в ответе. То, что Иисус Христос будет предан Своим учеником, имело особенную цену в глазах личных врагов Его: потому что перед народом, не знающим истинных причин предания, обстоятельство это могло быть обращено в большой минус Иисусу, так мало, по-видимому, ценимому собственными учениками. В жару и ослеплении фанатизма предатель для некоторых из слепо почивающих на законе мог казаться человеком, праведным по закону. Что он сдержит свое слово и не обманет синедрион, как обманывал Учителя, за это, кроме других обстоятельств (Иуда, без сомнения, позаботился о снискании себе доверия), ручалась уже чрезвычайная алчность его к деньгам, обличавшая в нем низость и черноту души, готовой на все из-за прибытка.

Немедленно назначается цена предательства — та самая, которую Моисей велел взыскивать за раба, когда он будет убит кем-либо ненамеренно (Исх. 21, 32), то есть тридцать сребреников, или сиклей, на наши деньги это около 60 рублей. Остроумие какого-либо книжника, вероятно, хотело отличить себя, оценив жизнь Иисуса Христа ценой раба, которая, без сомнения, невысока была и во время Моисея, а теперь, спустя 2000 лет, еще ниже. Тем удивительнее алчность предателя, которая могла удовлетвориться такой малостью при таком случае, когда враги Иисуса Христа, по всей вероятности, не поскупились бы никакими сребрениками. Но едва ли, в случае успешного совершения дела, не обещана была большая сумма, как позволяют предполагать выражения евангелистов — Марка и Луки. С другой стороны, предателю стыдно было с упорством настаивать на большей плате, если он хотел (как и должно предполагать) придать измене своей в глазах первосвященников вид законного патриотического поступка и не показаться явно презренным предателем, торгующимся за свою совесть. Впрочем, действовать безрассудно, нередко вопреки своих выгод, есть удел одержимых страстью сребролюбия: малое кажется им иногда великим, великое малым, и они, имея во всем и всегда в виду одни деньги, несмотря на это, сами не зная того, являют в своих поступках иногда вид бескорыстия. Времени и образа предания не могли определить с точностью ни предатель, ни первосвященники, хотя, без сомнения, это было бы приятно для тех и для другого и об этом, кажется, думали немало (Мк. 14, 11). Предатель взялся только воспользоваться первым удобным случаем, то есть когда можно будет сделать это тайно от народа (Лк. 22, 6); а первосвященники обещали по первому требованию Иуды прислать ему для совершения своего дела достаточное число слуг и стражи церковной. Пасхальная ночь, как время самое глухое и потому удобное, без сомнения, приходила на мысль тому и другим; и если теперь не была она избрана решительно для исполнения замысла, то, должно быть, потому, что Иуда не знал еще, где будет проведена Учителем эта ночь, а может быть, не ведал еще наверно и того, станет ли Он теперь праздновать Пасху в одно время с другими, то есть по причине великой, со всех сторон окружавшей Его опасности не отложит ли это празднование (как то позволялось самим законом) до следующего месяца.

Воображая, как несчастный ученик тайными путями возвращается из дворца Каиафы в святое общество Иисусово, чтобы до времени играть в нем роль апостола, и представляя, с другой стороны, как трудно было, находясь так долго в непосредственной близости к Сыну Божьему, не сделаться добрым, не занять от Него Духа Божьего, — невольно приходишь в изумление и вопрошаешь с Церковью: «Кий тя образ, Иудо, предателя Спасу содела ? Еда от лика тя апостольска разлучи ? Еда дарования исцелений лиши? Еда со онема вечеряв тебе от трапезы отрину? о, коликих благ не памятлив был еси!»

Евангелисты единогласно изъясняют предательство Иуды внушением сатаны (Лк. 22, 3). В самом деле, только сатана мог сделать из апостола предателя и сына погибели. Но что за польза была ему, подумает кто-либо, научать Иуду к преданию Учителя, когда смертью Господа, затем последовавшей, до конца разрушены дела диавола вместе с его царством? Не значит ли это ковать на самого себя оружие, искать собственной погибели?.. Так! Но должно помнить, что тайна искупления рода человеческого смертью Сына Божьего была неведома духу тьмы. Под кровом этой тайны Премудрость Божья, посмевающаяся козням врага исконного, соделала то, что он в этом случае сам устроил свою погибель. Ему хотелось только положить конец нестерпимому для него действию проповеди и чудес Иисуса Христа, подобно тому как он доводил до мученической кончины пророков и недавно еще руками нечестивого Ирода запечатлел уста Иоанну Крестителю; но в этом случае вышло совершенно противное: смертью Сына Божьего, которая стоила стольких усилий врагу рода человеческого, нанесено ему решительное поражение, раз и навсегда ниспровергнута его держава греха и смерти.

Впрочем евангелисты, указывая на сатану как на первого виновника предательства Иудина, не забываюти так называемых вторых причин, или естественных. Именно, св. Иоанн указывает, так сказать, на то отверстие (Ин. 12, 6), сквозь которое этой древний змий вполз в душу несчастного апостола и неприметно опутал собой его ум и сердце. Это — страсть к сребреникам, которая, издавна зародившись в душе, тлела все время пребывания его с Иисусом, питаясь татьбой денег общественных, а теперь разгорелась в пламень совершенно адский, где, как в своем чертоге, сидел и царствовал сатана. Наконец, свв. Матфей и Марк (Мф. 26,1-16; Мк. 14, 3—11), с намерением сблизив между собой два разновременные обстоятельства: вифанскую вечерю, на которой Иуда жалел о мире, и предательство последнего — дают проницательному читателю видеть, как диавол наложил последнюю петлю на душу сребролюбца, чтобы увлечь его за собой во ад. Сильно тронутый потерей прибытка, который можно было — татьбой — получить из денег за продажу мира и, может быть, огорченный упреком, который сделан по тому случаю Иисусом, сребролюбец в припадке страсти решился вознаградить мнимую потерю свою продажей Самого Учителя, Который бескорыстием и нищетой Своей становился ему со дня на день все в большую тягость. «Лют, — восклицает при этом случае св. Златоуст, — лют зверь есть сребролюбие; отсюду гробокопатели, отсюду мужеубийцы, отсюду рати и брани, и еже аще речеши всяко зло, отсюду есть».

Более евангелисты ничего не говорят в объяснение поступка Иудина, хотя некоторые стороны его остаются неясными; и мы не должны удивляться такому молчанию, вспомнив, как вообще евангелисты кратки в описаниях самых мрачных предметов и как тяжело им было говорить о таком тяжком и невозвратном падении своего собрата. Удивительнее, по замечанию Златоуста, самоотвержение их, что они «ничтоже сокрывают от мнящихся быти поносных. Мощно бы им рещи просто, яко предатель от учеников Его бе некто; ныне же прилагают, яко от дванадесяти бе, якобы глаголали, — первого лика, от изрядно избранных, с Петром и Иоанном бывших. Виждь, яко о едином им было тщание, о единой истине, да не сокрыют бываемых» (Бесед. 80 на Мф.).

Стороны же предательства Иудина, не совсем ясные, суть следующие: как, во-первых, Иуда, говоря словами Златоуста же, «чаяше удержати Иисуса, многажды видевый Его сквозе прошедша и не удержана бывша, и Божества Его и силы многа подавшаго указания?» Во-вторых, предавая Учителя, почитал ли Иуда Его за Мессию, по крайней мере, за великого пророка и праведника, или не почитал? Если почитал, то как предал? Если не почитал, то откуда в нем такое великое раскаяние после? Поскольку осуждение на смерть Иисуса так сильно поразило Иуду, то явно, что он не ожидал этого осуждения. Чего же ожидал? Добровольного признания Его синедрионом за Мессию? Но этого предполагать было невозможно. Чудесной победы Иисуса над первосвященниками? Но в таком случае, с каким лицом явился бы предатель к Преданному?

Подобные соображения еще в древности привели некоторых учителей Церкви к мнению, что Иуда не желал и не ожидал смерти своего Учителя, предполагая, что Он найдет средство, естественное или сверхъестественное, избавиться от рук врагов Своих невредимо. В новейшие времена мнение это дополнено, развито и приложено ко всем подробностям события следующим образом.

Все ученики Иисуса Христа ожидали увидеть в Нем Царя над Израилем и быть первыми слугами в этом царстве; но Иуда, говорят, по своему своекорыстному нраву, более всех заботился об успехе дела своего Учителя и для того постоянно, со всем вниманием наблюдал за обстоятельствами, мнениями о Нем народа, поступками и замыслами Его врагов и проч. Теперь он ясно видел, что спор Учителя с синедрионом дошел до решительного перелома, и полагал, что перелом этот должен окончиться непременно в пользу его Учителя, если только последует во время праздника, при стечении многочисленного народа, так сильно расположенного к Иисусу Христу. С другой стороны, несчастный с горечью видел, что Учитель совершенно не собирается воспользоваться настоящим, крайне благоприятным стечением обстоятельств. К большему огорчению, узнает он потом, что первосвященники единодушно составили хитрый план, чтобы окончательно погубить Иисуса после праздника. «Что делать? — думал хитрый корыстолюбец, — если оставить идти дела так, как они идут, то нам всем не избежать погибели: последний благоприятный случай для нас будет упущен; и Искариоту, как последнему преступнику, достанется, может быть, висеть на каком-либо кресте». — «Нет, — шептал диавол, — этому не бывать: доколе в обществе этих людей есть Иуда, первосвященникам не взять над нами верха. Они отложили погибель нашу до праздника; надо сделать именно противное тому: синедрион издал повеление, чтобы всякий, кто узнает, где Иисус, давал ему знать о том (Ин. 11, 57). На что благовиднее предлога? Явлюсь к Каиафе с вызовом предать Иисуса при первом удобном случае: таким образом, слепая злоба их еще заплатит мне за собственную свою погибель. Точно погибель: я продам им — собственную Их смерть! В какое волнение придет народ, узнав, что Мессия в узах! Чего не сделает он для ниспровержения нелюбимого синедриона и ненавистной претории! Учитель, волей-неволей, сделается царем Израиля, а Искариоту будет принадлежать честь быть первым виновником такого счастливого переворота. Итак — сотворим злая, да приидут благая (Рим. 3,8). Примем на себя на время мрачно лицо предателя, чтоб после быть в царстве Мессии первым из апостолов. Подобного плана не выдумать ни Петру, ни Иоанну. Учитель, умеющий так хорошо ценить поступки, не замедлит отдать справедливость соображению столь глубокому и столь благоуспешному».

Так, говорят, следует думать о предательстве Иуды: потому что при этом только предположении становится понятным, как предатель мог удовольствоваться такой малой наградой; сребреники не были главной целью предательства; он бы согласился и на меньшее. При этом понимаем, говорят, и то, как Иуда вызвался сам предводительствовать стражей для взятия Иисуса, приветствовать Его дружеским приветствием и даже облобызать Его: поступок, который в противном случае мог быть только следствием самой отвратительной какой-либо личной злобы против Учителя, следов чего однако же в Иуде не видно. Понятно наконец, говорят, почему на Искариота так сильно и в такую сторону подействовала весть об осуждении Учителя на смерть: он должен был скорбеть в этом случае сугубо — и за Учителя, и за себя самого, обманувшись так ужасно в своих расчетах. Люди с сильным характером в таких обстоятельствах, обыкновенно, обращаются к одному отчаянному средству: patet exitus (исход найден). При исполнении зло-хитрого и несчастного плана своего, — прибавляют, —предатель мог для успокоения себя опираться даже на великодушное снисхождение своего Учителя, по которому последний не обнаруживал его перед прочими учениками и не изгонял из Своего общества. Наконец слова: еже творити, твори скоро (Ин. 13, 27), говорят, могли быть приняты Иудой за решительное одобрение его плана Учителем.

Что должна сказать о таких предположениях беспристрастная история? То, что это догадки, идущие, как мы заметили, еще из древности, приближающиеся некоторыми сторонами своими к правдоподобию, но не имеющие прочного исторического основания и в то же время сами собой сильно сокрушающиеся о некоторые прямые указания истории на противоположное тому, что предполагается. В самом деле, кого ни слушать в этом деле, все слышишь противное. Принять ли собственное признание предателя? Он говорит, что предал кровь неповинную (Мф. 27, 4); но ни слова о том, что к преданию побудила его не алчность к деньгам, а желание скорее воцарить Учителя. Напротив, выражения: согреших, предав кровь, явно показывают, что в предании была прямая продажа этой бесценной крови. Будем ли слушать, как и должно, евангелистов? Они тоже ни слова об этом — тогда как указание на подобные причины и цель предательства, облегчая вину предателя, облегчили бы и их горе, когда всему миру стало известно о столь низком поступке прежнего собрата их. Обратимся ли с благоговением к свидетельству Самого преданного Богочеловека: что слышим? Горе человеку тому, имже Сын Человеческий предается; добро бы было ему, аще бы не родился человек той (Мф. 26, 24). За что такое страшное осуждение, если предательство имело такую незлобивую цель, как предполагается? В таком случае оно очень походило бы на так называемые набожные обманы веков средних и не заслуживало бы столь ужасного приговора. Размышляющий без труда может найти и другие причины оставаться при простом сказании евангелистов, которое, оставляя в тени подробности событий, проливает однако же довольно света на их сущность. Что касается вышеозначенных недоумений, то они, как увидим (когда будем говорить о плачевном конце предателя), решаются довольно удовлетворительно и без подобных предположений.

Глава XII: Омовение ног и Тайная Вечеря

Праздник Пасхи. — Его отношение к великому предназначению Сына Человеческого. — Опасность, с которой сопряжено было настоящее совершение Пасхи для Иисуса. —Двое из учеников посылаются в Иерусалим для ее приготовления. — Как совершалась она во время Иисуса Христа? — Особенное состояние Его духа на пасхальной вечери. — Спор учеников между собой о первенстве. — Омовение ног. — Пасхальная вечеря. — Многократное указание предателя. — Его удаление. — Учреждение Тайной Вечери.

Наступил 14-й день нисана (марта) — день, вечером которого каждый израильтянин обязан был совершать Пасху, под страхом в противном случае изгнания из среды народа Божьего. Пасхой назывался агнец, которого, после законом предписанного приуготовления, вкушали с различными обрядами, — в память благодеяния Божьего, оказанного народу еврейскому освобождением его из египетского рабства, особенно же в воспоминание чудесного избавления с помощью знамения крови агнчей первенцев еврейских от ангела, погубившего первенцев египетских (Исх. 12,17-27). На другой день, в память того же события, начинался семидневный праздник опресноков, в продолжение которого, равно как и самой Пасхи и навечерия ее, израильтянин, под страхом смерти, должен был хранить себя от всего квасного (Исх. 12, 15). Знаменование Пасхи было так важно, законы касательно совершения ее так строги, самый обряд так знаменателен и поучителен; притом с ней соединено было столько утешительных воспоминаний в прошлом и радостных надежд в будущем, — что празднование Пасхи издревле сделалось главой всех празднеств иудейских, душой обрядового закона, народным отличием еврея, квинтэссенцией его веры и символом упования. Уже одного этого достаточно было для Иисуса Христа, чтобы совершать Пасху (как действительно Он всегда и совершал ее) в определенное законом время, с соблюдением всех обрядов, освященных веками и примером праотцов и пророков: ибо одно из главных правил великой деятельности Сына Человеческого во время служения Его состояло в том, чтобы поддерживать всякое истинно полезное учреждение, ни в каком случае без явной нужды и важных причин не оставлять без исполнения ни одного из законов Моисеевых, усиливать и распространять все, что могло служить пищей для веры и добрых нравов, вести к исправлению сердца и жизни (Мф. 3, 15).

Но кроме того, была еще одна причина, по которой Пасха Моисеева была для Иисуса Христа, можно сказать, вожделеннее и священнее, нежели для всех прочих Его соплеменников по плоти: агнец пасхальный, служа символом прошедшего благодеяния, в то же время, по намерению Промысла, еще более служил прообразом Его собственного лица и предназначения (Ин. 19, 36). Заклание агнца и примирительная кровь его, отвратившая некогда ангела-губителя от первенцев еврейских, предызображала собой будущую крестную смерть истинного Агнца Божьего, вземлющего грехи всего мира; радостный исход израильтян из Египта после совершения Пасхи предвещал благодатное освобождение рода человеческого от ужасного рабства греху, смерти и дьяволу, следующее за совершением великой крестной жертвы на Голгофе. При таком взгляде на Пасху как все в ней для Богочеловека должно было быть священно и важно! Празднуя сей праздник, Он всякий раз, можно сказать, предпраздновал будущую смерть Свою. Теперь, когда пришел час заменить прообразование самым делом — кровь агнца пасхального кровью собственной, наступающий праздник Пасхи был тем ближе сердцу Иисуса: и Он, несмотря на великие препятствия со стороны врагов, восхотел совершить его особенным образом, в Своем, Божественном духе (Лк. 22,15), так, чтобы последняя вечеря пасхальная послужила решительным окончанием Завета Ветхого, началом и полным выражением Нового, памятником Его преданности воле Отца Небесного и безмерной любви к человечеству, символом внешнего и средоточием внутреннего единства всех Его последователей с Ним и между собой (Ин. 13, 1-4; 17, 26).

Главным препятствием к совершению Пасхи был Иуда. Узнав предварительно о месте, избранном для совершения ее, вероломный ученик не посовестился бы дать знать о том первосвященникам (Мф. 26, 16), а они могли окружить дом стражей и схватить празднующих. Таким образом, была бы нарушена тишина самых священных минут; Учитель не имел бы времени проститься со Своими возлюбленными учениками достойным для Него, незабываемым для них образом; не успел бы укрепить их против наступающих искушений, передать им Свои последние чувства и Свой дух — напитать их в живот вечный негиблющим брашном Тела и Крови Своей. Изгнать же для избежания опасности предателя из Своего сообщества — все еще тяжело было для сердца Иисусова. Человеколюбец хотел до последнего момента остаться тем же самым для Иуды, чем был для прочих учеников — другом, наставником и отцом. Последняя вечеря, так обильная чувствами необыкновенной любви и благости, действиями чрезвычайной кротости и смирения, должна была стать для погибающего апостола последним призывом к покаянию или — последним доказательством его нераскаянности и ожесточения. И мудрая любовь Иисусова нашла другое, столь же верное средство устранить опасность для совершения пасхальной вечери, не изгоняя ученика-предателя: оно (как увидим сейчас) связало злобу его неизвестностью, сокрыв от него место празднования.

Ученики с самого утра все заняты были мыслью о Пасхе. Не видя для празднования ее никаких распоряжений со стороны Учителя, некоторые из них почли за нужное напомнить Ему о том (Мф. 26,17). Хотя в Иерусалиме, как уверяет древнее иудейское предание, каждый житель был обязан давать, если может, даже без платы иногородним иудеям комнату для совершения Пасхи, все же для избежания всякого замешательства необходимо было предварительное соглашение, особенно для святого общества Иисусова, которое имело обыкновение останавливаться в Иерусалиме только у некоторых людей, Ему известных и того достойных, и всего менее могло забыть об этой предосторожности теперь, когда опасность угрожала со всех сторон.

На вопрос учеников, где Он повелит приготовить Пасху, Учитель обратился к Иоанну и Петру и велел им идти в город. «При самом входе, — сказал Он, — вы встретите человека, несущего в кувшине воду; следуйте за ним, войдите в тот дом, куда он войдет, и скажите хозяину дома: «Учитель велел сказать тебе: время Мое близко, у тебя совершу Пасху с учениками Моими. Итак, где горница, в которой бы можно было Мне вкушать Пасху?» После того он покажет вам горницу большую, готовую и убранную. Там приготовьте нам Пасху» (Мф. 26, 18; Лк. 22, 8-13).

Из такого приказания открывалось, что Учитель уже думал о месте совершения Пасхи и избрал его в Своем уме, хотя до сих пор и не сказал ученикам; и теперь по какой-то особенной причине не хочет открыть имени человека, у которого будет совершена Пасха. По какой? Без сомнения, думали, по причине опасности от врагов, которые наблюдают за каждым нашим шагом и готовы в любой момент схватить нас. Но зачем таить это и от нас? Ужели между нами самими кто-либо неверен и ненадежен? Последнее могло привести более дальновидных к мысли о предателе из собственного круга; но только привести, а не утвердить в этой мысли, которая, как увидим, чрезвычайно чужда была для чистых и простых сердцем учеников Иисусовых.

Истинную причину сокровенности всего скорее мог угадать Иуда, являвшийся единственной ее причиной. Одно удаление его — хранителя и распорядителя денег общественных — от участия в приготовлении Пасхи, сопряженном с известными издержками, было уже ясным намеком, что Учитель знает о постыдных сребрениках, ему обещанных.

Придя в город, Петр и Иоанн нашли все так, как сказал Учитель: у Водяных ворот (которыми входили в город идущие с Елеона) встретился с ними человек, несущий в глиняном кувшине воду; следуя за ним, они прошли в дом, в котором он жил, пересказали хозяину дома слова своего Учителя; после чего он тотчас указал им готовую просторную комнату, и они занялись приготовлением Пасхи (Лк. 22, 13). Они купили в ограде храма пасхального агнца, дали священнику заклать или сами, по его благословению, заклали его в известном месте — при храме; возвратясь домой, испекли его на огне законным образом, т.е. целого, не раздробляя на части, не сокрушая ни одной кости (Исх. 12, 9-10), с соблюдением прочих обычаев, приготовили также опресноки, горькие зелья и другие вещи, нужные для праздника.

К концу дня пришел Сам Иисус с прочими учениками, пришел, как заставляют думать обстоятельства, так, что приход Его не был замечен народом, тем более личными Его врагами. Тут, без сомнения, ученики узнали, кто таков таинственный хозяин дома, в котором они находились; легко также было осведомиться и о том, знал он предварительно о намерении Иисуса Христа у него совершить Пасху или не знал; и следовательно, должно или не должно принимать за прямое пророчество вышеприведенные слова их Учителя. Но евангелисты не сочли нужным передать нам сведения об этом предмете, оставив его в той же неопределенности и таинственности, в какой он представлялся сначала самим ученикам Иисусовым; и сделали это, может быть, частью потому, чтобы тем полнее передать первоначальное впечатление, произведенное на них загадочными словами Учителя, а частью потому, что, когда они писали Евангелие, открытие имени хозяина дома, удостоившегося чести оказать в такое время гостеприимство Иисусу Христу, могло иметь для него опасные последствия.

С достоверностью можно сказать одно: хозяин дома, в котором совершена Пасха, принадлежал к числу почитателей Иисусовых. К такой мысли ведет уже выражение: Учитель говорит. Притом дом для вечери должен быть избран самый безопасный, у человека верного и надежного: другой счел бы своим долгом сообщить синедриону о том, Кто в его доме совершает теперь Пасху.

С наступлением законом и обычаем определенного времени (не ранее сумерек и не позже 10 часов — Втор. 16, 6) Иисус возлег с дванадесятью учениками Своими на вечери. Более никого не было не только за вечерей, но и в горнице. Кроме того, что все заняты были в это время празднованием Пасхи, последняя вечеря в любом отношении должна была быть вечерей тайной.

Порядок совершения Пасхи в то время, сколько можно судить, основываясь на прилежном сличении древнейших свидетельств иудейских, был таков: Пасхальная вечеря открывалась чашей вина, перед которой отец семейства или заступавший его Место возглашал благодарение Богу, говоря: Благословен Господь Бог наш, Царь мира, сотворивый плод лозы виноградной! Сказав так, отпивал из чаши, что делали потом и все прочие, омывая затем каждый руки. Потом вкушали горькие зелья, над которыми начальствующий также приносил благодарение Богу. Тут кто-либо из младших спрашивал: что значит все это? И отец семейства или старший из возлежащих объяснял обряды Пасхи историей исшествия израильтян из Египта, причем читались или пелись два псалма (113, 114), в которых воспето это событие. За этим обходила по рукам вторая пасхальная чаша. Опять умывали руки. Начальствующий брал со стола из двух пресных хлебов один, разламывал его на две половины и, положив на другой хлеб, произносил: Благословен Господь наш, Царь мира, произведший от земли хлеб! Потом этот хлеб разделялся между возлежащими. Далее снедаема была уже сама «пасха», или агнец, после совершения над ним благодарения Богу. За «пасхой» подавались разные другие кушанья, составлявшие пасхальную вечерю, среди которой являлась третья общая чаша, называвшаяся преимущественно чашей благословения; вслед за ней пелись четыре псалма (114-117), в которых изображается радость о Боге Спасителе. В заключение испивали четвертую чашу. Во всех чашах вино растворено было водой, потому что из них обязаны были пить понемногу все, не исключая жен и детей.

Впрочем, мы не решимся утверждать, что Пасха ветхозаветная, и особенно настоящая, последняя, совершена была Иисусом Христом во всей точности так, как сказано в вышеприведенном описании. Ибо, по указанию самого установителя Пасхи — Моисея, она должна была совершаться проще, с меньшими подробностями (Исх. 12). С другой стороны, если когда Сыну Человеческому прилично было показать, что Он есть Господь и субботе и Пасхе (Мф. 12, 8), то теперь, при упразднении Ветхого и утверждении Нового Завета. Настоящая Пасха, предназначенная служить этим упразднением и быть переходом (пасхой) от Ветхого Завета к Новому, по тому самому должна была не походить на прочие пасхи, могла иметь немалые особенности. Впрочем, из некоторых указаний и выражений евангельских видно, что почтенные сами по себе обряды праздника отечественного не были совершенно оставлены Господом и при совершении настоящей Пасхи (Лк. 22, 17-18; Ин. 13, 26). Евангелисты не обратили на это прямого внимания, ибо это и так всем было известно; но взамен описали со всей подробностью для нас то, что на этой вечери было особенным, новозаветным: омовение ног, установление Евхаристии и проч. Кроме того, св. Иоанн, как любвеобильнейший наблюдатель последних действий своего Божественного Учителя и Друга, предваряет повествование свое о прощальной вечери особенным, глубоким указанием на необыкновенное в продолжение ее состояние духа Иисусова, заставляя смотреть на Него как на Единородного от Отца, исполненного благодати и истины, Который совершенно знает, откуда пришел и куда грядет, вполне уверен, что Отец вся предаде в руки Его, и потому в самые мрачные и опасные минуты (как сейчас) действует со всем спокойствием и величием Сына Божьего и по беспредельной любви Своей к оставляемым ученикам (возлюбль Своя сущия в мире, до конца возлюби их) не стыдится, для вразумления их, омыть им ноги, яко слуга, и потом все делает, чтобы ободрить, утешить и оградить их от искушений, кратких, но ужасных, во время предстоящей разлуки; хотя, судя по человечеству, Он Сам должен был иметь нужду в утешении (Ин. 13, 1—4). Действительно, мы не видим, чтобы в продолжение всего трехлетнего служения Иисуса Христа обнаружено было Им так ясно для учеников чувство Своего великого предназначения, Своего Божественного достоинства, Своего единства со Отцом, как на последней тайной вечери и в последних беседах с учениками. Несмотря на глубочайшее смирение Его, по которому Он омоет ноги ученикам, на кроткий, исполненный любви язык друга, разлучающегося со своими возлюбленными, Он является здесь преисполнен светом Божества Своего, блистающим в каждом Его действии и слове, окруженным каким-то неизъяснимо-трогательным величием, в котором срастворено Божественное с человеческим, соединен Фавор с Голгофой. Из среды этого срастворения будет веять на учеников дух хлада тонка (в каком только Божество может открываться смертным) и по временам возгревать и в их сердце пламень чистой любви и веры. Но только по временам. Не очистившись еще от некоторых слабостей, они не могли носить и вместить многого (Ин. 16, 12). А непостижение тайны креста, которая откроется им после, делало их вообще не способными разделять вполне чувства своего Учителя и Господа. Если бы им известно было будущее так, как его знал их Учитель! Не такими, без сомнения, они показали бы себя на вечери! Не спор о первенстве занял бы их душу! Не сон овладел бы ими в саду Гефсиманском! Но Учитель с намерением не открывал им во всей подробности будущего, а когда открывал что-либо из него, если они не понимали откровения во всей его ужасной действительности, — не настаивал с силой на полноте понятия. Таким образом, не об одном омовении, почти о всех действиях и словах Господа можно было сказать теперь каждому из учеников: Не веси ныне, уразумевши же по сих. Одному из среды учеников принадлежало плачевное преимущество знать нечто более, нежели знали все прочие, — предателю. Потому он, с этой точки зрения, на плане Божественной картины представляет ужасно значительное, особенное лицо, противоположное лицу Сына Божьего. Это был в образе человеческом представитель области тьмы, которая обладает немалыми тайнами знания, но не имеет ни одной искры и луча святой любви. При всех озарениях от Божественного лица Иисусова душа Иуды останется хладна и мрачна, как уголь. Понадеясь, вероятно, на успех над несчастным предателем, дух тьмы простер теперь нелепые надежды свои до того, что, по свидетельству Самого Богочеловека, дерзнул у Верховного Правителя судеб человеческих просить позволения сеять и прочих учеников Христовых яко пшеницу (Лк. 22, 31), то есть иметь к ним доступ со всеми возможными для него искушениями. Другое выражение, употребленное Спасителем при указании на это адское прошение, показывает, что духу тьмы, в настоящем случае, действительно попущено было Премудростью Божьей сделать в отношении к апостолам нечто подобное тому, что дано было ему сделать над Иовом, то есть поставить их в особенно затруднительные и особенно опасные для веры и добродетели обстоятельства. Ибо Спаситель говорит, что Он молился, чтобы при этом адском веянии не оскудела вера Петрова и чтобы он, восстав от падения сам, утвердил колеблющуюся братию; но нисколько не показывает, чтобы плодом и даже предметом молитвы Его было удаление самого веяния, устранение самых искушений и соблазнов.

Не погрешим, если к этому тайному искушению учеников отнесем открывшийся теперь между ними и такой неуместный и безвременный спор о первенстве.

После длительного путешествия из загородного поместья за такую вечерю, как пасхальная, надлежало сесть, по восточному обычаю, с ногами омовенными. Все нужное для омовения было приготовлено заранее в горнице: не было только прислужника, который бы омыл всем ноги. Для взаимной любви это был прекрасный случай оказать взаимную услугу. Но ученики, сверх всякого чаяния и, вероятно, не без искушения от адского веятеля, отнеслись к этому случаю совершенно иначе: вместо духа смирения и братского единодушия открылся дух превозношения; послышались даже вопросы, кто больше и лучше и кто меньше и хуже. Ни один не хотел быть ниже другого, тем более — всех; и ноги у всех оставались неомовенными.

Нестерпимым хладом веяло от такого спора на любвеобильное сердце Иисусово. Он безмолствовал, ожидая, что взаимная любовь учеников (не ослабевшая от подобных прекословий) сама возьмет верх над детским любочестием. Но когда увидел, что ученики уже готовы, не кончив спора, садиться за стол, тотчас встал Сам с вечери, снял с Себя верхние одежды и, опоясавшись лентием (спор, без сомнения, тотчас умолк в ожидании, что будет), взял один из сосудов, стоявших для омовений, налил воды в умывальницу и (к изумлению всех) начал омывать ноги ученикам и отирать лентием. Первый (Иуда?), в смущении, невольно повинуется; прочие безмолвно следуют его примеру; никто не смеет остановить Учителя, хотя все чувствуют, что были причиной такого чрезвычайного поступка, скорбят душой, что подали к нему повод неуместным превозношением.

Наконец дошла чреда до Симона Ионина. Пламенная душа его не могла вынести мысли, что Христос, Сын Бога живого, будет служить ему вместо раба. «Господи, Ты ли мои умыеши нозе?..»

Еже Аз творю, — отвечал Господь, — ты не веси ныне, уразумевши же по сих».

Тихая и таинственная важность этих слов требовала немедленного и безусловного повиновения. Но Петр привык в действиях своих следовать более чувству, нежели рассудку. «Что тут разуметь, — мыслил он, — где идет дело о таком унижении Учителя и Господа?»

«Не умыеши ногу моею во веки». Все движения говорящего показывали, что он сдержит свое слово.

В другое время такое смирение могло бы заслужить похвалу от Того, Кто Сам был кроток и смирен сердцем. Но теперь было не до нового спора о том, кто смиреннее — Учитель или ученик. Надлежало приподнять завесу.

«Аще не умыю тебе, — отвечал Господь уже возвышеннейшим голосом, — не имаши части со Мною».

При этих таинственных словах уже нельзя было не понять, что дело идет более, нежели о чувственном омовении. Петр тотчас пробудился от самомнения, и весь пламень обратился к противную сторону…

«Господи, не нозе мои токмо, но и руце и главу». — Твори со мной все, что Тебе угодно; только не лишай части с Тобой.

«Измовенный (в душе и совести, — посредством Моего учения и духа и крови, которая прольется на кресте, каков ты), — отвечал Богочеловек, омывая ноги Петру, — не требует (более как) токмо нозе умыти (новым наитием Св. Духа, Которого настоящее омовение служит предварением и символом, для полного очищения от предрассудков и слабостей, какие в Петре были: излишнее надеяние на свое мужество и на свою любовь к Учителю)».

«И вы чисти есте, — присовокупил Господь, обратившись к прочим ученикам, — но не вси…»

«Знал Он, — замечает св. Иоанн, — что между ними есть один — предатель, посему и сказал: не вси чисты» (Ин. 13, 11).

Несмотря на важность такого обличения нечистоты и на его неопределенность, по которой оно могло падать на каждого, никто из учеников не смел спросить Учителя о том, что это за нечистота и кто нечист? Сам многоречивый Петр безмолствовал. Всеумиряющим действием смирения Иисусова сердца возвращены были к их естественной простоте и утишены до того, что не могли взволноваться даже от любопытства. Оставалось только в глубине чувство сожаления о том, что своим неуместным спором о первенстве принудили Учителя и Господа к такому униженному служению, а в Симоне еще и о том, что он, хоть на минуту, дерзнул выдавать себя за человека, не нуждающегося в омовении от Того, Кто один только может очищать нечистоту всех и каждого.

Омыв таким образом ноги всем ученикам, Иисус возложил на Себя одежду Свою и вновь возлег на вечери.

«Весте ли, — сказал Он им, — что сотворих вам? Вы называете Меня Учителем и Господом; и добре глаголете: есмь бо (Я точно то). Аще убо Аз умых ваши нозе, Господь и Учитель, и вы должни есте друг другу умывати нозе. Образ бо дах вам, да, якоже Аз сотворих вам, и вы творите. Аминь, аминь глаголю вам: несть раб болий Господа своего, ни посланник болий пославшаго его (Ин. 13, 12-16). Царие язык господствуют над народом и обладающии ими благодетелями нарицаются. Вы же не тако; но болий в вас да будет яко мний, и старей яко служай! Кто бо болий, возлежай ли или служай? не возлежай ли? Аз же посреде вас есмь яко служай (Лк. 22, 25-27). Аще сия весте (некоторые из учеников могли чем-либо показать при этом, что они никак не равняют себя с Учителем), блажени есте, аще творите я» (Ин. 13, 17).

«Вы, — продолжал Господь, — пребыли со Мной во всех напастях Моих (оставались постоянно верными, несмотря на клеветы и гонения врагов Моих), и Аз (в награду) завещаваю вам (всем равно), якоже завеща Мне Отец Мой, царство (все получите более, чем желаете), да ясте и пиете на трапезе Моей во царствии Моем, и сядете на престолех, судяще обеманадесяте коленома Израилевома» (Лк. 22, 28-30), — добавил Господь, желая как можно очевиднее представить ученикам награду, их ожидающую.

При столь великом обещании взор Богочеловека упал на Иуду. Щедродаровитые уста невольно сомкнулись.

«Не о всех вас глаголю, — произнес Он с сожалением (хотя бы и хотел о всех говорить таким образом), — Аз бо вем, ихже избрах (знаю твердо, кто из вас истинно Мой и кто предатель; а посему и мог бы воспротивиться его замыслам, изгнать его из Моего общества, но терпел и буду терпеть его посреди вас до конца), да сбудется писание: ядый со Мною хлеб, воздвиже на Мя пяту свою.

Ныне убо глаголю вам (об этом), прежде даже не будет, да, егда будет (когда Я буду предан и распят), веру имете, яко Аз есмь (тот же, что и прежде, Сын Бога живого).

Аминь, аминь глаголю вам, — заключил Господь с особенным чувством, — приемляй, аще кого пошлю, Мене приемлет; а приемляй Мене, приемлет пославшаго Мя» (Ин. 13,18—21). (Честь быть Моим апостолом, хоть один из вас променял ее на тридцать сребреников, всегда будет превыше всех почестей мира. В вашем лице, как и в Моем, будет принят или отвергнут Сам Бог.)

В безмолвии внимали ученики словам Господа и Учителя, которые, сильные сами по себе, были еще действенее после Его беспримерного смирения.

Что было при этом на душе сына погибельного, но еще не погибшего?.. И ему омыты ноги, и ему преподан урок смирения; а жалобы на нечистоту к нему одному главным образом и относились!.. Быть не может, чтобы из семян слова жизни, падавших в таком изобилии из рук небесного Сеятеля, ни одно не упало и на его сердце: Спаситель не без особенного намерения указал с такой полнотой на великие награды, ожидающие верных учеников Его. Сама страсть предателя — все оценивать — могла быть тронута мыслью о потере бесценного. Но сердце несчастного ученика уже ожесточилось для благих впечатлений, все было покрыто тернием забот и печалей века сего (Мф. 13, 21). И дьявол, так давно уготовлявший душу несчастного в орудие и жилище себе, без сомнения, теперь особенно стерег все входы и исходы ее и тотчас похищал из нее всякое семя благое (Мф. 13. 19) при самом его, так сказать, сеянии.

Прерванная в самом начале вечеря продолжалась. Обряд следовал за обрядом. При общем печальном настроении все это делалось теперь, может быть, скорее обыкновенного. Сам агнец пасхальный, видимо, терял важность в присутствии истинного Агнца Божьего, Который уже готов был подъять грехи всего мира. Несмотря на священный обычай, обратившийся почти в неизменный закон, — всем вкушать от священных чаш, которые, по преданию, подавались на вечери, Учитель не вкушал ни от единой, даже когда явилась и так называемая чаша благословения (самая священная). Он только благословил ее, по обычаю, и, не вкушая от нее Сам, подал ученикам, сказав: «Возьмите ее и разделите между собой; ибо Я не буду пить от плода лознаго, дондеже Царствие Божие приидет» (Лк. 22, 17. 18).

Ничьи взоры не светились радостью; но на лице Богочеловека видно было даже некое смущение, тем более заметное, чем реже святейшая душа Его выходила из обыкновенного своего премирного состояния даже в самых необыкновенных случаях. Теперь она тяжело страдала от присутствия предателя. Вид холодной измены и лицемерной дружбы был тем несноснее, что препятствовал сердцу вполне раскрыться перед Своими возлюбленными учениками, изречь им последнюю заповедь любви и последнее слово надежды.

Иисус возмутися духом (Ин. 13, 21)! Ученики, заметив это, естественно, ожидали чего-либо особенного. «Аминь, аминь глаголю вам, — сказал Господь, как бы в объяснение Своего душевного состояния, — яко един от вас предаст Мя!..» При этих столько же ясных, сколь разительных словах глубокая печаль овладела всеми (вечеря, если еще не кончилась совершенно, должна была прерваться на время). Каждый смотрел на другого, невольно воображая, что такой предатель не может не обнаружить в своем лице мрачной души своей (Ин. 13,22). Но предатель смотрел на каждого дерзновеннее всех и сам искал взорами предателя. Кто же бы это был такой, который сделает это? — спрашивали друг друга, и взоры всех сами собой обращались к Учителю, Который один мог сказать, кто этот ужасный человек. Некоторые все еще хотели думать, что он не может быть в их малом дружеском обществе, а разве из числа прочих (70) учеников. «Един от обоюнадесяте, омочивши со Мною в солило руку (из четырех, следовательно, или шести близ сидевших), той Мя предаст (Мф. 26, 23), — отвечал Господь. Обаче Сын Человеческий идет, якоже есть писано о Нем: горе же человеку тому, им же Сын человеческий предается! Уне было бы, аще не бы родился человек той!..» (Мф. 26, 24.) Такие слова не могли успокоить учеников. При мысли, что предатель так близко и что его ожидает такая страшная участь, каждый начал не доверять сам себе. «Не я ли, Равви? не я ли?» — слышалось от всех и каждого. Господь безмолствовал: детская простота и искренность всех восполняли для Его сердца ожесточение одного. Чтобы не остаться среди всех спрашивавших одному в молчании и не обнаружить себя, и этот несчастный осмелился раскрыть уста и не устыдился спросить, подобно прочим: «Равви, не я ли?..» — «Ты рекл еси» (Мф. 26, 25), — отвечал Иисус, глубоко оскорбленный таким бесстыдным лицемерием предателя. Впрочем, ответ этот произнесен был так тихо и кротко, что его, по-видимому, никто не слыхал, по крайней мере, не понял, кроме Иуды, как то видно из последующего. Предатель в молчании снес упрек, избегая большего стыда — быть обнаруженным перед всеми. И прочие ученики не продолжали расспросы, видя нежелание Учителя указать предателя прямо.

Один Петр не мог успокоиться. Мысль, что предатель, о котором говорит Учитель, может быть, сидит возле него, еще более темная мысль: не его ли самого имеет в виду Учитель, не может ли он сам подвергнуться впоследствии какому-либо ужасному искушению (ах! он имел уже несчастье заслужить некогда название сатаны — Мф. 16, 23), не давала ему покоя. Чтобы открыть тайну, он обратился в этом случае к особенному средству — тому самому, которое перед сильными земли так действенно бывает для получения у них милостей более или менее заслуженных, а в святом обществе Иисусовом могло служить разве только для такой невинной цели, как у Петра, — открыть предателя. Богочеловек особенно любил и отличал одного ученика, который возлежал теперь у самых персей Его. К нему-то обратился Симон и сделал знак, чтобы он спросил (тайно) Иисуса, кто это такой, о ком говорил Он? Ученик (так сам он описывает этот случай), припав к персям Иисусовым, немедленно спросил Его: кто предатель? Вопроса никто не слыхал и не заметил, кроме Петра и, вероятно, самого Иуды, который, как виновный, всех подозревал и был настороже. «Тот, — отвечал Иисус (тихо), — кому, обмакнув кусок, подам»; и обмакнув в блюдо кусок, подал Иуде Симонову Искариотскому. В действии этом не заключалось ничего оскорбительного для Иуды: в конце вечери было обыкновение брать и съедать по куску из остатков пасхи, и получить такой кусок из рук начальника вечери значило быть отличенным от других. Поэтому дружелюбное предложение пищи было для погибающего апостола последним зовом к покаянию.

Но в душе Искариота произошло совершенно обратное. Он взял кусок и заставил себя его съесть. Вслед за хлебом, по замечанию Иоанна, наблюдавшего в это время за Иудой, тотчас вошел в него сатана. Личина кротости и дружества совершенно растаяла от огня обличения, вспыхнувшего в сердце: вид предателя сделался мрачен и ужасен. Святое общество Иисусово было уже нестерпимо для человека с дьяволом в сердце: тайная сила влекла его вон…

Сердцеведец видел все, что происходило в душе сына погибельного, — как иссякала последняя капля добра, как дьявол овладел самым основанием жизни духовной: и Иисус не захотел более принуждать Себя к бесплодному перенесению присутствия предателя. «Еже творити, твори скоро», — сказал Он ему, готовому уже и без того идти вон. Этим давался ему благовидный предлог оставить вечерю (впрочем, уже оконченную) одному, не вызывая подозрения учеников. Но в то же время в этих таинственных словах, кажется, заключалось большее: ими прерывались окончательно невидимые узы благодати, которые все еще держали погибавшего апостола в святом круге общества Иисусова и не давали сатане увлечь его в ад. Между тем, кроткий полуупрек для оставленного благодатью, вероятно, показался сильной укоризной. «Я не замедлю в своем деле», — думал он и — вышел вон.

«Бе же нощь, — замечает св. Иоанн, — егда изыде», то есть, по времени палестинскому, не ранее 9 часов вечера, и следовательно, по окончании вечери пасхальной.

Поскольку предатель видел, что Учитель знает о его предательстве, мог предполагать, что и ученики узнают об этом и примут все меры для спасения Учителя и себя, — то сам собой рождается вопрос: как он надеялся теперь на успех в своем предательстве? Мог ли, например, предполагать, что Иисус будет спокойно ожидать его в саду Гефсиманском и не укроется немедленно в каком-либо более сокровенном месте? Почему, во избежание этого неудобства, не поспешили окружить стражей дом, где совершалась вечеря и где Иисус еще долгое время беседовал с учениками? Для разрешения этих недоумений нужно вспомнить, что первосвященникам хотелось взять Иисуса совершенно без народа; поэтому им нужна была година и область темная и глухая; а теперь еще никто не спал, и на малейший шум могли сбежаться сотни тысяч людей. С другой стороны, несмотря на все намеки Учителя на предательство, Иуда мог думать, что его умысел известен Ему только вообще, без подробностей, особенно без того обстоятельства, что это предательство задумано именно в ночь пасхальную; и поэтому мог быть уверен, что избранное для ночлега место (Гефсимания) не будет переменено на другое. К тому же, чтобы лучше скрыть час предательства, может быть, хитрый сребролюбец заранее придумал какое-нибудь дело, для которого он с ведома Учителя должен был выйти тотчас по окончании пасхи, не дожидаясь заключительного пения псалмов. Этим и объясняются слова Господа: еже творити (что тебе нужно делать), твори скоро: — слова, которые без этого предположения, если можно так выразиться, имеют только одну половину мысли — нравственную, а не имеют другой — исторической, которой они бы связывались с предшествующими событиями.

Ученики не могли не заметить преждевременности ухода Иуды, но после слов Учителя к нему никто (не исключая, может быть, и самого Иоанна) не думал истолковать этого ухода в дурную сторону. Одни думали, что Иуда послан купить что-нибудь на наступающий (восьмидневный) праздник, другие — что ему приказано раздать ради праздника милостыню нищим (Ин. 13, 23-26). То и другое предположение было не вполне естественно. Делать в продолжение пасхального вечера и так поздно покупки было трудно. Да и нищих нелегко было найти в такое священное для всех время. Но ученики готовы были скорее поверить всякой догадке, нежели остановиться на ужасной мысли, что Иуда Искариотский — из-за пасхальной вечери, после омовения ног Учителем — пошел прямо к Каиафе за сребрениками и спирой!..

Иначе взирал на удаление предателя Учитель. С уходом его извергнута была вон вся область тьмы, которая на столь долгое время вторглась в самый чистый богосветлый круг учеников Иисусовых. Теперь вокруг прощающегося Учителя и Друга оставались лишь те, кого без опасения можно было назвать чадцами; ибо они, родившись от Него по духу, были соединены с Ним еще теснее, чем младенец со своей матерью. Стесненное дотоле присутствием предателя сердце Иисуса распространилось: взор просветлел. В свободной мысли представилось вдруг и все прошедшее и все будущее, и окончание Ветхого Завета с окончанием собственного земного поприща, и начало новой благодатной Церкви с новым образом собственного бытия, по человечеству превознесенного через крест над всем и всеми. С этой стороны, самый крест, как главное орудие к ниспровержению царства тьмы, как основание Церкви и Завета Нового, вечного, как средоточие всех прошедших и будущих распоряжений Промысла, как противоядие и врачевство против плодов ужасного древа познания добра и зла, — представлялся блистающим славой Божественной и все священнодействие Голгофское, которое некоторым образом предначиналось с исходом предателя, теряло мрачность и принимало вид всемирного торжества для Того, Кто должен стать его Первосвященником.

«Ныне прославися Сын Человеческий, — вдруг возгласил Он, как бы среди некоего видения, — и Бог прославися о Нем. Аще Бог прославися о Нем, и Бог прославит Его в Себе, и абие прославит Его!»

Ученики в безмолвии внимали словам Божественного восторга, ожидая, вероятно, после них какой-либо поучительной беседы. Но это был шаг к другому, высшему. Настало время беседовать уже не словами, а делами; последний час Ветхого Завета пробил, надлежало предначать Новый не агнцем от стад, а телом и кровью Своей. Между тем, лицо Богочеловека светилось пренебесным светом. Он берет лежавший перед Ним хлеб, благословляет его, преломляет на части, по числу учеников, и раздает его им.

Уже из этого благословения видно было, что это делается не по обычаю вечери пасхальной (так называемый хлеб благословенный уже был потреблен), а по другой причине и для другой цели.

«Приимите, — сказал Господь, объясняя дело, — приимите и ядите: сие есть Тело Мое, за вы ломимое во оставление грехов».

Ученики в безмолвии вкусили преподанного под видом хлеба Тела Учителя и Господа, веруя от всей души, что если оно будет ломимо, то не за что другое, как за грехи человеческие, и не для чего другого, как в оставление их. Вопрос капернаумских совопросников: како может Сей нам дати плоть Свою ясти? (Ин. 6, 52) — был далек теперь от них: ибо они тогда же слышали от Учителя, что плоть Сына Человеческого есть истинное брашно, и что однако же тогдашние глаголы Его об этом, тем более настоящее действие — дух и живот суть; поэтому и должны быть приняты не в грубом капернаумском смысле, а в высшем, чистейшем.

Еще ученики продолжали погружаться во глубину новой тайны любви, питавшей их Телом Своим, как последовало новое чудо этой же любви.

Господь взял чашу с вином, благословил ее так же, как и прежде хлеб, особенным новым благословением (чем показывалось ее особенное, совершенно отличное от пасхальных чаш предназначение) и, подав ученикам, сказал: «Пийте от нея вси! Сия есть кровь Моя Нового Завета, яже за вы и за многия изливаемая, во оставление грехов».

Ученики, приняв чашу, с прежним безмолвием причастились Крови Учителя и Господа своего; ибо из давнишних бесед Его уже знали, что Кровь Сына Человеческого есть истинное питие (Ин. 6, 55), едино могущее утолить вечную жажду души человеческой. Каким образом можно вкушать Тело и пить Кровь Господа, когда оно находится перед ними еще в прежнем своем виде? — этот вопрос, сейчас так затрудняющий многих, им, по всей вероятности, не приходил и в голову; ибо они из бесчисленных опытов ведали и знали, что Тело их Учителя и Господа, хотя во всем подобное человеческому, обладает однако же многими качествами сверхъестественными и потому, например, одним прикосновением могло исцелять болезни самые неисцелимые.

«Сие творите, — сказал Господь в заключение священнодействия, — сие творите в Мое воспоминание».

Завещание это, из-за особенной важности и трогательности завещанного, так внедрилось в памяти учеников и через них так скоро распространилось во всей первоначальной Церкви христианской, что, как видим из книги Деяний апостольских, совершение Евхаристии в память возлюбленного Спасителя было первым и главным делом каждого собрания христианского. И апостол Павел, несмотря на то, что не был от 12-ти и не присутствовал на тайной вечери, в одном из посланий своих, без сомнения, по внушению свыше, преподает уже подробное учение о таинственном Теле и Крови Господней и с твердостью и ясностью предполагает существование этого таинства до дня будущего пришествия Господня.

Глава XIII: Прощальная беседа Иисуса Христа с учениками

Объявление о Своем удалении из этого мира. — Самонадеянный вызов Петра следовать всюду за Учителем. — Предсказание о его троекратном отречении в эту же наступающую ночь. — Ободрение учеников. — Их разные недоумения и вопросы с ответами на них. — Призыв к сохранению взаимной любви и заповедей. — Обещание Своего видимого возврата и невидимого постоянного общения. — Обетование пришествия Духа Утешителя. —Восстание от вечери с изречением мира вечерявшим. — Отшествие с пением из горницы Сионской в Гефсиманию. — Продолжение прежней беседы на пути. — Различные утешения ученикам. — Новое обетование Духа Утешителя. — Молитва к Отцу об учениках и всех верующих.

Ветхий завет теперь уже кончился вечерей пасхальной; новый начался вместе с таинством Евхаристии; потому все, что можно было сделать, сделано в горнице Сионской; но ученики продолжали возлежать за трапезой, которая теперь в самом высшем смысле была для них трапезой Господней. Важность виденного и слышанного удерживала их на своем месте каждого. Не вставал и Учитель из-за трапезы. От полноты сердца Его уста хотели вещать, а их ухо — слушать.

«Чадца, — возгласил наконец Господь, как бы желая между прочим показать, что это новоучрежденное Им сейчас таинство взаимной любви и воспоминания о Нем, необходимо теперь и по причине наступающей разлуки, — чадца, еще мало время с вами есмь; взыщете Мене и не обрящете, и якоже рех иудеом, аможе Аз иду, вы не можете приити: тако ныне и вам глаголю.

Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; якоже возлюбих вы, да и вы любите (таким же образом) друг друга.

О сем разумеют вси, яко Мои ученицы есте, аще любовь имате между собой/..»

При напоминании о взаимной любви и верности, уста пламенного Петра невольно отозвались вопросом: «Господи, камо идеши?» — сказал он, провидя, что Учителю предстоит опасность, и желая разделить ее с Ним.

«Аможе Аз иду, — отвечал Господь, — не можеши ныне по Мне ити: последи же по Мне идеши».

Если бы Петр презирал хоть сколько-нибудь в тайну этого великого, неразделимого теперь ни с кем пути, то, без сомнения, удовольствовался бы обещанием великой чести вступить на него некогда вслед за Учителем. Но эта тайна, как и тайна омовения ног, была еще превыше его: оттого — подобное прежнему явление неискушенной самоуверенности.

Глагола Петр: «Господи, почто ныне не могу по Тебе ити? — Ныне душу мою за Тя положу!..»

«Душу ли твою за Мя положиши? — отвечал Господь, как бы со скорбным чувством. — Аминь, аминь глаголю тебе: не возгласит алектор (еще до рассвета), и ты отвержешися от Мене трикраты!»

Как ни настроено было беспримерным смирением Учителя чувство учеников к смиренномудрию, но такая мрачная измена Учителю для любви Петровой (всегда пламенной, только не всегда мужественной на деле) показалась сущей невозможностью. Чтобы сильнее отвратить от себя подобное нарекание, детская самонадеянность не усомнилась употребить даже не безобидное для других сравнение.

«Аще и вси соблазнятся о Тебе, — дерзнул сказать ему смущенный Симон, — аз не соблазнюся!.. С Тобой готов есмь и в темницу и на смерть!..»

Такими самонадеянными словами легко было снова сделаться в огражденном святой любовью обществе Иисусовом отверстию для духа тьмы, который, надменный успехом над Иудой, продолжал ходить, как лев, вокруг малого стада в надежде новой добычи. У Небесного Пастыря, полагающего душу за овцы, давно была предусмотрена и отвращена эта опасность — молитвой (Лк. 22, 32). Но для предостережения от самонадеянности надлежало теперь приподнять завесу и показать на минуту страшного врага и ученикам.

«Симон! Симон! — сказал Господь с чувством глубокого умиления, — если бы ты ведал, с какими врагами должно вам иметь дело! се сатана просит, дабы сеять вас, как пшеницу (иметь право поступать с вами, подобно тому, как он поступил некогда с Иовом).

Но Я молился о тебе, да не оскудеет (по крайней мере) вера твоя, — если не может защитить тебя от падения. Потому когда восстанешь от падения сам, то утверди (в заглаждение твоего поступка) и братию твою (Лк. 22, 31-32)».

Такое решительное предсказание такого великого падения самому Петру, по необходимости, заставляло предполагать о предстоящей великой опасности. Таинственное указание на сатану, с его ужасным прошением и страшным веялом, располагало учеников, и без того печальных, еще к большему смущению. Оставить их в последние минуты Свои такими немирными, без твердого якоря надежды перед восстающей бурей сомнений, соблазнов и страха — было бы тяжело для сердца и не Иисусова. Надлежало открыть все сокровища любви и утешений — и они открылись!..

«Да не смущается сердце ваше, — так начал Господь тайноводствовать учеников, — веруйте в Бога и в Мя веруйте. В дому Отца Моего обители многи суть: аще ли же ни, рекл бых вам: иду уготовати место вам. И аще уготовлю место вам, паки прииду и поиму вы к Себе, да идеже есмь Аз и вы будете.

И аможе Аз иду, — присовокупил Господь, как бы желая обнаружить, куда простирается знание и незнание учеников, — весте и путь (коим иду и коим вам некогда надобно будет идти) весте».

И действительно, после всего, что в разные времена и особенно теперь сказано было об отшествии к Отцу, после сообщения Тела и Крови, преподанных в снедь и оставленных на память о Себе трудно было не иметь вовсе понятия об этом пути. Но предрассудок иудейский о земном царстве и бессмертии Мессии стоял стеной перед очами учеников и заграждал от них самые близкие и величественные виды благодатного Царствия Божьего, утверждаемого крестной смертью его Основателя. Думали, конечно, что Учитель должен куда-то от них отойти: сделает это — принужденный к тому врагами, среди величайших опасностей; может быть, даже будет восхищен на какое-то время туда, откуда пришел, — к Отцу; но нисколько не думали о смерти и кресте в том виде, как они на другой день последовали.

В этих мыслях Фома, отличавшийся откровенностью характера (Ин. 11, 16) и вместе с тем некоторой взыскательностью рассудка, прямо сказал: «Господи, не вемы, камо идеши: и како можем путь ведети?»

Слышать от одного из ближайших учеников такое признание в неведении, даже в невозможности ведать то, что особенно было нужно теперь знать, составляло нечто не совсем ожиданное и потому неприятное для Учителя. Такое неведение требовало сильного наставления.

«Аз есмь путь и истина и живот, — отвечал Господь, дав беседе высший, поучительный тон, — никтоже приидет ко Отцу, токмо Мною. Аще Мя бысте знали (как должно), и Отца Моего знали бысте убо.

И отселе, — присовокупил Господь, не желая обличением недостатка в знании усиливать в учениках печаль, — и отселе познасте Его, и видесте Его».

В самом деле, уже весьма недалеко было время, когда каждый из учеников в состоянии будет, вместе с Иоанном говорить: еже слышахом, еже видехом очима нашима, еже узрехом и руки наша осязаша, о словеси животнем: и живот явися, и видехом и свидетельствуем (1 Ин. 1, 1); но теперь напоминание о ведении Отца подало одному из учеников повод обнаружить свое неведение еще новым вопросом. Филиппу (так назывался ученик), по его наклонности к видимому и внешнему (Ин. 66 7), особенно нравились чувственные Богоявления, которыми так обилует Завет Ветхий. Времена Мессии, по общему мнению иудеев, долженствовали быть временами еще больших Богоявлений; а между тем, самые ученики Иисуса — Мессии доселе не видели Бога, как видели Его некогда Авраам, Моисей и проч. Это казалось Филиппу странным: потому, когда Господь сказал видесте Его (Отца), он тотчас воспользовался этим случаем к изъявлению давнего и, может быть, общего желания.

«Глагола Филипп: Господи (когда уже Ты Сам говоришь: видесте), покажи нам Отца и довлеет нам!» (мы ничего больше не будем ни просить, ни желать). Несмотря на детское свойство этого вопроса, от него подвиглась, если можно так сказать, вся глубина души Иисусовой: ибо, несмотря на детское свойство его, это был такой вопрос, который мог быть предложен Сыну Человеческому целым родом человеческим.

«Толико время с вами есмь, — отвечал Господь столь же кротко, сколь величественно, — и не познал еси Мене, Филиппе?.. Видевый Мене, виде Отца: и како ты глаголеши: покажи нам Отца ? Не веруеши ли, яко Аз во Отце и Отец во Мне есть ?

Глаголы, яже Аз глаголю вам, — продолжал Господь, обратясь ко всем ученикам, в которых также легко могло возникнуть желание, подобное Филиппову, — о Себе не глаголю: Отец же, во Мне пребываяй, Той творит дела. Веруйте Мне, яко Аз во Отце и Отец во Мне. Аще ли же ни (если для этого не довольно Моего уверения) — за та (самые) дела веру имите Ми.

Аминь, аминь глаголю вам: веруяй в Мя дела, яже Аз творю и той сотворит и болъша сих сотворит: яко Аз ко Отцу Моему гряду.

Что касается до вас, все, еже аще что просите от Отца во имя Мое, то сотворю; да прославится Отец в Сыне.

И аще чесо просите во имя Мое (прямо от Меня), Аз сотворю».
   На такой язык любви нельзя было ученикам не отозваться каким-либо знаком любви и уважения.

«Аще любите Мя, — отвечал Господь, — заповеди Моя соблюдите; и Аз умолю Отца, и иного Утешителя даст вам, да будет с вами в век, Дух истины, Которого мир не может прияти, яко не видит Его, ниже знает Его; вы же знаете Его (если еще не по ясному сознанию, то по чувству сердца), яко в вас пребывает (хотя еще и тайно) и в вас будет.

Не оставлю вас сирых, — продолжал Господь, заметив, вероятно, что обещание иного Утешителя не сильно заменит в уме учеников лишения наставника и учителя в Нем Самом, — прииду к вам. Еще мало, и мир ктому не увидит Мене, вы же увидите Мя: яко Аз живу и вы живи будете. В той день уразумеете вы, яко Аз во Отце Моем, и вы во Мне, и Аз в вас.

Имеяй заповеди Моя и соблюдаяй их (от этого все зависит), той есть любяй Мя: а любяй Мя, возлюблен будет Отцем Моим, и Аз возлюблю его, и явлюся ему Сам».

Обещание явиться только ученикам Своим, и тем одним, которые любят Его, не могло не показаться странным при ожидании чувственного воцарения Учителя над всем миром.

Мысль эта с особенной силой подействовала на Иуду не-Искариотского: «Господи, — вопросил он, — и что бысть, яко нам хощеши явитися, а не мирови ?«

«Аще кто любит Мя, — отвечал Господь, — слово Мое соблюдет, и Отец Мой возлюбит его, и к нему приидем, и обитель у него сотворим. Но, не любяй Мя, словес Моих не соблюдает: и слово, еже слышасте, несть Мое, но пославшего Мя Отца. Сия (не многая) глаголах вам, — заключил Господь (находясь еще между вами). — Утешитель же, Дух Святый, Егоже послет Отец во имя Мое, Той вы научит всему, и воспомянет вам вся, яже рех вам».

При вставании из-за пасхальной вечери старший обыкновенно произносил: мир вам! Это было заключением Пасхи. И Господь изрек слово мира, но другим, высшим образом: «Мир оставляю вам, мир Мой даю вам: не якоже мир дает (на одних словах), Аз даю вам!» — вещал Господь.

«Да не смущается сердце ваше, — продолжал Он, — и да не устрашает (вас). Слышасте, яко Аз рех вам: иду и прииду к вам. Аще бысте любили Мя (как должно Меня любить, хотя в любви у вас нет недостатка), возрадовалися бысте убо, яко рех: иду ко Отцу; яко Отец Мой болий Мене есть.

Ныне рех вам (о том, что Мне надобно отойти) прежде, даже не будет: да егда будет, веру имете.

Ктому не много имам глаголати с вами: грядет бо сего мира князь (дьявол, действовавший против Иисуса Христа через Иуду и первосвященников), хотя во Мне не имать ничесоже» (ему принадлежащего).

(В это самое время, вероятно, первосвященники начали снаряжать стражу свою в вооруженный поход против безоружного общества Иисусова.)

«Но да разумеет мир, яко люблю Отца, и якоже заповеда Мне Отец, тако творю: восстаните, идем отсюду» (навстречу князю тьмы с его воинством, туда, где предатель намерен предать Меня, хотя мы, зная об этом, могли бы уклониться в другое место и избегнуть предания).

При восстании от вечери надлежало, по обычаю, пропеть несколько псалмов. Святой обычай этот выполнен был теперь тем с большим чувством, что псалмы пасхальные как бы нарочно избраны были для выражения того, что теперь совершалось над Сыном Человеческим. Можно ли было без глубокого умиления петь: «камень, егоже небрегоша зиждущии, сей бысть во главу угла: от Господа бысть сие, и есть дивно во очию нашею?» (Пс. 117, 22-23). «Не умру, но жив буду, и повем дела Господня! Честна пред Господем смерть преподобных Его!» (Пс. 115, 6). Окончив пение, Господь с учениками пошел вон из города, в любимое место пребывания Своего, то есть на гору Елеонскую, в Гефсиманию. Не краткий путь был сокращен продолжением трогательных бесед с учениками, которые тем глубже запечатлевались в их душе, чем более они потрясены и умилены были чрезвычайными событиями на пасхальной вечери. Как прежде Господь любил от видимых предметов восходить к невидимым, так поступил и теперь. Проходя мимо виноградников, которыми усеяны были все ребра склоны Елеонской и которые теперь покрыты были цветом и разливали благоухание, Он начал беседовать о Себе, как о виноградной лозе.

«Аз есмь лоза (виноградная) истинная, и Отец Мой делатель есть. Всякую розгу, о Мне не творящую плода, измет ю, и всяку творящую плод, отребит ю, да множайший плод принесет. Уже вы чисти (отреблены) есте за (через) слово, еже глаголах вам: (но) будите во Мне и Аз в вас. Якоже розга не может плода сотворити о себе, аще не будет на лозе: тако и вы, аще во Мне не пребудете. Аз есмь лоза, вы же гроздие. И иже будет во Мне, и Аз в нем, той сотворит плод мног: яко без Мене не можете творити ничесоже. Аще кто во Мне не пребудет, извержется вон, якоже розга, и изсышет: и собирают ю, и во огнь влагают, и сгарает. Аще пребудете во Мне, и глаголы Мои в вас пребудут, егоже аще хощете, просите и будет вам. О сем прославися Отец Мой, да плод мног сотворите: и будете Мои ученицы.

 Якоже возлюби Мя Отец, и Аз возлюбих вас: будите в любви Моей. Аще заповеди Моя соблюдете, пребудете в любви Моей: якоже Аз заповеди Отца Моего соблюдох, и пребываю в Его любви. Сия глаголах вам, да радость Моя в вас будет, и радость ваша исполнится. Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга, якоже возлюбих вы. Больши сея любви никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя. Вы друзи Мои есте, аще творите, елика Аз заповедаю вам. Ее ктому вас глаголю рабы, яко раб не весть, что творит господь его: вас же рекох други, яко вся, яже слышах от Отца Моего, сказах вам. Не вы Мене избрасте, но Аз избрах вас, и положих вас, да вы идете, и плод принесете, и плод ваш пребудет: да, егоже аще просите от Отца во имя Мое, даст вам.

Сия заповедаю вам, да любите друг друга. Аще мир вас ненавидит, ведите, яко Мене прежде вас возненавиде. Аще от мира бысте были, мир убо свое любил бы: якоже от мира несте, но Аз избрах вы от мира, сего ради ненавидит вас мир. Поминайте слово, еже Аз рех вам: несть раб болий господа своего. Аще Мене изгнаша, и вас изженут: аще слово Мое соблюдоша, и ваше соблюдут. Но сия вся творят вам за имя Мое, яко не ведят Пославшаго Мя. Аще не бых пришел и глаголал им, греха не быша имели: ныне же вины (извинения) не имут о гресе своем. Ненавидяй Мене, и Отца Моего ненавидит. Аще дел не бых сотворил в них, их же ин никтоже сотвори, греха не быша имели: ныне же и видеша, и возненавидеша Мене и Отца Моего. Но да сбудется слово, писанное в законе их, яко возненавидеша Мя туне. Егда же приидет Утешитель, Егоже Аз послю вам от Отца, Дух истины, Иже от Отца исходит, Той свидетельствует о Мне. И вы же свидетельствуете, яко искони со Мною есте.

Сия глаголах вам, да не соблазнитеся. От сонмищ ижденут вы: даже приидет час, да всяк, иже убиет вы, возмнится службу приносити Богу. И сия сотворят, яко не познаша Отца, ни Мене. Но сия глаголах вам, да егда приидет (оный) час, воспомянете сия, яко Аз рех вам: сих же вам исперва не рех, яко с вами бех. Ныне же иду к Пославшему Мя» (Ин. 15, 16, 1-5).

Учитель умолк (ожидая услышать что-либо от учеников). После стольких слов можно было предполагать, что они поняли наконец путь, Ему предлежащий, и полюбопытствуют узнать более о благотворных следствиях Его отшествия к Отцу и своих обязанностях во время Его отсутствия. Но вместо любопытства и вопросов на лице их было одно смущение, а на устах безмолвие. Сердечная тоска, видимо, связывала мысли и уста каждого (Ин. 16, 5). «И (после всего этого) никто от вас не спросит Меня: камо идеши?» — с удивлением сказал Учитель, прервав опять общее молчание. — Вижу, что сердце ваше слишком наполнилось от того, что вы слышали от Меня. Но Я истину говорю, что гораздо лучше вам, да Аз иду: аще бо не иду Аз, Утешитель не приидет к вам; аще ли же иду, послю Его к вам. И пришед Он обличит мир о гресе, о правде же и о суде. О гресе убо яко не веруют в Мя; о правде же (Моего лица и служения), яко ко Отцу Моему иду, и ктому не видите Мене (в нынешнем состоянии уничижения). О суде же, яко князь мира сего (коим наущенные враги Мои осудят Меня) осужден бысть (Моим учением, Моей жизнью и смертью).

Еще много имам глаголати вам, — продолжал Господь, — но не можете носити (вместить) ныне. Егдаже приидет Он, Дух истины, наставит вы на всяку истину; не от Себе бо глаголати имать, но елика аще услышит, глаголати имать, и грядущая возвестит вам. Он Мя прославит, яко от Моего приимет и возвестит вам.

Вся, елика имать Отец, Моя суть: сего ради рех, яко от Моего приимет и возвестит вам. Вмале, и ктому не видите Мене; и паки вмале и узрите Мя: яко Аз иду ко Отцу».

Ученики, следуя за Учителем на некотором расстоянии, пользуясь безмолвием Его и помня вызов: ничесоже вопрошаете, — начали вполголоса рассуждать между собой: что бы это значило, что Учитель говорит: Вскоре не увидите Меня, и опять вскоре, увидите Меня; и: Я иду ко Отцу?— что это говорит Он, вскоре?— Несмотря на общее усилие разрешить загадку, она оставалась неразрешенной (по причине всеобщего предрассудка о том, что Мессии, яко Царю, хоть земному, но вечному, нельзя умереть); всякий за себя и за других признавался: не вемы, еже глаголет!

Уразумев, что ученики хотят спросить Его о смысле употребленных Им выражений, Господь остановился и сказал: «О сем ли стязаетеся между собою, яко рех: вмале и не видите Мене: и паки вмале, и узрите Мя? (Если бы открылось перед вами будущее, не такие вопросы (о словах) заняли бы вас.)

Аминь, аминь глаголю вам, яко восплачетеся и возрыдаете вы, а мир возрадуется: вы же печальни будете, несмотря на сие будьте мужественны; ибо печаль ваша в радость будет. Жена егда раждает, скорбь имать, яко прииде год ея: егда же родит Отроча, ктому не помнит скорби за радость, яко родися человек в мир. И вы печаль имате убо ныне: паки же узрю вы, и возрадуется сердце ваше, и радости вашея никтоже возмет от вас. И в той день Мене не вопросите ничесоже.

Аминь, аминь глаголю вам, яко елика аще чесо просите от Отца во имя Мое, даст вам. Доселе не просисте ничесоже во имя Мое. Просите и приимете, да радость ваша исполнена будет. Сия в притчах глаголах вам: но приидет час, егда ктому в притчах не глаголю вам, но яве о Отце возвещу вам. В той день во имя Мое воспросите: и не глаголю вам, яко Аз умолю Отца о вас: Сам бо Отец любит вы, яко вы Мене возлюбисте и веровасте, яко Аз от Бога изыдох. — Изыдох от Отца и приидох в мир. И паки оставляю мир, и иду ко Отцу».

При этом напоминании о Божественном достоинстве Учителя в учениках тотчас пробудилось чувство живой веры в Него.«Глаголаша Ему ученицы Его: се ныне не обинуяся (прямо) глаголеши, а притчи (неясного чего-либо) никоеяже не глаголеши. Ныне вемы, яко веси вся, и не требуеши, да кто Тя вопрошает: о сем веруем, яко от Бога изшел еси».

Несмотря на искренность этих слов, ясно было, что они происходят более от сердца, преданного Учителю, нежели от ума, совершенно убежденного. Тем более с будущим поведением учеников среди наступающих искушений, сказанное теперь ими было в разительной противоположности. «Ныне ли веруете, — сказал Господь, имея в виду эту противоположность. — Се грядет час и уже прииде, да разыдетеся кийждо (из вас) во своя, и Мене единаго оставите… и несмь един, яко Отец со Мною есть…

Сия глаголах вам, — заключил Господь, — да во Мне (а не в другом ком-либо) мир имате. В мире скорбни будете: но — дерзайте, яко Аз победих мир…» (Ин. 16, 6—33.)

После этих слов, как повествует св. Иоанн, Иисус остановился, может быть, на одном из холмов Елеона, возвел очи Свои к небу и начал молитвенную беседу с Отцом.

«Отче, прииде час; прослави Сына Твоего, да и Сын Твой прославит Тя: якоже дал еси Ему власть всякия плоти, да всяко еже дал еси Ему, даст им живот вечный. Се же есть живот вечный: да знают Тебе, единаго истиннаго Бога, и Егоже послал еси, Иисус Христа! Аз прославих Тя на земли, дело соверших, еже дал еси Мне, да сотворю. И ныне прослави Мя Ты, Отче, у Тебе Самаго славою, юже имех у Тебе прежде мир не бысть!

Явих имя Твое человеком, ихже дал еси Мне от мира (11 учеников): Твои беша, и Мне их дал еси: и слово Твое сохраниша. Ныне разумеша, яко вся, елика дал еси Мне, от Тебе суть. Яко глаголы, ихже дал еси Мне дах им: и тии прияша и разумеша воистину, яко от Тебе изыдох, и вероваша, яко Ты Мя послал еси. Аз о сих (наипаче) молю, не о всем мире молю, но о тех, ихже дал еси Мне, яко Твои суть. И Моя вся Твоя суть и Твоя Моя: и прославихся в них. И ктому несмь в мире, и сии в мире суть, и Аз к Тебе гряду. Отче Святый, соблюди их во имя Твое, ихже дал еси Мне, да будут едино, якоже и Мы. Егда бех с ними в мире, Аз соблюдах их во имя Твое: ихже дал еси Мне, сохраних, и никтоже от них погибе, токмо сын погибельный, да сбудется писание. Ныне же к Тебе гряду, и сия глаголю в мире, да имут радость Мою исполнену в себе. Аз дах им слово Твое, и мир возненавиде их, яко не суть от мира, якоже и Аз от мира несмь. Не молю, да возмеши их от мира, но да соблюдеши их от неприязни. От мира не суть, якоже и Аз от мира несмь. Святи их во истину Твою: слово Твое истина есть.

Якоже Мене послал еси в мир, и Аз послах их в мир: и за них Аз свящу Себе, да и тии будут священы воистину. Не о сих же молю токмо, но и о (всех) верующих словесе их ради в Мя. Да вси едино будут: якоже Ты, Отче, во Мне, и Аз в Тебе, да и тии в нас едино будут. Да и мир веру имет яко Ты Мя послал еси. И Аз славу, юже дал еси Мне, дах им, да будут едино, якоже Мы едино есмы. Аз в них, и Ты во Мне: да будут совершени воедино, и да разумеет мир, яко Ты Мя послал еси, и возлюбил еси их, якоже Мене возлюбил еси. Отче, ихже дал еси Мне, хощу, да идеже есмь Аз, и тии будут со Мною, да видят славу Мою, юже дал еси Мне, яко возлюбил Мя еси прежде сложения мира. Отче праведный, и мир Тебе не позна, Аз же Тя познах, и сии познаша, яко Ты Мя послал еси. И сказах им имя Твое, и скажу: да любы, еюже Мя еси возлюбил, в них будет, и Аз в них!»

Перед входом в Гефсиманию Господь почел за нужное еще раз предупредить учеников о предстоящих искушениях (Мф. 26, 31).«Когда Я посылал вас (на проповедь) без влагалища, без меха и без сапог, — спросил Он, — еда в чесом лишены бысте?» — «Ни в чем», — отвечали ученики.

«Но теперь, — продолжал Господь, употребляя, чтобы не слишком устрашить их, приточный язык, — теперь, иже имет влагалище, да возмет, такожде и мех; а иже не имать, да продаст ризу свою и купит нож (меч).

Ибо сказываю вам, что теперь должно исполниться на Мне и сему слову Писания: и со беззаконными (злодеями) вменися!» При всей прозрачности притча Учителя, дававшего знать, что теперь ученики, на время, будут предоставлены самим себе и потому должны сами заботиться как о пропитании, так и безопасности своей, — оказалась для некоторых не совсем понятной. Подумали, что Учитель советует действительно вооружиться мечами на случай опасности. В таких мыслях один из учеников сказал, что у них есть два меча.

Ответ был не по мысли Учителя; ибо Он разумел другое: но и действительные два меча были теперь не лишни для учеников, которым среди наступающей ночи надлежало рассеяться по диким окрестностям Иерусалима. Потому Господь, как бы в знак одобрения, сказал: «довольно» (Лк. 22, 35—38).

«Все вы, — присовокупил Он, вместо пояснения и приточного сравнения, — все вы соблазнитеся о Мне в ночь сию; ибо писано есть: поражу пастыря, и разыдутся овцы стада. По Воскресении же Моем Я встречу вас в Галилеи».

«Если и все соблазнятся о Тебе, я, — отвечал Петр, забыв прежний урок Учителя от великой любви своей к Нему, — я никак не соблазнюсь!..»

«Аминь, аминь глаголю тебе, — отвечал Иисус, — яко в сию нощь (как уже сказал тебе) прежде, даже алектор не возгласит, отвержешися Мене трикраты».

«Хотя бы мне и умереть с Тобой, не отрекусь от Тебя», — продолжал Петр, которому предсказывамое падение казалось совершенной невозможностью.

То же, по замечанию Матфея, повторили и все прочие ученики (Мф. 26, 31-35).

Среди этих уверений в верности до смерти, которые все сбылись на самом деле, только впоследствии, на конце земного поприща каждого из учеников, пришли в Гефсиманию. Тут был сад, принадлежавший одному из последователей Иисусовых. Господь и прежде часто ходил в него с учениками Своими и теперь избрал его местом Своего последнего приготовления на подвиг крестный; чтобы, как замечает один учитель Церкви, там же (в саду) одержана была первая победа, где было нанесено (всему человечеству) первое поражение.

Прежде чем осмелимся войти в вертоград Гефсиманский и возвратимся мыслью к слышанному, сделаем несколько замечаний о последней беседе Иисуса Христа к ученикам, которые смогут облегчить понимание некоторых мест ее и особенно ее духа.

Беседа эта, сохраненная для нас преимущественно св. Иоанном, составляет драгоценнейшую часть сказаний Евангельских, обнаруживая перед нами душу и сердце Господа Иисуса в такие решительные минуты, с таких важных сторон, в таком преизбытке Божественного света. Здесь из собственных уст Его мы слышим тайну Его лица и служения, сущность Его учения и обетований, великое начало величайшей Его деятельности; видим, откуда Он и для чего пришел, куда и для чего отошел, что намерен сделать из людей, каким образом соединить небо с землей, восставить все падшее, облаженствовать всех злополучных сынов Адамовых. Раньше же и больше всего видим здесь, слышим, осязаем духом превосходящую разум любовь Христову, которая распространяется до того, что видимо объемлет небо и землю, время и вечность.

Какое неподражаемое величие в минуты самые горестные! Когда самый добродетельный мудрец сказал бы с горестью: «Я предан теперь; мне должно умереть!» — Иисус восклицает: «Ныне прославися Сын Человеческий!» Слушая Его утешения ученикам, можно подумать, что завтра ожидает Его не крест, а престол, что на другой день предстоят мучения не Ему, а Его безутешным ученикам…

Откуда такое святое мужество? Оттого, что князь мира не имеет в Нем ничего, ему принадлежащего (Ин. 14, 30), и что мир Им совершенно побежден (Ин. 16, 33); оттого, что Он всегда угодное перед Отцом творил и потому не один, а Отец всегда с Ним (Ин. 16, 32); оттого, что Он область имеет душу Свою положить и паки приять, и если полагает ее теперь, то о Себе, по Своей воле (Ин. 10, 18); оттого, наконец, что говорящий таким образом есть Тот, Кто имел славу у Отца, прежде мир не бысть (Ин. 17, 5), есть Слово, бывшее искони у Бога, Коим все сотворено и без Негоже ничтоже бысть, еже бысть (Ин. 1, 1-4).

И у другого сына человеческого обрелось бы столько чистой любви к ближним, чтобы для спасения их претерпеть смерть. Моисей подал уже пример такого самопожертвования (Исх. 32, 32), а Павел готовился повторить его (Рим. 9, 3), но только Сын Божий, Господь с небесе (1 Кор. 15, 47) мог в навечерие Своей смерти сказать: Веруйте в Бога и в Мя веруйте (Ин. 14, 1); дерзайте, яко Аз победих мир (Ин. 16, 33); еже аще что вопросите во имя Мое, Аз сотворю (Ин. 14, 13); без Мене не можете творити ничесоже (Ин. 15, 5); веруяй в Мя, дела, яже сотворих, и той сотворит, и больша сих сотворит (Ин. 14, 12).

Недоумения учеников и ответы на них прерывают некоторым образом ход беседы Божественного Учителя и замедляют ее действие на ум; но истины, которые из-за этих недоумений исходят из уст Иисуса, так важны и драгоценны, стороны, с каких Он благоволил обнаруживать Себя, так возвышенны и утешительны, что нельзя не благодарить от души: Фому — за любопытство о пути (Ин. 14, 5-7), Филиппа — за желание видеть Отца (Ин. 14, 9-12), Иуду не-Искариотского — за вопрос: почему Учитель не хочет явиться всему миру (Ин. 14, 22-24)!

Цель всех утешений Иисусовых явно направлена преимущественно на то, чтобы предохранить учеников от соблазна и отпадения во время Его крестной разлуки с ними. Время непродолжительное по течению часов, но чрезвычайно опасное по стечению обстоятельств. Сколько предстояло им соблазнов и страхов! Сколько поводов к нарушению верности! Князь мира, побежденный крестом, без сомнения, не оставит ни одного средства для уловления овец, рассеянных смертью Пастыря. И между тем, в этом-то малом рассеянном стаде было основание для собрания всех чад Божьих воедино (Ин. 11, 52), потеря и одного из чадцев любви Иисусовой (Ин. 13, 33) была бы весьма чувствительна для блага целого мира, для его будущего обращения от тьмы к свету их проповедью.

Несмотря однако же на великую нужду в утешении, надлежало преподать его, не открывая во всей (страшной) очевидности событий, которые последовали наутрие. Святейшая тайна всемирного искупления должна была быть, некоторым образом, запечатанной до самого исполнения своего. Само усердие к Учителю, не свободное от предрассудков, имело нужду быть связанным некоторой неизвестностью. Поэтому завеса будущего приподнимается ровно настолько, насколько нужно было для того, чтобы предостеречь от падения, и не более. Ученики чувствуют, что предстоит какое-то великое искушение, какая-то печальная разлука с Учителем; видят себя в будущем сирыми, ненавидимыми, рассеянными, в печалях и болезнях жены рождающей, но видят Учителя, вскоре возвращающегося к ним, приносящего радость и мир; видят другого Утешителя, приходящего пребывать с ними вовек, научить их всему, обличить во всем мир, их ненавидящий; видят опять Самого Учителя, приходящего со Отцом — сотворить у каждого из любящих Его Себе обитель: все это видят, говорю, ученики, как в перспективе, исполненной такого света, среди которого самые печальные предметы получают трогательный вид, умиляющий сердце. Каким именно образом все это произойдет, ученики еще не понимали. Одно твердо узнали они — что Учитель их от Бога изшел, что было весьма важно для будущего. Притом у них теперь в руках план событий. Когда придет время, они вспомнят, что им было сказано. Предсказание отнимет силу соблазна у предсказанного.

Кроме того, последняя беседа Богочеловека была для учеников Его полезна еще особенным образом. И среди человеческих собеседований слова могут производить действие великое, не будучи понимаемы слышащими в подробности. Можно трогаться, умиляться, изменяться сердцем от одних чувств в словах, не понимая их совершенно. Это замечание — в превосходнейшей степени — можно отнести к последней беседе Иисуса. Ею, так сказать, навеян был на учеников дух мира, терпения и упования; таинственным образом умащено сердце для удобнейшего перенесения самых жестоких ударов: они не понимали всех мыслей, но поняли чувство, исполнились духом Иисусовым, осязали о словеси животнем (1 Ин. 1, 1).

О последней молитве Иисусовой (Ин. 17) дерзновенно и говорить языком человеческим: так она всеобъемлюща, величественна, Божественна! После нее, вероятно, и Филипп не сказал бы: Господи, покажи нам Отца! Ибо в ней для верующего виден Отец более, нежели в целом мире. Здесь-то надлежало Петру сказать: Го споди, глаголы живота вечного имаши (Ин. 6, 68)! Это молитва Великого Первосвященника по чину Мельхиседекову перед входом Его во Святая Святых. Кто прочитал ее со вниманием хотя бы один раз, у того она останется в сердце на всю жизнь; а кто одушевился духом ее, тот не может не принадлежать навсегда Иисусу.

Глава XIV: Гефсиманский подвиг Иисуса Христа

Важность сего подвига и его значение в деле служения Иисусова. — В чем состояло внутреннее искушение?—Как оно возникло?—И почему допущено? — Троекратная молитва о чаше. — Решительная победа над собственным желанием. — Сон учеников. — Кровавый пот и ангел укрепляющий.

Все до сих пор виденное и слышанное нами было только приготовлением к великому крестному подвигу Сына Человеческого. Теперь откроется перед нами само поприще Его страданий, единственное, беспримерное, Божественное, откроется самым необыкновенным образом — не постыдным преданием Учителя в руки врагов вероломным учеником Его, а возвышенным самопреданием Сына Божьего в руки правосудия небесного, карающего в лице Его все неправды земные. После столь мирного и благодушного состояния, в котором находился Богочеловек, беседуя с учениками, после торжественных слов: Ныне прославися Сын Человеческий! да будут вси едино, якоже Мы! — можно было ожидать, что это самопредание, при всей важности его, совершится без усилий и потрясений, тем более без воплей и пота кровавого. Но мы увидим другое, противоположное: узрим Сына Человеческого как бы наконец преклоняющимся под бременем собственного величия, со смирением отрекающимся от всех сил, которыми Он может действовать, от самого, по-видимому, поприща действования; узрим Иисуса, троекратно повергающегося на землю с молитвой о том, чтобы, если возможно, прошла мимо Него та самая чаша, которую Он, прежде сложения мира (1 Петр. 1, 20), решился испить без остатка для спасения погибающего рода человеческого!.. Зрелище изумительное, находящееся в разительной противоположности с прочими деяниями Сына Человеческого и потому совершенно непонятное для тех, которые захотели бы остановиться на букве события, видимо убивающей (Гал. 10, 5), и разуметь его в отрывистом виде, без отношения ко всей тайне искупления, к целому плану спасения человеческого, но чрезвычайно трогательное, поучительное, величественное для того, кто умеет поставить себя в надлежащее положение благоговейного зрителя и будет взирать на молящегося Искупителя человеков не очами соглядатая иудейского, так сказать, из-за дерева вертограда Гефсиманского, как это, к сожалению, было не раз, а с богосветлых высот Фавора и Елеона, очами евангелистов и апостолов Христовых, то есть очами веры и истины.

С истинной точки зрения рассматриваемый подвиг гефсиманский не только не заключает в себе никакого противоречия Божественному характеру Спасителя рода человеческого и Его служения, но принадлежит ему, как необходимая часть, и притом важнейшая, — к целому. Для убеждения в этом не нужно обращаться ни к каким произвольным догматическим предположениям; надо только войти в самый характер лица и служения Богочеловека как Главы и Спасителя рода человеческого, как Искупителя и Примирителя всего мира, как Началовождя и Образца всех искушаемых и спасаемых. В этом отношении, по глубокому замечанию св. Павла (Евр. 11, 10), Искупителю человеков надлежало претерпеть все и быть искушену по всяческим. Но искушения, которым подлежит род человеческий, естественно, все сводятся к двум видам: искушению удовольствием и искушению страданиями. Первое искушение во всех трех главных его видах Сын Человеческий прошел при самом начале Своего служения, когда в пустыне после сорокадневного поста был искушаем от дьявола. Второе, тягчайшее, искушение страданиями, предстояло теперь. Чтобы истощить всю силу и ярость его над всемирной Жертвой, оно правосудием Божественным было разделено, так сказать, на два приема: гефсиманское и голгофское. На Голгофе встретил Сына Человеческого крест более внешний, ужасный сам по себе и окруженный всеми внешними ужасами, но открытый для взора всех, самих врагов Иисуса, потому и переносимый с видимым величием, подобающим Агнцу Божьему на самом жертвеннике, не открывавший тех сторон искушения и страданий, перенесение которых, сопряженное с выражением немощи человеческой, не могло быть показано нечистому взору всех и каждого. И вот этот-то внутренний крест, или точнее, эта-то сокровеннейшая и, может быть, мучительнейшая половина креста встречает Божественного Крестоносца в уединении вертограда Гефсиманского и обрушивается на Него всей тяжестью своей до того, что заставляет преклониться к земле и вопиять: «Если возможно, да мимо идет чаша!» На Голгофе страждущее тело приведет в страдание дух; здесь страждущий дух заставит истекать кровавым потом пречистое тело. Недоступный нечистым взорам человеческим, Сын Человеческий как бы разоблачится здесь совершенно от всех сверхъестественных сил, останется с одной волей человеческой и, вооруженный одной молитвой и преданностью в волю Отца, изыдет, как второй Адам, на борьбу с тягчайшим искушением.

Как образовалось это искушение? Евангелисты, следуя своему образу простого повествования, не поднимают завесу, закрывавшую Святое Святых души Иисусовой в эти решительные минуты, довольствуясь переданием тех кратких слов, которые были слышны от Него и которые мы услышим при повествовании о самом подвиге. Из этих слов однако же видно, что предмет искушения и борьбы внутренней состоял в представлении крайней трудности испить чашу наступающих скорбей и болезней, в уверенности, что в безднах премудрости и всемогущества Божьего есть средство пронести, если не навсегда, то на этот раз чашу мимо, то есть или отсрочить ужасный час страданий, или умалить лютость их, и наконец, в происходящем отсюда сильном естественном желании, чтобы все это было сделано.

Что же было в этой ужасной чаше и делало ее настолько нестерпимой и гнетущей в настоящие минуты для Самого Подвигоположника спасения? Обыкновенный, естественный страх мучений и смерти? Так думали и думают многие, но без твердого основания. Справедливо, что мучения составляют великое искушение для всякой плоти человеческой; неоспоримо и то, что мучения должны были быть несказанно более тяжки для пречистой плоти Искупителя человеков, которая, как непричастная греху и расстройствам, от него происходящим, как соединенная притом естеством с самым Словом Предвечным и отсюда черпавшая всю полноту совершенств телесного бытия, естественно, особенно отвращалась от всякого насилия и терзания и была стократ чувствительнее к мучениям. Но, с другой стороны, разве не шли многие из последователей Христовых на самые жестокие мучения с радостью и не переносили их благодушно? Ужели же не хватило бы мужества для перенесения телесных страданий в Том, от Кого все прочие страдальцы почерпали свое мужество? А что всего важнее в настоящем случае, кто сказал, что Богочеловек скорбит смертельно в саду Гефсиманском именно от страха одних мучений и одной смерти, а не другого чего-либо большего? Сам страждущий не говорит этого: Он молится только: да мимо идет чаша (Мф. 26, 39) и час (Мк. 14, 35); — выражения, которые означают вообще все мучительное и ужасное. В чем же именно состояло теперь это мучительное и это ужасное? Если нельзя исключить из него обыкновенного страха мучений и смерти, то нельзя и ограничивать его этим страхом уже потому, что крест Иисуса был не крест только Учителя истины, умирающего за верность Своего учения; не крест только гонимого Праведника, умирающего в сладком сознании Своей невиновности, а крест Того, Кто не на словах только, а на самом деле принял на Себя все грехи рода человеческого, Кто не именем, а делом соделался за нас предметом гнева небесного, самой клятвы законной (Гал. 3,13). В этом смысле, за верность которого ручаются и дух, и буква всего писания, страдания и смерть Сына Божьего были страдания и смерть, ни с чем не сравнимые по их важности и тяжести, потому мучительнейшие, труднейшие для Него Самого. Это, говоря без всякого преувеличения, было совмещение всех страданий и всех смертей всех людей. Одни страдания совести, большей частью вовсе забываемые при размышлении о страданиях Сына Божьего, должны иметь лютость мучений адских. Ибо если самый грубый человек изнемогает нередко от терзаний пробудившейся совести, мучимый представлением одной его греховной жизни, то какое мучение должно было быть для пречистой души Богочеловека, когда она в сознании своем представила себя покрытой грехами всего мира и в таком виде, со всей тяжестью их, должна была идти для искупления их своей кровью на крест?.. Это-то самое, то есть что чаша предстоявшего страдания и смерти была растворена, преисполнена грехами человеческими, проклятием закона и гневом небесным, делало ее такой ужасной и мучительной. В таком только виде (а он не изобретен нами, а взят из Ветхого и Нового Заветов — Ис. 53, 5-6; 1 Петр. 2, 24; Гал. 3, 13) чаша эта, дерзаем сказать, стоила того, чтоб, явившись взору Богочеловека, заставить Его Самого обратиться от правосудия к милосердию Божественному.

Но здесь может встретить кого-либо новое недоумение. «Как бы ни была велика, горька и мучительна чаша страданий, но когда Сын Человеческий на то родился и на то пришел, чтобы испить ее, то каким образом Он будет молиться теперь о Своем избавлении от нее? Не знак ли это несовместной с таким предназначением слабости? Не лучше ли было бы, если бы Он принял эту чашу с мужеством, подобным тому, с которым потом предаст Себя в руки врагов?» — Нет, не лучше, нисколько не лучше… Тому, Кто должен был претерпеть все до последней крайности, или, говоря словами апостола, быть искушенным по всяческим, по тому самому надлежало пройти искушение страданиями в самом крайнем его виде, приблизиться к последним пределам немощи человеческой и испытать ее. Но можно ли сказать, что это последний предел искушения, если бы Сын Человеческий вдруг принял ужасную чашу страданий внешних и внутренних? Тогда, напротив, всего скорее можно бы подумать противное, что она не была страшна для Него и что принятие ее не стоило больших усилий.

Основательнее можно спросить, каким образом на этот час мужество оставило душу Иисусову? Как Он мог умалиться в меру последнего страдальца? Для некоторого понимания этой священной тайны, кроме ужасного свойства самой чаши страданий, теперь Ему представившейся, нужно предположить особенное распоряжение премудрости и правосудия Божественного, приведших Сына Человеческого в такое состояние, что в Нем обнаружилась немощь естества человеческого настолько, насколько могла обнаружиться без потери нравственной чистоты и достоинства.

В чем состояло это таинственное распоряжение? Во-первых, без сомнения, и более всего в сокрытии Божества от человечества, в предоставлении последнему действовать одними своими силами. Мы услышим, как на кресте Божественный Страдалец будет молитвенно вопиять: «Боже Мой, Боже Мой, вскую Мя еси оставил!» Что подобное оставление было и теперь, об этом свидетельствуют слова: не Моя, а Твоя воля да будет! Сын, сый в лоне Отчи, не сказал бы так Отцу; ибо Они едино суть; так мог говорить только Сын Человеческий. Свидетельствует и ангел укрепляющий: не явился бы ангел, если бы не оставил Отец. Но поскольку человеческая природа в Сыне Человеческом сама по себе была так чиста, свята и потому так сильна на все благое, так мужественна против всего злого, что в естественном своем состоянии могла сама по себе легко одержать победу над настоящим искушением без долгой и трудной борьбы, то продолжительность и лютость этой борьбы заставляет предполагать, что и по человеческому естеству великий Подвигоположник в продолжение настоящего подвига тайным предраспоряжением Правосудия небесного выведен был из Своего естественного возвышенного состояния, низведен в состояние низшее, приведен в равенство с положением самого последнего из людей искушаемых. Каким образом? Это — тайна Провидения!.. Мы не выйдем однако же из круга евангельских указаний, если скажем, что в отягчение сего внутреннего креста, в усиление этого внутреннего огня искушений, по всей вероятности, дано было действовать, как слуге (хотя он воображал себя господином), и князю мира, подобно как он действовал некогда на испытании добродетели Иова (Иов. 2, 6). Ибо не мы ли слышали, как в конце вечери Божественный Страдалец сказал: Грядет мира сего князь, — и после этого, можно сказать, прямо пошел навстречу ему? Где было место этой таинственной встрече, как не здесь, в Гефсимании, и чем она могла выразиться славнее, как не таким подвигом?

Искупитель человеков, как мы уже заметили, дошел, вернее, был доведен в этом подвиге до последней степени истощения не телесного только, но и душевного; в Нем попущено обнаружиться всей немощи естества человеческого; как однако же чисто, свято это обнаружилось! Как удалено от Него все, способное унизить характер Спасителя человеков! Мы не видим пламенного энтузиазма, ни холодного, сурового мужества в принятии и усвоении чаши страданий, но нисколько не видим и малодушного отречения, тем более ропота на Свой жребий. Слабость плоти вопиет: Аще возможно, да мимо идет чаша!— но преданность духа в волю Божью постоянно повторяет: Обаче не Моя, но Твоя воля да будет! Можно ли теснее и святее сочетать немощь плоти с силой духа? — Не это ли верх совершенства человеческого в состоянии крайнего искушения?«Нигде, — признается блаженный Августин, — не поражают меня столько величие и святость Иисуса, как здесь, где многие ужасаются и недоумевают. Я не знал бы всей великости Его благодеяний, если бы Он не обнаружил передо мной, чего они стоят Ему. Он испытал мою скорбь, дабы даровать мне Свою радость. Смело говорю: скорбь; ибо проповедую крест. Надлежало претерпеть борьбу и болезнь: иначе не было бы и победы. Бесчувствие всегда ниже самоотвержения; Иисус хотел научить нас, как побеждать страх смерти. В самом деле, если бы мы не зрели нашего Спасителя в саду Гефсиманском, то могли бы подумать, что страдания для Него не стоили ничего или весьма мало; что Божество, с Ним соединенное, делало Его бесстрастным. Тогда все советы к подражанию Ему, по необходимости, лишились бы той силы, какую они имеют ныне: пример бесстрастного был бы превыше нас — страстных. Но теперь мы видим капли кровавого пота, слышим вопли: «да мимо идет чаша»; знаем, как она горька — и благоговеем к Тому, Кто испил ее за нас. Пусть и с нами случится искушение: мы не будем сгорать внутри и казаться снаружи хладными; не будем благословлять свою судьбу языком, тогда как сердце проклинает день своего рождения; нет, мы предоставим это мнимое бесчувствие, это противоестественное двоедушие последователям какого-либо Зенона; станем перед изображением молящегося Иисуса, посмотрим на чашу, сходящую свыше, повергнемся в прах перед Отцом Небесным и словами Единородного скажем: «да мимо идет и от нас чаша сия; однако же не как мы хощем, но как Ты: да будет воля Твоя!» Отец узнает язык Сына, если сердце наше не изменит этому языку, услышит молитву нашу, как услышал моление Единородного; и спокойствие совести, тишина сердца будет для нас вместо ангела укрепляющего.

Такими очами учил взирать на страдание Иисуса в саду Гефсиманском и св. Павел, когда в утешение бедствующих христиан писал, что мы имеем не такого Архиерея, который не может страдать с нами в немощах наших, но Который, подобно нам, испытал все, кроме греха (Евр. 4, 15). Богопросвещенный учитель истины не усомнился даже назвать гефсиманское страдание Иисуса Христа совершением всех предшествующих и последующих Его страданий, таким подвигом, в котором решительно обнаружилось, что Сын Марии достоин быть вождем спасения для сынов Адама, таким опытом, после которого уже не осталось ничего прибавить к совершенству нашего Подвигоположника. Оставалось только Ему Самому, яко Первосвященнику по чину Мелхиседекову, войти во Святая Святых и начать Свое вечное приношение за грехи рода человеческого.

Огражденные этими мыслями, дерзнем вступить теперь вслед за святым обществом Иисусовым в вертоград Гефсиманский, чтобы быть зрителями величайшего подвига Сына Человеческого, Его Божественного, можно сказать, самораспятия.

После трудов целого дня, после продолжительной беседы с учениками и некраткого путешествия из пасхальной горницы в Гефсиманию, перед наступлением ужасных страданий некоторый отдых был совершенно необходим для Иисуса. Вертоград Гефсиманский был вполне удобен и для того, по-видимому, избран. Но не успокоение, а страдание ожидало здесь Сына Человеческого. Еще не преданный врагам среди учеников и друзей Своих, Он должен был претерпеть то, чему летописи страданий человеческих не представляют примера…

Внутренний сладчайший мир, из ощущения которого сама собой излилась сладкая беседа Иисуса с учениками, внезапно исчез; светлые и утешительные виды Царства Божьего, какими постоянно исполнена была святейшая душа Его, затмились; воображение устремилось в область мрачного и ужасного; Иисус начал скорбеть и тосковать!.. Может быть, и внешние причины (истощение телесных сил, ночное путешествие через долину потока Кедрского и проч.) в какой-то мере вызвали это уныние духа; но главный источник его скрывался в самом духе Иисуса — в тех мыслях и ощущениях, которые мы под руководством евангелистов и отцов Церкви, старались раскрыть, по возможности, в предшествующем размышлении. Этим мыслям и чувствам по тайному распоряжению Провидения дано было возмутить теперь ум и сердце Божественного Страдальца до того, что Он, по крайнему смирению Своему, как будто не находил в этот раз столько сил, чтобы изыти на высокое крестное поприще с величием и мужеством, необходимыми для Посредника Бога и человеков. Состояние самое скорбное для Того, Кто пришел на землю, чтобы всегда творить волю Отца, несомненно знал, что по этой воле Ему должно пролить кровь Свою на Голгофе за грехи людей, и был уверен, что теперь именно наступило предопределенное время принести эту жертву!..

Не находя для успокоения Своего духа сил в Самом Себе, Иисус обратился с молитвой к Отцу. Когда-то во время нее просветлело лицо Его на Фаворе (Лк. 9,29); от нее должен был просветлеть теперь и смущенный страхом креста дух Его.

Сказав ученикам (не более, чем было нужно им знать), чтобы они остались на известном месте (Мф. 26, 36) и подождали Его, пока Он помолится, Иисус пошел далее в глубину вертограда, пригласив следовать за Собой Петра, Иакова и Иоанна. Видев славу Его на Фаворе, ученики эти были способнее других видеть и уничижение Его в Гефсимании. Между тем, близость трех чистых душ могла служить отрадой для Того, Кто из любви к человечеству шел на крест. Еще отраднее была бы их молитва, если бы они могли молиться подобно своему Учителю.

Господь раскрыл перед учениками все сердце Свое. «Душа Моя, — так говорил Он, — прискорбна до смерти! Побудьте здесь, бдите со Мной и молитесь!..» Такой язык был совершенно нов и неожидан для учеников, которые привыкли видеть Учителя своего всегда мирным и благодушным. Не охватывая однако же мыслью всей важности настоящих минут, они не могли чувствовать и всей нужды в молитве: принялись за это святое дело, но так, что Богочеловек вскоре ощутил, что и это малое общество не соответствует состоянию Его духа, и, оставив учеников, углубился в чащу дерев, на расстояние брошенного камня (не так далеко, чтобы ученики при сиянии луны не могли Его видеть). В этом-то уединении должна была окончательно решиться судьба человечества, как ему быть спасену от греха и смерти: настоящим ли образом, то есть крестной смертью Богочеловека, или другими неведомыми путями, сокрытыми в бездне Премудрости Божьей, и в то ли самое время, когда совершилась тайна нашего искупления, или в другое, после.

Несмотря на молитвенное расположение духа Иисусова, скорбь и смущение становились сильнее и сильнее. Ко множеству мучительных чувств и мыслей, возникших в душе при появлении перед умственным взором ужасной чаши гнева Божьего, грехов человеческих, проклятия и мучения, за ними следующих, к довершению искушения, присоединилась живая, неотразимая мысль, что в безднах Премудрости Божьей есть средства спасти людей, не вознося на крест Сына; тем более есть средства отнять у этого креста хоть немного его нестерпимой лютости (или отложить казнь на другое время)… Источник этой мысли был там же, откуда брали свое начало все прочие святые мысли и чувства Богочеловека — в Его беспредельном ведении всемогущества и премудрости Отца Небесного, в Его твердой уверенности, что Он всегда поступает со Своими чадами по закону свободной любви, исключающей всякую невольную необходимость. Глубочайшее смирение Богочеловека, не увлекаемого славой, готовой последовать за Его страданиями, еще более усиливало мысль, что Отец может совершить Свое предопределение, так сказать, без Его человеческого содействия… Что оставалось делать сердцу среди этой борьбы мыслей и чувств, из которых каждое было так же сильно, как само по себе благовидно, законно и свято?

Мудрецы мира, философы с нравственностью стоиков, вы, может быть, сокрыли бы в себе подобные чувства; то есть остались бы во внутреннем аду, в то время как один молитвенный взор на небо мог бы извлечь из него. Но великий Страдалец гефсиманский был превыше надменного и неестественного великодушия. Смущенный, покрытый потом, Иисус падает на колени, повергается на землю и вопиет: «Отче Мой, аще возможно (Тебе вся возможна суть), да мимо идет от Мене чаша сия: обаче не якоже Аз хощу, но якоже Ты; да будет воля Твоя!.. »

Ответа не было!.. Отец как бы не внимал Сыну! И душевное томление не прекращалось. Напротив, с пречистой душой начала страдать и чистейшая плоть. Великий Потомок Давида вошел в то состояние, когда Его праотец вопиял: «Болезни адовы обыдоша мя».

В душевной скорби, не получая ответа от Отца, Иисус прекращает молитву и идет к ученикам, чтобы утешиться вместе с ними общей молитвой. Но они спят. Усталость взяла свое, так как апостолы, несмотря на все предсказания Учителя, еще не вполне представляли что их ожидает, и потому не страшились будущего. Если бы они провидели крест Иисусов со всеми его ужасами, то, конечно, не заснули бы в такой момент; а мы часто предаемся сну, гораздо худшему, несмотря на то, что хорошо знаем, чего стоили наши грехи Сыну Божию.

Странно, однако же, было видеть, как сам Петр, за час перед тем обещавший положить душу за Учителя, не устоял против обыкновенной слабости. «Симон, и ты спишь, — сказал Господь, — так ли вы не могли пободрствовать со Мной и одного часа? Бдите, — продолжал Господь, взглянув на двух прочих учеников, разбуженных Его приходом, — бдите и молитесь, да не внидете в напасть. Дух бодр, но плоть немощна». Эти слова звучали так, что было видно: они изливаются из растерзанного печалью сердца.

Просьба к ученикам о молитве и бдении была вызвана кратковременным покоем, осенившим дух Христа. Но мелькнула новая мрачная мысль, нарушив душевный покой и заслонив в воображении Богочеловека предвечную волю Отца сильным порывом смущения и скорби. Отойдя от учеников, Он опять стал на колени и погрузился в молитву. Он молился о том же, что и раньше, но уже с другим чувством. «Отче, — молился Иисус, — аще не может чаша сия мимо ити от Мене, аще не пию ея: буди воля Твоя!» (Мф. 26, 42.) — Последовала перемена: вместо прямой молитвы об удалении чаши страданий звучит убеждение в святой необходимости креста в настоящем виде и в настоящее время; забыта мысль «вся возможна Тебе», которая была главным источником искушения; преданность в волю Божию выражается живее и полнее, а собственное желание заметно слабеет переходя в полную покорность небесным определениям.

Но и эта молитва осталась без ответа, потому что он был не нужен Единородному Сыну Божию. Он должен был Сам изречь Себе ответ, вознесшись — через самоотвержение — до той высоты духа, того единения с Отцом, при котором исчезает всякое сомнение и даже прошение, остается единая святая воля Божия.

Изнемогая под бременем внутреннего креста, Иисус опять идет к ученикам, все еще надеясь, по чрезвычайному смирению Своему, найти поддержку и утешение в их молитве; и опять находит их спящими!.. Борьба нового Израиля с Богом должна была произойти без свидетелей, в ней не было места помощникам. Един истоптал точило гнева Божия, от язык не бе мужа со Мною!— так воспевал еще Исаия, провидя страдания Мессии.

Ученики пробудились, но одного взгляда на них достаточно было, чтобы понять что они неспособны к молитве. Евангелист Лука (22,45) замечает, что они спали от печали; а святой Марк (14, 40) добавляет, что глаза у них отяжелели, и они не знали, что отвечать. Состояние сонного расслабления, которое весьма трудно бывает преодолеть, известно всякому по опыту.

Оставив учеников, Иисус в третий раз обратился от земли к небу и, будучи в борении, по замечанию евангелиста Луки, молился еще прилежнее (22, 24). Слова произнесены были те же, что и раньше, но чувства окончательно изменились. Дух человеческий не может долго колебаться между противоположностями, он обязательно склонится на какую-нибудь сторону. Тем более невозможно это в такой молитве, как молитва Иисуса. «Буди воля Твоя», — произнесенное в третий раз, уже было выражением решительной победы.

Чем более укреплялся дух, тем слабее становилась плоть. Телесные силы Богочеловека пришли в такое изнеможение, что Его томление равнялось предсмертным мукам, а выступивший пот, по словам евангелиста Луки, был подобен каплям крови, падающей на землю, — выражение очень емкое даже в переносном смысле, а тем более в буквальном: в летописях встречаются изредка примеры страданий до кровавого пота.

Такое усилие могло стоить жизни Сыну Человеческому или лишить Его сил перенести наступающие страдания с подобающим Ему величием. Теперь на Единородном Сыне должно было исполниться, обещанное прочим чадам, чтобы показать, что любовь Отца Небесного не попускает никому искушаться сверх сил. И вот, вместо ответа на молитву, предстал ангел для укрепления Иисуса, — предстал так, что и находившиеся вблизи ученики могли заметить, что кто-то тайно беседует с Учителем.

Ангел, конечно, прежде всего старался укрепить дух Иисуса. Человеческая природа такова, что одна мысль, мелькнувшая в памяти, может прогнать смущение и вернуть покой. Впрочем, поскольку томление духа так ужасно отразилось и в теле, которое изнемогает вместе с духом, но не так скоро восстанавливается, как оно, то ангельское утешение, без сомнения, касалось и телесных сил Богочеловека.

Иисус укрепляется ангелом! Вы, чувствующие всю силу слов: Сын Божий, Ходатай Бога и человеков, Начальник и Совершитель спасения Человеческаго, — вам понятно, какая бездна таин заключается в этих немногих словах! Провидению неугодно было открыть нам, кто из небожителей удостоился совершить это единственное Божественное служение. Но кто бы ни был этот блаженный дух, мы обязаны ему вечной благодарностью: укрепив Начальника нашего спасения в такие решительные минуты, он тем самым укрепил каждого из нас… Искушение кончилось совершенной уверенностью в благотворной необходимости креста, со всеми его ужасами, и притом именно сейчас. После этого Богочеловек снова обрел ту твердость духа, которая отличала Его всю жизнь, среди всевозможных опасностей и лишений и останется с Ним во время страданий. Так обыкновенно бывает с искушаемыми: чем сильнее борьба, тем более укрепляется ею дух.

Глава XV: Предание

Предатель со спирой. — Аз есмь! — Великодушное самопредание. — Необдуманная ревность Петра. — Исцеление урезанного уха. — Рассеяние учеников. — Стража ведет Иисуса Христа, связанного, в Иерусалим. — Приключение с одним юношей. — Иоанн и Петр следуют издали за Учителем.

С возвышенности, на которой лежал вертоград Гефсиманский, можно было уже заметить приближающуюся толпу, которая, при всей осторожности, выдавала себя несколькими светильниками. В ней были разные люди — большей частью стражи храма и слуги первосвященнические, воинственный вид которым придавало различное оружие, которое они несли в руках и которое применялось для насилия и грабежа. Можно было подумать, что эта толпа идет на какой-либо бесчестный промысел или же ей пришлось неожиданно вооружиться против возмутителя ночного спокойствия, если бы несколько человек из римских воинов и начальников храма, даже синедриона (Лк. 22, 52), не показывали своим присутствием, что все это делается по распоряжению высшего начальства. Посылать такие жалкие отряды — было последним остатком власти иудейского синедриона, перед вождями которого трепетали некогда полководцы и государи Востока; и синедрион едва ли не в последний раз воспользовался этим правом — против своего Мессии! Мрачная картина освещенной факелами толпы довершалась видом одного человека, который дрожащими стопами шел впереди и вел всех, хотя был без оружия, и движениями своими невольно показывал, что он недавно совершил злое дело и теперь спешит на новое, еще большее. То был несчастный Иуда…

Страже и слугам (кажется) не было известно, против кого они отправлены. Первосвященники имели достаточную причину не объявлять им этого, из опыта зная, что для некоторых слуг слова Иисуса важнее приказаний их начальников (Ин. 7, 46). Тем нужнее был какой-либо определенный знак, указывающий на виновного. Предатель избрал для этого лобзание. «Кого я облобызаю, тот и есть, возьмите Его». Знак этот избран Иудой не по злобе, как можно предположить с первого взгляда, а более, кажется, для прикрытия злобы. Из обстоятельств предательства видно, что предателю хотелось, отделившись от толпы, одному подойти к Учителю, как бы возвращаясь из города, и, по обыкновению, поцеловав Его, замешаться в толпу учеников, предоставив страже через какое-то время самой напасть на Учителя. То есть несчастный все еще хотел придать своему злодеянию вид неумышленного поступка. Но избрать, даже без злобы сердечной, знаком измены то самое действие, которое служило выражением дружбы в малом обществе Иисусовом и так разительно отличало его от обществ раввинских (где ученики получали лобзание от раввинов, но не смели сами давать его), — это составляло верх если не злобы, то бессмыслицы, которая, по-видимому, привела в удивление Самого Сердцеведца.

Иисус, ведая все, что с Ним будет, с приближением предателя идет к ученикам и возбуждает от сна не только трех, но и всех прочих, которые еще менее способны были преодолеть тяжесть телесной усталости. «Вы все еще спите и почиваете, — сказал Он, — но дело уже кончено: час пришел! восстаните, идем! Се приближися предаяй Мя; и Сын Человеческий предается в руки грешников» (Мф. 26, 45-46).

Вместе с этими словами, чтобы дать ученикам время совершенно пробудиться от сна и приготовиться к опасности, Иисус пошел один вон из вертограда навстречу толпе. Такое великодушие для предателя облегчало способ указать Учителя страже, но в то же время уничтожило его надежду — прикрыть свою измену видом случайного возвращения из города. В смятении чувств, не зная, как поступить, он однако же ускорил свои шаги (Мк. 14, 45), чтобы дать страже обещанный знак, по крайней мере, до прибытия учеников. Но Учитель предупредил измену, и все еще желая образумить изменника, спросил кротко: «Друг мой, зачем ты здесь?» (Мф. 26,50.) — «Равви, — отвечал Иуда, и слово замерло на устах его… — Равви, — повторил он с принуждением (Мк. 14,45), — здравствуй!» И тотчас облобызал Его. При этом знаке искреннего братства, отметившем теперь самую низкую измену, сердце Иисуса невольно возмутилось негодованием. «Иудо, лобзанием ли предавши Сына Человеческого?» (Лк. 22,48.) Увидим, как сильно отзовутся слова эти в душе несчастного…

Уже преданный нечестивым лобзанием, Богочеловек восхотел показать врагам Своим, что Он предает им Сам Себя и что без Его собственной воли ни предатель, ни они не могли бы ничего сделать. Обратившись к толпе (которая успела приблизиться в то время, как предатель совершал свое предательство), Иисус спросил громко: «Кого ищете?»

«Иисуса Назарянина», — отвечали старейшины отряда, или не узнавая в темноте, Кто говорит с ними, или желая испытать, что Он, узнанный, будет делать…«Аз есмь», — отвечал Иисус. Услышав слова эти, стража, словно от необыкновенного удара громового, вся пришла в величайшее смущение; большая часть невольно отступила назад, многие от страха припали к земле (Ин. 18, 6). В кратком слове, вышедшем из уст Иисуса, казалось, заключалась некая тайная сила, непреодолимая, всемогущая. Откуда она? Хотя с именем Иисуса в уме стражей соединялось все поразительное, чудесное, так что мысль — быть отправленным для взятия Чудотворца, может быть, даже Мессии, — сама собой смущала ум, связывала руки, отнимала дух и лишала сил (ибо всякому было известно, что древние пророки иногда в подобных случаях призывали в защиту огнь небесный или другие сверхъестественные средства — 4 Цар. 1, 19); но все это, кажется, не могло бы заставить стражу отступить, тем более упасть на землю без особенной таинственной силы слов, сказанных Иисусом, ведь все делалось по приказу синедриона, а римские воины не разделяли образа мыслей евреев о Мессии и даже не были знакомы с Ним. С другой стороны, поскольку Богочеловек, вступая на крестное поприще, отрекся от всех — и естественных и сверхъестественных — средств защиты, то поражение стражи ужасом и повержение ее на землю не могло быть преднамеренным действием силы чудотворения, а произошло вследствие необыкновенной силы духа, с которой была выражена святая решимость идти на крест, неким непосредственным, так сказать, отблеском Божества, обитающего в Иисусе Христе телесне.

В каком смятении чувств должен был находиться при этом Иуда! Теперь, может быть, он сам согласился бы отдать все, только бы уничтожить свою измену, но мрачное деяние уже отлетело в ад.

Господь оставался на том же месте, ожидая, когда стража сможет взять Его. Между тем, ученики один за другим, выходя из вертограда, присоединялись к Нему. Когда слуги, ободряемые примером фарисеев, а более кротостью Иисуса, оправились от первого страха, Иисус подошел к ним и снова спросил: «Кого ищете?»

Невежественная толпа отвечала уже смелее, что она ищет Иисуса. Некоторые из слуг (более дерзких) начали принимать меры даже к тому, чтобы захватить и всех учеников.

«Не сказал ли Я вам, — отвечал Господь, — что это Я? Итак, если Меня ищете, то оставьте их: пусть идут». Стража невольно повиновалась этому все еще страшному для нее гласу и тотчас оставила учеников, в отношении которых ей, кажется, не было дано никакого определенного приказания. По всей вероятности, и сам Иуда обещался предать только одного Учителя. Между тем, в этом случае, как заметил св. Иоанн, надлежало исполниться и пророческим словам Иисуса: «ихже дал еси Мне, не погубил от них никогоже». В самом деле, ученики, как покажет пример Петра, еще так мало способны были разделять с Учителем чашу искушений и страданий, что взятие кого-либо из них под стражу и предание мукам могло навсегда отделить его от Иисуса и подвергнуть совершенному падению. «Немощи убо ради их, — замечает св. Златоуст, — творит я кроме искусов».

В эти решительные минуты такая особенная заботливость об учениках тронула сердце некоторых из них до того, что пробудила мысль о защищении Учителя, а робость стражи и необыкновенное присутствие духа в Нем показались некоторым поводом употребить силу. «Не ударить ли нам мечом», — спросили они. Но пока другие спрашивали, Петр уже действовал. Извлечь нож и ударить одного из служителей (первого, который осмелился поднять руку на Иисуса?) в правое ухо — было для него делом одного мгновения. Удар был не опасен: но и малейший вид противления власти был совершенно чужд святому обществу Иисуса. «Остановитесь, — сказал Он ученикам, готовым поддержать Петра. — Вложи меч твой в ножны, — продолжал Господь, обратясь к Петру, — все, поднявшие меч (против законной власти, какова бы она ни была), мечом погибнут. Или мнится ти, яко не могу ныне умолити Отца Моего, и представит Ми вящше, нежели дванадесяте легиона ангел? Но (в таком случае) како сбудутся писания, яко тако подобает быти? (Мф. 26, 53.) Чашу, юже даде Мне Отец, не имам ли пити?» (Ин. 18, 11.)

Обличая таким образом безвременное усердие учеников, Иисус в то же время изгладил следы его. Прежде чем слуги связали Ему руки, Он прикоснулся к уху Малха (так назывался слуга, раненный Петром) и исцелил его. Такое соединение величия и кротости, силы и беззащитности еще на несколько мгновений остановило буйную толпу. Между тем, ученики, пользуясь ее смятением и нерешительностью, один за другим начали удаляться с такой поспешностью и таким невниманием к положению своего Учителя, что один из них, впоследствии описывая это обстоятельство, почел за долг сказать: тогда вси оставльше Его бежаша (Мф. 26, 56). Ибо после того, как увидели, что Богочеловек не хочет защитить Себя ни сверхъестественными, ни естественными средствами, страх тотчас подавил все прочие чувства и заставил их думать только о своем спасении, которое было возможно лишь путем немедленного бегства. Последние слова, которые слышали ученики из уст своего Учителя, были сказаны в упрек начальникам стражи и фарисеям. «Как будто на разбойника пришли вы с мечами и дреколием, чтобы взять Меня, — говорил им Господь с прежней, Ему свойственной властью. — Не всякий ли день бывал Я с вами в храме, сидел там и учил, и вы не брали Меня? Но се есть ваша година и область темная!.. Да сбудется писание» (Мк. 14, 49)… Упрек этот был не только совершенно справедлив, но и весьма нужен. Начальники стражи, а особенно члены синедриона (Лк. 22, 52) должны были понять из этих слов, что они сами стали причиной неприятного поступка одного из учеников Иисусовых, дозволив себе обращаться с беззащитным и всеми уважаемым человеком, как с грабителями и злодеями.

Не без намерения сделано новое указание на ту великую истину, что все, теперь происходящее, случилось сообразно с пророчествами: светильник пророчеств особенно был нужен теперь, при наступлении области тьмы.

Когда Иисус остался один, стражи связали Его и повели в Иерусалим тем же путем, которым Он недавно шел с учениками.

За Божественным Узником, по сказанию св. Марка (Мк. 14, 51-53), следовал один юноша, одежда которого (полотно, обернутое по нагому телу) показывало, что он вышел на шум народный внезапно, без сомнения, из того дома, которому принадлежал вертоград. Такое усердие показалось подозрительным страже, которая, избавившись от несвойственного ей страха, сделалась, по обыкновению своему, наглой и жестокой; и бедный юноша мог спасти свою свободу, только оставив в руках слуг первосвященнических последнюю плащаницу.

Поскольку св. Марк не называет этого юношу по имени и однако же, несмотря на обыкновенную свою краткость, один рассказывает этот случай, и довольно обстоятельно, то еще в древности составилось мнение, что означенный юноша был сам Марк. В таком случае ему трудно было не упомянуть об этом событии, которое, касаясь так близко его самого, имеет в то же время цену для всякого, потому что показывает опасность, которой подверглись бы ученики Иисуса, если б захотели следовать за Ним.

Предположением, что юноша был сам св. Марк, проясняется еще одно обстоятельство, которое взаимно служит ему подтверждением. В книге деяний апостольских читаем, что фамилии некоего Марка принадлежал и в Иерусалиме дом (Деян. 12, 12), который после Вознесения Господа, во время гонения на христиан служил местом их тайных собраний. С этой фамилией св. Петр был в отношениях самых дружеских и в посланиях называл Марка своим сыном (1 Петр. 5, 13).

Таким образом, вертоград Гефсиманский и дом, в котором совершена Пасха, вероятно принадлежали одной и той же фамилии, которая была благорасположена к Иисусу и к апостолам и из которой происходил св. Марк, сопутствовавший апостолу Петру и написавший впоследствии одно из четырех Евангелий.

В некотором отдалении за толпой, ведущей Иисуса, незаметно следовали еще два человека, которые равно любили Его, но были в неравном положении: ибо один был знаком великому первосвященнику и поэтому не имел особенной причины страшиться преследования слуг его, другой не знал никого, кроме рыбарей, из круга которых был избран Иисусом, и потому трепетал при одном имени синедриона. Последний был — Петр, а первый, названный у св. Иоанна общим именем ученика, знакомого первосвященнику, — как все полагают, — сам Иоанн.

Почему же он скрыл свое имя? «Смирения ради, — отвечает св. Златоуст. — Понеже подвиг исповедати хощет, яко инем отбегшим, той последова, того ради крыет себе и первее Петра поминает. А еже поминает себе, сего ради поминает, да увемы, яко известнее тех исповесть, яже в дворе бывшая и яже внутри. Виждь же, како и еще отсекает свою похвалу? Да не услышав, яко убо вниде со Иисусом Иоанн, велико что о нем помыслиши, глаголет, яко знаем бе архиерею, а не яко дерзновеннее иных бе. Петра же поведает яко последовавши любви ради».

Неизвестно, каким образом возлюбленный ученик Иисусов оказался знаком с главой синедриона и как мог совмещать доброе отношение Каиафы с дружеством к Учителю, если этому не содействовало предварительное знакомство Иоанна с другими членами синедриона, Иосифом и Никодимом, о тайных беседах которых с Иисусом он один упоминает в своем Евангелии. Как бы то ни было, Иоанн, полагаясь на знакомство с главным начальником, надеялся, что ему без большой опасности можно будет войти в дом первосвященника и разведать о дальнейшей судьбе своего Учителя. Эта-то надежда влекла его и Петра теперь в Иерусалим.

Глава XVI: Иисус Христос на суде первосвященников и синедриона

Стража приводит Христа во дворец первосвященника Анны. — Частный допрос. — Ответ Иисуса. —Первое заушение от раба. — Первое отречение Петра. — Божественный Узник отсылается к Каиафе. — Полночное собрание и суд синедриона. — Лжесвидетели и их недостаточность. — Молчание Господа. — Клятвенный вопрос первосвященника. — Величественный ответ Иисуса. — Первый смертный приговор. — Поношение от слуг и стражей. — Второе и третье отречение Петра. —Алектор и слезы покаяния.

Судя по тому, что враги Иисуса Христа крайне спешили с судом и осуждением Его, следовало ожидать, что и спира поспешит представить Его прямо в дом Каиафы, где обыкновенно собирался для совещаний верховный совет иудейский. Между тем, Божественный Узник, по свидетельству св. Иоанна (Ин. 18,13), приведен был сперва не к Каиафе, а к другому (отставному) первосвященнику Анне, или, как постоянно называется он у Флавия, Анану: потому что он был, — добавляет евангелист в пояснение этого обстоятельства, — тесть Каиафе, давшему совет иудеям, яко уне есть единому человеку умрети за люди. То есть Анна, по тесной связи своей с Каиафой, вероятно, особенным образом участвовал в настоящем предприятии синедриона против Иисуса; с другой стороны, древнее, доселе сохранившееся в Иерусалиме предание, говорит, что дом Анны лежал на пути к Каиафе, так что страже, ведшей Иисуса, ничего не стоило доставить ему удовольствие первому увидеть связанного Того, Кто недавно еще казался всему синедриону неприступным. В дополнение к сведениям об этом первом судье Богочеловека стоит заметить, что Анна был сам некогда одиннадцать лет первосвященником и потом, несмотря на вмешательство римлян, не терпевших, чтобы первое в глазах народа достоинство долго оставалось при одном человеке, — сумел продлить его в своей фамилии, между сыновьями и зятьями своими и теперь, пользуясь прошлым влиянием и настоящими связями, был, без сомнения, лучшей и главной опорой падающего со дня на день синедриона.

При всей личной важности своей, Анна, как частный член синедриона, не имел однако же права сам по себе проводить судебный допрос в таком важном деле, как исследование о лице Мессии. Поэтому на общение его с Иисусом Христом должно смотреть как на поступок частного человека, который, впрочем, почитает себя таким важным, что, по его мнению, допрашиваемый им лично должен почитать за милость, что его спрашивают таким образом — о чем бы ни спрашивали. В настоящем случае от Пророка Галилейского Анне вдруг захотелось узнать и об учении Его и об учениках: то есть чему и для чего учит? Кто Его последователи, где и сколько? Какая вообще цель их действий? Хотя в предложении подобных вопросов, без сомнения, участвовало и любопытство престарелого саддукея, но ими, намеренно или ненамеренно, в самом начале задавался очень опасный тон делу. Предполагалось, что у Иисуса Христа есть многочисленное общество явных и тайных последователей, враждебное существующему порядку вещей, что в этом обществе есть свое, отличное от всеми принятого — Моисеева — учение, своя тайная цель и проч. И легкого признания в подобных вещах достаточно было для врагов Иисусовых, чтобы обвинить Его в преступлении против веры и отечества.

«Аз, — ответствовал Господь, — не обинуяся глаголах миру; Аз всегда учах на сонмищах и в церкви (куда все иудеи сходятся), и тайно не глаголах ничесоже. Что Мя вопрошаеши: вопроси слышавших, что глаголах им: се сии ведят, яже Аз рех».

Нельзя было отвечать с большим достоинством, мудростью и истиной. В ответе ничего не упоминается об учениках: ибо в том смысле, какой придавал этому слову Анна, то есть в смысле противообщественных последователей, у Иисуса Христа не было учеников, равно как не было никакого мирского общества. Господь не разъясняет нисколько и Своего учения перед Анной: ибо явно было, что первосвященники заплатили сребреники не за то, чтобы слышать учение Иисуса, а чтобы умертвить Его. И сколько времени потребовалось бы для изъяснения тайн Царствия Божьего перед таким ослепленным эгоизмом и злобой слушателем, каков был Анна и его слуги? Сущность дела, по которому синедрион отправил против Иисуса Христа вооруженную стражу, состояла в обвинении Его в том, что Он учит и действует против веры и законов; а истина такого обвинения зависела всецело от свидетелей. Поэтому обращение Господа, во свидетельство Своей невинности, ко всем бывшим когда-либо в числе Его слушателей служит сильнейшим доказательством совершенной чистоты Его учения и действий. Он действительно никогда и ничего не говорил тайно: если беседовал иногда с апостолами пространнее, чем с народом, — открывая им тайны Царствия Божьего, — то чтобы, по Его собственному выражению, сказанное им во ухо, проповедано было потом ими на кровех (Мф. 10, 27). Никодимы и Иосифы слышали от Сына Человеческого то же, что и народ: проповедь о возрождении духовном, а не о делах гражданских (Ин. 3, 1-18). Из присутствовавших теперь иудеев, вероятно, были такие, которые слыхали учение Иисусово и теперь же могли дать свидетельство о Нем перед Анной. Сама стража первосвященническая не забыла еще, может быть, совершенно того необыкновенного впечатления, которое перед этим произвели на нее слова Иисуса, когда она, несмотря на повеление начальников своих, не посмела возложить на Него рук, потому что николиже тако есть глаголал человек, яко Сей Человек (Ин. 7, 46). Если ответ Иисуса Христа и вопрос, заданный Анне, отзывался тоном как бы упрека первосвященнику, то надлежит помнить, что настоящий узник был Мессия, почитался за такового большей частью народа и что с Ним, при взятии Его, поступили, даже в судебном отношении, самым недостойным образом.

По всем этим причинам первосвященник иудейский, несмотря на сильное личное предубеждение против Иисуса Христа, сам, по-видимому, ничего не нашел в ответе Его такого, что бы можно было поставить Ему в вину: хотя внутренне и не мог быть доволен таким искусным, по его мнению, уклонением от дела. Иначе смотрел на все это один из близ стоявших служителей Анны. Святая свобода Узника в ответе первосвященнику, перед которым он привык испытывать и видеть одно раболепство, показалась ему дерзостью, требующей немедленного возмездия. «Так-то Ты отвечаешь первосвященнику», — вскричал он, желая показать усердие к чести своего владыки, и ударил Господа в ланиту.

Кто будет молиться на кресте за самых распинателей Своих, Тот мог перенести теперь равнодушно безумную дерзость раба Анны… Но молчание в настоящем случае могло показаться признанием в том, что действительно нарушено уважение к сану первосвященника. Сам безрассудный раб остался бы в уверенности, что поступил справедливо.

«Аще зле глаголах, — отвечал Иисус ударившему Его, — свидетельствуй о зле; аще ли добре, что Мя биеши?..»

Анна видел и слышал все это, но не собирался обуздывать безрассудную дерзость своих слуг; его дело было судить и преследовать невинных…

Более вопросов не было. Ответ Господа и святая неустрашимость Его духа дали уразуметь хитрому саддукею, что надежда его привести Узника в замешательство судебными вопросами напрасна, что он видит перед собой того же самого человека, который еще недавно привел в молчание самых искусных книжников и совопросников иерусалимских.

После этого Иисус отослан был Анной к Каиафе в том же самом виде, в каком приведен к нему, то есть связанный (Ин. 18, 24). Едва ли не в том же виде стоял Он и перед лицом Анны, для которого узы Пророка Галилейского были приятным зрелищем…

Не одно только заушение от руки раба должен был претерпеть Господь во дворе Анны: здесь же, несмотря на непродолжительность времени, начались и отречения первого из Его апостолов.

Евангелисты все упоминают об этом событии и столь верны в этом случае вышеприведенному, замеченному св. Златоустом правилу не скрывать ничего от мнящихся быти поносных, что, основываясь на полноте рассказа их, вместо трех предсказанных самим Господом отречений Петровых насчитывали некоторые четыре и даже восемь. Мы изложим приключение это, держась более, как должно делать и во многих других случаях, общего согласия евангельских повествований и хода событий, нежели разноречия буквальных указаний.

Пользуясь своим знакомством с домом первосвященника, Иоанн немедленно вслед за стражей, ведущей Иисуса, вошел во двор Анны. Петр, как незнакомый, должен был оставаться за вратами, ожидая от ходатайства Иоаннова милости быть впущенным во двор. Милость эта, столь драгоценная для него, была немаловажна и для тех, которые смотрели за входящими. Ибо во избежание опасности от стечения народа, вероятно, дан был Анной приказ не пускать чужих людей во двор. Но Иоанн сказал слово придвернице (на Востоке тогда эту обязанность обычно выполняли женщины — Деян. 12, 13; 2 Цар. 9, 6), и она ввела Петра, задав ему короткий вопрос, не из учеников ли он (их не велено пускать) Иисусовых? На этот случай могло быть довольно одного какого-либо легкого отрицательного знака: совсем другое было впереди. Дрожа от холода, Петр приблизился к огню, который из-за непогоды служители развели посреди двора (Ин. 18, 18). Но положение его было так ново для него и опасно, что он не мог долго сохранять спокойное и твердое выражение лица. Между тем, когда во дворе стало слышно, что первосвященник спрашивает Иисуса о учениках и учении Его, то и стража, наполнявшая двор, также начала толковать об учениках Иисусовых. Как не ко времени было теперь присутствие Петра! У придверницы, впустившей Петра, первой (Ин. 18, 17) возникло подозрение. «И ты, мной впущенный, не из учеников ли Этого Человека?» — повторила она, подойдя к Петру, впрочем, не столько из злого намерения, сколько из простой предосторожности: но робкому Симону самая дружеская шутка в этом роде показалось бы теперь невыносимой — в такое время и в таком месте: он решительно сказал, что не знает и не понимает, что она говорит (Мк. 14, 68).

Когда Петр вслед за стражей, которая повела Иисуса к Каиафе, выходил со двора Анны, послышался в первый раз голос алектора (Мк. 14, 68); но Петр или не слыхал его, или не обратил внимания. Первое описанное нами отречение его перед рабыней имело еще вид случайной неосторожности в словах и могло казаться таким поступком, который, конечно, нельзя одобрить, но и нельзя еще представлять прямой изменой Учителю.

Пока Иисус Христос находился в доме Анны, к первосвященнику Каиафе, несмотря на глубокую полночь, собралась большая часть членов синедриона. Верховное судилище это представляло теперь самым живым образом церковь лукавнующих (Пс. 25, 5). Две главные секты, фарисейская и саддукейская, пылали давней ненавистью к Иисусу Христу. Каиафа, в руках которого находилась верховная власть, давно уже изрек свое мнение: «яко уне есть, да един умрет за люди». Для беспристрастного наблюдателя достаточно было одного взгляда на лица и движения будущих судей Иисуса, чтобы со всей уверенностью заключить, каков будет суд и чего должно ожидать подсудимому.

Несмотря однако же на твердое, давно положенное намерение лишить Его жизни, синедрион хотел придать всему делу вид справедливый и любыми средствами приписать Иисусу вину, достойную смерти. Этого требовала, может быть, и совесть некоторых судей, испорченная, но не совсем заглушённая страстями, и приличие, которым, особенно в общественных собраниях и делах, не пренебрегают люди самые злонамеренные. Но главной причиной поисков мнимой справедливости было опасение прослыть в народе, приверженном к Иисусу Христу, явными гонителями невинности, если бы осудили Его без всякого суда, из одной личной ненависти.

Чтобы обвинить Господа, решили прибегнуть к тому же средству, на которое Он перед Анной ссылался в Свое оправдание, — к свидетелям. Закон требовал в этом случае только трех или даже двух (Чис. 35, 30; Втор. 17, 6; 1 Тим. 5, 19): первосвященникам, в ослеплении страсти, казалось возможным представить их тысячи. В другое время действительно нашлось бы достаточное число бессовестных людей, способных клеветать на самую невинность, потому что Иерусалим был наполнен приверженцами фарисеев, и следовательно, врагами Иисуса. Но теперь, в глубокую полночь, когда весь город спал, свидетелей было трудно найти. Начиная от первосвященника и до последнего члена все занялись поисками: каждый вспоминал и говорил о человеке, способном лжесвидетельствовать на Иисуса и по своему образу мыслей, и потому, что слыхал Его беседы. Такая заботливость судей в поисках причин для обвинения подсудимого, поспешность и замешательство, с которыми делались предложения, придавали собранию синедриона вид самый странный, и сквозь личину мнимой справедливости явно проглядывала злоба и личная ненависть.

Но для чего, можно спросить при этом, первосвященники не решились воспользоваться услугами Иуды, который, зная учение и все деяния Господа, из угождения врагам Его, ради новой платы и даже в оправдание своей измены Учителю мог быть самым жестоким обвинителем? Предатель, как мы видели, исполнив преступное обещание — указать местопребывание своего Учителя, тотчас удалился; а потому его сразу не смогли отыскать. Притом свидетельство Иуды, после того как узнали о предательстве (а скрыть это было нельзя), не имело бы цены в глазах людей беспристрастных. Можно даже сказать, что едва ли бы сам Иуда имел столько дерзости, чтобы клеветать на своего Учителя в Его присутствии. Мы увидим, что в мрачной душе его и после предательства невольно сохранилось еще сильное чувство уважения к Его невиновности.

Всеми разыскиваемые лжесвидетели начали наконец появляться с разных сторон. Что они ставили Господу в вину, не известно: только свидетельства их были не согласованы между собой и не указывали на факт уголовного преступления. Вероятно, говорили о каком-либо нарушении покоя субботнего, о несоблюдении преданий фарисейских и проч. — такие преступления много значили в устах книжников, когда они обольщали народ легковерный, но не содержали в себе законной причины для осуждения обвиняемого на смерть; между тем, судьям хотелось найти преступление именно последнего рода.

Наконец явились еще два свидетеля, которые, имея в виду слова Спасителя, произнесенные два года назад к народу (Ин. 2, 19) в храме Иерусалимском, хотели обратить их в уголовное обвинение; но оба, злонамеренно или по забывчивости от давности времени, извращали слова Иисуса Христа. Один (Мф. 26, 61) лжесвидетель утверждал, будто Он сказал однажды: «Я могу разрушить храм Божий и в три дня воздвигнуть его». В таком ложном виде слова, приписываемые Иисусу Христу, могли перед судьями звучать как дерзость и самохвальство, соединенное с неуважением к самым священным вещам, к храму. Другой (Мк. 14, 57—58) лжесвидетель объявлял, будто он слышал, как Господь говорил: «Я разрушу храм сей рукотворенный и в три дня воздвигну другой, Нерукотворенный». В таком превратном виде слова эти содержали что-то мятежное, богопротивное, как будто Иисус Христос не только имеет самое низкое понятие о храме Иерусалимском (слово «рукотворенный» употребляется в св. книгах для обозначения идола — Пс. 21, 19 — и храма идольского — Пс. 16, 12), но и намерен разрушить его, дабы создать другой, неизвестно какой храм, всего вероятнее — не создать никакого. Это представлялось явной хулой на храм, равной хуле на Бога и Моисея, которая, по закону, вела за собой смерть хулившему (Лев. 24, 13). Вероятно, несогласие лжесвидетелей состояло не в одних выражениях, но в чем именно, при молчании евангелистов определить невозможно.

Ничего не было легче, как отвечать на обвинения лжесвидетелей, если бы они стоили ответа. Во-первых, Господь никогда не говорил: «Я разрушу, или могу разрушить храм», а говорил только условно иудеям, требовавшим чуда: «разрушьте». Во-вторых, когда Он говорил это, то под церковью разумел не храм Иерусалимский, а собственное тело, так что слова Его имели такой смысл: вы требуете чуда и будете иметь его в Моем воскресении; ибо когда вы разрушите церковь тела Моего — умертвите Меня, — то Я через три дня воздвигну ее — воскресну из мертвых (Ин. 2, 19-22).

Между тем, Господь не отвечал на эти лжесвидетельства, так же как и на первое (Мф. 26, 63). То, что Он мог сказать в объяснение смысла слов Своих, не послужило бы к Его оправданию: смерть Его уже была решена в сердце первосвященников. С другой стороны, поскольку слова Господа заключали в себе символическое предсказание о Его смерти и воскресении, то пояснение их смысла было бы странно и бесполезно в настоящих обстоятельствах и привело бы только к недоумениям и насмешкам. Молчание, наконец, было самым лучшим ответом уже потому, что свидетели не были согласны между собой, а такое разногласие делало их показания совершенно недействительными перед законом.

Судьи, при всей личной ненависти к Подсудимому, сами чувствовали слабость лжесвидетельств; но величественное молчание Его для мелкого самолюбия казалось непростительным невниманием или презрением. Если бы Господь защищал Себя, то могли надеяться, что в собственных Его словах найдется что-либо противное закону; ибо первосвященники и книжники не раз испытали на себе строгость Его обличений, воспринятую ими как дерзость и богохульство. И вот Каиафа, который доселе сидел на своем месте и сохранял, хотя не без принуждения, важность председателя нечестивого совета, первый потерял терпение, встал со своего места и, выступив на середину (Мк. 14, 60), где находился Господь, сказал с гневом: «Как Ты не отвечаешь ничего? Разве не слышишь, что они против Тебя свидетельствуют?»

Но Господь не отвечал ни слова… Раздраженный этим молчанием, первосвященник всего скорее согласился бы счесть его за признание в преступлении, но некоторый остаток приличия еще обуздывал личную ненависть. Между тем, вступив в разговор с Узником, он не мог уже без стыда окончить его ничем. Хитрость саддукея нашла средство, не прибегая к явно несправедливым мерам, не только заставить подсудимого говорить, но и сказать нечто такое, чем весь допрос в немногих словах мог быть совершенно окончен. Как первый служитель Бога Израилева, первосвященник, при всем недостоинстве своем, имел право спрашивать о чем-либо обвиняемого под клятвой: способ допроса, при котором нельзя было не отвечать, не преступив должного уважения к клятве, к сану первосвященника и самому закону. К этому-то средству прибег Каиафа.

«Заклинаю Тебя, — сказал он с притворным уважением к произносимым словам, — заклинаю Тебя Богом живым: скажи нам, Ты ли Христос, Сын Божий?» (то есть Ты ли Мессия) (Мф. 26, 63.)

«Я, — отвечал Господь, — даже реку вам более, отселе узрите Сына Человеческого (Меня) седяща одесную силы Божьей и грядуща на облацех небесных».

То есть: вскоре сами дела покажут вам, что Я тот славный Царь, Который, по описанию пророка Даниила, сидит на облаках одесную Ветхого днями (Дан. 7,14).

Именно такого признания и желал Каиафа, потому что оно совершенно отвечало его цели. Но положение дела требовало скрыть при этом свое удовольствие; и оно сокрыто… Как бы услышав ужасное, нестерпимое богохульство, лицемер тотчас разыграл крайнее негдование и разодрал одежды свои (переднюю часть): поступок, который в первосвященнике выражал чрезвычайную степень душевного волнения и показывал величайший избыток мнимой ревности по славе Бога Израилева. «Слышали ли, — вскричал Каиафа к прочим судьям, — слышали ли вы, что Он сказал?.. Он явно богохульствует, и мы еще требуем свидетелей?..»

Все молчали, разделяя с первосвященником притворный ужас от мнимого богохульства. «Что же вы думаете, — продолжал лицемер, — чего Он достоин?» (Мф. 26, 65-66.)

«Смерти, смерти», — повторяли один за другим старейшины.

Так кончился первый допрос. Судьи и советники разошлись, чтобы немного поспать и потом снова собраться при первом рассвете. Цель, давно желанная, достижение которой еще несколько дней назад казалось невозможным, по крайней мере, в продолжение праздника, эта цель — осуждение на смерть Иисуса — теперь, сверх чаяния, была уже почти достигнута; оставалось только в новом собрании подтвердить приговор, вынесенный сейчас.

Господь, в ожидании нового собрания, выведен был из жилища первосвященника, где происходил совет, на двор. До утра оставалось немного времени (два-три часа), но для Него этот промежуток времени был очень тяжел, потому что Он находился в руках буйной толпы, состоявшей из стражей храма и служителей первосвященнических (Лк. 22, 63-65; Мф. 26, 67-68). Те и другие считали своим долгом выказать раздражение и презрение к человеку, который, по их мнению, имел дерзость быть врагом их начальников. Может быть, даже первосвященники дали слугам намек, как поступить с Узником. «Пророк Галилейский! Мессия-самозванец!» Такими насмешками началось поругание. Но скоро от слов перешли к ударам. Одни заушали Господа; другие ударяли Его по ланитам, иные плевали в лицо. Те, кто хотел казаться остроумным, закрывали Его лицо (Мк. 14, 65; Лк. 22, 64) одеждой и при каждом ударе спрашивали: «Угадай, Христос, кто Тебя ударил», — потому что Мессия, по мнению иудеев, должен был знать все.

Что Господь все эти оскорбления переносил терпеливо, без всякого ропота, об этом евангелисты не сочли нужным и упоминать. Они замечали только, если Он что-либо говорил Своим мучителям для их вразумления.

Вернемся к Петру. Здесь прилично рассказать, как исполнилась последняя часть предсказания Иисуса Христа о его отречении.

Несмотря на опасность, встретившую Симона во дворце Анны, он следовал за толпой служителей, ведущих Иисуса Христа во дворец Каиафы, желая знать, чем кончится суд над Учителем, Которому изменили уже уста Петра, но сердце было верным. Первое возглашение петела при первом отречении Симона, как мы видели, не произвело на него никакого впечатления или, может быть, даже возбудило решимость доказать на деле, что зловещий петел не будет более свидетелем измены апостола. И во дворце Каиафы Симон играл роль человека, который пришел на шум народный из одного любопытства; и также, вмешавшись в толпу служителей, грелся вместе с ними у огня, который развели на дворе, спасаясь от ночного холода. Но предсказанная Господом измена преследовала Симона и здесь. Галилейское наречие, на котором он говорил, природная живость характера, соединенная теперь с величайшей робостью, особенное внимание к известиям о ходе суда над Иисусом Христом, которые служители приносили из судилища, и множество других обстоятельств час от часу более и более выдавали Симона перед наглыми служителями, которые, служа у судей и присутствуя при следствиях и розысках, привыкли замечать людей подозрительных. Один из служителей, обратив на него внимание, начал говорить окружавшим его: «Этот человек должен быть из числа учеников Иисусовых». Симон затрепетал снова; уста, однажды изменившие, еще скорее открылись для второго отречения: одних уверений показалось уже недостаточно, и малодушный ученик прибавил ко лжи клятву в том, что он вовсе не знает Иисуса. Так скоро и глубоко падает добродетель человеческая! Избежав опасности, Симон отошел от огня; страх гнал его вон, но любовь опять удержала, и он остановился у дверей.

Протекло еще немного времени; первый допрос кончился — и Иисус Христос был выведен из судилища на двор. Побуждаемый любовью, ученик невольно приблизился, чтобы еще раз взглянуть на своего Учителя, показаться Ему, если можно, и доказать свое участие в Его судьбе. Казалось, безопасно; но вдруг один из служителей остановил Симона вопросом: «Верно, и ты был с Ним; ибо ты галилеянин, и наречие твое выдает тебя». Прочие служители подтвердили это подозрение; ибо наречие галилейское было очень заметно для всякого; а между тем, все знали, что ученики Иисусовы родом галилеяне. Изумленный Симон находился в самом затруднительном положении: ибо, хотя воины, взявшие Иисуса не имели, по-видимому, повеления брать учеников Его, но теперь, когда удалось так счастливо овладеть Учителем, они не пощадят и ученика, который сам попал в их руки. Наверно, сердце Симона ушло в пятки, когда, не дожидаясь его ответа, один из слуг архиерейских, бывший с воинами в саду Гефсиманском, родственник того самого Малха, которому Петр отрезал ухо, начал громко обличать его, говоря: «Не я ли тебя видел с Ним в саду Гефсиманском?» Робкий Симон не знал, что делать, забыл себя и Учителя, умер, по выражению св. Златоуста, от страха и всем, чем можно, начал клясться, что он не только никогда не думал быть учеником Иисуса, но и вовсе не знает этого Человека.

Еще малодушный ученик не успел окончить своих клятв, как проповедник покаяния (петел) возгласил в третий раз.

В это же время Господь, бывший среди стражи на дворе, обернулся в ту сторону, где находился Симон Петр (и где из-за спора начался шум), и посмотрел на него пристально… Петр, при всем замешательстве своем, заметил это; взор Учителя и Господа проник в его сердце136. Казалось, он снова слышит роковое предсказание: «прежде нежели пропоет петух, ты отвергнешься Меня три раза». Место малодушия заступили стыд и раскаяние137. Но — опыт кончился! Слуги архиерейские, поверив клятвам, оставили Петра в покое. Но шум двора архиерейского был уже невыносим для сердца, терзаемого скорбью, — и он, со слезами на глазах, поспешил вон, чтобы в уединении плакать о своем непостоянстве. И изшед вон, плакася горько…

Св. Климент, ученик ап. Петра, повествует, что он всю жизнь при полуночном пении петуха становился на колени и, обливаясь слезами, каялся в своем отречении и просил прощения, хотя оно было дано ему Самим Господом вскоре после Воскресения. По сказанию Никифора, глаза св. Петра от частого и горького плача казались красными.

Разительной чертой характера Петрова оканчивается история этой ночи, за которую произошло столько противоположных явлений: непоколебимой преданности в волю Божью, великодушного терпения, низкой измены, буйного бесчеловечия, мнимой справедливости, истинной праведности; в продолжение которой природа человеческая обнаружилась и с самой лучшей (в Иисусе Христе), и с самой худшей (в Иуде и первосвященниках); и со средней стороны (в Петре); которая положила начало событиям, объемлющим все человечество, которые окончатся только вместе с бытием настоящего мира, но в своих дальнейших последствиях будут продолжаться в вечности.

Глава XVII: Окончательный приговор синедриона Иисусу Христу

Второе утреннее собрание синедриона. — Второй смертный приговор. — Его совершенная неправильность. — Иисус Христос препровождается к Пилоту. — Почему и зачем?

Наступало утро дня, единственного в истории рода человеческого. В навечерии его, как мы видели, иудеи закалали агнца пасхального; а теперь, среди полудня, был обречен на заклание Агнец Божий, вземлющий грехи мира. Надлежало, чтобы истинная жертва принесена была с жертвой прообразовательной в один день. Умы всех иудеев заняты были последней: думал ли кто-нибудь о первой?..

Еще добрые израильтяне покоились сном, не думая, что Утеха Израиля была так близко к ним, когда чертоги Каиафы снова наполнились старейшинами, фарисеями и книжниками. Не думали повторять расследования, выискивать свидетелей (все это и прежде делалось только для вида): желали только — сообразно обыкновению — не осуждать преступника на смерть на одном заседании, снова в полном присутствии синедриона выслушать признание Господа, что Он есть Мессия, и вследствие этого снова подтвердить приговор смертный. Чего не доставало для единогласия, то могло быть сделано посредством тайных совещаний в остальную часть ночи. Не страшились более и возмущения народного: жители Иерусалима не могли еще узнать о приключениях прошедшей ночи. Дело тьмы совершалось так успешно, как только могли желать служители тьмы. По всему можно было им надеяться, что они скоро совершенно избавятся от ненавистного им Обличителя нравов и тем с большим удовольствием займутся празднованием пасхи.

Господь был введен в собрание. «Ты ли Мессия, скажи прямо?» — спросил Каиафа тем голосом, который уже отзывался смертным приговором.

— Аще и реку вам (что я Мессия), — отвечал Господь, — не имете веры. Аще и вопрошу вас (о том, что могло бы вывести вас из ослепления), не отвещаете Ми, и (хотя бы Я доказал, что вы должны верить словам Моим) ни отпустите Мя. (После этого остается одно) отселе Сын Человеческий (Я Мессия) будет седяй одесную силы Божьей (не будет более являться перед вами в виде уничиженного узника, а приимет вид всемогущего царя и судии)».

«Итак, Ты — Сын Божий» (Мессия)? — спросили с нетерпением некоторые из судей.

— Аз есмь, — отвечал Господь.

«Он Сам на Себя произнес осуждение, — повторяли одни за другими старейшины, — более не о чем и рассуждать. Смерть, смерть богохульнику!.. Смерть, смерть Лжемессии!» (Лк. 22, 66-71.)

Благомыслящие члены синедриона или не были при настоящем решительном осуждении Господа, или должны были молчать. Их частный голос только повредил бы им, ничего не сделав в пользу невинно осужденного. Касательно Иосифа Аримафейского прямо замечается в Евангелии, что он не участвовал в настоящем преступном совете и беззаконном деле синедриона.

Мы говорим: «преступном совете и беззаконном деле», ибо, как ни старались первосвященники в суде над Господом соблюсти вид законного судопроизводства, настоящий приговор против Него сделан вопреки всем законам правосудия. Единственным основанием послужило объявление Господа, что Он есть Мессия. Но объявление Себя Мессией, которого все ожидали, само по себе должно было быть причиной не смерти, а уважения и почестей. Итак, следовало ожидать, что синедрион, хотя бы для одного вида, потребует доказательств того, что Он есть истинный Мессия, войдет сколько-нибудь в рассмотрение Его дел и учения, от чего, как мы видели, недалек был, по-видимому, сам тесть Каиафы, Анна. Но это вовсе не сделано. Ослепленным личной ненавистью, опутанным с ног до головы расчетами мелкого саддукейского самолюбия судьям-врагам Иисусовым представлялось невозможным, чтобы ожидаемый народом иудейским Мессия был таков, каким казался теперь Иисус Христос: это было для них дело, совершенно решенное. Поскольку же синедрион основал приговор смертный на том, что непременно требовало нового и беспристрастного расследования, то суд его, несмотря на все старания придать ему вид законности, представляет явное неправосудие. «Форма только, — говорит св. Златоуст, — была суда, а в самом деле это было не что иное, как нападение разбойников».

Приняв заявление Господа, что Он есть Мессия, за ложь, синедрион мог находить в Нем два преступления по отношению к двоякой власти, существовавшей в Иудее. В отношении к отечественным законам, Иисус Христос представлялся человеком нечестивым, который, забыв страх Божий, осмеливается присваивать Себе священное наименование Мессии, чтобы вводить народ Божий в заблуждение, которое по существу своему (ибо с появлением Мессии ожидали преобразования правления) могло иметь пагубные последствия для всей Иудеи. В отношении к римскому правительству, Иисус Христос оказывался возмутителем, который, пользуясь народной верой иудеев в пришествие Мессии, хочет привлечь их на Свою сторону, чтобы потом свергнуть иго римлян. В том и другом отношении виновный подлежал смертной казни. За богохульство и присвоение достоинства пророческого закон Моисеев повелевал побивать камнями (Лев. 24, 13); за возмущение народа, по уложению римлян, назначен был меч или крест.

Иудейский синедрион пользовался еще правом наказывать смертью за преступление отечественных законов, но приговоры его исполнялись только после утверждения их областным прокуратором. Следовательно, после осуждения Господа на смерть первосвященникам оставалось только испросить согласия тогдашнего прокуратора и потом передать Его стражам храма и слугам своим на побиение камнями, или другую какую-либо отечественную казнь. Но первосвященники не сделали этого, а предпочли отослать Осужденного к прокуратору, чтобы он приказал казнить Его по законам римским. Это было совершенно в духе фарисейской расчетливости. Совершение казни от лица синедриона обратило бы всю ненависть народа, приверженного к Иисусу Христу, прямо против первосвященников и фарисеев; могли даже опасаться народного возмущения из-за любимого всеми Пророка — что было сделать гораздо труднее, когда Он находился в руках римского, для всех страшного, правительства. Само наступление праздника препятствовало первосвященникам санкционировать отечественную казнь; а отложить ее до окончания праздника значило подвергнуться новой опасности от народа. В предании Господа Пилату представлялась и та выгода, что прокуратор может осудить Его на самую позорную смерть — крест, а эта казнь осуществлялась только по римским законам. Между тем, надлежало исполниться и предсказанию Господа о том, что Его предадут в руки язычников, которые осудят Его на распятие (Ин. 18, 32). (Мы во всей истории страданий Христовых будем видеть, как естественные, по-видимому, обстоятельства сами собой располагались так, что, против воли врагов Иисусовых, на Нем во всей подробности совершились события, предсказанные за несколько веков пророками и Самим Богочеловеком). Требовалось только придумать, как сильнее подействовать на прокуратора, чтобы он кончил дело без дальнейшего исследования. Вернейшим средством для этого было, если бы члены синедриона сами явились в его судилище, представили ему и важность дела, и единогласие своего приговора, и очевидность преступления, и крайнюю опасность для самого правительства римского.

Вследствие подобных соображений Иисус Христос в узах был отведен стражами из дома Каиафы в преторию Пилата (так назывался весь дом и, в частности, судилище римского правителя). За Ним следовали туда же первосвященники, старейшины, фарисеи и книжники (Мф. 27, 1-2).

Глава XVIII: Судьба предателя

Раскаяние Иуды. — Свидетельство о невиновности преданного Учителя. — Он повергает сребреники. — Самоубийство. — Село крови. — Исполнение пророчеств. — Характер предателя. — Что побудило его быть в числе учеников Иисусовых? — Почему и для чего он принят? — Страсть сребролюбия — непрестанно возрастающая. — Как могла образоваться мысль о предательстве?.. Иуда не ожидал от него такого конца. — Естественность раскаяния. — Тяжесть греха Иудина.

Слух об осуждении синедрионом Иисуса Христа на смерть привел, без сомнения, в содрогание весь Иерусалим и, может быть, даже некоторых из врагов Его; но самое сильное действие произвел в том человеке, от которого в настоящем случае всего менее можно было ожидать чувствительности — в Иуде! Будто от какого-то чуда предатель переменил свои мысли и чувства. Раскаяние самое сильное и мучительное наполнило всю его душу и овладело им так, что он, не зная, что делать, решился на самый отважный поступок — идти к первосвященникам, возвратить гибельные сребреники и всенародно свидетельствовать, что он согрешил тяжко — предал кровь неповинную! Трудно было надеяться тронуть этим поступком (хотя он сам по себе был весьма трогателен) сердце судей — врагов Иисусовых: но ученик-предатель хотел, по крайней мере, облегчить хоть сколько-нибудь нестерпимое бремя греха, подавлявшее его душу. Первосвященники приняли раскаяние Иуды и его свидетельство о невиновности Иисуса с презрительной холодностью людей, которые, якобы занимаясь только исполнением законов, не имеют времени обращать внимания на порывы мечтательной чувствительности. Ни один не захотел спорить с Иудой о невиновности его Учителя (всего менее признаваемой личными врагами Иисуса), но ни один не взялся пролить капли елея на растерзанное сердце предателя. «Что нам, — отвечали, — до твоего поступка? Смотри сам! Ты согрешил (если согрешил), ты и должен отвечать!» — Так холодно говорили уста, хотя сердце кипело злобой на Иуду за его всенародное раскаяние и свидетельство о Иисусе, которые, служа к оправданию Осужденного, были вместе с тем нестерпимым упреком неправедным судьям Его.

Огорченный упреком священников, бедный предатель действительно обратил весь взор на себя самого, но взор отчаяния, перед которым так скоро является и такой кажется приятной — смерть!.. В смятении чувств он повергает полученные сребреники в храме, спешит в уединенное место и там на древе душит в себе жизнь телесную, давно задушив духовную. Но ужасная картина эта, начатая рукой отчаяния, как бы с намерением продолжается перстом карающего Провидения; висящее тело падает с дерева стремглав вниз, чрево его разрывается от падения, и выпадают внутренности (Деян. 1, 18)…

Первосвященники, по свидетельству св. Матфея, не согласились положить в корван церковный сребреники Иудины: законом запрещено было принимать в церковь деньги нечистые (Втор. 22, 18), а это была цена крови! Вместо этого, с общего совета, было куплено впоследствии у одного горшечника пустое место за городом для погребения странников, может быть, и иудеев, которые, толпами приходя во святой град, оканчивали нередко там земное поприще свое, а более, кажется, язычников, которым, как нечистым, по мнению иудеев, приличествовало и место отдельное для погребения. Глас народа, в котором так часто выражается глас Божий, дал вскоре этому кладбищу соответственное имя: Акелдама, то есть место крови.

Таким образом, по замечанию евангелиста, исполнились древние предсказания пророков о предателе и плодах предательства: тридесять сребреников приняты как «цена Ценного, Егоже цениша от сынов Израилевых» и отданы за землю горшечника, как то еще издревле открыл Господь верным рабам Своим (Захар. 11, 12-13).

Сбылось, замечает св. Петр, и слово Давида о том, кто, ядый хлебы, возвеличил запинание (Деян. 1,20; Пс. 73, 26); двор его остался пуст — превратился в безмолвное жилище мертвых! В окрестностях Иерусалима и теперь показывают следы села крови.

Но кто укажет следы нрава и жизни несчастного стяжателя, обозначит истинный характер сына погибельного? проникнет тайну его лица и предательства? — Лицо, на первый взгляд, ужасное и вместе таинственное, состоящее в какой-то особенной, разительной противоположности с достопоклоняемым лицом Сына Человеческого! Каиниты, конечно, жестоко заблуждались, почитая Иуду за его предательство, совершенное якобы потому, что он один из апостолов обладал прозрением в тайну спасения человеческого смертью Сына Божьего; но несогласно с истиной поступил бы и тот, кто захотел бы видеть во всей прошедшей жизни бывшего апостола одно мрачное и преступное. За противоположное ручается уже его почти четырехлетнее пребывание с Иисусом среди напастей и искушений (Лк. 22,28), когда многие оставляли Его (Ин. 6, 65-67). Такое постоянство достается в удел не всякому. Сильное раскаяние во грехе, всенародное признание в нем во храме и торжественное свидетельство о невиновности осужденного уже Иисуса, подвергавшее Иуду многим серьезным неприятным последствиям, — также громко свидетельствуют, что в душе предателя еще была совесть, что рука его умела не принимать только, а и повергать сребреники. Все это и многое другое заставляло еще отцов Церкви думать, что душа Иуды не чужда была многих добрых чувствований; почему он и был принят в апостолы и причислен к лику двенадцати. Но вместе с тем, в душе Искариота был зародыш гибельной страсти сребролюбия, этого, по замечанию св. Павла, корня всех зол (1 Тим. 6, 10). То и другое — и похвальная, и предосудительная стороны его характера могли равно расположить его следовать за Иисусом. Где еще, как не в Его святом обществе, как не в Его Божественных беседах, была пища для всех благих помыслов и чувствований? При ком, как не при Нем — Мессии, Царе всего мира — удобнее казалось удовлетворить и свою жажду денег? И вот Искариот — в числе учеников Иисусовых и причтен к лику дванадесяти. Быть не может, чтобы Иисус, избравший Своих апостолов после всенощной молитвы, среди собеседований с Отцом, не ведал, что Он избирает Своего предателя. Ведяше искони, кто есть предаяй Его, — и однако же избрал его! Избрал, да сбудется писание, яко никто же от них погибе, токмо сын погибельный (Ин. 17, 12).Неизбранный, Искариот, конечно, не совершил бы предательства в настоящем его виде, но мог совершить в тысяче других видов: ибо Сын Божий, ипостасная Истина и Благо, предается всякий раз, когда мы злонамеренно изменяем истине и добродетели. Напротив, смертельный недуг, которым заражена была душа Искариота, нигде не мог найти скорейшего и прямейшего исцеления, как в святом обществе Иисусовом, если бы несчастный захотел восстановить здравие души своей! В этом отношении включение Иуды в число учеников было для него милостью величайшей…

Постоянная, непосредственная близость Искариота к Иисусу должна была, по свойству сердца человеческого, сделать одно из двух: или подавить совершенно страсть сребролюбия в сердце Иуды и сделать его совершенно чистым, подобно прочим ученикам; или произвести в нем тайную, постепенно возрастающую скуку от святого общества Иисусова, заставить его, избегая света, так ярко сиявшего перед очами и освещавшего все шаги его, более и более погружаться в собственную тьму, предаться совершенно страсти. К несчастью, над Иудой, по его собственной воле, сбылось во всей силе последнее. Тогда как прочие ученики, вступив в святое общество Иисусово, оставляли, так сказать, свою собственную жизнь и со дня на день более и более начинали жить божественной жизнью своего Учителя и Господа, — Иуда остался со своей гибельной самостоятельностью. В его уме продолжался мрак неверия; в его сердце лежал нетронутый лед самолюбия; он продолжал жить собственной нечистой жизнью, противоположной жизни Учителя. Средоточием этой противоположности была страсть к деньгам, столь противная духу нищеты и самоотвержения Сына Человеческого. Носимый Искариотом ящик сделался ковчегом завета для сребролюбца, из которого сатана посылал ему свои откровения: вся область тьмы обратилась на эту душу, находя в ней убежище и мнимую твердыню против Того, Кто пришел разрушить дела диаволя (1 Ин. 3, 8). Когда Сын Человеческий восходил от одного подвига к другому — несчастный сын погибели ниспадал от лукавства к лукавству, от измены к измене. Все злое настолько глубоко внедрялось в душу Иуды, что должно было оставаться тайной его совести: внешне он был апостол, как и другие.

Учитель, без сомнения, употреблял все средства к излечению недугующего ученика. Свидетельство тому — последняя вечеря. Сколько трогательных и сильных намеков на покаяние! В Евангелии Иоанновом сохранились и другие следы особенного внимания Иисусова к состоянию души Иудиной (Ин. 6, 70). Но по причине заключения чувств сердца, занятого страстью, все доброе оставалось на его поверхности — не было принято И не могло обратиться в силу и жизнь духовную. Прикосновение — самое легкое и дружеское — врачующей руки к ране производило одно внутреннее содрогание и боль.

Терзаемый своей страстью, может быть, не раз Искариот, подобно другим, думал оставить Иисуса (Ин. 6, 66). Но невидимые узы все еще держали его до предопределенного времени; внутренний голос сильно еще говорил за Учителя. Могла говорить в пользу пребывания с Иисусом и самая страсть, все еще не терявшая совершенно надежды видеть Иисуса Мессией. Иуда, — как ни тяжело было принуждать себя непрестанно, — принуждал и оставался!..

Последние события, возбудившие и в других учениках чаяние о близком воцарении Учителя (Лк. 19, 11), вИуде должны были потрясти всю душу надеждой и страхом. «Теперь, — думал Иуда, — не позже, должна решиться Его, — по крайней мере, моя участь! Время подумать решительно о своем будущем состоянии». — Что же слышит сребролюбец от Учителя в продолжение всех последних дней? Частые предсказания о Его будущих страданиях и — ни слова о Его царстве и земных наградах ученикам! «Первосвященники и фарисеи собираются для совещаний, принимают все меры, осуждают нас на смерть, а мы ходим туда и сюда без дела, проводим дни и ночи ни над чем… Прекрасное общество — но оно не по Иуде, которому нужно чем жить. Я не их, и они не мои! Каждый пойдет своим путем!» — «Но нельзя ли извлечь, — шептал демон сребролюбцу, — последней пользы из твоего почти четырехлетнего пребывания с этими людьми? Синедрион весьма дорожит знанием местопребывания Иисусова: почему не употребить в свою пользу этого вызова?.. Указание местопребывания не причинит большого вреда Учителю, а тебе послужит на пользу. Посмеют ли стражи наложить руки на Иисуса! Не в первый раз возвращаться им от Него без успеха. Даже если бы они захватили Его, то во время праздника, боясь народа, не посмеют причинить Ему ничего худого; дело окончится чем-то неважным — по всей вероятности, изгнанием Иисуса в Галилею; а ты можешь получить награду как патриот и отличишь себя в глазах фарисеев, что может быть весьма полезно для твоей дальнейшей судьбы…»

Адская мысль принята — и ученик-предатель весь занят сатаной! Не ищите теперь логики в его действиях — это значило бы искать порядка в аду. Пусть Каиафа не будет обещать ему ничего более 30 сребреников — эти сребреники покажутся ему горами золота. Вырваться скорее из рая, обратившегося в темницу, кончить, кончить дело — вот чего хочет душа Иудина, дьявол, в ней живущий!..

Но дело кончено! Учитель в руках книжников! С неимоверной поспешностью они успевают в продолжение ночи провести два собрания, выслушать лжесвидетелей, произнести осуждение, предать Осужденного Пилату на распятие… Вести о всех этих событиях, подобно громовым ударам, раздаются в душе Иудиной. Разродившись предательством, исполнив внушение сатаны, душа предателя сделалась как бы праздной и потому доступной чувству забытого долга. Какой ужасный голос раздается теперь в этой пустыне! Все доброе, на время забытое, в тысяче видов возникает снова, теснится в сердце, подавляет, разрывает его. Иуда видит одно, слышит одно: смерть Учителя! Для него нет более стыда и тайны; все расчеты, сама страсть исчезла, как адское привидение: осталась одна совесть с мучениями! Дружеское участие в этом положении какого-либо священника, какого-либо человека, может быть, остановило бы душу, готовую провалиться в ад. От нескольких минут зависело все. Что же слышит самоосужденный предатель? «Смотри сам», — говорят ему с презрением. — «О, я хорошо вижу, — думает он в отчаянии, — чего стоит подобное мне чудовище: око за око, кровь за кровь — говорит сам закон», — и первое дерево служит ему орудием казни над самим собой.

После этого уже стократ унее было, дабы не родился ужасно несчастный человек сей!

Но речет кто: «Аще писано есть пострадати Христу сие, то чего ради порицает Иуду? Писания бо сотворил есть».Но не тем изволением, а от лукавства. Аще же не изволение его испытывати будеши, то и диавола от согрешения свободиши. Но несть сие, несть. Бесчисленных бо достойны суть мук и сей и он, аще и вселенная спасеся. Не предание бо Иудино спасение нам содела, но Христова премудрость и Его художества богатство, иных лукавства в пользу нам употребляя. Речеши: «Аще и Иуда не предал бы, ин не предал ли бы!» — И что сие на предложение? «Яко аще распятися Христу подобаше, чрез некоего подобаше, речеши: аще чрез некоего, чрез такова человека всячески: аще же все были блази, не содеялося бы смотрение о нас». Не буди; — сам бо Всепремудрый ведяше, како устроити полезная нам, и сему не собывшуся; изобильна бо Его премудрость и непостижима. Сего ради да никто возмнит, яко служитель смотрения бысть Иуда, окаевает его» (Злат. Бесед. 18 на Мф.).

Глава XIX: Иисус Христос на суде Пилата

Характер Пилата и его отношение к синедриону. — Голословное обвинение Иисуса Христа первосвященниками. — Прокуратор им не довольствуется.—Всенародный допрос. — Ответ на него величественный, но противный ожиданию и видам судии. — Тайный допрос. — Пилат объявляет Узника невинным. — Новые клеветы со стороны обвинителей. — Безмолвие Обвиняемого. — Иисус Христос отсылается на суд Ирода.

Римский прокуратор Иудеи, которому достался несчастный жребий осудить на распятие Господа славы, был Понтий Пилат; человек, по свидетельству иудейских писателей, высокомерный, жестокий и корыстолюбивый. Впрочем, такой отзыв мог быть следствием национального предубеждения против чужеземного правителя, и если заслужен Пилатом, то скорее всего в последние годы его правления. По крайней мере, история суда Пилатова над Иисусом Христом не показывает в нем особенного высокомерия, тем более корыстолюбия. Если бы приговор прокуратора можно было купить сребрениками, то первосвященники, вероятно, не пощадили бы церковного корвана, только бы скорее достигнуть своей цели и избавить себя от унижения, которому они подвергались в претории.

Понтий был собственно прокуратором Иудеи, Самарии и Идумеи — должность, которая сама по себе ограничивалась сбором податей государственных; впрочем, с полным правом претора — решать все дела и казнить смертью, такое совмещение прав делалось в некоторых не очень значительных провинциях, куда не почитали нужным посылать особых преторов и проконсулов. Такими прокураторами обычно назначались люди всаднического (eguestris) достоинства, иногда из вольноотпущенных (libertini), чем-либо отличившихся, и назывались, подобно другим главным начальникам, игемонами, или правителями. Пилат принадлежал к сословию всадников. Обыкновенным местопребыванием иудейских прокураторов был город Кесария; но на праздники, особенно на Пасху, они переселялись в Иерусалим для непосредственного надзора за спокойствием народа и для подавления возмущений, которые нередко происходили во время праздников.

С синедрионом иудейским римскому игемону трудно было жить в мире, ибо две различные и по духу совершенно противоположные власти часто сталкивались. Пилат имел немалые причины негодовать на иудеев и их синедрион. Вскоре после вступления в должность иудейского прокуратора ему захотелось (вероятно, из угождения кесарю) ввести в Иерусалим римские знамена с изображением кесаря — поступок сам по себе не очень важный, но противный иудейским обычаям. Упорство народа, соглашавшегося лучше лишиться жизни, нежели видеть языческие изображения в святом граде, привело к тому, что Пилат принужден был вынести знамена из Иерусалима. Потом Пилат вздумал построить за счет церковных средств водопровод для Иерусалима: намерение, весьма полезное для жителей столицы, частенько, и особенно в праздники испытывавших недостаток в хорошей, здоровой воде, — но неприятное синедриону, которому принадлежали деньги. В этом случае произошло народное возмущение, так что Пилат с трудом успокоил народ, окруживший его лифостротон и нагло требовавший оставить его — без воды.

Об Иисусе Христе и Его действиях Пилат не мог не слышать, но, без сомнения, не имел верного понятия, кроме того, что действия Его нисколько не опасны для римского правительства. Известно было, конечно, Пилату и о происшествиях минувшей ночи: взятии Иисуса Христа под стражу, собрании синедриона и проч., ибо римская стража, усугублявшая свою бдительность во время праздников, сообщала прокураторам о всех происшествиях, заслуживающих внимания. Пилату даже известно было гораздо более, чем хотели и, может быть, ожидали первосвященники: что они преследуют Пророка Галилейского единственно по личным соображениям, из зависти и злобы (Мф. 27, 18). Таким образом, появление Иисуса Христа в виде узника не было для прокуратора вовсе неожиданным явлением: неожиданно было то, что для обвинения Его явился весь синедрион так рано и в тот день, когда всякий израильтянин, и искренно и лицемерно набожный, старался, сколько можно, удаляться от язычников и всего языческого, чтобы не потерять законной чистоты, необходимой для совершения Пасхи.

Первосвященники и книжники, пожирая, по выражению Евангелия, верблюдов, действительно, не забыли теперь отцедить комара (Мф. 23, 24). Придя к претории Пилатовой, они не вошли в нее, чтобы не оскверниться; и дали знать игемону, что ожидают его на лифостротоне для такого дела, которое не терпит отсрочки. Не забыли, без сомнения, извиниться перед игемоном в том, что закон не позволяет им войти внутрь претории для личного с ним объяснения.

«Жалкий народ! слепые изуверы!» — думал, конечно, гордый римлянин, чувствительный к тому, что его подчиненные почитают дом его настолько нечистым и богопротивным, что опасаются войти в него. Но римская власть всегда щадила предрассудки побежденных народов; и Пилат немедленно явился на лифостротон.

Первосвященники в кратких словах объявили, зачем они пришли и чего требуют, — надеясь, что Пилат не заставит их судиться с преступником, осужденным целым синедрионом.

Но для Пилата такая поспешность и настойчивость были подозрительны. Наместник кесаря менее всего расположен был служить слепым орудием Каиафова коварства. Как бы не замечая, что обвинители очень торопятся и всем сердцем желают гибели Обвиняемого, римский вельможа принимает спокойный тон беспристрастного судьи и спрашивает: «В чем же вы обвиняете Этого Человека?»

Выслушать обвинение и без рассмотрения дела не осуждать виновного было отличительным свойством римского правосудия (Деян. 25, 15-16).

«Если бы Он не был злодей, то ужели бы мы (все члены синедриона) предали Его тебе для казни?» — был ответ старейшин, все еще надеявшихся, что их личное достоинство заменит все доказательства.

Но такой неопределенный, личный язык все более выдавал тайну врагов Иисусовых; а их самонадеянность еще сильнее возмущала гордость Пилата, внутренне, может быть, радовавшегося случаю досадить своим врагам…

«Когда так, — возразил игемон, — когда вы хотите чтобы я осудил Этого Человека без разбирания дела, то к чему и мое участие? Возьмите Его вы сами и по закону вашему судите — и наказывайте Его, как вам угодно. Я не хочу вмешиваться в ваши дела».

«Но преступление Его, — отвечали обвинители, — требует смертной казни, потому что Он выдавал Себя за Мессию, Царя Израильского; а нам нельзя никого предавать смерти без твоего на то согласия».

Такое внимание к интересам кесаря, особенно уклонение от осуждения на смерть мнимого преступника — в устах первосвященников должны были казаться Пилату чрезвычайно странными. Отказывались от своих прав те, которые всегда дорожили ими и непрестанно спорили с прокураторами о правах.

Однако же важность обвинения не позволяла более уклоняться от судопроизводства; надлежало приступить к допросу. Поскольку первосвященники в доказательство, что Иисус Христос есть возмутитель народного спокойствия, ссылались единственно на присвоение Им царского имени; поскольку для римского прокуратора важность обвинения в присвоении себе кем-либо звания Мессии иудейского состояла единственно в том, что с этим званием, по отзыву синедриона, соединялось наименование царя, то Пилат, вместо всех расследований, обратился к Господу и спросил Его: «Царь ли Ты Иудейский?»

При настоящих обстоятельствах такой вопрос не мог быть задан без улыбки. Перед Пилатом стоял такой Человек, о Котором нельзя было и подумать, чтобы Он претендовал на престол Иудейский и осмелился спорить о правах на Иудею с кесарем. Конец суда, по-видимому, зависел от того, что Обвиняемый скажет в ответ: признает или не признает Себя царем. Судья, конечно, не ждал, чтобы Узник объявил Себя перед ним царем, не ждал, может быть, и того, что Он прямо отвергнет обвинение иудеев: ибо, во всяком случае, следовало предполагать какое-то основание в обвинении, выдвинутом целым синедрионом. Каково же должно быть удивление Пилата, когда Господь решительно ответствовал: «Я — царь!» (Мк. 15,2.)

Лучше ответа не могли желать враги Иисуса; опаснее его не мог вообразить Пилат. При таком ответе иудеи могли тотчас сказать, что дело кончено, потому что Обвиняемый свидетельствует против Себя. Может быть, Пилат и в самом деле окончил бы теперь свой суд подтверждением приговора Иисусу Христу, сделанного синедрионом, если бы внушающий к Себе благоговение вид Господа, твердость и спокойствие, с которыми произнесено Его признание, личное нерасположение Пилата к синедриону и самолюбие — не побудили его продолжить расследование, защищая очевидную невиновность Обвиняемого.

Такого расследования, впрочем, требовала и справедливость. Иисус Христос, называя Себя царем, не признавал вместе с тем, что Он, как клеветали враги Его, развращает народ и запрещает давать дань кесарю (Лк. 23, 2). Такая неопределенность ответа давала судье достаточный повод потребовать объяснения, в каком смысле Он называет Себя царем?

Думая, может быть, что Узник имеет особенные причины не открывать полностью Своих мыслей в присутствии Своих обвинителей, и вообще желая дать Ему более свободы в объяснении Своего лица и Своих действий, Пилат вошел в преторию, дав знак следовать за собой туда же и Иисусу.

Первосвященники, при всем желании быть свидетелями тайного допроса, оставались на дворе из опасения потерять чистоту законную, с неудовольствием видя, как мало подействовало на прокуратора то самое признание Господа, которое в синедрионе послужило основанием смертного приговора.

«Итак, Ты выдаешь Себя за царя Иудейского?» — начал Пилат с тем видом, который если не показывал особенного благорасположения, то вызывал к открытому объяснению. Судя обыкновенным образом, прямой отрицательный ответ был, очевидно, самый полезный для Обвиняемого, к Которому прокуратор обращался уже с видимым снисхождением. Но мог ли пользоваться личным снисхождением римского судьи Господь неба и земли, Судья живых и мертвых? Дело шло не о том, чтобы избавиться любым способом — напр., как теперь, с помощью намеренного умолчания — от смерти, а чтобы заставить судью судить правильно и беспристрастно о силе обвинения заключавшегося в слове «царь». Политический, так сказать, римский аспект, в котором одном оно имело перед Пилатом силу уголовного преступления, отсутствовал в этом слове применительно к Иисусу Христу; между тем как в смысле нравственном, пророческом, теократическом оно не заключало в себе вины перед прокуратором и принадлежало Иисусу Христу во всей силе. Поэтому для правильности ответа надлежало знать, в каком именно смысле принимал слово «царь» Пилат, когда спрашивал: «Царь ли Ты?» — Так он и поступил. «От себя ли ты, — вопросил Господь Пилата, — говоришь это или другие так сказали обо Мне?» (По собственному усмотрению и разумению этого слова так ты спрашиваешь или с позиций Моих обвинителей, основываясь на их словах и понятии об этом предмете?)

Несмотря на основательность этого вопроса, он для римского вельможи, облеченного правом казнить и миловать, показался не совсем уместным. «Разве я иудей, — отвечал Пилат с надменностью (чтобы мне мешаться в предрассудки, которыми ослеплен народ иудейский и нарушение которых ставят Тебе в вину). — Твои сограждане и первосвященники предали Тебя (как виновного в присвоении имени царя; вследствие чего я как прокуратор, на котором лежит обязанность утверждать приговоры синедриона, должен против воли устраивать Тебе допрос, хотя до сих пор и не видал от Тебя сам ничего противного законам). Итак, что Ты сделал? (чем подал повод думать, что Ты, по мнению твоих обвинителей, ищешь царства?) Отвечай!»

«Царство Мое (в слове «царь» заключалось, главным образом, все обвинение иудеев), — отвечал Господь, — несть от мира сего (не есть какое-либо земное царство, которого ожидают иудеи). Аще бы от мира сего было царство Мое: слуги Мои подвизались бы да не предан бых был иудеом. Но царство Мое несть отсюду» (не есть земное и потому совершенно безопасно для римлян).

Пилат, по-видимому, остался доволен этим ответом.

Только слово «царство» (Господь не без намерения произнес его) звучало сомнительно в ушах политика; тем более, что враги Иисуса Христа могли толковать его в худую сторону. Притом Господь сказал только, в чем не состоит Его царство, а не сказал, в чем состоит оно; о чем также нужно было знать игемону.

«Однако же Ты царь?» — спросил Пилат, давая, без сомнения, уразуметь, как неуместно слово это в устах Обвиняемого.

«Ты глаголеши, яко царь есмь Аз», — отвечал Господь, давая со Своей стороны знать игемону, что названия этого, как оно ни кажется ему опасным, нельзя не употреблять, когда уже оно употреблено обвинителями и, в чистом своем смысле, совершенно сообразно с истиной. «Аз на сие родихся, — продолжал Он, как бы в оправдание Своей твердости в употреблении опасного, но истинного названия, — и на сие приидох в мир, да свидетельствую истину (с какой бы опасностью это свидетельство ни было сопряжено), и всяк, иже есть от истины (для кого она дорога и у кого есть в душе чувство истины), послушает гласа Моего».

Еще ап. Павел назвал это признание Господа Себя царем на суде Пилата свидетельством доброго исповедания (1 Тим. 6, 13). В самом деле, оно показывало самую высшую степень самоотвержения и вместе мудрости. Словами: «Я на то родился, чтобы свидетельствовать об истине», — Господь показал, между прочим, что и тайный намек Пилата — удержаться от именования Себя царем, как весьма опасного, совершенно недостоин Его, потому что Он действительно есть Царь, в самом возвышенном смысле этого слова, Царь — единственный, вечный. Между тем, этими же самыми словами до очевидности обнаружилось свойство царства Христова и Его безопасность для римской власти.

Римский всадник не способен был понять все это в смысле христианском, конечно, а лишь в философском. Римляне, особенно вельможи римские, были в то время знакомы с философией стоиков, по учению которых, истинный мудрец и человек добродетельный есть царь. Изречение Горация: «Ты правитель (гех), если право поступаешь», — сделалось в Риме почти народной пословицей. Одно, может быть, не нравилось игемону, что царь, мудрец, подлежащий его суду, упорен не только в своих мыслях, но и выражениях, даже опасных: обыкновенный, думал он, недостаток мудрецов-энтузиастов, не знающих политики…

Поскольку Господь так много усвоял истине, то Пилат как бы невольно спросил Его: «Что есть истина?» — и не ожидая ответа, вышел вон из претории к первосвященникам.

Не вдруг можно определить истинный смысл этого вопроса Пилата об истине. Что прокуратор не имел намерения слушать учение Иисуса Христа об истине, это показывает уже его немедленный выход из претории. Может быть, имея в виду последние слова Господа: «Всяк, иже есть от истины, послушает гласа Моего», и будучи тронут внутренне нравственным величием Господа, римлянин хотел показать мимоходом, что и он неравнодушен к истине и в свободное время с удовольствием вступил бы о ней в собеседование. Может быть, вельможа-политик вопросом о истине, а более тоном, которым произнес его, хотел дать подсудимому новый намек на осторожность, как бы говоря: «Ты решаешься жертвовать истине всем, но что такое истина? Доселе ни один философ не только не нашел, даже не определил ее: думай не о истине, а о жизни». Такой образ мыслей вполне может быть приписан Пилату, во времена которого в Риме любимой философией было учение академиков, которые, ничего не утверждая в области истины, все разрушали и подвергали сомнению.

Как бы то ни было, но, выйдя из претории, Пилат решительно объявил иудеям, что он, на основании допроса, находит Иисуса Христа совершенно невиновным (Ин. 18, 38).

Если бы первосвященники не участвовали лично и так много в деле, теперь рассматриваемом, если бы обвиняли Иисуса Христа только как обыкновенного преступника, то и в этом случае слова Пилата были бы для них весьма жестки. Сказать их — значило все равно, что сказать, что весь синедрион слеп, не стоит доверия и клевещет на человека невиновного. После такого бесчестия синедриону оставалось ожидать с обеих сторон упорных требований и наглых отказов.

Первосвященники скрыли личное негодование на прокуратора, но с еще большим ожесточением начали клеветать на Иисуса Христа: глаголаху, по выражению св. Марка, много (Мк. 15, 3; Лк. 23, 5). Что именно? Представляли, вероятно, какие беспокойства могут происходить в народе, если предприимчивые люди будут безнаказанно присваивать себе титул царей. Незадолго перед тем произошло возмущение Иуды Галилеянина, которое сопровождалось волной убийств и разгромов и могло для красноречия фарисейского служить опытным доказательством опасностей, которые они предсказывали Пилату со стороны Иисуса Христа. В подтверждение того, что и от этого Галилеянина нельзя ожидать лучшего, могли указывать на чрезвычайную приверженность к Нему народа, на множество Его последователей, которые выжидают только благоприятного случая, чтобы соединиться и действовать открытой силой; могли выставлять в качестве возмущения порядка общественного даже некоторые дела Господа (только не чудеса, которые старались скрыть), напр., очищение храма от торжников. Между прочими обвинениями, некоторые из книжников заметили (Лк. 23, 5), что Иисус Христос показал Себя нарушителем законов не в одной Иудее, что Он давно уже привлек на Свою сторону бесчисленное множество галилеян, где начал Свои действия. Такое замечание вело к тому, чтобы представить Иисуса самым опасным возмутителем, который имеет виды не на одну только Иудею, но и на окрестные области.

Когда обвинители умолкли, и Божественному Узнику надлежало, в Свою очередь, отвечать на их обвинения, Он не сказал ни слова. «Что же Ты не отвечаешь? — спросил Пилат, удивленный столь необыкновенным равнодушием. — Видишь, как много против Тебя обвинений!»

Но Господь продолжал безмолвствовать…

Такое молчание могло удивить всякого. Сами враги Господа должны были находить его весьма странным. Они знали, что Обвиняемый, если бы захотел, мог сказать в Свою защиту многое: знали, что Он обладает особенной силой слова и тем более должен был воспользоваться Своими дарованиями, когда дело шло о Его жизни, для убеждения прокуратора, который казался к Нему расположенным. Вероятно, — так могли они думать, — Он совершенно потерял присутствие духа, или полагается слишком много на снисхождение к Себе прокуратора, или ожидает, чтобы кто-нибудь из народа вступился за Него и рассказал о Его похвальных деяниях. Впрочем, молчание Господа должно было быть для первосвященников приятно во многих отношениях. Если бы Он заговорил, то могли опасаться, что Он обнаружит не только невинность Своих поступков, но и личную ненависть к Себе начальников синедриона; что Он может привлечь каким-нибудь образом внимание Пилата к Своим чудесам, которые если не побудят тотчас освободить Его, то заставят продолжить суд и произвести детальное рассмотрение дела. Это потребует справок и времени, чего именно так сильно хотелось избежать врагам Иисусовым.

Пилат более всех дивился молчанию Господа; однако же нисколько не думал считать его следствием невозможности защищать Себя. Мнимая ревность первосвященников о поддержке римского правительства скорее всего могла вызвать смех в хитром римлянине, который очень хорошо знал на этот счет образ мыслей Анны и Каиафы. С другой стороны, кроткое спокойствие Господа, Его возвышенный и светлый образ мыслей о царстве истины, неизъяснимое величие в Его лице и взорах не позволяли и думать, чтобы в душе столь чистой зрели какие-либо нечистые замыслы. Все располагало Пилата в пользу Подсудимого. «Но как и защищать Его от преследования врагов столь упорных, могущественных и хитрых, когда Он Сам явно небрежет о Своем оправдании и, по-видимому, не ищет спасения от смерти?» Тонкий расчет прокуратора нашел в самых обвинениях средство если не спасти невинного Узника от казни, то избавиться от жестокой необходимости осудить Его на эту казнь.

«Вы говорили, — сказал Пилат, обратясь к иудеям, — что Он начал возмущать народ с Галилеи; разве Он галилеянин?»

«Галилеянин», — вскричали обвинители в несколько голосов, полагая, что это обстоятельство подействует на Пилата, который был особенно не расположен к галилеянам и находился во вражде с их правителем, Иродом Антипой, из-за убийства некоторых из его подданных во время жертвоприношения (Лк. 13, 1).

Но на уме прокуратора было совсем другое. Под предлогом нежелания вмешиваться в дела, принадлежащие чужому правлению, Пилат решился отослать Иисуса Христа на суд Ирода. В другое время исполнение этого намерения потребовало бы несколько недель, потому что местопребыванием тетрарха Галилейского была Тивериада, отстоящая от Иерусалима на большое расстояние, но теперь это могло быть сделано в течение одного часа, потому что Ирод Антипа, исповедуя иудейскую религию, находился в Иерусалиме для празднования Пасхи. Отклоняя столь благовидным образом от себя судопроизводство над Иисусом Христом, Пилат мог еще при этом надеяться, что такая неожиданная учтивость послужит к примирению с потомком Ирода Великого. Из таких соображений Божественный Узник немедленно отсылается к Ироду в том же самом виде, в каком был приведен из синедриона, то есть в узах и под стражей. Туда же, против воли, должны были следовать первосвященники и прочие члены синедриона, не имея ни малейшего права и предлога протестовать против такого перенесения дела из одного суда в другой.

Глава XX: Иисус Христос на суде Ирода

Характер Ирода. — Образ мыслей его об Иисусе Христе. — Отношение Ирода к синедриону. — Желание его видеть чудо. — Неисполнение желания. — Поругание и белая одежда, в которой Божественный Узник отсылается к Пилату.

Тетрарх галилейский, сын Ирода Великого, Ирод Антипа, к которому на суд должен был явиться Агнец Божий, был тот самый деспот, который, в угоду беззаконной жене своей Иродии, лишил жизни Иоанна Крестителя. Жестокость и бесчеловечность не были собственно в характере Антипы, но склонность к чувственности и слабость духа и сердца не раз доводили его до жестокостей. Бесстыдная Иродия продолжала владеть сердцем Антипы и правила им вместе с царством; но теперь ее не было в Иерусалиме. Впрочем, у нее не было причины принимать личное участие в настоящем деле, разве из одного любопытства.

Для Антипы появление в его дворце Иисуса Христа было столь же приятно, сколько неожиданно. Он знал Господа только по слухам: о чудесах Его слышал весьма много; слышал, конечно, что-то и о Его учении: но быть слушателем Иисусовым у Ирода не было никакого желания; хотелось только видеть какое-либо чудо. Прежнее мнение Ирода (Мф. 14, 1-2; Лк. 9, 7-9), что в Иисусе Христе воскрес Иоанн Креститель, им казненный, теперь уже не тревожило сластолюбца; рассеянность и забавы изгнали из воображения эту мысль, которая могла быть благотворной для его совести.

Но первосвященникам, без сомнения, тяжело было ходить из одного судилища в другое, и притом без всякой определенной надежды. Ирод, несмотря на свою религию, не имел усердия к синедриону, который состоял большей частью из фарисеев, секты весьма требовательной, пользующейся поддержкой народа, не терпевшей чуждого владычества, а поэтому подозрительной для Ирода, чей род происходил из Идумеи, возвысился и держался происками при дворе кесарей. К секте саддукеев, которые также имели сильный голос в синедрионе, Ирод был более расположен и разделял их мнения, впрочем, не так, чтобы во всем следовать саддукейству. Знал, конечно, Ирод, подобно Пилату, и о том, что первосвященники преследуют Пророка Галилейского единственно по личным мотивам. Все это не подавало синедриону большой надежды.

Но не было особенной причины и отчаиваться в успехе на суде Ирода. Как от государя иудейской религии, от него ожидали, по крайней мере, лицемерного уважения к верховному священному судилищу иудейскому и хоть притворного внимания к нарушению иудейских законов, в котором обвиняли Иисуса Христа и которое для Пилата-язычника не имело никакого значения. Если и прежде, как мы видели, фарисеи успели убедить иродиан действовать заодно с ними против Иисуса Христа, то в настоящем случае еще смелее можно было положиться на их содействие.

Посланные от Пилата объяснили, без сомнения, Ироду, в чем состоит дело, почему римский судья не произнес приговора Иисусу Христу и отослал Его к правителю галилейскому: то есть что Обвиняемый, находясь в Иудее, не сделал ничего, заслуживающего казни, и что теперь остается Ироду рассмотреть, не сделал ли его подданный чего-либо такого в Галилее, как утверждали обвинители.

Но Ирод не думал о расследовании дела, незначительность которого в гражданском отношении была для него так же очевидна, как и для Пилата. Не обращая внимания на высоких обвинителей Иисусовых, он, видимо, был рад, что видит наконец перед собой всеми славимого Пророка, Которого так давно и сильно хотел видеть (Лк. 23, 8). «Теперь, — думал роскошный деспот, — теперь Подсудимый, под угрозой мук и смерти, Чудотворец, чтобы добиться моей милости, раскроет передо мной все чудеса Своего могущества или искусства». И множество вопросов немедленно полилось из уст любопытного… Евангелист не говорит, о чем он спрашивал, но что вопрошения словеси многими не касались самого дела, это показывает уже молчание Господа и младенческое любопытство, владевшее Иродом. Всего вероятнее, это любопытство обращено было на прошлые чудеса Господа, в том числе, может быть, и на чудесные обстоятельства Его собственной жизни, напр., гласы с неба и проч. Господь не отвечал ни слова; не показал даже и вида, что Он готов исполнить желание тетрарха — видеть от Него какое-либо чудо.

Сын Человеческий и здесь является в том же величии, в каком мы видим Его в начале служения, когда, искушаемый в пустыне, Он отвергает с презрением предложение сатаны — употребить в личную Свою пользу дар чудес. Нет сомнения, что Ирод, увидев какое-либо чудо, избавил бы Чудотворца от опасности, Ему угрожавшей: но творить в угоду Ироду и царедворцев его чудеса — значило бы унижать Св. Духа, силой Которого они совершались, — повергать святая псам…

Между судьями Господа один только Пилат, по-видимому, был несколько расположен ценить высокие чувства и поступки Подсудимого. Не знающий истинного величия, Ирод, не получая удовлетворения своему любопытству, рассердился. Первосвященники заметили это и тотчас, пользуясь случаем, начали клеветать на Иисуса Христа, доказывая, что Он, как непокорный властям и враг спокойствия народного, давно достоин смерти. Возмутительный нрав галилеян, подданных Ирода, придавал достоверность тем опасностям, которые они предрекали от Иисуса Христа; а настоящее молчание Господа для злоречия служило очевидным примером мнимой непокорности Его властям.

Но Ирод, при всем негодовании из-за обманутой надежды видеть чудо, не был расположен верить клеветам фарисейским. По всей вероятности, молчание Господа он принял за признание в слабости сотворить чудо, достойное внимания. И прежде едва ли от сердца верил Ирод слухам о чудесах Иисуса Христа, приписывал их, может быть, какому-либо тайному искусству; но, как человек без твердых правил, колебался в своем мнении и считал, что искусство стоит внимания. Теперь в полной уверенности, что подсудимый Узник сделал бы для него чудо, если бы мог, Ирод принял Его за посредственного шарлатана, который среди простого народа прослыл Чудотворцем, но в присутствии просвещенных царедворцев был вынужден молчать; который, будучи ослеплен успехами, видя готовность народа признавать Его за великого человека, вообразил Себя Мессией, впрочем, не имея никаких определенных целей; человек низкого рода, без знаний и дарований воинских, с одним пристрастием — поучать народ, Он был ничуть не опасен для правительства. «Такие люди, — думал Ирод, — заслуживают не смерть, а осмеяние», и сам первый начал издеваться над Господом. Толпа царедворцев немедленно присоединилась к своему повелителю. Со всех сторон полетели острые насмешки, язвительные укоризны и грубые шутки. Сын Человеческий был осмеян, поруган так, как праведник только может быть осмеян при дворе, подобном двору Антипы.

В довершение всех насмешек Ирод велел надеть на Иисуса Христа длинную, белую, блестящую одежду. Так одевались в Риме полководцы и все те, которые собирались искать у народа какой-либо должности. Так, думал насмешливый деспот, должен быть одет и Тот, Кто имел безрассудство называть Себя, хоть и без особого умысла и дальних последствий, Царем Иудейским.

В этой же самой одежде Иисус Христос был отослан обратно на суд к Пилату. Дарованием Ему свободы Ирод не хотел, вероятно, раздражить первосвященников; между тем, взаимной хитростью думал отплатить за учтивость Пилата и показать, что он перестает быть его недругом. Ибо с этого времени, по замечанию св. Луки, Ирод и Пилат сделались по- прежнему друзьями. Законным предлогом к возвращению Узника на суд прокуратора иудейского, если нужен был предлог, могло служить то, что Иисус Христос, хотя провел большую часть Своей жизни в Галилее, но родился и записан был в народную перепись в Иудее, управление которой принадлежало Пилату.

Солнце было уже высоко, три допроса и переход из одного судилища в другое продолжались столько времени, что первосвященникам трудно было надеяться в этот же день окончить свое дело. Но отложить его до другого времени значило почти то же, что вовсе оставить. Со временем обстоятельства еще более могли расположиться в пользу Узника, Которому и без того покровительствовал прокуратор. Особенно нужно было опасаться народа, который, узнав об участи, ожидающей великого Пророка, легко мог восстать против синедриона. Поэтому старейшины с необычным для них терпением опять следовали за Иисусом Христом в Пилатову преторию, получив одно утешение, что Ирод поругался над Господом, но не имея в виду ничего определенного, кроме своего упорства.

Глава XXI: Иисус Христос осуждается на бичевание и смерть Пилатом

Прокуратор снова провозглашает Иисуса Христа невиновным, соглашаясь только на наказание исправительное. — Упорство первосвященников. — Предложение народу на выбор Иисуса и разбойника Вараввы. — Сон жены Пилатовой и ходатайство за Иисуса. —Первосвященники наущают народ. — Свобода Бараеве, крест Иисусу! — Пилат напрасно думал заменить казнь смертную бичеванием. — Лютость этого наказания. — Венец терновый. — Се Человек! — Царя ли вашего распну? — Не имамы царя, токмо кесаря. — Опасность и признаки народного возмущения. — Устрашенный прокуратор омывает руки и осуждает на смерть неповинного.

Пока Иисус Христос находился во дворце Иродовом, перед домом Пилата час от часу более собирался народ (Лк. 23, 13), не столько для того чтобы быть свидетелем суда над Пророком Галилейским (заключение Его в узы еще не могло сделаться известным всему городу), но чтобы участвовать в подавании голосов за освобождение узника. Ибо в это время у иудеев существовал обычай, чтобы в честь праздника Пасхи давать свободу одному из осужденных на смерть преступников. Народу предоставлено было полное право выбирать кого угодно. Это составляло остаток свободы, которой римляне любили льстить народам, ими побежденным. О выборе кандидатуры, без сомнения, договаривались предварительно. Поскольку Пилат был правителем собственно Иудеи и Самарии, то голоса тех, кто жил в его областях, особенно иерусалимлян, конечно были слышнее прочих и имели больше силы. Фарисеи, пользуясь доверием народа, могли иметь сильное влияние на такие выборы. По возвращении синедриона Пилат, против воли, должен был снова начать суд, для него очень неприятный. Известие о поруганиях, которым Иисус Христос подвергся во дворце Ирода, шутовская одежда, в которой Он был приведен назад, давали понять Пилату, что правитель галилейский почитает Этого Узника за мечтателя, которого не достаточно наказать одним осмеянием, но должно наказать чем-либо…

Итак, подозвав к себе членов синедриона и народ, прокуратор сказал: «Вот, вы привели ко мне Человека Этого как возмутителя народного спокойствия; но я при вас самих расспрашивал Его и нашел совершенно невиновным в том, в чем вы его обвиняете. Ирод, к которому я посылал Его, сколько вижу, тех же мыслей; по крайней мере, он не нашел в Его действиях преступления, достойного смерти; итак, я не могу по вашему желанию осудить Его. Наказать, если угодно, я накажу; но после должен возвратить Ему свободу как невиновному» (Лк. 23, 14-16).

В этих словах уже заметна некоторая уступка со стороны Пилата. Прежде он утверждал, что Узник не достоин ни малейшего наказания, теперь соглашается применить наказание исправительное. Уверенность его в невиновности Иисуса Христа не изменилась, как увидим; изменились только обстоятельства. Положить какое-либо наказание Узнику казалось нужным и для того, чтобы показать внимание к намеку нового друга своего — Ирода на Его мечтательность, а более — из снисхождения к синедриону, чтобы он имел возможность без особенного стыда прекратить преследование невинного. Что такой оборот дела будет стоить Праведнику незаслуженных страданий, об этом Пилат не заботился, считая торжеством своего правосудия, если в таких обстоятельствах сумеет спасти, по крайней мере, Его жизнь.

Но первосвященники, видя снисхождение к себе, сделались настойчивее и объявили решительно, что они требуют смертной казни и не согласятся ни на какое другое наказание. Господь находился перед лифостротоном в одежде Иродовой, спрашивать Его снова не было никакой нужды, ибо обвинения были те же самые, что и прежде. Пилат был в явной нерешительности, что делать…

Шум народа вывел его из недоумения. Праздная толпа изъявляла неудовольствие, что игемон, занявшись судом над Иисусом Христом, медлит исполнить народный обычай — освободить ради праздника одного из преступников. Дерзость эта, в другое время обидная, теперь была приятна для Пилата, так как предоставила ему способ выйти из затруднения. Известно было, что народ намерен просить Варавву, опасного преступника, который произвел возмущение и убийства и теперь со своими сообщниками сидел в темнице, ожидая казни, вероятно, крестной. «Что, — думал Пилат, — если я поставлю Иисуса рядом с этим разбойником и предложу народу на выбор? Ужели иудеи предпочтут Иисусу возмутителя и убийцу?» Последнее казалось совершенно невероятным; ибо Пилат знал, что народ не разделяет с первосвященниками ненависть к Иисусу и что, напротив, народная любовь к Нему была виной их зависти и недоброжелательства.

Сообразив мгновенно все это, игемон обратился к народу: «Хорошо, — сказал он, — я готов исполнить ваше требование; слышу, что вам хочется просить свободы Варавве. Не препятствую. Впрочем, предлагаю вместе с ним на выбор другого. Хотите ли, чтобы я отпустил вам Иисуса, так называемого Христа, Царя Иудейского?» (Мф. 27, 17; Мк. 15, 9; Ин. 18, 39.) Более Пилат ничего не сказал в одобрение Иисуса Христа. Из его уст одобрение скорее могло иметь противоположный результат и показаться посягательством на свободу выбора, которой так дорожил народ, воздыхавший о древних правах. Но что он сказал бы в одобрение, уже некоторым образом заключалось в наименовании Узника Христом, Царем Иудейским, которое, кажется, сказано Пилатом в знак снисхождения. В самом деле, с этим наименованием соединены были все приятные воспоминания, все лестные надежды народа иудейского, некогда имевшего собственных царей и теперь с нетерпением ожидавшего Мессию-Царя из потомков Давидовых. Сама честь народная требовала дать свободу и жизнь Тому Человеку, все преступление Которого состояло в наименовании Себя Царем Иудейским.

Только в устах римского прокуратора название Иисуса Христа Царем Иудейским могло представиться двусмысленным и даже насмешливым. Если не сам народ, то враги Господа могли толковать их так, как будто игемон издевался над ними, испрашивая свободы для Царя Иудейского…

Во всяком случае, предложение Пилата народу об избрании Иисуса Христа было весьма необыкновенно. «Смотри, — замечает Златоуст, — как порядок изменился! Народ должен просить у Пилата свободы преступнику, а теперь сам прокуратор просит ее у народа».

Первосвященники и народ немного удалились для совещания. Пилат оставался на судейском месте, посреди лифостротона, для производства суда над прочими узниками.

Когда таким образом Иисус Христос был всеми оставлен и сам Пилат уже начинал, хотя против совести, склоняться к строгим мерам, невиновность Его обрела на время защиту там, где менее всего можно было ожидать защитников. Жена прокуратора прислала к нему своего служителя с тайной просьбой не осуждать необыкновенного Узника и, если можно, совершенно уклониться от судопроизводства над Ним: «Ибо, — говорила она, — в прошедшую ночь я видела чудесный сон и много пострадала за Сего святого Мужа».

Не имея исторических указаний, бесполезно было бы догадываться, что именно видела во сне жена Пилатова; в таком случае пришлось бы обратиться к догадкам совершенно произвольным. Впрочем, из всего видно, что Прокула убеждена была сном своим не только в невиновности Иисуса Христа, но и в том, что Он есть Праведник: слово, которое в устах язычницы означало человека необыкновенной добродетели, любимца Божества. Можно также предположить, что во сне открыто было Прокуле, более или менее, и высокое достоинство лица Иисусова, и страшная участь, ожидающая врагов Его и судей неправедных.

На Пилата предостережение жены должно было подействовать тем сильнее, чем более оно совпадало с убеждением его собственного сердца и чем известнее было ему нравственное достоинство его супруги. Если бы он не предложил народу выбор между Иисусом и Вараввой, то, может быть, нашел бы предлог тотчас прекратить, по совету жены, судопроизводство. Впрочем, обстоятельства позволяли Пилату успокоить жену свою насчет судьбы Праведника тем, что в его руках еще было много средств спасти Его если не от наказания, то от смерти.

Между тем как Пилат разговаривал с посланным от жены и производил суд над другими узниками, первосвященники и старейшины пустили в ход все способы, чтобы настроить народ против Иисуса Христа. Сделать это для них было тем удобнее, что Иерусалимляне (имевшие большее право голоса) были приверженнее других к фарисеям, не любили галилеян и вообще были развращеннее и горделивее. Между прочим, в наущение могли говорить: «Синедрион в полном собрании два раза со всем беспристрастием, под клятвой допрашивал Иисуса; и, основываясь на собственных словах Его, нашел в Нем человека нечестивого, крайне опасного для благоденствия народа иудейского… Дела, Им совершенные, странны; но кто не видит, что Ему помогали темные силы, что Он посланник Веельзевула (Мф. 9, 34)? Ибо когда Он совершал их? — В субботу, вопреки закону Моисееву, к поруганию нашей религии (Мф. 12, 2—8). А чему учит Он? — Разрушает все предания (Мф. 15,2), грозит разрушить самый храм (Мф. 26, 61), поносит все священное, не исключая и нас, первосвященников. А как живет Он? — Ест и пьет с мытарями и грешниками (Мф. 9, 11; 11, 19); ведет дружбу с самарянами (Ин. 8, 48); все презренные люди с Ним в единомыслии. И такой Человек называет Себя Сыном Божьим! Если бы Он был действительно Мессия, то дошел ли бы до теперешнего состояния, позволил ли бы обходиться с Собой, как с рабом, согласился ли бы служить посмешищем для Иродовых слуг? Где пророки Моисей и Илия, которые должны возвестить всем приход Мессии (Ин. 1, 21)? Напротив, этот человек предан собственным учеником: так мало ценят Его сами друзья! Да и кто ожидает Мессию из Назарета (Ин. 1, 46), из дома плотника? Нет, не будет того, чтобы глупые и дерзкие галилеяне могли дать нам царя: Иерусалим не поклонится Назарету! Что в пришествии Мессии радостного? Не то ли, что Он освободит народ иудейский от врагов Его, восстановит престол Давидов (Лк. 19, 11)? Но посмотрите на Этого Человека: это ли победоносный потомок Давида, который с трепетом ожидает милости и смерти от приговора римского всадника? Он, когда и был свободен, непрестанно твердил: давайте дань кесарю! Это Мессия — только не иудейский, а римский! Честь народа требует испросить Ему самой поносной казни. Не примечаете ли, что Пилат, называя Его царем нашим и прося Ему свободы, издевается над нами? О, если бы Господь не смирил нас за грехи отцов наших, мы показали бы необрезанному, как поносить Израиля! По крайней мере, охраните честь синедриона, храма, имя Бога Израилева — вы, израильтяне! Проклят, кто скажет хоть слово в пользу Сына Иосифова!»

Преступления Вараввы также могли быть оправданы и уменьшены. Ничто не препятствовало фарисеям произведенное им возмущение изображать в виде патриотической ревности по закону Моисееву и преданиям. Возмущения в Палестине тогда были делом обыкновенным; и при всех несчастьях, от них происходящих, подверженный политической мечтательности народ смотрел на возмутителей как на людей, в которых дышит дух свободы, а поэтому достойных лучшей участи. Напротив, Мессия, не сделавший ни одной попытки свергнуть иго римлян, казался уже по тому самому для многих неистинным.

Наущенная толпа приблизилась к лифостротону. «Итак, кого из двух хотите, чтобы я отпустил вам, — спросил Пилат, — хотите ли, чтобы я отпустил Царя Иудейского?» (Весьма некстати употребляет он опять это наименование, которое наущенному народу казалось язвительной насмешкой).

«Не Его, — раздалось со всех сторон, — не Его, а Варавву!»

В замешательстве, еще не успев придумать никакого выхода, Пилат, как бы нехотя, спросил народ: «Что же мне делать с так называемым Царем Иудейским?» «На крест Его, на крест!» — кричала чернь, словно в самом деле ей предоставлено было право решать все дела.

Единогласное указание на сам род казни обнаруживает, что наущавшие не забыли никаких подробностей.)

«Но какое зло сделал Он?»

«На крест, на крест!» — более не слышно было ничего.

«Нет, — отвечал Пилат, раздраженный неудачей и не привыкший терпеть подобных наглостей, — что прежде я сказал, то и будет: наказать Его — я накажу, а потом отпущу».

После этого тотчас дано повеление: Варавву освободить, а Иисуса Христа подвергнуть бичеванию. Этим наказанием игемон, как увидим, надеялся совершенно успокоить лютость врагов Его.

Бичевание (flagellatio), которым Пилат думал заменить смертную казнь, было одним из самых поносных и мучительных наказаний, которым римляне за важные преступления подвергали большей частью рабов и тех, которые не имели прав римского гражданина. И в иудейских синагогах наказывали розгами, но определенное число ударов было невелико; наказанный не лишался даже чести гражданской. Римляне, напротив, подвергали бичеванию за важные преступления и обычно перед совершением смертной казни. Число ударов и прочие подробности не были определены законом и предоставлялись человеколюбию или бесчеловечности воинов, которые у римлян совершали все казни. Бичи делались из веревок или ремней, в которые по местам ввивались острые костяные или металлические палочки. Нередко осужденные умирали под бичами. Таким-то наказанием Пилат хотел показать снисхождение и к врагам Его и обвинителям!..

Получив приказ, воины, находившиеся при Пилате, взяли Иисуса Христа с лифостротона и отвели в преторию — на двор прокураторский, где совершались подобные наказания; потом созвали большую часть военной спиры, или когорты, состоявшей от 600 до 1000 человек; ибо бичевание было чем-то вроде развлечения для этих грубых людей. Евангелисты не упоминают, чтобы пречистое тело Господа во время бичевания было привязано к столбу, но общераспространенное предание утверждает, что было. Жестокое само по себе, бичевание теперь было еще жесточе: каждый из воинов хотел дать почувствовать силу руки мнимому противнику кесаря — божества преторианцев.

Насытив свою жестокость, воины перешли от мучений к насмешкам — или по обыкновенному в грубых людях сочетанию варварства с увеселением, или по примеру Ирода и его царедворцев. Вздумали заставить Узника изобразить царя, возводимого в царское достоинство. Для этого на обнаженное, покрытое ранами и кровью тело Господа накинули червленую хламиду — род короткой почетной епанчи, закрывавшей только половину тела, которая застегивалась на правом плече и надевалась важными военными людьми. Само собой разумеется, что хламида эта была какая-нибудь ветхая и негодная к употреблению. Военным одеянием хотели только означить мнимое домогательство Иисуса Христа верховной власти над иудеями. Потом некоторые из воинов для того же сделали наскоро венок и надели его на голову Господа. На соплетение венца были взять тернистые ветви, но какого именно дерева или травы (ибо тернистых пород много) — этого, по одному значению подлинных слов Евангелия, определить невозможно; потому что греческое слово (аканпса) означает всякое колючее растение. Отцы Церкви, начиная с Климента Александрийского, считают, что это был терн в собственном смысле слова. В самом деле, хотя венец придуман не столько для увеличения мук, сколько в насмешку, бесчеловечная прихотливость воинов, без сомнения, не упустила случая взять самое колючее растение, какое только могло найтись на дворе прокураторском. А поэтому название венца Иисуса Христа терновым соответствует и значению слова, употребленного в подлиннике, и церковному преданию.

Теперь недоставало только последнего знака царской власти — скипетра: вместо него один из воинов вложил в руку Иисуса Христа палку из тростника палестинского, который похож на наш тростник, только гораздо толще и тверже его.

После такого мнимо царского облачения, которое само по себе уже было посмеянием, начались издевательства самые грубые. На Востоке уважение к царям обыкновенно изъявляют падением перед ними на колени. То же делали и теперь. Падая (поодиночке) перед Иисусом Христом на колени, говорили: «Радуйся, Царь Иудейский!» С этими словами каждый воин плевал Господу в лицо; брал у Него из рук трость и ударял Его по голове.

Что такая бесчеловечность была произвольна и даже противоречила законам, об этом воины не думали. Царь-самозванец, галилеянин, презираемый самими иудеями, для них презренными, казался им таким преступником, для которого любое мучение недостаточно.

Иисус Христос среди этих поруганий являлся таким, как провидел Его еще за несколько веков пророк, когда в Божественном вдохновении изрек: «Яко агнец на заколение ведеся, тако не отверзает уст Своих» (Ис. 53, 7). Будучи злословим, по замечанию апостола, Он не злословил взаимно; страдая, не угрожал, но предавал и Себя и мучителей Своих Своему Отцу, Судии праведному (1 Петр. 2, 23).

Между тем, первосвященники и народ, несмотря на объявление прокуратора, что бичеванием Иисуса Христа должно окончиться все дело, продолжали стоять у претории с явным намерением требовать Его смерти. Снисхождение, им оказанное, увеличивающаяся толпа народа, который во время бичевания еще более мог быть наущен, подталкивали к новому упорству и дерзостям. Пилат видел это. Как самовластный судья, он мог сказать, что дело кончено: но его самовластие было зыбко перед многочисленной толпой мятежной черни, которая, воодушевившись личным присутствием своих вождей, могла отважиться на все. Пришлось выслушать синедрион и народ и не раздражать их явно.

Оставив лифосторотон, Пилат вошел в преторию к воинам, чтобы увидеть, как исполнено его повеление. Увы, оно исполнено было слишком усердно!.. Исполнено так, как, по всей вероятности, не ожидал неравнодушный к положению Узника римлянин!.. Взгляд на жалостное положение Узника, бесчеловечность, проявленную по отношению к Нему, и кроткий Божественный вид Страдальца еще более убедили прокуратора в той мысли, что если для Подсудимого, по обстоятельствам, неизбежно было какое-либо наказание, то Он наказан уже слишком много. Но как спасти Его? Показать в этом самом виде народу? «Ужели, — думал Пилат, — и этот жалостный вид не тронет врагов Его, особенно тех из иудеев, которые не имеют к Нему личной ненависти?»

С этими мыслями прокуратор оставляет преторию, повелев следовать за собой Иисусу. «Вот, — сказал он народу, — я вывожу Его к вам, чтобы вы снова знали, что я не нахожу в Нем никакой вины» (Ин. 19, 4).

В то же время и Господь вышел из претории, с облитым кровью, полузакрытым багряницей, телом, с колючим венком на голове, которая также была изъязвлена и окровавлена…

«Се человек!» — воскликнул Пилат, по-видимому, тронутый жалостным видом Божественного Узника.

(Смотрите, есть ли в Его лице что-либо дерзкое, мятежное, в Его положении что-либо опасное для правительства! Смотрите, как Он в угоду вам поруган, измучен!)

Слова эти и положение Господа действительно тронули многих из иудеев. Еще раздалось несколько голосов: «Распять, распять Его!» — но уже не с таким свирепством. Первосвященники, старейшины и книжники заметили это и начали кричать сами вместе с народом (Ин. 19,6). Многочисленная толпа слуг их и приверженцев закричала тоже; минуты были самые решительные…

И Пилат начал терять равнодушие судьи. «Ну, — сказал он, — если уж вы так упорны, то возьмите Его и сами распните (если можете), а я еще раз скажу вам, что (по моему образу мыслей и законам римским) не нахожу в Этом Человеке никакой вины». Суровый вид прокуратора показывал, что он сдержит свое слово.

Первосвященники, при всем желании видеть Господа осужденным по римским законам, принуждены были на время оставить эту надежду и снова обратиться к обвинению Его в нарушении отечественных постановлений. В последнем случае представлялась, по крайней мере та выгода, что Пилат, как язычник, не имеющий права судить о священных законах иудейских, а следовательно, о их нарушении, по необходимости должен полагаться на слова книжников иудейских, которым, при помощи фарисейского правоведения, нетрудно было вывести, что Господь, по уложению Моисея, достоин смерти.

«Что за нужда, — отвечали первосвященники Пилату, — что ты не находишь Его достойным смерти по твоим законам: у нас есть свой закон, по которому Он должен быть казнен; ибо выдавал Себя, между прочим, и за Сына Божьего».Но обвинение это произвело на Пилата совершенно другое впечатление, чем надеялись враги Господа. Прокуратор, по замечанию св. Иоанна, услышав это слово (Ин. 19, 8), то есть что Иисус Христос называл Себя Сыном Божьим, еще более испугался. До этого он опасался осудить невинного человека, праведника, необыкновенного мужа, может быть, любимца богов; теперь страшился произнести приговор над Сыном Божьим, за Которого Бог, Отец Его, Кто бы он ни был, должен жестоко отмстить ему, ибо Пилат, как язычник, нисколько не чужд был той веры, что боги иногда в виде человеческом нисходят на землю и рождают полубогов. Ничего невозможного не находил он и в том, что такой полубог явился в Иудее, подвергся узам и предстал его судилищу, ибо языческая религия допускала, что и сами боги принимали иногда вид бедных странников, а полубоги подвергались иногда даже оскорблениям и уничижению. Напротив, догадка, не полубог ли находится в его судилище, объясняла для Пилата многое, чего он прежде никак не мог понять: и чудный сон жены его в пользу Узника, ей неизвестного, иноверного; и необыкновенные поступки Господа: Его молчание, необыкновенное терпение, высота мыслей и чувствований.

Расспрашивать обвинителей, как и за какого Сына Божьего выдавал Себя Обвиняемый, показалось неуместным. Раздраженные первосвященники прямо могли сказать Пилату, что он не имеет права вмешиваться в дела их религии, которая находилась под покровительством самого кесаря. Казалось, лучше было обратиться к Самому Узнику и у Него узнать тайну Его Божественного происхождения.

Полный страха и сомнения, Пилат входит немедленно в преторию, дав знак следовать за собой Иисусу Христу.

«Откуда Ты?» — был первый вопрос. Не о месте рождения спрашивалось, ибо Пилат слышал уже, что Господь родился в Галилее, но о том, какого Он происхождения, от людей ли рожден, или от богов? Требовалось, чтобы Господь открыл Свое происхождение — естественное или сверхъестественное.

Если и прежде нетрудно было Иисусу Христу привлечь на Свою сторону судью, то теперь стало еще легче. Несмотря на свой скептицизм, суеверный, испуганный язычник как будто готов был верить всему, что бы ни было сказано Узником чудесного о Своем происхождении. Но Иисус ответа не даде ему (Ин. 19, 9)!..

Достоин ли был знать святейшую из тайн суеверный язычник, который спрашивал Господа не по любви к истине, а от страха, после того как, совершенно вопреки своей совести, подверг Его мучительному бичеванию? Понтий не способен был понять тайну предвечного происхождения лица Иисусова, которая, по высоте своей, не могла найти себе места даже в уме первосвященников и книжников, всегда почивавших на законе Моисеевом. Все слышанное или прочитанное Пилатом о сынах богов, которыми изобилует мифология греков и римлян, не помогло бы ему в постижении тайны лица Иисусова; на основании этих басен Пилат всего скорее сравнил бы Его в своем уме с каким-либо Геркулесом или Ромулом. Притом избавить Себя от смерти повествованием о Своем небесном происхождении было совершенно несообразно с нравственным достоинством Иисуса Христа. Мы видели, что Он, решившись положить душу Свою за спасение мира, вместе с тем отрекся от всех сверхъестественных средств к Своему освобождению; Ему угодно было, чтобы Его судили как человека, а не как Сына Божьего.

Впрочем, если бы Господь, — как думают, к сожалению, в наше время некоторые даже из ученых толкователей слова Божьего, — происходил от земных родителей, а не произошел, как Он Сам говорил, с неба, от Отца, то, может быть, самая любовь к истине, для свидетельства которой Он родился, побудила бы теперь вывести Пилата из заблуждения, сказав: «Я, подобно всем людям, происхожу от смертных родителей: я не Сын Божий в собственном смысле этого слова и называл себя так единственно в том отношении, в каком каждый добродетельный человек может быть назван сыном Божьим». Пилат, может быть, не был бы неспособен понять, в чем состоит нравственное сыновство Божье. Но как Иисус Христос был и есть действительный, естественный Сын Божий, то Ему и прилично было отвечать (как и ответил) на вопрос Пилата — молчанием.

Поскольку для Пилата причины, по которым он не получал теперь ответа, были непостижимы, между тем, для гордости римского всадника такое молчание казалось вовсе неуместным в Узнике, Который, сын ли Он богов, или нет, близок ко кресту; то он, желая прервать молчание, с надмением спросил: «Как? Ты и мне не ответствуешь? разве не знаешь, что я имею власть распять и отпустить Тебя?»

Несмотря на высокомерие слов этих, в них все еще выражалась склонность Пилата даровать Господу свободу: но куда девался страх его? Туда же, откуда произошел. Легкомыслие родило его, легкомыслие и рассеяло. Впрочем, привычная хитрость римского вельможи и здесь могла действовать: он мог, скрывая свой собственный страх, с намерением пугать Иисуса Христа своей властью, чтобы судя по тому действию, какое произведет угроза на Узника, заключить: человек ли Он простой, или сын богов.

Между тем, надменными словами: «Я имею власть распять и отпустить Тебя», — Пилат невольно обнаружил тайное свойство своего правосудия и своей совести. «Смотри, — замечает св. Златоуст, — как он предварительно произносит суд на самого себя! Ибо если все было в твоей (Пилат) власти, то почему ты, не найдя в Нем никакой вины, осудил Его на крест?»

Самохвальство судьи не осталось без обличения, которое, без сомнения, столько же казалось необыкновенным для Пилата, сколько было прилично Господу. «Отвеща Иисус: не имети власти ни единыя на Мне, аще не бы ти дано свыше: сего ради предавый Мя тебе болий грех имать» (Ин. 19, 11).

Справедливо, замечает при этих словах блж. Августин, что Иисус Христос когда молчал, молчал как агнец; а когда говорил, говорил как пастырь. В этих словах слышен истинный глас истинного Пастыря, Который, решившись положить душу Свою за овцы, не оставляет без вразумления и самых вепрей, ищущих Его души. Пилат, желая знать о том, чего ему нельзя было знать, о небесном происхождении Иисуса Христа, совершенно забыл ту истину, которую ему прежде всего следовало помнить, то есть что суды земные, как и все деяния человеческие, находятся под невидимым управлением Судии Небесного, Который потребует некогда строгого отчета от неправедных властителей. И вот, Господь, не удовлетворив безвременному любопытству Пилата, подает однако же помощь его слабой совести, приводит ему на память истину, что дело, которым он теперь занимается, подлежит, кроме его лифостротона, суду гораздо более высокому, Божественному, и что ему остается быть только орудием этого суда на земле. Словами: «Более греха на том, кто предал Меня тебе», — освещена перед Пилатом, сколько нужно было для его вразумления, будущая судьба врагов Иисусовых и его собственная. Ему дается предварительно слышать будущий приговор себе от Небесного Судьи за то, что не спас от смерти Праведника, слышать во всей точности, то есть что его ожидает неизбежное наказание, хотя меньшее по сравнению с наказанием личных врагов и предателей Иисусовых.

Совесть римлянина и на сей раз не была глуха. Смелое указание Иисуса Христа на Судию Небесного, явный намек на несчастную участь, ожидающую Его гонителей, твердая решимость исполнить Свое великое предназначение, прозрение в тайну совести Пилатовой, кажется, совершенно устранили неблагоприятную перемену мыслей, которая могла произойти в последнем из-за молчания Господа на его вопросы и даже угрозы. Если судья не слышал от Подсудимого признания в том, что Он есть Сын Божий, то не слышал и отрицания. Между тем, мог полагать, что необыкновенный Узник имеет какие-либо особенные причины не открывать тайны Своего лица и происхождения. Поэтому, выйдя из претории, Пилат, по замечанию св. Иоанна (Ин. 19, 12), не только не изменил прежнюю позицию защитника невиновности Иисусовой, но еще усерднее начал искать возможность спасти Его от смерти. Молчание евангелиста не позволяет сказать с уверенностью, к чему именно обращался прокуратор для достижения этой цели и что было сказано им первосвященникам.

Прокуратору явно нельзя было утверждать, что Обвиняемый не признает Себя виновным в присвоении имени Сына Божьего, ибо кроме того, что Господь не отрекся перед ним от этого наименования, первосвященники могли вдруг представить свидетелей того, что Он называл Себя Сыном Божьим; нельзя было Пилату заявить, и что обвинение Иисуса Христа в наименовании Себя Сыном Божьим не составляет преступления, достойного смерти, ибо не его было дело судить о тяжести преступлений, касающихся иудейской религии. Но тем с большим правом Пилат мог объявить первосвященникам, что подсудимый Узник если в чем-либо и виновен, то уже наказан за то слишком; и несправедливо было бы за одно и то же наказывать так жестоко дважды; мог снова отклонять от себя окончательное решение дела под предлогом необходимого совещания с Иродом, к области которого принадлежал Иисус Христос, мог даже, как представитель кесаря, явно принять Господа под защиту римского правосудия, как человека, гонимого синедрионом по личным мотивам.

Как бы то ни было, защита Пилата была так действенна, что первосвященники принуждены были оставить обвинение Господа в нарушении отечественных законов и почли за лучшее снова обратиться к одному уголовному извету — к измене кесарю. Во время последнего Пилатова допроса фарисейские и саддукейские лжеполитики имели полную возможность договориться между собой и найти средство, как усилить этот извет и сделать его неотразимым для прокуратора.«Итак, ты хочешь, — вскричали гордо первосвященники, — избавить Его от казни? Поступай, как угодно, но знай, что если ты Его отпустишь свободным, то ты не друг кесарю: всякий, кто называет себя царем, есть противник кесарю» (Ин. 19, 12). Наущенная чернь кричала то же самое, упрекая Пилата в неверности своему государю.

При этих неожиданных словах внезапно исчезла вся твердость Пилата…

«Друг кесарев» — было такое наименование, которым гордились знатнейшие люди в Риме, начальники обширнейших провинций. Сам Ирод Великий почитал за особенную честь именоваться и слыть в народе другом Августа. Тем более должен был дорожить этим наименованием римский всадник, который еще весьма далек был от того, чтобы повелитель света назвал его своим другом…

«Если освободишь Его, то ты враг кесарю», — слова эти, сказанные перед всем народом устами целого синедриона, были ужаснее грома. Из них открывалось, что первосвященники готовы перенести дело на суд кесаря, чтобы там обвинять вместе с Иисусом Христом и Пилата как изменника, который нерадит о чести и выгодах своего владыки. Для Пилата эти угрозы тем более имели силу, чем менее он в качестве правителя Иудеи свободен был от проступков, за которые по справедливости и с успехом можно было обвинять его перед кесарем, особенно таким врагам, которые действовали в Риме и золотом, и происками.

Еще бы не так ужасало обвинение перед кесарем в измене, если бы на римском престоле сидел тогда Август или ему подобный. Можно было надеяться, что полубог римский великодушно рассмотрит дело в истинном его виде и не поставит Иисусу Христу в вину одного наименования себя царем. Но Рим стонал тогда под железным скипетром Тиверия — чудовища, которое, не имея доверия и жалости даже к родным, питаясь сомнениями и притворством, терзало всякого по малейшему подозрению; у которого самые бесстыдные изветы всегда находили отклик и награду.

Кроме будущей опасности со стороны кесаря, нужно было страшиться и настоящей — со стороны народа. Необузданная, наущенная фарисеями толпа становилась час от часу наглее и мятежнее. Свирепый крик ее уже показывал, что она готова на любое насилие. Горсть преторианцев ничего не значила в сравнении с бесчисленным множеством иудеев, собравшихся со всего света на праздник Пасхи. Кроме опасности народного возмущения, за него пришлось бы еще отвечать перед кесарем. Что же, если бы Тиверий узнал, что единственной причиной возмущения был отказ римского прокуратора народу иудейскому, требовавшему казни для личного врага Тивериева, каким считали мнимого домогателя престола иудейского?!

Подобные мысли могли смутить и не Пилата, человека с не окончательно заглушенной совестью, имеющего понятие о справедливости и некоторую склонность к ней, но из детства привыкшего, по примеру вельмож римских, ставить свою выгоду выше нравственности, смотреть не столько на совесть, сколько на обстоятельства — угождение кесарю почитать высшим законом своих действий, казаться справедливым, где можно это делать без вреда для себя, по крайней мере, важного; человека, не знакомого с истинной религией, с лучшими переживаниями и надеждами рода человеческого, теми переживаниями, которые создают истинных героев добродетели, теми надеждами, без которых самая возвышенная нравственность зыбка и ненадежна.

Чтобы для защиты невиновного отказаться всенародно от дружбы с кесарем, презреть опасность для собственной жизни, для такой высокой жертвы и в язычестве необходим был твердый дух Регула, бескорыстие Цинцинната, но дух Регулов и Цинциннатов давно оставил Капитолий, наполненный льстецами Августа и рабами Тиверия.

Добавим еще одну мысль. Если некоторые из древних учителей Церкви предполагали, будто Иуда продал своего Учителя в надежде, что Он посредством сверхъестественных сил освободится из рук Своих врагов, то еще основательнее предположить, что Пилат, решившись осудить Иисуса Христа на смерть, вероятно, надеялся, что боги, если Он их сын, не замедлят спасти Его от казни, столь позорной для их божеского достоинства.

Сообразив все это, легко понять, каким образом крик народа и первосвященников пересилил ослабевшую волю судьи.

Решившись уступить необходимости, Пилат взошел на судейское место для окончания суда. Господь, доселе остававшийся в претории, был выведен на лифостротон для выслушивания приговора. Обвинители также приблизились; вместо шума наступила тишина: все ожидали, что скажет Пилат и чем закончится дело, столь необыкновенное.

«Се Царь ваш!» — воскликнул невольно Пилат, при взгляде на Того, Которого надлежало теперь, вопреки совести и желанию, осудить на смерть.

«Распять, распять Его!» — закричала буйная толпа, желая прекратить зрелище, и для нее нелегкое.

«Как? Царя вашего распять?..»

«Распять, распять Его!»

«У нас нет, — прибавили первосвященники, — царя, кроме кесаря».

Не так говорили они в синагогах своих; там всего чаще повторяли: «У нас нет другого Царя, кроме Бога». Притом все ожидали Царя — Мессию, все надеялись, что Он свергнет иго кесаря; об этом молились в храмах, в домах и в пути, старцы и дети, утром, в полдень и вечером. И между тем, чтобы погубить Иисуса, целый синедрион перед всем народом не устыдился признать себя законным рабом кесаря, которого ненавидел; отказаться от общественных надежд и славы, даже некоторым образом от Самого Мессии! Несколько десятилетий, протекших от распятия Господа до разрушения Иерусалима, показали, как первосвященники и фарисеи сохраняют верность кесарю: нет ни одной измены, которая бы не была совершена тогда несколько раз, пока от Иерусалима не остались одни камни.

Теперь надлежало произнести приговор «на праведника, любимца, может быть, сына богов». Мысль эта все еще была слишком тяжела для римлянина. В таком случае ищут какую-нибудь опору своей совести. Пилат, к сожалению, скоро нашел ее.

У иудеев было обыкновение, превратившееся даже в закон, что если находили где-либо мертвое тело, то старейшины ближайшего города должны были над головой юницы омывать руки, говоря: «Руки наши не проливали этой крови, и глаза наши не видали убийства» (Втор. 21.6). Пилат, прожив немалое время в Иудее, знал об этом обыкновении, подобное которому было и у язычников, которые, в знак своей невиновности и для очищения от грехов, также совершали омовение. Бедный мужеством и слабый совестью, судья язычник решился всенародно обратиться к этому обряду, который, принося некоторое успокоение его совести, был полезен теперь и тем, что стоящие в отдалении иудеи, которые из-за шума не слышали слов Пилата, могли по омовению судьей рук понять, что он осуждает Иисуса Христа против воли. «Я не повинен, — воскликнул Пилат, омывая руки, — я не повинен в крови Праведника Этого! Смотрите вы! вы принуждаете меня пролить ее: вам должно будет и отвечать за нее!»

Слова эти не могли быть произнесены иначе, как с самым глубоким и горьким чувством. Это был единственный в истории случай, когда римский судья выражал с такой силой уверенность свою в невиновности осуждаемого на смерть узника. Если бы прокуратор не был сильно растроган, то одно самолюбие заставило бы его произнести приговор как можно короче, чтобы не подать вида, что его к тому принуждают. Особенно должен был Понтий сожалеть теперь и упрекать себя, если он мог отклонить осуждение Господа, когда получил предостережение от жены, и не отклонил его, потому что считал, будто в его руках еще достаточно средств для Его спасения.

Буйный народ, несмотря на ярость свою, понял, чего хотелось прокуратору и каково состояние души его; но, наущенный слепыми вождями своими, он зашел уже слишком далеко, чтобы вдруг возвратиться назад; опасение осудить невиновного, делающее столько чести язычнику, показалось маловажным для почитателей Иеговы, которым с детства внушали понятие о справедливости. Как бы желая пристыдить или ободрить малодушие прокуратора, все закричали: «Кровь Его на нас и на чадах наших!»

(Слова эти, ужасные сами по себе, представятся еще ужаснее, когда вспомним, что их нужно понимать без всякого ограничения, во всей буквальной точности; потому что иудеи, согласно учению пророков, твердо верили, что Бог за преступление родоначальников наказывает все их потомство.)

Наконец, земной судья, видя, яко ничтоже успевает, паче молва (возмущение народное) бывает, произнес смертный приговор на Судью живых и мертвых.

Приговор этот, по обыкновению римского суда, состоял из кратких слов, что такой-то за такое-то преступление осуждается на такую-то казнь.

В дополнение евангельской истории суда над Иисусом Христом не лишне заметить, что Пилат отправил впоследствии к Тиверию донесение, в котором описал жизнь Иисуса Христа, Его чудеса и святость, свой суд над Ним и причины, побудившие осудить Его на распятие. В существовании этого донесения, подлинник которого был давно утрачен, не позволяют сомневаться свидетельства Иустина Мученика и Тертуллиана, которые ссылались на него, как на несомненное доказательство, в своих апологиях к сенату и народу римскому. Тиверий, по свидетельству этих же писателей, так был поражен описанием чудес и святости Иисуса Христа, что предложил сенату включить Его в число римских богов; но сенат, неизвестно по каким причинам, на это не согласился, и Тиверий ограничился тем, что под страхом казни запретил преследование христиан.

Заметим еще, что Пилат беззаконным осуждением Иисуса Христа на смерть не избегнул опасности, которой страшился. Через четыре года после этого он был вызван в Рим на суд по доносу иудеев и, не сумев оправдаться, был заточен в Вену, где покончил с собой.

Участь другого судьи Иисусова, Ирода Антипы, была немного лучше Пилатовой. Подстрекаемый властолюбивой Иродией, он вместо тетрархии галилейской начал домогаться в Риме царской власти над всей Иудеей, желая владеть ей нераздельно, по примеру отца своего, Ирода Великого. Но это домогательство приняло такой несчастный оборот, что Антипа, вместо венца царского, сослан был в ссылку в Лион и умер в нищете.

Глава XXII: Взгляд на образ суда над Иисусом Христом

Чрезвычайная необыкновенность сего суда. — Характер трех судилищ. — Низость и виновность первосвященников. — Нечистота Пилатовых видов и его двоедушие. — Благородство жены Пилатовой. — Откуда и для чего чудный сон ее? — Нравственное величие Господа во время суда. Молчание Его нисколько не препятствовало правильности суда. — Свойство Его ответов. — Трогательность Его внешнего положения. —Дивное исполнение путей Промысла.

При самом поверхностном взгляде на образ суда над Иисусом Христом тотчас открывается, что он во многом был отличен от обыкновенных и даже необыкновенных судов человеческих. В продолжение нескольких часов выдержать истязание от трех различных властей — иудейской, галилейской и римской — за такое дело, которое ни одна из них не признавала своим; быть упорно обвиняему иерусалимским синедрионом и народом за то, чего синедрион и весь народ нетерпеливо ожидали; найти ревностного защитника своей невиновности в римском прокураторе, которого все, по-видимому, не располагало в пользу Подсудимого: и Его бедность, и молчание, и силазрагов, и опасность обвинения; из уст судьи слышать неоднократно торжественное признание Своей невиновности и непосредственно за этим от того же судьи выслушать приговор на смерть крестную, с наименованием Праведника; иметь множество и естественных, и сверхъестественных средств для Своей защиты и пользоваться ими не больше, чем нужно для обнаружения Своей невиновности, — это такие обстоятельства, которые находим только в истории суда над Иисусом Христом!

Каждое судилище обнаруживало свой собственный характер. В синедрионе Иисус Христос был судим личными врагами Своими — как судит беззаконие. Во дворце Ирода жребий Его находился в руках деспота, который не знает другого закона для себя, кроме прихоти, и все правосудие которого состояло в том, чтоб не быть слишком неправосудным. Претория Пилатова могла служить убежищем невиновности человеческой, но не могла вместить правды Божественной. Здесь вместе с правосудием заседал дух мирской, языческой власти, на суде которой голос невиновности или не был слышен, или должен был отзываться выгодой. Истина небесная в лице Сына Божьего, кажется, посетила теперь все суды человеческие, чтобы видеть, аще есть разумеваяй или взыскаяй правду. И теперь, как во время Давида, оказалось, что все уклонились и сделались непотребными: несть творяй благое, несть до единаго (Пс. 13, 3).

Ослепление и буйство народа иудейского, особенно вождей его, обнаружилось во всей силе. Если бы Иоанн Креститель воскрес, то и теперь, когда вся Иудея наполнилась славой чудес Иисуса Христа, когда первосвященники сами неоднократно слышали беседы Его, рассматривали лицо и дело Его и готовились вознести Его на крест, — и теперь проповедник покаяния мог бы снова сказать всему народу иудейскому: «Се стоит посреде вас некто, Егоже вы не весте!» (Ин. 1, 26.) — Нельзя вероломнее отвергнуться Мессии, как отвергаются Его теперь; нельзя жесточе преследовать Его, как преследуют теперь. Не будем предполагать, что враги Иисуса Христа действовали против Него вопреки ясному и твердому убеждению, что Он — обетованный Мессия: это значило бы приписывать природе человеческой злобу и ожесточение дьявола, который ненавидит истину, потому что она истина. Должно однако же сказать, что со стороны вождей народа иудейского сделано все, чтобы им остаться некогда безответными. Как недостойно и бесчестно поступили они при самом взятии Иисуса Христа под стражу! Как безрассудно и опрометчиво решили на своем соборе дело о Мессии — лица, с Которым неразрывно соединено временное и вечное благо всего Израиля, в Котором они могли узнать своего Царя, Судию и Господа! Положим, что нищета Иисуса Христа соблазняла их: но разве они не слыхали о чудесах Его? Разве не перед их почти очами совершилось за несколько дней воскрешение Лазаря? Если и это событие не могло убедить синедрион в том, что Иисус Христос есть Мессия, то, по крайней мере, должно было заставить его действовать осмотрительнее, не спешить с казнью человека, который, по общему мнению, имел в себе столько признаков Мессии. Сама медлительность, с которой производился суд над Господом в претории, по-видимому, допущена Промыслом для того, чтобы враги Его имели время увидеть свою ошибку и придти в чувство. Можно сказать, что Пилат был для них в этом случае проповедником покаяния. Между тем, к каким низким средствам не прибегают старейшины иудейские, чтобы достигнуть цели, слепо выбранной! Подкупают ученика, идут после вечери пасхальной с мечами и дубинами в Гефсиманию, собираются, подобно разбойникам, в полночь для совещания; переходят из одного судилища в другое, наущают народ, притворяются усердными слугами кесаря, угрожают судье клеветой, даже кричат вместе с чернью — это ли стража дома израилева, драгоценные камни святилища, преемники Моисея и пророков?.. Никогда верховный совет иудейский не унижался до такой степени, до какой унизился теперь; чтобы собственным посрамлением купить бесчестную казнь для своего Мессии.

Трудно представить, чтобы среди толпы народа, требовавшей Господу смерти, не было людей, к Нему приверженных. Но их собственная безопасность заставляла не объявлять, по крайней мере, при первосвященниках, своего мнения. В противном случае, они сделались бы жертвой необузданности слуг и клевретов фарисейских, которые до того простерли свою дерзость, что начали угрожать самому прокуратору. А поэтому молчание евангелистов о том, чтобы хоть кто-то из иудеев вызвался защищать Иисуса Христа перед Пилатом, надо принимать за решительное свидетельство, что таких защитников не было; и так называемое Никодимово евангелие, в котором Никодим, силоамский расслабленный, жена кровоточивая и капернаумский сотник повествуют перед прокуратором о учении и чудесах Иисуса Христа, не стоит доверия исторического. Испросившая смерть Господу толпа однозначно показала, что значит народный голос и как легко злоупотреблять его действием людям злонамеренным. Вместо того чтобы гласу народа быть звучным, но мирным гласом Божьим, он сделался теперь диким воплем Веельзевула…

Поведение Пилата служит выразительным примером, чего можно ожидать от судьи со слабым характером, поставленного перед необходимостью отказаться во имя истины от всех личных выгод. Над ним вполне оправдались слова Господа: светильник телу есть око: «аще убо будет око твое просто, все тело твое светло будет, аще око твое лукаво будет, все тело твое темно будет» (Мф. 6, 22-23). Око души Пилатовой — начало его действий — было лукаво: не вечный, непременяемый закон правды лежал в глубине его сердца и диктовал линию его поведения, а нечистая любовь к самому себе, пристрастие к земным выгодам, прикрытое любовью к справедливости; и вот, все тело Пилата является темным, все поступки его, несмотря на похвальную их сторону, содержат что-то, достойное сожаления и презрения. Самое первое действие прокуратора уже запечатлено изменой истине: он хочет уклониться от осуждения невиновного, предоставляя это то иудеям, то Ироду: как будто позволить другим совершить злодеяние, имея возможность остановить его, — не то же самое, что самому совершить его! Потом единственно из угождения именитым и сильным обвинителям Праведник подвергается мучительному бичеванию. Не важно, что Он может умереть под бичами: для судьи довольно, что он хотел спасти Его от смерти. Таково правосудие людей века. Думают, что все сделано с их стороны, между тем как не хотят сделать именно того, что должно. И все прочие усилия Пилата для освобождения Иисуса Христа представляют жалкую борьбу своекорыстия с чувством долга. Видишь человека, который мучает сам себя, устремляется во все стороны, обращается с распутия на распутие, чтобы выбраться из пропасти, в которую зашел добровольно; но не хочет возвратиться на царский путь правды, который лежит прямо перед его очами и на который зовет совесть.

Наконец, страх и своекорыстие превозмогли; но Пилат, поправ справедливость, хочет сохранить на себе ее личину: судия омывает руки и думает быть чистым от крови Праведника!.. При этом зрелище чувство сожаления невольно превращается в негодование…

Впрочем, мы не имеем права простирать суждения своего о Пилате далее приговора, который уже произнесен вслух Самим Господом. Более (во всяком отношении более) греха на том, кто предал ему Господа — на Иуде, иудеях, особенно на старейшинах иудейских. Тогда как первосвященники, видимо, приближались к ужасной крайности (некоторые, может быть, и впали в нее) греха против Духа Святого, который, по слову Самого Спасителя, не простится ни в сем веке, ни в будущем (Мф. 12, 32), Пилат явно грешил только против Сына Человеческого, следовательно, принадлежал к числу тех грешников, за спасение которых осужденный им Сын Божий шел теперь на крест.

Великодушным поступком жены Пилатовой некоторым образом искупаются низкие действия мужа ее. Какая разительная противоположность между этой язычницей и той иудеянкой, наложницей Ирода, которая так мало уважала Иоанна Крестителя (Мк. 6,17)! Что Иоанн был праведник, даже пророк, достойный того, чтобы признавать его за Мессию, — этому все верили; и несмотря на это, Иродия, не колеблясь, принесла его в жертву своей бесстыдной страсти. Прокула, напротив, будучи язычницей, имела открытое сердце для всего истинного и доброго. Она видит необыкновенный сон, принимает его за откровение небесное и спешит, даже вопреки отечественному закону, не позволявшему женам вмешиваться в дела мужей — правителей, спасти Праведника от смерти. Различие религий, которое, к несчастью, так часто удаляет людей друг от друга, не препятствует ей искать спасения иудейскому Узнику. Не напрасно приняла она сон свой за указание свыше. Если бы он был следствием одного воображения, то почему оно именно в ту ночь вызвало сочетание мыслей, настолько совпадающее с положением Пилата и Господа? Нет! Воображение скорее представило бы, что теперь для ее мужа настал удобный случай осуждением на смерть бедного Галилеянина приобрести выгодную дружбу синедриона. Но, видно, такая нечистая мечта не могла возникнуть в благородной душе Прокулы.

Невероятно, чтобы Клавдия Прокула принадлежала к числу иудейских прозелиток. Кем она могла быть обращена в иудейство? Такими ревнителями веры, какими Господь описывал фарисеев (Мф. 23. 15)? Но от этих наставников она не получила бы выгодного представления об Иисусе Христе и, наученная фарисеями, скорее всего согласилась бы поддержать их в борьбе против Праведника.

Вероятнее, что Прокула сама по себе имела благородный образ мыслей и чувствований и была достойна того, чтобы Промысл открыл ей волю свою, как некогда открывал ее и другим язычникам — Авимелеху (Быт. 20, 3), друзьям Иова и т. д. (Иов. 20, 7).

«Но что вышло из этого сна? — спросит кто-нибудь, — если он не был игрой фантазии? Предостережение пришло слишком поздно; оно не могло изменить, по крайней мере, не изменило хода дел».

Действительно, сон жены Пилатовой не изменил судьбы, ожидавшей Господа: и, может быть, если бы он мог изменить ее, то не был бы и послан; но тем не менее, он был нужен и сделал свое дело. Жена Пилата, конечно, не осталась равнодушной к дальнейшей судьбе Праведника, Который так сильно задел ее душу; она приняла участие в последующих событиях христианства, вступила в контакт с учениками Иисуса и уверовала в Него. Предание, весьма древнее, утверждает, что Прокула, находящаяся в греческих святцах, — не кто иная, как жена Пилата, обратившаяся в христианство и претерпевшая мучения за имя Праведника, Которого не смогла спасти от казни.

Сам Пилат не остался глух к предостережению жены, хотя, к своему несчастью, и не последовал ее совету. Оно-то, вероятно, побудило его перед произнесением смертного приговора подтвердить свою уверенность в невиновности Господа таким выразительным действием, как умовение рук; оно-то побудило его торжественно назвать Праведником осужденного на смерть Узника: это выражение, очевидно, взято им у жены, которая так назвала Иисуса Христа. Такое свидетельство о невиновности Иисуса Христа из уст судьи — язычника служит к чести христианской религии, заграждает уста врагов Иисусовых и впоследствии могло подействовать на сердце самих иудеев.

Кроме того, Промысл ниспосланием чудесного сна жене Пилатовой показал, что Он никогда не попускает человеку искушаться сверх сил (1 Кор. 10, 13). Пилату предстояло величайшее искушение: для защиты невиновного Узника отказаться всенародно от наименования друга кесарева. Совесть его, сама по себе слабая, без опоры на истинную религию неминуемо должна была пасть под тяжестью этого искушения. Между тем, Пилат до сих пор довольно верно, по-видимому, следовал ее слабому мерцанию. И вот, Промысл посылает ей подкрепление свыше. Пилат не воспользовался небесным вразумлением; но Промысл оправдал пути свои. Без этого некоторые из нас, может быть, пожалели бы, что Пилат, сделавший столько попыток быть правосудным, в таких крайних обстоятельствах был предоставлен самому себе.

Господь среди обвинителей и судей Своих является в неподражаемом величии духа. Платон, может быть, узнал бы теперь своего праведника, изображением которого так полна была душа его, если б был свидетелем суда над Иисусом. Теперь уже совершенно не приметно в Нем следов той кровавой, изнурительной борьбы с Самим Собой, которую Он испытал в саду Гефсиманском. Теперь виден лев от колена Иуды (Апок. 5,5), который, будучи связан невидимыми узами правосудия небесного, явился агнцем, не отверзающим уст (Ис. 53, 7), когда ведут его на заклание. Между тем как судьи и обвинители все приписывали себе, Господь взирает на них как на орудия, которыми управляет высшая сила. Духом, невидимо Он стоял на другом суде — на суде Отца, Который освятил Его и послал в мир, дабы Он вознес телом Своим грехи рода человеческого (1 Петр. 2, 24). Невидимый суд этот, происходивший в совете триипостасного Божества, касался уже не одного лица Иисусова, а всего мира, искупление которого принял на Себя Сын Божий. Здесь врагом Господа был князь тьмы, который был должен потерять владычество над родом человеческим (Ин. 12, 31-32), обвинителем — сама правда Божья, требовавшая удовлетворения за грехи людей, освобождаемых от смерти вечной. Здесь — прежде сложения мира произнесен приговор, который теперь исполнялся перед лицом неба и земли. С этой божественной высоты что значил для Сына Божьего Пилат с его Преторией, синедрион с его лжесвидетелями, Ирод с его царедворцами?..

Зная, что чаша страданий не может мимо идти, Господь спокойно взирал, как она перед Его очами наполнялась до верха. Впрочем, святое молчание Его нимало не препятствовало правильности суда. Личным врагам Своим, первосвященникам и книжникам, Он дважды сказал более того, нежели они желали знать: что Он есть Мессия и что отныне они сами увидят в Нем Божественного Судию. Их ослепление было виной, что они не обратили внимания на это грозное предостережение. Убийца Иоанна требовал чудес, а не слов, хотя не стоил ни того, ни другого. Предтеча сказал уже ему все, что могло поселить в его сердце любовь к справедливости, и отсеченная в угождение Иродиаде глава его засвидетельствовала, чего должно ожидать от сердца Иродова. Пилат не получал ответа только тогда, когда спрашивал из любопытства, а не по долгу, и знал истину настолько, что, даже осуждая Иисуса Христа на смерть, принужден был своей совестью назвать Его Праведником. Римский всадник уступил бы необходимости осудить Праведника, хотя бы слышал несколько самых красноречивых речей в Его защиту. «Уне, да един умрет за люди», было правилом более римского, нежели иудейского правления. Чтобы не допустить народ до возмущения, чтобы удержать титул друга кесарева, иудейский прокуратор не пощадил бы ни Демосфена, ни Цицерона…

Ответы Иисуса Христа судьям, при всей краткости их, постоянно выражают высшую мудрость. Сердцеведец видел состояние их совести и более с ней, нежели с лицами и вопросами их, соразмерял Свои ответы. Поэтому-то кое-что в словах Его может быть для нас не совсем понятно; что-то даже, судя по обстоятельствам, в которых они произнесены, может показаться как бы несоответственным, между тем как на самом деле все слова Господа были сильны и убедительны, как это лучше всего доказывает пример Пилата.

Самый внешний вид Господа, несмотря на мучения и поношения, без сомнения, отличался невыразимым величием и трогательностью. Если толпа народная была к Нему не столь чувствительна, как можно было ожидать, то потому, что, наущенная книжниками, распаленная злобой, не видела, можно сказать, сама себя. Но посмотрите на судью-язычника! Каждый раз, как только он вступает в личную беседу с Божественным Узником, даже не получив ответа на свои вопросы, даже оскорбившись Его молчанием, всегда однако же возвращается к обвинителям с новым убеждением в невиновности Подсудимого. Что заменяло для него в таком случае слова, брало верх над его самолюбием, как не кроткое величие чистоты и святости, сиявшее, несмотря на внешнее уничижение, в лице и взорах Богочеловека? Не то же ли самое обуздало и удержало от строгих мер и тетрарха галилейского, чье самолюбие так много страдало, не будучи удостоено ни одним словом в ответ на столько вопросов?.. Вообще, образ суда над Иисусом Христом со всей точностью показывает, как премудро Промысл управляет деяниями человеческими: как он, не нарушая свободы человеческой, приводит в исполнение свои судьбы через тех самых лиц, которые противятся этому исполнению. По-видимому, все происходило случайно: каждый действовал по своей воле, даже по страстям, самым противоположным: сребролюбивый Иуда получает сребреники, честолюбивый синедрион мстит за оскорбленную гордость, прихотливый Ирод хочет видеть чудо, человекоугодливый Пилат страшится кесаря, грубые воины предаются насмешкам; между тем, запечатлеваются видения и пророки, приводится правда вечная, истребляется помазание, град и святилище иудейское предобручаются разрушению (Дан. 9, 24-26).

«Нет! — скажем и мы словами знаменитого витии-пастыря, — не человеки здесь ругаются Божьему величеству, Божий Промысл посмевается буйству человеческому, без нарушения свободы, заставляя его служить высочайшей своей премудрости. Не лукавые рабы перехитряют Господа: всеблагий Отец не щадит Сына, чтобы не погубить рабов лукавых. Не вражда земная уязвляет любовь небесную; небесная любовь скрывается во вражду земную, чтобы смертью любви убить вражду и распространить свет и жизнь любви сквозь тьму и сень смертную. Бог возлюби мир, и Сына Своего единородного дал есть, да всяк веруяй в Онь, не погибнет, но имать живот вечный».

Глава XXIII: Распятие

Предварительные замечания о крестной казни. — Крестный путь. — Плач жен иерусалимских. — Слова к ним Иисуса Христа. — Он изнемогает под Своим крестом. — Симон Киринейский заставляется нести крест. — Место казни, издревле примечательное. — Смирна и уксус. — Господь отрекается от них. — Распятие. — Молитва за распинателей.

Крестная казнь, на которую осужден был Иисус Христос, принадлежит к изобретениям бесчеловечной жестокости, которыми прославились восточные деспоты, и составляла последнюю в ряду самых ужасных казней. С Востока она перешла в Рим и следовала за победителями света всюду, пока не была уничтожена Константином Великим. У евреев крестной казни не было; за некоторые преступления закон повелевал вешать на дереве преступников, но их не прибивали гвоздями, и трупы при наступлении вечера надлежало снимать для погребения. В самом Риме распинали только рабов, которые там не считались за людей. Из жителей провинций пригвождали ко кресту одних разбойников и возмутителей общественного спокойствия. Распятию большей частью предшествовало бичевание. Производилось оно, как и все прочие казни, вне городов и селений, на местах более видных, например, на холмах или при больших дорогах. Распинателями бывали воины, которые у римлян совершали все казни. Преступник сам должен был нести свой крест до места казни, подвергаясь в это время насмешкам и побоям. Крест ставили прежде, а потом уже пригвождали к нему преступника: отсюда выражения восходить, быть подняту, вознесену на крест. С распинаемого снимали всю одежду, которая поступала в распоряжение воинов. Погребения для распятых не было. Тела оставались на крестах и становились добычей плотоядных птиц и животных, пока не истлевали. Иногда однако же родственникам позволялось погребать их. В случае нужды (при наступлении праздника, торжества и проч.) жизнь распятых могла быть по закону сокращена: у них перебивали ноги, могли задушить дымом и жаром от зажженного под крестом хвороста, убить ударом в голову или сердце и проч.

Сам вид и состав креста, насколько можно заключать из тщательного сопоставления всех древнейших свидетельств, были таковы: основанием креста служили прямой столб или доска, которые укреплялись в земле. На верхней части делалась перекладина, иногда на самом верху столба, почему крест и походил на букву Т, но большей частью — несколько ниже верха, соответственно положению рук, к ней прибиваемым, отчего верхний конец столба, по словам Иустина-мученика, был похож на рог. В середине (in medio) столба приделывалось, также похожее на рог, седалище (sedile) для поддержания тела, чтобы оно тяжестью своей не разорвало рук и не оторвалось от креста. Таким образом, крест, по словам св. Иринея, имел пять концов, два в длину, два в ширину и один посередине. О подножии древние писатели до 6-го века нигде не упоминают; свидетельства позднейших слабы, и они могли быть следствием их непонимания; ибо, говоря о подножии, они не говорят уже о седалище; последнее по ошибке могло быть принято ими за первое. Руки, а иногда и ноги, прибивались ко кресту гвоздями; кроме этого, тело распятого нередко привязывали к столбу веревками. Вверху столба, над головой распятого, прибивалась небольшая белая дощечка, на которой черными буквами записывали его имя и преступление. Дощечку эту иногда несли впереди преступника до места казни, или он сам нес ее на своей шее. Иногда письменное объявление заменялось словесным: для этого один из воинов должен был кричать: такой-то распинается за такое-то преступление. Кресты делались невысокие, так что ноги распятого от земли отделяло не более трех футов.

Отцы Церкви сравнивают крест с птицей, которая с распахнутыми крылами летит по воздуху, с человеком, плывущим или молящимся с распростертыми руками, с мачтой и реем корабля и проч. Поскольку евангелисты не говорят, что крест Иисуса Христа в чем-то отличался от обыкновенных крестов, да и не было в том никакой нужды, то, без всякого сомнения, следует считать, что он имел вид вышеописанный, то есть был четвероконечен, а считая и седалище, пятиконечен.

Мучения распятых были ужасны. Надо вообразить неестественное положение тела с простертыми вверх, пригвожденными руками, причем малейшее движение, необходимое для жизни, сопровождалось новой нестерпимой болью. Тяжесть повисшего тела с каждым часом все больше раздирала язвы рук. Кровь, лишившись естественного круговращения, приливала к голове и сердцу, вызывая головокружение и сердечное томление, которое мучительнее самой смерти. Несчастный, проникнутый со всех сторон смертью, переживал сам себя и стонал в муках до трех, а иногда до 6-ти и более дней. Чаша с ядом, поданная такой рукой, какой она подана была Сократу, являлась величайшим благодеянием в сравнении с казнью крестной.

С мучением распятых равнялось одно только их бесчестье. Название крестоносцев (crucifer, cruciarius) было последним выражением гнева и презрения. Самые жестокие господа за тяжкие преступления рабов своих приказывали надевать на них крестообразное иго (furcam) и в этом позорном виде водить по улицам. Это значило лишить несчастного имени человека, отдать в жертву всеобщему презрению. Для иудеев казнь крестная особенно была отвратительна, потому что закон Моисеев гласит: проклят всяк висящий на дереве! По этой-то причине самое славное воскресение Господа и божественные чудеса, сопровождавшие проповедь о Нем апостолов, не могли затмить в глазах неверующих бесславия креста Христова; и он, по замечанию ап. Павла, оставался для иудеев соблазном, а для еллинов безумием (1 Кор. 1, 23). Вообще, казнь крестная была столь жестока и поносна, что сам Цицерон не находил слов к ее описанию и именем отечества требовал, чтобы не только тело, но, если можно, зрение и слух, само воображение римского гражданина было свободно от креста.

И эту-то казнь Отец Небесный благоволил избрать для единородного, возлюбленного Сына Своего!!! Христианин, помни это и избегай грехов, за которые Сын Божий претерпел крест и которыми Он, по уверению апостола, распинается до сих пор (Ев. 6, 6).

Тайна нечестия, над которой так деятельно трудился сам князь тьмы (Ин. 13, 2, 27; 12, 31), была уже наполовину совершена: Святый Святых вменен с беззаконными; оставалось только вознести Его на крест, чтобы Он мог привлечь к Себе всяческая… (Ин. 12. 32.)

У евреев, если верить Талмуду, существовало обыкновение, чтобы осужденный на смерть преступник был казнен не сразу после осуждения. Глашатай несколько раз всенародно объявлял его имя, вину, свидетелей преступления и род казни, ему назначенной, вызывая всякого, кто может идти в суд и защищать несчастного. И у римлян был закон, изданный Тиверием, по которому смертная казнь совершалась не раньше, чем через 10 дней после приговора. Но для Иисуса Христа, хотя Он судим был и по римским, и по иудейским законам, ни тот, ни другой обычай не был соблюден. Отсрочка казни простиралась только на обыкновенных преступников, а возмутители общественного спокойствия, враги Моисея и кесаря, каким клевета представила Иисуса, не имели права на эту милость: их казнь тем была законнее, чем скорее совершалась. Итак, Иисус Христос сразу после осуждения был предан воинам, которые у римлян совершали все казни. Первым делом их было снять с Него багряницу и одеть в собственную Его одежду: этого требовал обычай и, может быть, жалость. Молчание евангелистов не позволяет сказать решительно: был снят при этом и терновый венец или оставался на голове Господа до самого снятия Его с креста. Впрочем, древнее обыкновение изображать Иисуса Христа на кресте в терновом венце имеет вид исторического предания. В подтверждение его можно сказать, что распинатели имели достаточно поводов оставить венец на главе Господа, так как, по их представлению о Нем, он был весьма кстати, подтверждая то, о чем говорила надпись.

Потом воины, как было принято, возложили на Иисуса Христа крест и повели Его за город, где производились казни. Для такого шествия обыкновенно выбирались главнейшие улицы, и оно с намерением делалось как можно продолжительнее; но теперь ограниченность времени не допускала ни малейшего промедления, ибо до пасхального вечера, который был если не столь свят, как предшествующий, в который снедали пасху, то еще более торжествен и праздничен, оставалось всего несколько часов. Поскольку по закону распятых нельзя было оставлять на крестах после полуночи, а крестная смерть, как мы видели, была долгой, то распятие Иисуса Христа следовало отложить до другого времени, если бы не было принято в особых случаях прерывать жизнь распятых насильственной смертью. Синедрион, при всем желании продлить как можно более мучения личного врага своего, должен был решиться на это средство: иначе во время праздника пришлось бы опасаться возмущения народного в защиту Иисуса Христа.

Открылось необыкновенное зрелище! Тот, Чьи беседы в храме народ иерусалимский всегда слушал с восторгом, Который, казалось, повелевал всей природой, давая исцеление слепорожденным, изгоняя бесов, воскрешая мертвых, Которому еще за несколько дней оказывалось уважение как потомку Давида, как царю Израилеву, проходил пространными стогнами иерусалимскими посреди двух злодеев, влача за Собой тяжелый крест! Теперь-то особенно должны были исполниться слова, сказанные некогда Иисусом Христом о Своем униженном состоянии: блажен есть, иже аще не соблазнится о Мне (Мф. 11, 6)!

«Возможно ли (так могли думать многие даже из тех, кто до сих пор надеялся увидеть в Иисусе Христе обетованного пророками Избавителя), возможно ли, чтобы Мессия подвергся такой участи, какой подвержен теперь Иисус? Кто сам не в состоянии избавить себя от поносной казни, тот может ли принести избавление бедному народу иудейскому? Разве не обманываемся мы все, ожидая восстановления царства Израилева, надеясь на пришествие Мессии сильного и могущественного? Но так учили нас отцы наши; так, говорят, писано в законе и пророках. И для чего бы все пророки за несколько веков в таких величественных выражениях предвозвещали пришествие Мессии, если Мессия будет таким человеком, каким является теперь Иисус, если ему суждено, ничего не сделав для народа, стонущего под игом бедствий, окончить жизнь свою поносной смертью? и какая смерть? Крестная!.. О, проклят всяк, висяй на древе! Нет! Что бы кто ни говорил, а это знамение не спасения, а клятвы: верно, Сам Бог нашел что-либо преступное в Этом Человеке».

Так могли думать некоторые. С другой стороны, колеблющаяся вера последователей Иисусовых имела для себя немалую опору. В ком было сердце, чуткое к истине и добродетели, знакомое с высокими чувствами веры и святой любви, тот не мог согласиться с фарисеями и книжниками, выставлявшими Иисуса Христа в виде обольстителя с нечистыми помыслами. «Нет! Он не обольщал нас, когда говорил с такой сладостью о любви к Богу и ближнему, когда раскрывал перед нами святые пути Промысла, воззывал нас к подражанию вере и добродетелям наших праотцов; когда сердце наше пламенело тем чистым восторгом, которого никогда не вызывали беседы фарисеев и книжников. Поведение Его совершенно достойно Сына Давидова. Если бы Он искал земной славы, то сколько представлялось Ему случаев действовать силой! Не смирение ли и кротость Его были причиной того, что фарисеи так легко взяли Его? Ему приписали мятеж и измену, но это явная клевета, изобретенная первосвященниками за то, что Он обличал их пороки, от которых мы страдаем. Не сам ли Пилат объявлял Его несколько раз невиновным и во время осуждения назвал праведником? Его осудили на смерть крестную, но Он, слышно, Сам давно предрекал эту смерть, говорил, что Ему от Самого Бога предопределено пострадать для спасения Израиля. Мы, слушая наших (слепых) учителей, не ожидали подобных событий. Но разве нам известна вся судьба Мессии? Кто постиг весь смысл пророчеств, в которых Он изображается и страдающим? Не сами ли книжники противоречат себе, когда описывают лицо Мессии? Притом, еще не все окончится с Его смертью. Он обещал, как слышно, чрез три дня воскреснуть. О, если бы сбылось это обещание!..»

Поступок с Иисусом Христом Ирода, конечно, многим напомнил Иоанна Крестителя, им убитого, а воспоминание всеми уважаемого и любимого Иоанна устраняло соблазн, происходящий от креста Иисуса, ибо все знали, что Иоанн признавал Его Агнцем Божьим, вземлющим грехи мира, и так высоко ставил Его, что почитал себя недостойным служить Ему вместо раба (Ин. 1,27).

С Господом вели на казнь двух преступников (Лк. 23, 32), которые также осуждены были на распятие и, без сомнения, сами несли кресты. Древнее предание говорит, что один из этих преступников назывался Гестас, а другой Дисмас. О преступлениях их нет верных сведений; кажется однако же, что они принадлежали к обществу Вараввы и участвовали в мятеже и убийствах, им произведенных, ибо с Вараввой, по замечанию св. Марка (15, 7), находились в темнице и его сообщники, чья участь должна была решиться перед праздником и, судя по роду преступления, — крестной казнью.

За осужденными следовало великое множество народа (Лк. 23,27). Казни среди праздников для набожных иудеев, какими становились в это время весьма многие, были делом неприятным и отвратительным. Но казнь Пророка Галилейского, в Ком многие надеялись увидеть Мессию, невольно привлекала всякого. Между тем, она сделалась теперь известной всему Иерусалиму, вмещавшему во время Пасхи несколько сот тысяч жителей.

С народом Господь не беседовал. Было время для имеющих уши слышать; теперь оставалось имеющим очи видеть. Само несение креста и изнеможение препятствовало Ему говорить, тем более для шумной толпы народа.

Жалостные крики и вопли некоторых женщин вывели однако же Господа из безмолвия. То были не ближайшие ученицы Его, которых мы увидим на Голгофе и которым не могло быть сказано то, что теперь будет сказано, а частью жены иерусалимские, может быть, матери детей, которые пели Ему «осанна», частью — другие из пришедших со всей Иудеи на праздник. Ничто не могло удержать их от слез при виде Иисуса, изнемогающего под тяжестью креста: ни присутствие первейших лиц синедриона, которые пылали ненавистью ко Господу и ко всякому, кто был к Нему привержен, ни опасение прослыть в народе соучастницами в преступлениях, приписанных Пророку Галилейскому, — они открыто предавались всей горести, к какой только способны сердца чуткие и безутешные…

Для Господа, Который обещал не забыть даже чаши студеной воды, поданной во имя Его (Мф. 10,42), сострадание жен не могло не иметь значения. Но смерть, на которую шел Он, была превыше обыкновенных слез сострадания: надлежало плакать и сокрушаться всем коленам Израилевым, только не о том, о чем плакали жены.

«Дщери иерусалимские! — сказал Господь, обратясь к ним, — не тачитеся о Мне; обаче себе плачите и чад ваших».

(Такое дивное запрещение плакать о Нем, когда Он, изнемогая под крестом, шел на очевидную и мучительную смерть, могло быть совершенно понято лишь после Воскресения Иисуса Христа; но совет плакать о себе и о чадах своих и теперь давал понять женам и каждому, какое великое различие между чувствами Иисуса Христа, в таком положении не оставляющего мысли и заботы не только о настоящей, но и о будущей судьбе чад Иерусалима, и бесчувствием первосвященников, которые перед Пилатом с таким безрассудством призывали на своих соотечественников кровь Праведника.)

«Яко се, — продолжал Господь, — дние грядут, в ня же рекут: блаженны неплоды и утробы, яже не родиша, и сосцы иже не доиша. Тогда начнут глаголати горам: падите на ны, и холмом: покрыйте ны. Зане, аще в сурове (зеленеющем) древе сия творят, в сусе (древе) что будет?» (Лк. 23, 29-31.)

Нельзя было сильнее изобразить бедствий, угрожавших Иерусалиму. Бесчадство почиталось у иудеев самым тяжким несчастьем и наказанием Божьим: а потому дойти до того, чтоб завидовать бесчадным, значило придти в полное отчаяние. Так выражались и пророки (Осии 10, 8; Ис. 2, 10-19; Апок. 6, 16), когда от имени Бога Израилева угрожали Израилю за его преступления. Но эта угроза произнесена Сыном Человеческим без всякого чувства личного негодования на неблагодарных соотечественников. Он не говорит, что наступают дни, когда вы, пославшие Меня на казнь, скажете, а говорит просто: скажут, ни мало не касаясь личных врагов Своих. Высочайшее чувство самоотвержения заставляет Его забыть все собственные страдания, и Он запрещает плакать о Себе; но истинное чувство любви к бедному отечеству побуждает не скрывать ужасных зол, его ожидающих, в предостережение тем, которые еще могли внимать истине. Это была последняя проповедь покаяния, которую народ иудейский слышал из уст своего Мессии, произнесенная с самым нежным чувством любви к ближним. Войны, глад, язвы и прочие бедствия, за которыми следовало разрушение Иерусалима, действительно, должны были обрушиться всей своей тяжестью на беременных женщин и матерей, имеющих грудных младенцев. Так и прежде, изображая ученикам Своим эти бедствия, Господь представил особенно участь жен непраздных: горе же доящим в тыя дни (Лк. 21, 23; Мк. 13, 17; Мф. 24, 19)!

Слова: «Если с зеленеющим деревом (со Мной) это делают; то что будет с сухим» (с народом иудейским), — значат много, очень много ужасного для народа иудейского. Но и в этих словах нет никакого личного негодования. Это присловие, непрестанно переходившее из уст в уста; и когда же приличнее было употребить его, как не теперь, для вразумления всех и каждого? Если вожди народа иудейского, первосвященники, фарисеи и книжники сравниваются здесь с сухим деревом (обыкновенный у пророков символ людей нечестивых), то это сравнение еще с большей выразительностью уже звучало из уст Иоанна Крестителя, когда торжественное посольство от лица синедриона спрашивало его, не он ли Мессия (Мф. 3, 10).

В то время, когда Иисус Христос в последний раз предостерегал таким образом Своих соотечественников, слова Его, вероятно, были приняты с любовью немногими. Но во время разрушения Иерусалима, происшедшего спустя несколько лет, самые упорные враги Господа должны были вспомнить их. Нельзя без содрогания читать описания тогдашних бедствий народа иудейского. Состояние матерей было таково, что некоторые из них решались закалать собственных детей для снеди… Тогда скалы и пещеры палестинские, служившие во время войн обыкновенным убежищем иудеев, сделались, как предрекал теперь Господь, гробами для многих тысяч несчастных, которые действительно призывали сами на себя смерть как последнюю отраду.

Когда приблизились к городским воротам, Иисус Христос изнемог до того, что не в силах был далее нести Своего креста и, как говорит древнее предание, преклонился под ним. Человеколюбие ли римского сотника, распоряжавшегося казнью, или бесчеловечие иудеев, опасавшихся, что жертва их злобы может умереть до казни, были причиной, только воины решились помочь Иисусу и, вопреки обыкновению, возложить Его крест на другого. Провидение не умедлило послать для этого человека, некоего Симона, родом или прозванием Киринейского, который, возвращаясь с села, встретил стражу, ведущую Иисуса, при самом выходе из города. Воины тотчас захватили его и заставили нести крест Иисусов: поручение тягостное и, при настоящих обстоятельствах, чрезвычайно бесчестное; а поэтому весьма вероятна догадка некоторых, что Симон был из числа последователей Иисуса Христа и при встрече с Ним подал какой-либо знак сострадания, из-за чего воины сами или по совету иудеев решились возложить на него крест. По крайней мере, три евангелиста (Мф. 27, 32; Мк. 15, 21; Лк. 23, 26) не без причины почли нужным передать потомству имя и род человека, который нес крест Господа, и причину эту следует искать в том, что Симон нес крест не по одному принуждению, а с любовью к Распятому на нем; или в том, что он впоследствии совершенно узнал цену креста Иисусова и носил его до конца своей жизни. Св. Марк упоминает еще, что Симон был отцом Александра и Руфа, которые, по крайней мере, во время написания Маркова Евангелия, принадлежали к числу христиан и были всем известны по своим добродетелям: иначе упоминание о них не имело бы никакого смысла. Руф, видимо, есть тот самый, которого ап. Павел в послании к Римлянам (16,13) называет избранным в Господе и которого память он столько уважал, что мать его именовал своей матерью. Такого семейства был главой Симон, удостоенный Провидением высочайшей и единственной чести — разделить с Господом тяжесть Его собственного креста!..

Чтобы кто-либо, видя Симона, несущего крест, не подумал, что он сам осужден на распятие, воины, возложив на него крест, заставили Иисуса Христа идти прямо впереди него. Новое положение это, являясь некоторым облегчением, в то же время могло служить для врагов Господа поводом к новым клеветам и насмешкам. Казалось, Провидение с намерением соединяло у креста Иисусова все, что могло быть мучительнейшего и более поносного, дабы Началовождь спасения человеческого собственным опытом узнал все.

Наконец, достигли Голгофы, или лобного места. Так называлась одна из горных северо-западных возвышенностей около Иерусалима, на которой совершались казни и которая с этих пор должна была соделаться самым священным местом на земном шаре. Древнее предание иудейской Церкви утверждало, что на этой горе погребена была глава Адама; и вот, над этой главой должна была пролиться теперь очистительная кровь Адама второго. Здесь же Авраам поднял жертвенный нож на своего единородного Исаака; и вот, теперь над Единородным Сыном Божьим должно было на самом деле совершиться то, что в Исааке послужило только к преобразованию будущего.

Между тем как воины ставили и укрепляли кресты, Иисусу Христу дано было, по древнему обычаю, питье, состоящее из вина, смешанного со смирной. Такое смешение, вызывая помрачение рассудка, делало менее мучительными страдания распятых. Судя по тому, что в числе последователей Иисуса Христа было довольно людей весьма богатых и усердных, следовало ожидать, что питье, Ему поднесенное, будет приятно, по крайней мере, не отвратительно: между тем, оно было горько, как желчь, и кисло — как уксус. Обстоятельство это заставляет думать, что напиток готовили враги Иисуса Христа и что мирра и вино взяты были самые плохие.

Не были ли даже добавлены при этом настоящие желчь и уксус? Бесчеловечность врагов Иисусовых делает это возможным, а слова ев. Матфея подтверждают эту мысль (Мф. 27, 34). В таком случае, чтобы понять евангелистов, следует предположить, что одни подносили Господу вино, смешанное со смирной, как то упоминается у ев. Марка, а другие — враги Его — давали Ему пить уксус с желчью, как повествует Матфей. Впрочем, нет особенной нужды допускать, что евангелисты говорят не об одном и том же питье: ибо слово, употребленное св. Матфеем, означает не один уксус, а всякую кислоту, и в частности, вино плохое, окислое, какое, без сомнения, и давалось преступникам. Равным образом, и желчь означает всякую горечь, особенно смирну, которая у евреев и называлась горечью. А поэтому, говоря словами Феофилакта, уксус с желчью значит то же у св. Матфея, что у св. Марка вино со смирной: ибо и вино могло быть названо уксусом из-за очень кислого вкуса, и мирра — желчью, потому что она весьма горька. Так точно понимал сказания евангелистов в свое время и блж. Августин, основываясь, между прочим, на древнейшем Сирском переводе Евангелия Матфеева, где вместо желчи стоит слово, означающее вообще горечь. Ев. Матфей, заменяя смирну желчью и вино уксусом, без сомнения, имел в виду выражение псалма Давидова (по переводу Седмидесяти): дата в снедь мою желчь и в жажду напошиа мя оцта (Пс. 89, 22).

Господь принял в руки чашу с питьем, но отведав, отдал назад. Чаша холодной воды, может быть, была бы Им выпита, потому что продолжительное изнеможение сил, в котором Он находился, вызывало жажду; но питье, притупляющее чувства, было недостойно Того, Кто один за всех пил чашу гнева Божьего. Несмотря на жестокость мучений, ожидавших Его на кресте, Сын Человеческий хотел претерпеть их все в полном сознании. Другого прохлаждающего питья без смирны или не было, или враги Господа не позволили дать.

Первосвященники и старейшины, несмотря на великий день праздника, все находились на Голгофе. Могли опасаться, что без их личного присутствия непостоянный народ изменит отношение к Иисусу Христу; или последователи Его отважатся остановить казнь. Но скорее всего, на Голгофу их привело желание быть свидетелями бесчестия и мучений умирающего Иисуса, отравить последние минуты Его клеветой и насмешками, не позволить хоть немного облегчить Его страдания, видеть образ мыслей собравшегося во множестве народа и сформировать по своему желанию его мнение.

Ах, природа человеческая обнаружилась уже во время суда над Иисусом Христом с такой мрачной и низкой стороны, что от нее, не искажая исторических фактов, можно ожидать теперь всего!..

Приступая к изображению самого распятия и смерти Богочеловека, честно признаемся, что мы с душевным трепетом касаемся этого предмета: надо повествовать о том, что вызывает благоговейное удивление самих ангелов (1 Петр. 1, 12)… Творец видимых и невидимых (Ин. 1, 3; Кол. 1, 16), Который мог призвать, даже сотворить легионы ангелов (Мф. 26, 53) для исполнения воли Своей, возносится на крест, подобно преступнику, и подвергается ужасным мучениям!.. Единородный Сын Божий оставляется среди мучений смертных Отцом, у Которого Он имел славу, прежде мир не бысть (Ин. 17, 5), с Которым Он есть едино (Ин. 10, 30. 5, 23) по существу и славе! Господь всяческих, имеющий жизнь в Самом Себе (Ин. 5, 26) и дающий бытие всякой твари, истаивает от жажды, умирает, как последний из сынов человеческих! Это такие понятия, которых никогда не создало бы самое пламенное воображение, если бы они не были преподаны верой; это премудрость Божья тайная, сокровенная, которая, будучи от век предназначена в славу нашу, никем однако ж не была познана, доколе Бог не благоволил открыть ее святым Своим (1 Кор. 2, 7-8). Здесь по необходимости теряется всякое соответствие слова и изображаемого предмета, и повествование, само по себе слабое, становится еще более поверхностным и косноязычным. Сами евангелисты в этом случае изображают Иисуса Христа, так сказать, только по плоти (1 Кор. 2, 7-8), как Он представлялся чувствам зрителей, не раскрывая того, что происходило в Его духе, не изъясняя тайны внутренних страданий Богочеловека. Кто хочет знать эту тайну (а не участвуя в ней живой верой и живой деятельностью, нельзя быть истинным христианином), тот должен обратиться с молитвой к Самому Духу Божьему (1 Кор. 2, 10), Который один предвозвещал Христовы страдания до совершения их (1 Петр. 1, 13), один и возвещает тайну этих страданий после их совершения. Слово Божье объявляет только, что для понимания всей силы страданий Христовых надо сораспяться со Христом и спогребстись Ему (Рим. 6, 4). А один из уразумевших свидетельствует, что после этого разумения весь мир покажется ничем (Фил. 2, 8).

Когда кресты были укреплены в земле, воины, как обычно, сняли с Иисуса Христа всю одежду, взяли пречистое тело Его, приподняли на крест, распростерли руки и начали прибивать их к дереву гвоздями. Потоки крови полились на землю…

Вместо стонов и воплей, обыкновенных и неизбежных в таком случае, из уст распинаемого Господа послышалось другое: в ту минуту, когда, по всей вероятности, ожесточенные враги Его со злобной радостью впились взором в Его лицо, ожидая видеть выражение муки, Господь кротко возвел очи к небу и сказал: «Отче, прости им! Не велят бо, что творят».

Таково послушание даже до смерти, и смерти крестной! Того, Который предал Его в руки врагов, попустил осудить на мучения и смерть, Божественный Страдалец называет Своим Отцом, точно так же, как называл Его при гробе Лазаря (Ин. 11, 41) или когда глас с неба при всем народе свидетельствовал о Его Божественном достоинстве (Ин. 12, 28). Заповедав последователям Своим молиться за врагов, Богочеловек подает теперь пример этой высокой молитвы, подает в минуту ужаснейших страданий от врагов Своих. Непосредственно слова этой молитвы, конечно, относились к распинавшим воинам (которые виновны были не тем, что исполняли дело своего звания, но что, подчинившись желанию иудеев, обнаруживали излишнюю жестокость); но по сути своей ходатайственная молитва Господа обнимала собой всех врагов Его: из нее не исключался ни Каиафа, ни Пилат, ни Ирод. Ибо все они, по своей злобе или по лукавству, действительно не знали сами, что делали. «Ибо если бы знали, — говорит св. Павел, — то не распяли бы Господа славы».

Впрочем, это не значит, что не было виновных в смерти Господа. Кто бы не смог понять, если бы захотел, того, что понял и с такой силой исповедал даже отчаянный Иуда? Поэтому-то и Господь говорит: «Прости им!» Без молитвы Господа, может быть, природа не перенесла бы поругания Творцу своему и враги Его, подобно врагам Моисея и Аарона (Числ. 16, 32), были бы поглощены землей, которая с трепетом держала на себе Его крест.

Глава XXIV: Иисус на кресте

Распятие двух разбойников. — Особая надпись на кресте Иисусовом и недовольство первосвященников. — Дележ одежды между воинами. — Насмешки над Иисусом черни, первосвященников, воинов, распятого разбойника. — Покаянная молитва разбойника благоразумного. — Ответ на нее. — Помрачение солнца. — Усыновление Иоанна Богоматери. — Последние страдания и последние слова Иисуса Христа на -кресте. — Его смерть. — Она не была ускорена сверхъестественно.

После Иисуса Христа распяли и двух преступников, одного по правую, а другого по левую сторону. Такое положение было выбрано специально, чтобы Святый Святых и на кресте представился как бы преступнейшим из злодеев. Дьявол, по замечанию св. Златоуста, хотел через это помрачить славу Господа: но, сам не зная, увеличил ее, потому что через это исполнилось одно из пророчеств о том, что Иисус Христос будет вменен с беззаконными (Ис. 53, 12).

После совершения казни над главами распятых, по обыкновению, прибиты были выбеленные дощечки, на которых изображалось их имя и преступление. В надписях разбойников не было никакого отступления от обыкновенной формы. Но над главой Господа вместо изъяснения вины, сверх чаяния, увидели следующие двусмысленные слова: «Иисус Назорянин, царь Иудейский». Притом надпись эта была не только на латинском или иноземном языке, как обыкновенно делалось, а на всех основных для того времени языках, то есть латинском, греческом и иудейском. Так было сделано с особенным намерением по приказанию самого Пилата. Надпись составляла то же самое обвинение, по которому Иисус Христос был осужден на смерть: присвоение достоинства царя Иудейского; только оставалось нерешенным: законно или незаконно присвоял Он Себе это достоинство, признали Его иудеи своим царем или не признали? Судя по надписи, каждый скорее мог подумать, что это действительно царь Иудейский, которого подданные не смогли защитить от римлян или который изменнически оставлен ими. Три языка для надписи были использованы Пилатом, потому что чужестранцы и многие из иудеев, пришедших на праздник из отдаленных стран, плохо знали еврейский язык. Притом, такая торжественность еще более позволяла думать, что Распятый есть важное политическое лицо, а следовательно, подвергала гордый синедрион еще большему осмеянию. «Вот как, могли говорить, поступают с царями иудейскими! Вот какого Мессию ожидают иудеи! Как они безрассудны, слепы!..»

Первосвященники тотчас поняли смысл надписи и поспешили к Пилату с просьбой, чтобы он изменил ее. «Не надо, — говорили они, — писать: царь Иудейский, а написать, как Он говорит: Я царь Иудейский. То есть пусть каждый знает, что мы не признавали Его царем, а Он Сам выдавал Себя за Мессию».

«Что я написал, то написал», — был ответ прокуратора, и первосвященники со стыдом и досадой возвратились на Голгофу, чтобы насытить свое чувство мести.

Явно, что Пилат составлением надписи, тем более отказом поменять ее желал досадить первосвященникам. Между тем, по замечанию отцов Церкви, судья римский и в этом случае, сам не зная, служил исполнителем распоряжений высших. «Пилат, — рассуждает блаженный Августин, — что написал, то написал, поскольку Господь что сказал, то сказал. Он сказал: «Я царь, поставленный над Сионом — горой святой» (Пс. 2, 3), сказал, что Ему должно пострадать, чтобы войти в славу Свою; и вот, пригвоздившие Его к кресту этим самым, так сказать, возвели Его на престол; оставалось провозгласить нового Царя, и Пилат-язычник посредством трехъязычной надписи торжественно провозглашает Его, вопреки властям иудейским, перед всеми народами: пророческий символ грядущих событий! Народ иудейский, продолжая отвергать иго царства Христова, видел и доселе — к посрамлению своему — видит, как народы языческие один за другим признают распятого Иисуса своим Царем, Спасителем и Господом».

Особенная надпись, сделанная на кресте Иисуса Христа, по замечанию Златоуста, послужила впоследствии и для отличения его от других крестов, с которыми он был зарыт в землю, когда мать Константина Великого, св. Елена, решилась обрести живоносное древо.

Окончив распятие, воины тотчас занялись разделом между собой одежды распятых, которая, по закону, становилась их собственностью. Верхнюю одежду и прочее одеяние Иисуса Христа они разделили на четверых (Ин. 19, 23), раздирая по частям то, что не могло принадлежать одному: но хитон, или нижнюю одежду, нельзя было разделить, нельзя было даже разорвать, потому что он не был сшит, а весь соткан сверху донизу. Видя это и оценив качество хитона, воины решились, не раздирая, бросить о нем жребий, кому достанется.

Обстоятельство это, по-видимому, не такое важное, становится весьма значительным, когда узнаем, что через это исполнилось также одно из древнейших пророчеств о Мессии. Св. Давид, как прообраз своего великого Потомка по плоти, описывая свои бедствия, говорит, что одежды его были разделены врагами и о хитоне его метали жребий (Пс. 21, 19). Что к состоянию Давида могло относиться только косвенно, как прообраз будущего, потому что о хитоне Давида никогда и никому не приходилось метать жребий, то над Иисусом Христом совершалось теперь во всей действительности. С такой точностью Промысл благоволил изобразить за несколько веков самые малые черты страданий Христовых! И если когда-либо совершались ветхозаветные пророчества, то тем более при кресте, ибо в нем, как в центре, сами собой сходятся все рассеянные лучи созерцаний пророческих; между тем сияние этого света совершенно разгоняет мрак, окружающий крест Иисусов, показывая, что он во всех подробностях своих был делом не буйства человеческого, а премудрости Божьей.

Из дележа одежды Иисуса Христа, между прочим, видно, что она была добротна и прилична и что между вещами, Ему принадлежавшими, не было ни одной, которая была бы нехороша. Тканый хитон показывает даже избыток и изящество и, как повествует предание, был плодом трудов Его Матери. Если сравнить одеяние Иисуса Христа с суровой пустыннической одеждой Иоанна Крестителя, то усматривается значительное различие, как и во всем внешнем образе жизни Иисуса и Его Предтечи.

Разделив одежду, воины оставались у креста в качестве стражи, которая приставлялась к распятым, чтобы тела их не были преждевременно сняты родственниками или знакомыми для погребения; и теперь была тем нужнее, что толпы стекавшегося народа могли устроить беспорядок.

Когда распинали Господа, враги Его, по-видимому, не издевались над Ним. Народ также стоял только и смотрел (Лк. 23, 35). Появление надписи над главой Его послужило как бы знаком к всеобщим насмешкам.

Толпа народа, всегда буйная, читая надпись, кивала головой и кричала: «Уа, тридневный восстановитель храма! Уа, царь Израилев! Что же Ты медлишь спасти Себя? Вот какой Ты Сын Божий, что не можешь сойти с креста (Мк. 15, 29)!»

Первосвященники и старейшины не только не препятствовали черни издеваться над умирающим Господом, но и сами всячески ругали и злословили Его. Насмешки и поругания оставались единственным средством, которое они могли противопоставить хитрости Пилата, хотевшего осмеять их посредством надписи. Между тем, у первосвященников лежало на сердце еще нечто, гораздо важнее надписи, что побуждало их участвовать в самых низких насмешках. Теперь всем сделалось известно, что они — единственная причина столь ужасной казни для Иисуса и что Пилат долго не хотел осуждать Его. Необходимо было оправдать перед народом свое злодеяние и настроить общественное мнение так, чтобы чужеземные иудеи, собравшиеся со всех уголков на праздник, не разнесли по свету историю, как синедрион из низкого честолюбия предал позорной смерти праведника, едва ли даже не Мессию. Для такой цели поругания и насмешки казались самым лучшим средством: ибо опыт доказывает, что достойнейшие люди теряют авторитет, когда по какой-либо причине подвергаются осмеянию.

Лицемеры, по обыкновению, приняли вид усерднейших служителей Бога Израилева, строжайших ревнителей закона и, обращаясь к народу, говорили:

«Смотрите, других спасал, а Себя не может спасти! Напрасно ли мы уверяли вас, что от Этого Человека нельзя ожидать ничего доброго? Что друг мытарей и грешников рано или поздно займет место посреди злодеев? Что осквернение субботы не останется без небесного отмщения? Нам не верили, думали, что Он свят; вот теперь самое дело показало, мы ли говорили правду или Он! Кто не ожидает Мессии? Мы жизнь свою отдали бы за Его пришествие. Но ужели мы обязаны веровать в Мессию на кресте? И много ли нужно доказательств? Если Он действительно царь Израилев, пусть сойдет сейчас с креста, и мы тотчас же уверуем в Него» (Мк. 15, 32).

«В самом деле, — издевались прочие старейшины, — это совсем не царский престол. Теперь видно, каков Он , Сын Божий, и каковы Его чудеса. Оставил ли бы Отец собственного Сына в таком положении? Он уповал на Бога, пусть же теперь избавит Его Бог, если Он угоден Ему» (Мф. 27, 39-43; Мк. 15, 29-32; Лк. 23, 35).

Последние насмешки суть те же самые, которые Давид в вышеприведенном псалме влагает в уста врагов праведника, им описываемого. Так верно исполнялись пророчества в действиях, даже несознательных, тех самых людей, которые исполняли их. При насмешках, бесстыдно повторяемых самыми властями иудейскими, не удивительно, что и грубые воины, стоявшие на страже, говорили Иисусу Христу: «Если Ты царь Иудейский, то зачем не спасешь Себя?» Такая насмешка в устах римских воинов могла быть плодом только самого слепого подражания. Когда иудей кричал таким образом, то выражение: царь Израилев, для чего не спасешь Себя — у него имели смысл и силу, ибо Мессия, по его мнению, должен быть чудотворец, следовательно иметь возможность помогать себе во всех случаях; язычник, напротив, под царем Иудейским подразумевал обыкновенного человека, из чего никак не следовало, чтобы он мог сойти сам с креста. Но грубые воины нимало не заботились о смысле слов своих, бездумно повторяя слышанное от других. Св. Лука упоминает еще (Лк. 23, 36), что воины подносили Иисусу Христу кислое питье, без сомнения, то самое, которым они имели обыкновение утолять свою жажду, находясь под открытым небом в жаркий полдень. Значит, между насмешками они не забывали и сострадательности к распятым, которые от мучений еще сильнее их должны были чувствовать жажду: обыкновенное сочетание в грубых людях доброго с худым, человечности со зверством. Молчания, по крайней мере, можно было ожидать от тех несчастных, которые сами висели на крестах. Но и из них один, по свидетельству евангелистов, злословил Иисуса, требуя, чтобы Он как Мессия спас и Себя, и их. Хотел ли этот несчастный в помрачении рассудка, вызванном смирной, только развеселить себя, участвуя в общих насмешках? Или действительно, по неведению, почитал Иисуса Христа виновным и достойным казни? Или даже гордился тем, что участвовал в возмущении за свободу, и думал низко о Том, Кто, называя Себя Мессией, не произвел никакого переворота? Во всяком случае, видно развращенное сердце, виден грешник, который хочет перейти нераскаянным и в другой мир (Лк. 23, 39-43).

Тем более возвышенный образ мыслей обнаружился в другом распятом. Хула На Иисуса Христа была для него нестерпимее креста. «Ужели в тебе, — сказал он хулившему, — совершенно нет страха Божьего, что ты издеваешься над тем, что сам терпишь? И мы осуждены праведно, терпим по делам; а Он, Он не сделал никакого зла!»

Слова эти как бы дали ему смелость изъявить перед Самим Господом чувство веры и уважения, таившееся в его сердце. «Помяни мя, Господи, егда приидеши во царствии Твоем!» «Аминь, глаголю тебе, — отвечал Господь, — днесь со Мною будеши в раи».

Нет сомнения, что понятие кающегося разбойника о царстве Иисуса Христа еще не было свободно от всех мнений, с которыми оно обыкновенно соединялось в уме иудея. Разбойник не мог быть выше апостолов, которые представляли себе, как мы видели, царство Иисуса Христа еще земным и чувственным. Поэтому в словах разбойника надо предполагать смысл, не превышающий его понятия. Я верю, как бы он говорил Господу, что крест не воспрепятствует Тебе восторжествовать над Своими врагами: Ты воскреснешь и, воскресив с Собой всех, ожидавших Твоего пришествия, утвердишь потом на земле царство Израилево. Не забудь тогда и о мне недостойном; воскреси вместе с другими и дай место в царстве Твоем!

А принимая, по необходимости, в таком смысле слова кающегося разбойника, нельзя не видеть в ответе Господа мудрого снисхождения к слабым понятиям человеческим. Раем иудеи называли одно из отделений Шеола, служившее, по их мнению, местопребыванием душ праведных. И вот Господь обещает кающемуся пребывание в раю, то есть обещает блаженное по смерти состояние, но не говорит ни слова о царстве Своем, ибо сказать: «ныне ты будешь со Мной в царстве Моем» значило бы возродить в уме разбойника мысль, что в этой же самый день будет учреждено видимое царство Мессии.

Таким образом, Божественный Учитель истины и на кресте продолжал щадить слабость людских понятий, открывать истину, сколько могли вмещать слышащие, взирать не только на правильность мыслей, но и особенно на чистоту сердца и его расположение к добру. Прежде, во время служения Своего, окруженный чудесами, Он именовал Себя Господом субботы, храма: со креста является Господом рая и ада, Которому принадлежит всякая власть не только на земле, но и на небе. Первосвященники требовали, чтобы Он, прекратив спасать других, спас Себя Самого: Господь продолжает спасать других, пренебрегая собственным посрамлением. Справедливо св. Фулгенций ответ Иисуса Христа кающемуся разбойнику называет последним завещанием Его ко всем кающимся грешникам, которое начертано не тростью, а крестом.

Торжество злоречия и клеветы не было продолжительно: вскоре после распятия Господа Промысл начал являть, что Он не даст Преподобному Своему увидеть истление (Деян. 2, 27). Среди ясного полдня небо вдруг покрылось мраком (Мф. 27, 45; Мк. 15, 33; Лк. 23, 44), как бы во свидетельство, что великое дело тьмы приближалось уже к своей полуночи. Мрак этот походил на солнечное затмение; впрочем нисколько не был его следствием, потому что Пасха иудейская всегда совершалась во время полнолуния, когда луна не может находиться между землей и солнцем и вызвать солнечное затмение. По мнению Златоуста, Феофилакта и Евфимия, мрак во время распятия Иисуса Христа происходил от сгущения облаков между землей и солнцем, произведенного сверхъестественной силой.

Ев. Матфей говорит, что тьма бысть по всей земли. Хотя выражение это не должно понимать буквально, как справедливо замечено еще древними учителями Церкви, потому что земля у св. писателей часто означает одну какую-либо страну, особенно иудейскую, даже один город; впрочем, нет никакой причины ограничивать помрачения воздуха одной Палестиной. Оно, без сомнения, распространилось, в большей или меньшей степени, так же далеко, как и землетрясение, за ним последовавшее, которое, как видно из современных свидетельств, охватило большую часть Азии, Африки и Европы.

Замечательно, что древние иудейские писатели, которые в своих сочинениях обыкновенно или отвергают или извращают чудеса евангельские, не возражают против повествования о помрачении солнца во время страданий Христовых. Замечательно также, что языческий историк Флегонт, чьи слова приводятся Евсевием, Оригеном и Юлием Африканским, настолько согласен с евангелистами в описании одного необыкновенного помрачения солнца, случившегося в царствование Тиверия, что называет для него тот же самый час (шестой или, по нашему, 3-й пополудни). Вообще надо полагать, что событие это, как и прочие чудеса, за ним последовавшие, были тогда известны всем: иначе Тертуллиан, приводя их в доказательство божественности христианской религии, не ссылался бы перед лицом сената и народа римского на публичные архивы, где хранились описания подобных явлений.

Необыкновенное помрачение воздуха, последовавшее за распятием Господа, должно было закрыть хульные уста врагов Его и произвести на них впечатление самое мрачное. Если они не посчитали этого явления следствием бесчеловечности, проявленной по отношению к Праведнику, то, сообразно господствовавшим понятиям, не могли не видеть в нем предвестия общественных бедствий, тем более печального и ужасного, что оно случилось в день самого светлого праздника. В то время народы вообще верили, что необыкновенные воздушные явления, особенно помрачение солнца, предвещают худое, а иудеи тем более держались этого мнения, так как пророки, предсказывая народные бедствия, нередко соединяли с ними помрачение солнца. Особенно тьма могла просветить многих из иудеев, когда увидели, что, начавшись с распятием Иисуса Христа, она окончилась с Его жизнью; потому что обстоятельство это яснейшим образом показывало, что естественным, по-видимому, событием управляет сила сверхъестественная, Божья, и что свет мира материального померк, потому что на кресте угасал Свет мира духовного.

Для почитателей Иисуса Христа помрачение воздуха и сопровождавшая его тишина в природе были благоприятным случаем приблизиться ко кресту, где в это время сделалось покойнее. Таковы были, по свидетельству евангелистов, все знакомые Господу, в частности, многие жены галилейские, пришедшие на праздник, которые, по замечанию Марка, и когда Иисус был в Галилее, ходили за Ним (Мк. 15, 41) и помогали Ему от своего имущества (Мф. 27, 55): Саломия, жена Зеведея, мать Иакова и Иоанна (Мк. 15, 40; Мф. 27, 56); Мария Магдалина; Мария, сестра Богоматери, матерь Клеопы (Ин. 19, 25), Иакова и Иоссии; Иоанн, ученик и друг Иисусов; Матерь Господа.

Иосифа, обрученника Богоматери, не было, вероятно, не только на Голгофе, но и на земле. С того самого времени, как Иисус Христос, будучи 12 лет, приходил с родителями Своими в Иерусалим на праздник Пасхи (Лк. 2, 41-51), об Иосифе вовсе не упоминается в Евангелии, хотя при некоторых случаях весьма прилично было упомянуть о нем, если бы он был жив.

Учеников Иисусовых, кроме Иоанна, также не видно у креста: так, по крайней мере, заставляет думать молчание евангелистов. Отсутствие их тем извинительнее, что Сам Господь и Учитель запретил им подвергать себе опасности. У Петра был свой крест: он плакал в уединении…

И Лазарь не мог появиться между врагами Иисуса, не подвергая свою жизнь опасности. Древнее предание говорит, что он вскоре после воскресения свого, избегая преследования синедриона, удалился из Иудеи.

С Матерью Господа неразлучнее всех был Иоанн: их соединяли и равная скорбь, и равная любовь к Распятому. Ученик по чувству сердца уже занимал место сына для безутешной Матери.

Прочие почитатели Господа все еще оставались в некотором отдалении от креста (Мк. 15, 40), может быть, на одной из возвышенностей, окружавших Голгофу. Но Богоматерь, св. Иоанн, Мария Клеопова и Мария Магдалина, презирая страх и опасность, подошли так близко, что Господь не только мог видеть их, но и говорить с ними (Ин. 19, 25). Ужасный вид для сердца матери, и — такой матери, какова была св. Мария! Оружие, предсказанное Симеоном в минуты Ее радости и величия (Лк. 2, 35), пронзило теперь всю душу Ее. Дружелюбное сердце Иоанново также терзалось печалью. Видя своего возлюбленного Учителя и Друга, висящего на кресте, посреди разбойников, — он невольно должен был вспомнить о своем безрассудном прошении. Теперь ясно было, что он совершенно не знал, чего просил у Иисуса, когда желал занять место по правую Его сторону, и как горька чаша, которую он обещался тогда испить с такой решительностью (Мф. 20, 22).

Впрочем, евангелисты не говорят, чтобы Матерь Господа и друзья Его рыдали, подобно женам иерусалимским. Их рыдания возмутили бы последние минуты лица, нежно любимого. Сама горесть их была выше слез: кто может плакать, тот еще не проникнут силой всей скорби, на какую способно сердце человеческое.

И для Иисуса Христа взгляд на Матерь был новым мучением. Путешествуя постоянно из одной страны в другую для проповеди, Он не мог исполнять обычных обязанностей сына, но все же был надеждой и утешением Своей Матери, даже в земном отношении. Теперь Мария была Матерью уже не Иисуса, всеми любимого, уважаемого, Которого страшился сам синедрион, Который составлял предмет надежд для всего Израиля, а Иисуса, всеми оставленного, поруганного, окончившего жизнь на Голгофе, вместе с злодеями!..

Нужно было преподать какое-нибудь утешение, преподать однако же так, чтобы оно, служа отрадой на всю жизнь, не обрушило теперь на нее насмешек и преследований врагов, многие из которых находились еще у креста. Каких бы ни позволили они себе дерзостей, если бы узнали, что между ними находится Матерь Иисуса? Господь не назвал Ее Матерью.

«Жено, — сказал Он Матери, — се сын Твой». Взгляд на Иоанна объяснил эти слова.

Потом, указывая взором на Матерь, сказал Иоанну: «Се Мати твоя» (Ин. 19, 26. 27).

Это значило, что последняя воля Божественного Страдальца состоит в том, чтобы Матерь и ученик не разлучались и после Его смерти, как соединились теперь у Его креста; чтобы Иоанн принял на себя обязанность сына, а св. Мария оказывала ему любовь матернюю. Ученик со всей точностью исполнил волю умирающего Учителя и Друга; и с того самого часа, как свидетельствует в своем Евангелии, принял Богоматерь в дом свой, заботился о Ней и до самой кончины Ее, как говорит предание, был Ее любящим сыном. Для св. Иоанна тем удобнее было принять в свою семью Богоматерь, что дом его был богат и благоустроен. Между тем, ученики Иисусовы, оставив все стяжания, чтобы последовать за Ним, не теряли через это прав собственности и, когда можно было, возвращались в свои дома и занимались хозяйством. И для Саломии, матери Иоанновой, усыновление сына ее Матерью Иисусовой было очень приятно. Ибо хотя она имела предрассудки в рассуждении земного царства Мессии (кто не имел их?) и получила от Иисуса Христа, как мы видели, отказ и упрек за прошение о невозможном (Мф. 20, 20-22), она нисколько не изменила свое отношение к Нему и теперь, забыв об опасности, стояла на Голгофе, чтобы быть свидетельницей последних минут Его.

Усыновление св. Иоанна служит новым доказательством, что св. Иосифа не было уже в живых и что братья Иисусовы, о которых упоминается в Евангелии (Ин. 7, 5), не были Его родными братьями, как думали некоторые еретики.

При снятии со креста и погребении Иисуса о Богоматери евангелисты уже не упоминают, хотя снова говорят о прочих женах. Отсюда заключают, что Богоматерь удалилась с Голгофы еще до смерти Господа, вскоре после того, как последовало усыновление Иоанна. Может быть, Сам Господь дал знак ученику увести Матерь. При всей крепости духа и преданности Ее в волю Промысла, которые достаточно засвидетельствованы присутствием Ее на Голгофе и приближением ко кресту, материнское сердце могло не перенести последней борьбы жизни со смертью, которая предстояла Богочеловеку. С Богоматерью должен был удалиться и Иоанн, присутствие которого для Нее было так нужно. Впрочем, он опять явится на Голгофе и, кажется, перед самой смертью своего Божественного Друга; ибо, описывая в своем Евангелии последние минуты Его, как очевидец, и дополняя в этом отношении прочих евангелистов, он за усыновлением непосредственно повествует о жажде Господа.

Преподавая утешение другим, Господь Сам имел величайшую нужду в утешении. Со времени распятия протекло около трех часов (Мф. 27,46); боль от ран, тяжесть в голове, томление в сердце, пламень во всех внутренностях усилились до крайней степени. Никогда пророчества не исполнялись с такой силой, как теперь исполнялись на Нем слова св. Давида о Мессии: «излияхся, яко вода, и рассыпашася вся кости моя, сердце мое бысть яко воск, таяй посреде чрева моего; изсше яко скудель крепость моя, и язык мой прильпе гортани моему, и в персть смерти свел мя еси. Ископаша руце мои и нозе мои; исчетоша вся кости моя. Обыдоша мя пси мнози; смотриша и презреша мя» (Пс. 21, 15—18).

Божественный Страдалец, вероятно, Сам остановился мыслью на этом пророчестве… Сила уходила вместе с жизнью… Угасающий взор все еще стремился к небу, но оно было мрачно — ни одного луча света, ни одного утешения… Правосудный Отец как будто оставил Сына, страждущего за грехи людей… Мысль эта довершила меру страданий, и без того ужасных: человеческая природа изнемогла…

«Елои, Eлoи, — воскликнул Божественный Страдалец, — лима савахфани!» (Боже Мой, Боже Мой, вскую Мя еси оставил?)

Ответа не было… Он заключался в наших грехах: Господь, по замечанию св. Киприана, для того вопросил Отца, чтобы мы вопросили самих себя и познали свои грехи. «Ибо, — продолжает священномученик, — для чего оставлен Господь? Дабы нам не быть оставленными Богом; оставлен для искупления нас от грехов и вечной смерти; оставлен для показания величайшей любви к роду человеческому; оставлен для доказательства правосудия и милосердия Божьего, для привлечения нашего сердца к Нему, для примера всем страдальцам».

Это единственное толкование жалобной молитвы Иисуса, которое надо знать и всегда помнить Его последователям. Полный смысл этой молитвы есть и должен быть для нас тайной… Впрочем, в ней не видно никакого сомнения или огорчения. Уже повторение слов: Боже Мой, Боже Мой, — показывает противное. Видна только жалоба на тяжесть мучений — и внешних, и внутренних, а особенно на видимое как бы затмение Божественного единства Его со Отцом, которое заменяло доселе все утешения, и теперь, нарушившись, составило последний предел внутренних страданий и верх креста; то есть видно такое чувство, которое столь же свойственно человечеству, сколько Божеству прилично бесстрастие.

Молитвенное восклицание Господа для врагов Его послужило новым поводом к насмешкам. Изверги притворились, это не поняли Его слов, и, основываясь на некотором сходстве звучания Елоаг с именем Илии, придали им смысл обращения к этому пророку: «Смотрите, — кричали один другому, — Он зовет Илию на помощь», то есть смотрите, как Он, и умирая, продолжает представляться Мессией: ибо все верили, что Илия вместе с другими пророками должен явиться перед появлением Мессии и быть Его предтечей и слугой; верили также, что этот пророк является иногда, чтобы помочь тем, которые его призывают.

К прочим мучениям Господа присоединялись теперь еще смертельная жажда, следствие большой потери крови, — предвестница в распятых близкой смерти. Изнемогая от этого нового мучения, Божественный Страдалец воскликнул: «жажду!»

Жалобный вопль этот, провиденный и предсказанный также пророком (Пс. 69, 22), тронул одного из воинов. Он тотчас окунул в уксус губку, надел ее на иссоповую трость и приложил к устам Иисуса… Сотник не препятствовал человеколюбию подчиненного, будучи готов позволить и более, потому что распятый Праведник час от часу более привлекал его внимание и уважение.

Но враги Иисуса и здесь проявили бесчеловечность. «Оставь Его, — кричали с досадой воину, — Он надеется на Илию; так посмотрим, придет ли Илия снять Его со креста». Даже сам воин, напоивший Иисуса Христа, как бы опасаясь показаться слишком отзывчивым, говорил: «Что за нужда; может быть, Илия замедлит придти».

Вкусив немного прохладительного пития, Господь далее воскликнул громко: «Совершишася!» Это был последний предел и судеб Божьих, которые исполнялись теперь над Ходатаем Бога и человеков, и самых страданий Его; ибо пречистое тело Его, для которого страдания, по самому совершенству его, были невероятно мучительны, уже готово было разлучиться с душой. Возведя взор к небу, Иисус сказал: «Отче, в руки Твои предаю дух Мой!..» При этих божественных словах глава Его преклонилась (как обыкновенно бывает с умирающими), и Он испустил дух (Ин. 19, 30; Лк. 23, 46)…

Так окончилась жизнь, равной которой не было и не будет на земле!

Все, сказанное Господом перед Своей смертью показывает, что мысль Его в эти решительные минуты была заключена в слове Божьем. При первой борьбе, которую Он, как второй Адам, должен был выдержать в пустыне в начале служения Своего, слово Божье было для Него единственным щитом против разжженных стрел сатаны (Мф. 4, 1-10). И теперь, в последней борьбе с немощами природы человеческой, с болезнями тела и духа, Господь обращается за утешением к тому же слову Божьему. В нем, как на чертеже Своей жизни и служения, видит настоящее, прошедшее и будущее: видит, что оставалось еще претерпеть для блага человечества, видит, наконец, исполнение всех великих судеб Божьих и как победитель, который истоптал уже точило ярости Божьей (Ис. 63, 2), восклицает: «Совершишася!» Нужно ли напоминать о том, как многозначительно это восклицание! Целая история рода человеческого должна служить его изъяснением; но одна только вечность раскроет вполне то, что совершилось теперь на малом холме Голгофском. Ал. Павел говорит, что на кресте расторгнуто рукописание грехов человеческих (Кол. 2, 13. 14): оно расторгнуто в ту самую минуту, когда Господь изрек: «Совершишася!»

При всей лютости страданий, при всем уничижении, Сын Человеческий до самой последней минуты является с полным сознанием Своего Божественного достоинства и великого предназначения. Последний взор Его устремлен к небу, последний глас Его обращен к Отцу! Мы видим всемогущего Посланника Божьего, у Которого, как Он Сам сказал, никто не может взять жизни против Его воли (Ин. 10, 18). Поэтому если Он предает ее теперь, то предает Сам, добровольно и только исполнив Свое великое дело, — предает не ангелу смерти, а Отцу, Который дал Ему иметь живот в Самом Себе (Ин. 5, 26)…

Впрочем, мнение, что смерть Богочеловека на кресте ускорена сверхъестественным действием Божественным, чтобы тело Его, которое должно воскреснуть, не подверглось сокрушению голеней, не может быть принято, хотя оно высказано еще древними учителями Церкви и подтверждается, по-видимому, некоторыми обстоятельствами самой истории евангельской (непродолжительным пребыванием Господа на кресте, удивлением Пилата, что Он уже умер, и сотника, что смерть Его наступила вдруг за громкими восклицаниями и проч.). Достойно ли это мнение Божественного Страдальца? Мы видели, как Он решительно отказался от всех сверхъестественных средств для Своей защиты; можно ли после этого думать, что Он воспользовался чем-то сверхъестественным для сокращения Своих страданий? Чтобы внутренний крест Его остался, так сказать, недоконченным? Нет! Кто учил других, что претерпевши до конца спасен будет, Тот Сам, без сомнения, терпел до конца: подвигоположник не может быть ниже подвижников. Вождь спасения нашего явился совершенным через страдания (Евр. 2, 10), поэтому, сокращая страдания, мы как бы сократим Его совершенства. И не довольно ли естественных причин, которые могли ускорить на кресте смерть Богочеловека? Бичевание одно, как мы заметили, нередко оканчивалось смертью бичуемого. Удивительно ли, что прервалась жизнь Того, Кто, кроме бичевания, претерпел множество других мучений, Кто еще в саду Гефсиманском был изнурен кровавым потом до того, что имел нужду в ангеле укрепляющем, а на пути к Голгофе, под тяжестью креста ослабел настолько, что даже бесчеловечные враги заметили, что жизнь Его в опасности? Если крест иногда не скоро умерщвлял, то надо помнить, кого он не скоро умерщвлял и кто были люди, которых распинали на крестах. Громкие восклицания распятых не только не показывают избытка жизненных сил, но, по замечанию опытных физиологов, являются несомненным признаком наступающей смерти. Распятые вместе с Господом должны были остаться в живых дольше уже потому, что не были подвергнуты бичеванию, да и по некоторым другим причинам.

Глава XXV: взгляд на покаявшегося на кресте разбойника

На трогательном поступке разбойника, кающегося и проповедующего со креста покаяние, охотно останавливается взор и успокаивается сердце, страждущее от печального зрелища страстей и буйного неразумия бесчеловечных врагов Иисусовых.

Иисус Христос — в глубочайшем уничижении: Он поруган, оклеветан, пригвожден ко кресту, оставлен даже теми, которые были свидетелями великих дел Его; сами ученики и сродники с трепетом взирают на крест Его — символ проклятия и гнева Божьего; и вот в эти ужасные минуты распятый одесную Его преступник возносится мыслью превыше всех соблазнов, окружающих крест Иисусов, находит более величия в уничижении Праведника, нежели в постыдном торжестве первосвященников; при всех исповедует Его невинность и свое окаянство. Мало этого, вера кающегося проникает за пределы всего видимого: Того, Который вместе с ним терпит мучения, находится близ смерти, он признает Господом неба и земли, Владыкой рая и ада; не видит более креста Иисусова; зрит одно Его вечное царство и молит даровать себе в нем место!.. Такая вера есть подлинно вера в распятого Иисуса!..

Как не спросить при этом: откуда такое величие духа и такое достоинство в характере разбойника?

Кто был для него проповедником и учителем такой мудрости218?

Обыкновенно предполагают, что покаявшийся не был до креста своего разбойником и убийцей, в собственном смысле этих слов, и нет причин представлять характер его совершенно испорченным. Знаем ли мы, что впервые толкнуло его на преступление, — число их и обстоятельства, при которых они совершены? Как легко человеку, и при незлом сердце, впасть иногда в величайшие проступки? Чего не может произвести, например, в одно мгновение сильный гнев? Каких ужасных явлений причиной не бывают другие бурные страсти, которые однако же совмещаются иногда с похвальным в других отношениях образом мыслей и чувств? До чего не в состоянии были довести покаявшегося, между прочим, худые сообщники, вроде другого распятого, который злословил Господа? Могло статься, что все эти причины не имели влияния на проступки распятого: но сколько могло быть других причин, которых мы не представляем, но которые объяснили бы, как он оказался на кресте, будучи способным заслужить рай!

Впрочем, мы сказали уже, что покаявшийся, по всей вероятности, не был разбойником в собственном смысле этого слова, а принадлежал к числу сообщников Вараввы, который незадолго перед тем произвел народное возмущение; а поэтому нет причины предполагать его низким грабителем и убийцей. «Тем хуже, — скажет кто-либо, — возмутитель общественного спокойствия стоит всякого грабителя и убийцы». Так! Но вспомним, что власть римлян над Иудеей была властью завоевателей, и притом беззаконных, которые действовали не оружием и победами, а обманом и хитростью. При таком положении вещей, когда еще и секта зилотов и сами фарисеи проповедовали, что народ Божий не должен находиться в рабстве у язычников, легко было и доброму человеку увлечься истинной или ложной патриотической ревностью и произвести возмущение во имя самого Моисея и Бога Израилева. История иудейская, особенно перед разрушением Иерусалима, представляет немало подобных примеров. Вообще, если судить о зилотах и сикариях, не терпевших римского владычества, даже по одному описанию Флавия, то можно предположить в некоторых из них весьма много похвальных качеств. Сам ап. Павел до обращения в христианство находился в тесном общении с зилотами и, несмотря на чистоту своих намерений и нрава, участвовал с ними в убийстве первомученика Стефана (Деян. 7, 58). Пример этот уже достаточно ясно показывает, как можно быть добрым по сердцу и, между тем, злым по делам! Почему же не предположить подобного и в преступнике, покаявшемся на кресте?..

Признание распятого, что он осужден справедливо, не опровергаетет этого предположения. Возмутив общественное спокойствие, сделавшись виной убийств, он действительно заслужил казнь; но сердце его было свободно от навыка ко злу, от того ожесточения, которое бывает уделом людей, долго живших явными злодействами, привыкших не только попирать права человечества, но и находить в том удовольствие и славу. Напротив, обличение, сделанное покаявшимся своему сообщнику, обнаруживает в обличающем чуткую совесть, сердце, не чуждое страха Божьего, твердо верящее в будущие после смерти награды праведным и наказание нечестивых.

Для такого человека пребывание в темнице не могло не иметь полезных последствий. Мечты рассеялись, совесть пробудилась, рассудок вступил в свои права; и то, что прежде казалось делом благоразумия или необходимости, представилось следствием страсти и буйства. Зная дух римского правления, противнику римлян нельзя было ожидать помилования; поэтому дни заключения были вместе днями приготовления к смерти — новое побуждение к покаянию! Одна мысль о смерти останавливает многих на пути беззакония: чего не может произвести над сердцем грешника само приближение смерти! В эти минуты и каменные сердца смягчаются; удивительно ли, если сердце чуткое сделалось особенно способным к покаянию?

С другой стороны, с уверенностью можно утверждать, что покаявшийся до заключения в темницу был свидетелем некоторых чудес Иисуса Христа, может быть даже слушателем Его, и разделял вместе с другими уверенность, что Человек, так учащий и так чудодействующий, должен быть Посланником Божиим (это первая мысль, которая сама собой рождается в уме от слов, произнесенных им со креста219). Темничное уединение поэтому живо напомнило ему беседы Иисуса Христа, столь трогательные для кающихся грешников. «Иисус проповедовал свободу; но не одобрял возмущений: Его свобода есть свобода истины и добродетели. Ах, если бы возможно было теперь следовать этому учению. По крайней мере, еще раз услышать Божественного Учителя! Получить от Него прощение грехов!» Наступает час казни — и раскаявшийся преступник внезапно видит себя рядом с Иисусом, узнает, что ему и Пророку Галилейскому надлежит претерпеть одну и ту же смерть!.. Зрелище печальное — видеть праведника, осужденного на позорную казнь, но для кающегося грешника некоторым образом отрадное! Для кого не отрадно умереть вместе с праведником, вместе с ним пройти мрак гроба и явиться к Судии Небесному? И кающееся сердце еще прочнее утверждается в святых чувствах, еще сильнее располагается к Иисусу. И как не расположиться! Его кроткое спокойствие и незлобие, поразительные слова Его к женам и дщерям иерусалимским, великодушие, с которым отвергнуто питье, омрачающее чувства, чистейшая молитва за Своих распинателей, могли тронуть всякого, кто имел слух и сердце.

Оставалось преодолеть одну трудность — признать Мессию в человеке распятом, приближающемся к смерти. Но поскольку она преодолена, то мы смело можем предположить, что покаявшийся был и прежде свободнее других от всеобщего предрассудка о бессмертии Мессии и имел какое-либо понятие о Его страданиях. И почему, собственно, нельзя сделать такое предположение? Если история не слишком благоприятствует ему, то и не исключает его совершенно. Вскоре после жизни Иисуса Христа у иудеев возникает мнение о двух Мессиях, славном и страждущем, раскрытое во всех подробностях. Закон исторической постепенности говорит, что начало такого образа мыслей находится во временах предшествующих. И разве не имели иудеи перед глазами множество пророчеств, в которых Мессия описывается страждущим и умирающим? Что эти пророчества относились к Мессии еще до Иисуса Христа, за это ручается уже весь Новый Завет. Неоспоримо притом, что лучшие из иудеев ожидали от Мессии очищения грехов народа Божьего (Лк. 1, 7; 2, 30); верили, что поэтому явление Его сопряжено будет со многими бедствиями, что даже Он Сам многими будет отвергнут (Лк. 2, 34). Но от такого образа мыслей далек ли переход к мнению, что Мессия для искупления грехов подвергнется страданиям и смерти? Если бы даже совершенно никто из иудеев не ожидал Мессии страждущего, то один Иоанн Креститель, изображавший Иисуса Христа Мессией и вместе Агнцем Божьим, вземлющим грехи мира, мог поселить во многих иудеях веру в Мессию страждущего. Эта же вера могла возникнуть во многих благодаря собственным словам Иисуса Христа, Который не раз всенародно свидетельствовал, что Сыну Человеческому надлежит пострадать, дабы войти в славу Свою. Вообще надо предположить, что проповедью Иоанна Крестителя и Иисуса Христа предрассудок о земном царстве Мессии был весьма ослаблен, иначе крест Иисусов произвел бы в последователях Его гораздо более ужаса и потрясений, чем теперь видим.

Сообразив все это, не трудно представить, каким образом один из распятых с Иисусом Христом преступников вдруг оказывается, по выражению отцов Церкви, мучеником, евангелистом и пророком. Живо чувствуя собственное недостоинство и готовясь к смерти, он видит перед собой вечность и Судию живых и мертвых.

Зрелище ужасное! «О, если бы Праведник, вместе со мной страждущий, был Мессия? Так, это точно Он! Во смирении суд Его взятся; Он как овча, веден был на заколение, как агнец, не отверзал уст Своих, — Он, Который одним словом воскрешал мертвых! Напрасно враги вменяют Его быть в труде, в язве от Бога и в озлоблении. Он грехи наши носит и о нас болезнует; Он мучится за беззакония наши: «наказание мира нашего на Нем» (Ис. 53, 1—40). Мысль — утешительная для совести, уязвленной раскаянием; и кающийся грешник, в порыве святого чувства, спешит облобызать верой крест Того, в Ком он видит Искупителя и Судью: «Помяни мя, Господи, егда приидеши во царствии Твоем!»

Впрочем, вера покаявшегося, во всяком случае, достойна удивления; и кто имел ее, тот достоин был войти в рай вместе с Начальником и Совершителем веры. Пусть он знал об учении и чудесах Иисуса Христа — кто же не знал этого из тех людей, которые теперь издеваются над Ним? Пусть обстоятельства содействовали его обращению — но другой распятый разве не в подобных находился обстоятельствах? Однако же мы видим в нем человека нераскаянного. Покаявшийся сделал то, чего на его месте, может быть, не сделали бы многие и многие… «У него, — рассуждает Григорий Великий, — оставались только сердце и уста свободны; и он принес Богу в дар все, что имел: сердцем уверовал в правду, а устами исповедал во спасение». «Не знаю, — признается блж. Августин, — чего бы не доставало сей вере: подлинно, Иисус Христос не нашел подобной в целом народе иудейском, даже в целом мире». Св. Златоуст заметил еще в покаявшемся высокую черту любви к ближним, которая побудила его прежде пещись о спасении своего сообщника, а потом уже просить Господа и о себе.Тем непростительнее, когда грешники, злоупотребляя примером покаявшегося на кресте разбойника, воображают, что, проведя всю жизнь во грехах, они перед самой смертью успеют исправиться и минутным покаянием заслужить целую вечность блаженства. Не отвергая той утешительной, вытекающей из сущности христианства истины, что самое позднее раскаяние, по силе веры в заслуги Искупителя, может быть действительно, не отвергая, говорю, этой истины, которая, впрочем, по самому духу христианской религии, требует многих ограничений и действительное совершение которой над грешниками известно только одному Богу, — нужно сказать, что пример разбойника, покаявшегося на кресте, по самому существу своему, не менее способен возбудить страх, чем надежду. Чтобы прилагать к себе этот пример, надо вообразить себя находящимся в ужасном положении покаявшегося и, между тем, имеющим такую веру, какой, по словам Августина, не нашлось в целом мире. После этого каждый почувствует, чего стоит рай, даруемый, по-видимому за одно слово!

Подобным образом рассуждал о покаявшемся на кресте разбойнике и св. Димитрий Ростовский, предполагая, что он помилован, между прочим, за прежние некоторые добрые качества и дела его и что поэтому грешники не должны злоупотреблять примером этого разбойника, отлагая свое покаяние до смерти. «Не вси, — пишет святитель, — то (прощение грехов) получают, и не мнози, но мало некто, нецыи токмо, разве тыи, иже в житии своем, аще и грешном, имеяху некая добрая дела, достойная от Господа воспоминовения и милосердия, якоже и о разбойнике повествуется: егда бо пречистая Мати Божия с Сыном своим и со св. Иосифом обручником, бежащи от Ирода, грядяше в Египет, негде в пустых местах нападоша на них разбойницы и хотяху отняти осла, на нем же малая некая своя потребная несяху, иногда же Мати со Отрочатем везяшеся: един убо от разбойник тех, видев Отроча зело красное, и удивився красоте необычной, рече: аще бы Бог принял на Ся тело человеческое, не бы был краснейший паче Отрочате Сего: то рек, воспрети другом своим озлобити сих путников. Той разбойник потом распят с Господом нашим. Се слыши ты, каковым подается при кончине покаяние и прощение!» (Соч. св. Димит. Ч. 2. 1818 г., стр. 421-2).

Глава XXVI: Чудесные знамения с их последствиями

Землетрясение и его обширность. — Раздрание завесы в храме и его знаменование. — Воскресение мертвых. — Кто восстал и когда? — Выразительность знамений и их нравственное значение. — Перемена образа мыслей об Иисусе Христе в неблагорасположенных дотоле иудеях. — Вера и исповедание сотника. — Ожесточение первосвященников. — Откуда оно и до чего простиралось?

Пока Богочеловек оставался в живых, природа как бы не хотела возмущать последних минут Его необыкновенными явлениями и страдала с Господом своим безмолвно: одно только солнце, по выражению Златоуста, не могло освещать позорище бесчеловечия. Но едва Господь предал дух Свой в руки Отца, открылся ряд знамений, которые всему миру показали, что один из крестов, стоящих теперь на Голгофе, несравненно святее храма Иерусалимского.

Первым знамением было землетрясение, настолько сильное, что многие из каменных скал, обычных для ландшафта Иудеи, треснули и гробницы, в них заключавшиеся, открылись, чтобы принять силу Того, Которого не мог ограничивать Его собственный гроб… Явления этого, некоторым образом, следовало уже ожидать после необыкновенного помрачения воздуха, с которым оно, видимо, связано; тем не менее, оно служило поразительным свидетельством самого неба о невиновности и Божественном достоинстве распятого Иисуса. Если Господь творит ангелами и слугами Своими естественные силы природы, то они, при всей ограниченности своей, становятся непосредственными провозвестниками воли и славы Божьей, и смертные должны внимать вещанию их, как гласу Самого Бога. Только великий Правитель мира, повелевающий земле трястися, мог повелеть ей сотрястись в ту самую минуту, когда Иисус Христос предавал дух Свой.

Страшное само по себе, землетрясение было еще страшнее, если подземные удары (как можно предположить) последовали вдруг за смертью Иисуса Христа. Заколебавшиеся от землетрясения кресты представляли в это время жуткое зрелище: издали могло казаться, что распятые силятся сойти с крестов.

Кирилл Иерусалимский спустя три века при всех христианах иерусалимских говорил, что на скалах, окружающих Голгофу, сохранились еще трещины, произведенные землетрясением во время страданий Христовых. И Флавий рассказывает об одном землетрясении в Иудее, совпадающем по времени с описываемым нами, которое, по словам его, произвело великие опустошения.

Непобедимая сила креста не остановилась на трепещущей земле, проникла в храм Иерусалимский и произвела явление, из которого для имеющих очи видеть весьма ясно открывалось, что Мессия, ожидаемый народом иудейским, уже пришел. Внутренняя завеса храма, отделявшая Святое Святых от Святилища, внезапно разорвалось с верхнего края до самого низа (так что ковчег завета, херувимы и прочие святыни, находившиеся во Святом Святых, которых никому не позволено было видеть под страхом смерти, теперь, по необходимости, были видимы для каждого находившегося в храме священника).

Чтобы вполне понять внутреннее отношение этого события к смерти Мессии и то действие, которое оно могло иметь на умы иудеев, нужно привести на память устройство храма Иерусалимского, образ мыслей иудеев о храме и Мессии и вообще дух религии Моисеевой.

Святое Святых было последней из трех частей храма, недоступной для самих священников, которым позволялось входить только во Святое (вторую часть) и, по мнению иудеев, означало небо, где обитает Сам Бог. Завеса, отделявшая Святое Святых, была из ткани всех возможных цветов, по сказанию Флавия, изображала собой весь мир и поднималась для одного первосвященника лишь раз в год, в день очищения, когда он с кровью тельца, закланного за грехи всего народа, являлся перед самое лицо Божье (Евр. 9, 7). Над ковчегом завета предполагалось невидимое обитание Иеговы, Который, как Царь народа еврейского, избранного Им в особенное достояние, открывал иногда с этого места волю Свою. В этом отделении храма вовсе не было света: символ непостижимости Иеговы, Который еще Моисею сказал, что человек не может видеть лица Его, не подвергаясь смерти (Исх. 33, 20). Посему-то вход во Святое Святых, исключая первосвященников, возбранен был всякому под страхом смертной казни.

С другой стороны, иудеи ожидали, что Мессия искупит народ израильский от всех грехов, так что не нужно более будет никаких жертв (Лк. 1, 76. 77), почему, кроме других имен, и называли Его великим первосвященником. Верили также, что Мессия откроет лицо Иеговы: объяснит все сомнения касательно религии, установит новое, лучшее богослужение; что устроение храма при этом или переменится, или вовсе уничтожится; ибо Он Сам будет вместо храма, а плоть Его вместо завесы.

Итак, раздранная рукой Самого Бога завеса и открытое Его невидимой силой Святое Святых, являли всем, особенно священникам, что Бог не благоволит более обитать во мгле (Евр. 8, 5. 6), не хочет уже быть чтимым так, как Его чтили дотоле — кровью козлов и тельцов (Евр. 10, 4. 5. 7), что истинная, единая жертва — Агнец Божий, вземлющий грехи мира, принесена уже на Голгофе за весь мир, и теперь неприступный престол страшного Иеговы должен сделаться престолом благодати, доступным для всякого (Евр. 10, 29; 7. 19. 20).

Священники, находившиеся в храме на чреде служения, должны были ужаснуться при этом беспримерном для них явлении. Разодранная завеса, без сомнения, была вскоре заменена новой, и народ не видел ее, но слух об этом не мог остаться в узком кругу служителей храма, распространился, без сомнения, в народе, создавая благоприятное отношение к христианству.

Что касается способа, которым разодралась завеса, то нет нужды видеть здесь особое чудо. Когда действием всемогущества Божьего тряслась вся земля и разбивались каменные скалы, то одновременно легко могла разорваться завеса, которая по требованиям строгого закона о неприступности Святого Святых со всех сторон была плотно прикреплена ко входу, который закрывала. По свидетельству Иеронима, в евангелии к евреям (до нас не дошедшем) было написано, что самый свод Святого Святых, к которому прикреплялась завеса, раскололся на две части. Сказание это, вполне согласное с обстоятельствами землетрясения, объясняет, как разорвалась завеса.

Наконец, действие естественного, по-видимому, землетрясения простерлось за пределы естества, как бы для того, чтобы неверие — иудейское оно или христианское — не имело возможности предполагать, что необыкновенные знамения сами собой стеклись и окружили крест Иисуса. Мы говорим о воскресении мертвых, которым, по свидетельству ев. Матфея, закончился ряд чудесных знамений голгофских. Чем необыкновеннее это событие, тем более хотелось бы некоторым знать его во всех подробностях; но откровение, как и во многих других случаях, не отвечает любопытству. Поэтому нам остается только привести несколько сказаний об этом событии древних учителей Церкви. Но прежде повторим слова самого евангелиста: «И гроби отверзошася, и многа телеса усопших святых восташа: и изшедше из гроб, по Воскресении Его (Иисуса Христа), внидоша во Святый град и явишася мнозем» (Мф. 27, 52- 53).

Кто эти воскресшие и сколько их?

Из слов св. Матфея видно только, что их было много и что все они были — святые, а кто именно и сколько — не видно. Поэтому одни из древних учителей полагали, что в это время воскресли многие патриархи и пророки, особенно те, которые находились в родственном союзе с Иисусом Христом, как Авраам, Давид; или служили прообразованием Его лица, как Иов и Мелхиседек. Другие, имея в виду, что давно умершим трудно быть узнанными, думали, что воскресшие теперь святые принадлежали к числу недавно умерших, каковы были Симеон Богоприимец, Анна пророчица, Иосиф Обрученник и проч. Можно добавить, что воскресли только те, кто погребен был в окрестностях Иерусалима; ибо древнейшее предание говорит, что скалы (в которых находились гробы) распались только около Иерусалима. Так называемое евангелие Никодимово решительно указывает в этом случае на воскресение двух сынов Симеона Богоприимца.

Когда последовало воскресение святых?

И здесь одни из древних верили, что они воскресли вместе с Иисусом Христом, Который после смерти Своей сошел во ад и извел их оттуда с Собой. Главной основой этого верования, кроме их образа мыслей о сошествии Иисуса Христа во ад и самом аде, служили слова апостола: «Иже (Христос) есть начаток, перворожден из мертвых, яко да будет во всех Той первенствуя» (Кол. 1, 18). Но большая часть отцов Церкви всегда считала, что воскресение святых последовало непосредственно за смертью Иисуса Христа. Такое мнение гораздо согласнее со словами евангелиста, который неотделяет по времени этого события от землетрясения и расторжения завесы. Вышеприведенные слова апостола не противоречат ему, иначе они противоречили бы воскресению всех людей, которые чудесным образом восстали из мертвых до Воскресения Христова или взяты на небо, подобно Илии и Еноху.

Прочие вопросы: касательно явления святых во Иерусалиме, лиц, которым они являлись, их последующей жизни и проч. — встретят нас в истории Воскресения Иисуса Христа, к которой они и принадлежат. Вместо того чтобы предаваться любопытству, гораздо полезнее обратить внимание на то, как величественны знамения, возвестившие смерть Богочеловека, как соответствуют они достоинству Сына Божьего, цели Его пришествия в мир, духу религии, Им проповеданной.

Всеми оставленный, поруганный, изъязвленный, умирающий на кресте посреди злодеев Страдалец есть единородный Сын Отца, Слово, Которым все сотворено и все содержится, Бог неба и земли, видимых и невидимых: и вот, предсмертный глас Его сотрясает небо и землю, вся природа свидетельствует Ему покорность, как Владыке, признает торжественно Господом своим и на кресте!..

Умирающий среди поношений и мук Страдалец есть великий Ходатай Бога и человеков, Который, приняв на Себя грехи всего рода человеческого, должен не с кровью (Евр. 9, 8—12) козлов и тельцов, но со Своей собственной однажды войти во святилище, чтобы предстать лицу Божьему (Евр. 10, 24) и потом, упразднив Своим жертвоприношением все жертвы, оставить после Себя открытым для всех неприступный дотоле путь к престолу благодати (Евр. 10, 19). И вот, когда принесена жертва Голгофская, храм иерусалимский — скиния Ветхого Завета, которая должна была стоять, пока не придет Ходатай Завета Нового (Евр. 9, 10), колеблется теперь в своем основании, означая изменение колеблемого так, как уже совершившегося (Евр. 12, 27). Завеса скрывающая Святое Святых, расторгается сверху донизу; престол Иеговы выходит из мрака, его окружающего, — да ведают священники по чину Ааронову, да ведает весь народ израильский, что Первосвященник по чину Мелхиседекову уже пришел и принес Свою жертву, что наступило время Нового Завета сынам Израилевым, который должен быть начертан не на скрижалях, а на сердцах (Евр. 8, 9-10; 10, 16).

Умирающий на кресте Страдалец есть воскресение и живот всех, верующих во имя Его; Он для того и вкусил смерть, чтобы смертью Своей разрушить державу смерти и избавить тех, которые из страха смерти, через всю жизнь были подвержены рабству (Евр. 2,14-15). И вот, едва Иисус Христос вступил в область смерти, держава ее начинает разрушаться, гробы отверзаются, тела усопших восстают и восстанием своим уверяют, что Иисусу Христу дана всякая власть не только на земле, но и на небе (Мф. 28, 18), что Он имеет ключи ада и смерти (Апок. 1, 18) и что непременно наступит некогда тот день, когда все находящиеся во гробах услышат глас Сына Божьего и, услышав, оживут (Ин. 5, 25). Явление воскресших во Иерусалиме должно было убедить каждого, что саддукеи, которые тогда весьма оживились со своим безотрадным учением, прельщают и прельщаются, глаголюще не быти воскресению (Деян. 23, 8).

Умирающий Иисус есть Основатель и Глава нового завета благодати, в котором нет уже греха, побеждающего человеколюбие, в котором где умножается грех ,там преизбыточествует благодать (Рим. 5, 20), в котором Сын Божий является не только Судьей мира, но и его Спасителем; и как кротки знамения, окружившие крест Иисуса Спасителя! Небо помрачается, но не изливает огня и жупела на Иерусалим неверный, как излило некогда на грады, преогорчившие Бога; земля сотрясается, но убийцы Иисуса Христа стоят на ней так же безопасно, как и плачущие друзья Его. Сами гробы отверзаются не для того, чтобы поглотить живыми гонителей Сына Божьего, достойных смерти вечной; из них восстают сонмы праведных, чтобы своим явлением проповедать Иерусалиму покаяние и веру в Мессию, им отверженного.

Не такими были знамения Ветхого Завета. Там малые дети засмеялись над естественным недостатком престарелого пророка — и внезапно выходит из пустыни львица и разрывает проклятых пророком детей на части (4 Цар. 2, 24). Там два сына Ааронова приносят вместо святилищного чуждый огнь на жертвенник — и сами немедленно пожигаются огнем небесным, и родителю воспрещается даже скорбеть о их казни (Числ. 3, 25). Там презрители лица Моисея, по выражению апостола, только верного раба в дому Божьем (Евр. 3, 5), нисходят живые во ад (Числ. 16, 35); здесь презрители, убийцы единородного Сына Божьего остаются живы.

Таковы знамения Бога Искупителя! Таков благотворный дух религии Иисуса, непознанный до времени еще самими апостолами! (Мф. 12, 4.) Такова жертва любви, перед которой не вспоминаются неправды человеческие! (Иерем. 31, 31-34; Евр. 8, 12.)

Пример трепещущих тварей не остался тщетным и для разумных существ. Многие из иудеев, стоявших на Голгофе, видя страшные знамения, поражены были недоумением и ужасом. Вместо злословия и клеветы вокруг креста почившего Иисуса воцарились безмолвие и тишина. Всюду видны были люди, с поникшими головами возвращающиеся в город. Более впечатлительные плакали и били себя в грудь (Лк. 23, 48). Мнение, что распятый Иисус есть Сын Божий, снова начало пробуждаться во всей силе. Теперь многие, даже из злословивших, сказали бы от всего сердца: «Сниди со креста; мы веруем в Тебя», но лев от Иуды уже почил; и кто возбудит его?..

И римские воины увидели теперь, что Тот, Чье мертвое тело они охраняют, едва ли не выше всех божеств их. Они не знали Бога Израилева, но Бог всей природы, по мановению Которого колебалась теперь земля, известен всякому. Стоя на трепещущей Голгофе и сознавая себя виновными перед умершим Праведником, стражи от сильного страха не знали, что предпринять, но единодушно говорили, что распятый Страдалец должен быть Сын Божий (Мф. 27, 54).

Особенно поражен был благоговением и удивлением римский сотник, начальник стражи. Внимание к Иисусу Христу возникло в нем еще прежде (Мк. 15, 39) страшных знамений, вероятно, из-за отзыва прокуратора о Его невиновности и удивительных слов, сказанных Господом на пути к Голгофе и со креста. Если он не запретил своим воинам глумиться вместе с первосвященниками, то сам не участвовал в насмешках. По замечанию св. Марка (Мк. 15, 39), сотник стоял прямо напротив креста, когда Иисус Христос предал дух, наблюдая, вероятно, не только за последними словами, но и за выражением лица Богочеловека. Громкие восклицания Иисуса перед смертью очень удивили его. Заключая из них об избытке в Нем телесных сил, он не иначе объяснял себе тут же последовавшую смерть Его, как благоволением богов, восхотевших прекратить страдания своего любимца. Наконец, страшное землетрясение, рассеяв остающиеся в душе сотника сомнения, обнаружило веру его во всей полноте и силе. Признавая вместе с прочими воинами, что Иисус есть действительно Сын Божий, он не остановился на этом хладном признании, но вслух прославил Бога (Мк. 15, 39), Который так грозно показывал теперь смертным, что рано или поздно Он награждает добродетель и наказывает зло, попускает иногда страдания праведным, даже смерть, но и в самой смерти показует, что упование их исполнено бессмертия (Прем. 3, 4).

Непосредственный переход этот от страха и удивления к прославлению Бога служит доказательством того, что сотник и прежде отличался набожностью и по образу мыслей своих достоин был чести стоять на страже у креста Христова. Нет сомнения, что слова «Сын Божий» в устах его теперь имели значение не выше того, какое придавал им Пилат: но древнее предание утверждает, что Лонгин (имя сотника) узнал впоследствии в Иисусе истинного Сына Божьего и своей кровью засвидетельствовал твердость исповедания, произнесенного им на Голгофе. Церковь ублажает страдания его 16 октября.

Исповеданием сотника окончилось видимое действие страшных знамений на сердца людей, окружавших крест Иисуса.

Но неужели эти чудесные явления никак не подействовали на первосвященников и старейшин иудейских — тех людей, которые, можно сказать, были их главной причиной, вознеся, в безумии своем, на крест Господа славы?

К сожалению, на этот важный вопрос нельзя не ответить отрицательно. В то время, как помрачалось небо, тряслась земля, распадались каменные скалы, отверзались гробы и восставали мертвые, в то самое время первосвященники помышляли о приличии праздника, требовавшем, чтобы тела распятых не оставались долго перед лицом торжествующего Иерусалима! — о том, как сократить жизнь несчастных! — о новом посрамлении Иисуса, намереваясь предать тело Его земле вместе с телами злодеев! Явление ужасное для сердца, любящего человечество, не желающего видеть между людьми извергов, достойных ада!

«Такова, — восклицает св. Златоуст, — сила зависти! Враги Иисуса Христа единожды и навсегда обрекли себя на все злодеяния». Но не одна зависть владела сердцами первосвященников и книжников, в них жила и суеверная приверженность к преданиям старцев, к своим мнениям, которые постоянно были отвергаемы Иисусом Христом как зловредные; в них было и алчное корыстолюбие, соединенное с притеснением ближних, Им нередко обличаемое; были личная ненависть и злоба; был, наконец, стыд — явиться перед всем народом иудейским убийцами Мессии или, по крайней мере, пророка. Столько демонов (ибо так по справедливости св. отцы называют страсти) — до какой слепоты и ожесточения не могли довести сердца, и без того давно ожесточенные, холодные к истине и добродетели, преданные фанатизму или чувственности, привыкшие саму религию обращать в орудие страстей самых низких! Фараон, Дафан и Авирон уже давно явили собой пример ослепления и упорства, видимых теперь в старейшинах иудейских. Злое сердце всегда неистощимо в возражениях против самых очевидных истин, когда они для него нестерпимы. А что могло быть нестерпимее для гонителей Иисусовых Его Божественного достоинства? В уме книжников и фарисеев был уже гибельный запас возражений против чудес Иисуса Христа; те же самые возражения могли они использовать и против чудес, бывших ради Иисуса Христа. Ничто не препятствовало грубым изуверам думать и говорить, что настоящие знамения если не явления естественные, то действие темных сил, которые огорчены потерей своего наперстника, каким злоба их давно изображала Иисуса (Мк. 3, 22; Мф. 9, 34; Лк. 11, 15). Для саддукеев, отвергавших бытие духов и бессмертие, настоящие знамения могли не иметь особого значения уже потому, что Иисус Христос умер: ибо, по их учению, смертью человека все оканчивалось. Знамения не произвели никакой видимой перемены в судьбе Иисуса Христа: Его тело оставалось спокойно на кресте, язвы были открыты; оно подверглось всем поруганиям. «Явный знак, — могли толковать книжники, — что помрачение солнца и землетрясение не имеют отношения к смерти Иисуса». Притом, между знамениями не было ни одного, которое привело бы к гибели кого-либо из врагов Иисусовых: они все оставались живы, невредимы, неприкосновенны — еще одно доказательство для сердец грубых, что это знамения не божественные, не ради Иисуса; потому что, вспоминая события своей истории, они видели, что людей, раздражавших Бога, немедленно постигала смерть. Что всемогущество Божье щадит их теперь, оставляя им время на покаяние, что Мессии Искупителю не свойственно мстить личным врагам Своим казнью — мысли эти были выше Каиафы, который мог сребрениками купить достоинство первосвященника, но не мог стяжать истинного познания о Боге и Его совершенствах, о Мессии и великой цели Его пришествия в мир. Нельзя забывать и того, что самое поразительное из знамений, последовавших за смертью Иисуса Христа — воскресение мертвых, — теперь еще не было известно.

Если бы, несмотря на высказанное, ожесточение первосвященников показалось кому-либо непонятным, то нужно вспомнить, что история, не имея возможности проникать в сердце, судит о человеке по деяниям; а деяния не всегда бывают согласны с сердцем, по крайней мере, часто не выражают с точностью состояния сердца человека действующего. Многие из врагов Иисуса уничиженного останутся до времени врагами Иисуса прославленного; в их жизни не произойдет еще видимая перемена, но из этого нельзя заключать, что не произошло никакой перемены в их сердце. Положим, что сердце самого Каиафы сильно дрогнуло от мысли: не от Бога ли знамения, бывшие на Голгофе? Если не произошло совершенной перемены в образе его мыслей, то одна хитрость заставит надменного, преданного плотоугодию саддукея (Деян. 5, 17) не обнаруживать своих сомнений, продолжать, даже против совести, дело, однажды с такой торжественностью начатое, следовать волей или неволей течению обстоятельств. Повсе Вознесения Господа на небо сама история показывает значительную перемену в поступках первосвященников в отношении к христианству: они стали уже менее жестокими к апостолам, не так решительны в преследовании христиан. Весьма вероятно, что такой перемене в поступках (хотя все еще двусмысленной) давно предшествовала некоторая перемена в мыслях. Кроме того, видим что по Вознесении Господа весьма многие из священников иудейских обращаются в христианство (Деян. 6, 7); между тем, известно, что сословие священников особенно преследовало Иисуса Христа. Что заставило этих людей уверовать в Распятого? Вероятно, не только известие о Воскресении Иисуса, но и страшные знамения, свидетелями которых они были.

Глава XXVII: Последние события при кресте Иисуса

Первосвященники просят Пилата о сокращении жизни распятых ради наступающей субботы. — Перебитие голеней распятым. — Иисусу Христу не перебиваются голени по причине Его смерти. — Один из воинов прободает Его ребро. — Истечение крови и воды. — Свидетельство о сем Иоанна, —Для чего оно особенно выразительно. — Исполнение в этом событии двух пророчеств.

Между тем, как одни более или менее раскаивались, другие упорствовали, страшный день приближался к вечеру, который, будучи важен уже потому, что был окончанием первого дня Пасхи, делался еще священнее от того, что им предначиналась суббота, по выражению евреев, царица праздников (Ин. 19, 31). Для многочисленного празднующего народа, который имел обыкновение прохаживаться по стенам города и собираться на холмах, его окружающих, было бы очень неприятно, если бы распятые и на другой день оставались на крестах посреди Голгофы, весьма близкой к вратам Иерусалима. Кроме того, был бы нарушен закон, повелевавший до захода солнца предавать погребению казненных преступников. Первосвященники чувствовали это неприличие и решились сократить жизнь распятых, чтобы тела их предать земле до наступления субботы. Поскольку казнь, теперь совершенная, во всем зависела от прокуратора, то и для сокращения жизни распятых необходимо было его согласие. Первосвященники не устыдились снова просить Пилата об этом деле, которое приличествовало более всенародным исполнителям казней, нежели первым служителям Бога Израилева. Стыд этот вознаграждался злобным удовольствием причинить распятому Иисусу новые мучения (первосвященники отправились к Пилату прежде Его смерти) и иметь в своих руках Его мертвое тело. Нет сомнения, что они погребли бы Его вместе со злодеями в каком-либо отвратительном месте, а может быть, и совершенно лишили бы погребения, чтобы сделать предметом всеобщего презрения, потому что иудеи ничем так не гнушались, как мертвецом непогребенным.

Пилат без всякого прекословия согласился на просьбу первосвященников, которая и по иудейским и по римским обычаям была совершенно справедлива. Для исполнения приказания отправлены новые воины. Св. Иоанн находился еще у креста Иисусова, когда они пришли на Голгофу. Его-то сказание будет служить теперь единственным источником нашего повествования.

Оба преступника, распятые с Иисусом, еще были живы, поэтому воины немедленно перебили им голени. Другое представилось им, когда они подошли к Иисусу Христу: совершенное отсутствие движения и дыхания, закрытые глаза, поникшая голова свидетельствовали, что Он уже умер. Римские воины не решились мучить бездыханное тело и убивать мертвого. Только один из них, желая, вероятно, удостовериться в смерти, ударил Иисуса Христа копьем в бок. Поскольку при этом ударе не последовало никакого движения и никакой реакции нервов и поскольку сам удар был (вероятно) силен и смертелен, то не осталось уже никакого сомнения ни для врагов, ни для друзей Иисуса, что Он действительно умер. Из язвы однако же немедленно истекла кровь и вода или похожая на воду жидкость, которая обыкновенно бывает в теле человеческом. Такое истечение крови и слова, сказанные Иисусом Христом по Воскресении Фоме: «Принеси руку твою и вложи в бок Мой» (Ин. 20, 27), — показывают, что рана была глубока, а истечение похожей на воду влаги позволяет думать, что Иисус Христос был пронзен в левый бок, в предсердие. Поскольку мертвое тело, сколько бы ему ни причиняли ран, никогда не источает крови, то некоторые из отцов Церкви богомудро полагали, что кровь и вода истекли из тела Иисуса Христа действием непосредственной силы Божьей в ознаменование таинства Евхаристии.

Св. Иоанн, пересказывая это событие как очевидец, выражается с особенной силой и останавливает предварительное внимание читателя следующими словами: «И видевый (Иоанн) свидетелъствова, и истинно есть свидетельство его; и той весть, яко истину глаголет, да вы веру имете » (Ин. 19, 35).

Что за цель этого замечания? В чем евангелист хочет уверить своих читателей? Почему прободение тела Иисусова на кресте копьем и истечение из него крови и воды нужно было указать с такой выразительностью?

Для объяснения этого еще в древности полагали, что мысль и замечание евангелиста направлены против докетов-еретиков, которые, почитая тело человеческое произведением злого начала, утверждали, что Иисус Христос (по их мнению, один из эонов) принял на Себя не истинное тело человеческое, а только один (эфирный) призрак его, который хотя был пригвожден ко кресту, но не терпел никаких страданий. Поэтому Иоанн, как очевидец, хотел уверить своих читателей, в предостережение от докетов, что тело Иисуса Христа, как во время Его жизни, так и по смерти было совершенно сходно с действительным телом человеческим, состоящим из плоти и крови. Мнение это подтверждает не только история (ибо ересь докетов появилась в первом веке и существовала именно в Малой Азии, где написано Евангелие Иоанново), но и некоторые места в посланиях Иоанновых, которые также весьма приметно направлены против докетизма (1 Ин. 4, 1-3). Могло также статься, как предполагают некоторые, что во время написания Евангелия Иоаннова были люди, сомневавшиеся в реальности смерти Иисуса Христа: или потому, что Он недолго оставался на кресте и не претерпел сокрушения голеней, или по заимствованному от иудеев предрассудку, что смерть не сообразна с достоинством Мессии. Для выведения таковых людей из заблуждения весьма сильным средством служило повествование Иоанна о прободении ребра Иисусова копьем, которое самых маловерных должно было уверить, что Сын Божий из послушания Отцу смирил Себя не до креста только, но и до смерти крестной.

Но независимо от этих побуждений и целей, св. Иоанн не мог не остановить своего и всеобщего внимания на событии, нами рассматриваемом, уже потому, что в нем, как он сам замечает, исполнились два важных предсказания Ветхого Завета о Мессии. Первое из них гласило: кость не сокрушится от него, другое: воззрят нань, егоже прободоша.

Первое из этих предсказаний, сделанное Моисеем (Исх. 12, 10), относилось собственно к агнцу пасхальному, которого израильтяне должны были печь целым, не раздробляя и не ломая в нем ни одной кости. По разумению св. Иоанна, пасхальный агнец был в этом отношении свыше предустановленным прообразованием истинного Агнца Божьего, закланного теперь на Голгофе, у Которого также не сокрушено ни одной кости. Не углубляясь в свойство ветхозаветных прообразований, из которых многие исполнились над Иисусом Христом во время Его страданий и которые около времен пришествия Христова были замечены самими иудейскими раввинами, скажем только, что несокрушение костей, совершенно не нужное в агнце пасхальном, было не только весьма прилично, но и необходимо для истинного Агнца Божьего — Иисуса Христа. Св. Иоанн тем более должен был остановиться на этом прообразований, что он слышал, как Иоанн Креститель называл Его Агнцем Божьим, и что смерть Иисуса Христа последовала в день Пасхи, когда закалался агнец пасхальный.

Второе предсказание взято из пророческого видения Захарии (Зах. 12,10), который, описывая будущее избавление народа еврейского от бедствий, его окружающих, говорит, что в то время покаявшиеся израильтяне будут взирать с плачем на Того, Которого они прежде этого ненавидели, оскорбляли и пронзили. Из пророчества Захарии не видно, кто именно был или будет пронзен неверными иудеями, перед кем они принесут потом покаяние. Но все описание таково, что при чтении его мысли невольно останавливаются на Иисусе Христе, прободенном на кресте, — тем более, что история еврейского народа не представляет лица, к которому хотя бы с малой вероятностью можно было отнести слова пророка.

Глава XXVIII: Снятие со креста и погребение

Иосиф Аримафейский просит у Пилата позволения погребсти тело Иисусово. — Характер просителя. — Участие в погребении Никодима. — Место гроба. — Погребение. — Душевное состояние учеников и почитателей Иисусовых.

Едва только первосвященники вышли из претории с жалким позволением сократить жизнь распятых новым мучительным средством, перед Пилатом явился другой проситель, желавший иметь позволение снять со креста и предать погребению тело Иисусово. То был Иосиф Аримафейский. Не покажется излишним, если мы предварительно скажем несколько слов об этом св. муже, которому Провидение предоставило уникальную честь — оказать Самому Сыну Божьему последнее благодеяние в Его земной жизни.

Аримафей, отечество Иосифа, — древний Гараматаим (1 Цар. 1, 1), место рождения Самуила-пророка, или, что вернее, Рама (по сиро-халдейски Армафа), город в колене Вениаминовом, упоминаемый св. Матфеем (Мф. 2, 18). Великое богатство (Мф. 27, 57) делало Иосифа лицом значительным в то время, когда в Иерусалиме все можно было купить за деньги, начиная от должности последнего мытаря до сана первосвященника. Кроме этого, Иосиф принадлежал к числу знатнейших членов синедриона (Мк. 15, 43; Лк. 23, 50) и вместе с другими благомыслящими советниками, вероятно, составлял в синедрионе оппозицию приверженцам Каиафы. Это оппозиционное общество, чьи благородные усилия к поддержанию падающего отечества во время последних междоусобий, предшествовавших разрушению Иерусалима, с такой благодарностью вспоминаются иудейским историком Иосифом Флавием, искренне заботилось о благе народа иудейского. Ни почести, ни богатства, заставлявшие многих саддукеев вовсе оставить надежду на Промысл о народе еврейском, нисколько не препятствовали Иосифу ожидать пришествия Мессии и воздыхать со многими истинными израильтянами о Его святом царстве (Лк. 23, 51; Мк. 10, 43). Если он, подобно прочим, думал об этом царстве с некоторыми предрассудками, представляя его земным и чувственным, то не был однако же, подобно прочим, упорен в своих мнениях; с ревностью искал наставления и всегда готов был слушать тех, которые могли открыть ему истину. Эта-то ревность сблизила его с Иисусом Христом. Несмотря на то, что синедрион ненавидел и преследовал Пророка Галилейского, что Небесное Царство, Им проповедуемое, было совершенно противоположно земному царству, ожидаемому народом иудейским, что все беседы Его были о духовной нищете, столь противной людям, обладающим благами века сего, — Иосиф сделался искренним последователем и учеником Иисусовым (Мф. 27, 57). Недостаток этого ученика состоял в том, что он, опасаясь преследования первосвященников, хранил в тайне свою расположенность к Учителю и свои отношения с Ним (Ин. 19, 38), — недостаток в общем-то извинительный, потому что Господь, щадя слабость человеческую и предвидя плохие последствия для Иосифа, нетребовал от него и ему подобных, чтобы они признавали Его всенародно Мессией, тем более вступались за Него в синедрионе. В последних действиях синедриона против Иисуса Христа, а равно и в суде над Ним Иосиф не участвовал (Лк. 23, 51) — или потому, что, не видя никаких средств спасти невиновного, не хотел быть свидетелем Его осуждения; или потому, что хитрость первосвященников нашла средство совершенно отстранить его от этого дела. Впрочем, бездействие в то время, когда столь ужасным образом решилась судьба Иисуса, без сомнения, было весьма тяжело для сердца благородного, которое стыдится малодушия, — оставить без защиты невинного даже и тогда, когда знает, что спасти его нельзя.

К числу необыкновенных событий, последовавших за смертью Иисуса Христа, нужно отнести и то, что тайные ученики Его вдруг одушевились чрезвычайным мужеством. Презирая стыд объявить себя перед целым иудейским народом последователем Иисуса, уже казненного, Иосиф твердо решил оказать Ему последний долг дружбы и уважения — спасти от посрамления, по крайней мере, смертные останки своего Наставника.

Решимость эта была сопряжена с немалой опасностью — не со стороны Пилата, от которого можно было ожидать благосклонного отношения к просьбе в пользу Иисуса, ибо он считал Его праведником, а со стороны первосвященников, которые в малейшем знаке уважения к Иисусу Христу видели противодействие своим замыслам, а на покушение погребсти Его с честью могли взирать не иначе, как на выступление против синедриона тем более опасное, что его совершал теперь знаменитый член синедриона, чей пример был весьма важен для народа, и без того приверженного к памяти Иисуса.

Однако же Иосиф, раз и навсегда презрев страх, явился в претории римской с дерзновением, свойственным великодушию. Прошение его было для Пилата первым известием, что Иисус Христос уже умер. Игемон весьма удивился такой скорой смерти, потому что из многих опытов знал, что распятые остаются в живых гораздо дольше. Не имея никакой причины сомневаться в истинности свидетельства Иосифова о смерти Иисуса, он желал однако же знать ее подробности. Для этого немедленно был призван сотник, стоявший на страже у креста Иисусова. «Давно ли Он умер?» — спросил Пилат. И, получив надлежащий ответ, повелел отдать Иосифу тело Иисусово для погребения.

Едва ли в этом случае в душе Пилата снова не возникла мысль о сверхъестественном союзе Иисуса Христа с Божеством. Скорая смерть Его на кресте могла служить для язычника признаком благоволения к Нему богов. Об этом же свидетельствовали и чудесные знамения, если только Пилат был внимателен к ним. Во всяком случае, известие о скорой смерти Господа облегчало совесть судьи, которая должна была страдать, представляя страдания на кресте Праведника, им невинно осужденного. Подобное облегчение принесло и прошение Иосифа. Соглашаясь на погребение Иисуса, отдавая тело Его друзьям, Пилат таким снисхождением к мертвому как бы исправлял несправедливость по отношению к живому. Само невнимание к вражде первосвященников, которые позволение, данное Иосифу, почитали, без сомнения, новым для себя посрамлением, было как бы жертвой, которую Пилат принес памяти Праведника.

Едва только воины успели нанести телу Иисуса Христа последний удар своей бесчеловечности, Иосиф явился на Голгофу. Вместе с ним пришел Никодим (Ин. 19. 39), тот самый, который приходил некогда к Иисусу Христу ночью и слушал Его высокую беседу о духовном возрождении, необходимом для людей, желающих войти в царство Мессии (Ин. 3, 1-21), тот самый, который однажды перед всем синедрионом, осуждавшим Иисуса, сказал: «Судит ли закон наш человека, если прежде не выслушают его и не узнают, что он делает?» (Ин. 7, 51). Подобно Иосифу, Никодим был богат и заседал в верховном совете иудейском (Ин. 3, 1); подобно ему, принадлежал тайно к числу последователей Иисуса Христа и не открывал всех своих мыслей о Нем, боясь первосвященников (Ин. 19, 39); и подобно ему, хотел теперь благородным самоотвержением загладить прежнее малодушие, иногда почти неизбежное, но всегда тягостное для сердец великодушных. Если Никодим не разделил с Иосифом дерзновения явиться в преторию Пилата с просьбой о погребении, то не по недостатку усердия, а по нужде: он в это время подготавливал вещи, необходимых для погребения.

Итак, тело Иисуса Христа немедленно было снято со креста. Из евангельской истории не видно, чтобы в этот момент произошло что-либо примечательное: тут слышны были одни воздыхания, видны — одни слезы. Господь снова вступил в мирный круг дружбы и любви, из которого исторгла Его рука предателя.

В то же время, конечно, были сняты и тела распятых с Иисусом. Если у них были родственники и друзья, то и они имели право плакать над ними, хотя не имели права похоронить их без особенного позволения прокуратора.

В руках врагов Иисусовых оставался теперь один крест Его. Еще не пришло время, чтобы этому священному древу было воздано уважение, приличное жертвеннику, на котором заклана всемирная жертва. Древнее предание говорит, что иудеи зарыли потом крест Иисусов в землю в таком месте, которого никто не знал, кроме них, и откуда он извлечен впоследствии усердием равноапостольной Елены, матери Константина Великого.

Поскольку до субботнего вечера оставалось совсем немного времени, то друзья Иисусовы, сняв пречистое тело Его со креста, немедленно занялись погребением, в котором быстрота должна была спорить с усердием и уважением к Погребаемому.

Прежде всего нужно было найти приличное место для погребения. У Иосифа близ Голгофы был сад, в котором, как и по всей округе, находились каменные скалы. В одной из них, по обыкновению иудеев, высечена была пещера для погребения. Никто еще не был погребен в этой пещере, и Иосиф предназначал ее, вероятно, для себя и своего семейства (Ин. 19,41). Обладание местом этим, не совсем приятное из-за близости его к Голгофе, было на этот раз очень кстати для Иосифа и прочих друзей Иисусовых, т. к. давало возможность не только погребсти Божественного Мертвеца, не теряя времени, но и беспрепятственно приходить на гроб Его, чтобы изливать горесть свою слезами.

Поэтому пречистое тело Господа немедленно перенесено было в сад Иосифов. Провидение в этом случае явило следы своего особенного смотрения. Если бы в пещере, где решили положить тело Иисусово, были уже прежде погребены тела других людей, то злоба врагов Иисусовых могла бы впоследствии говорить, что вос-крес не Он, а другой, или что Он воскрес не Своей силой, а от прикосновения к костям какого-либо праведника, как это случилось однажды во времена царей Израильских. При всей нелепости этой лжи, они могли бы смущать и соблазнять легковерных.

Тотчас занялись и погребальными приготовлениями. Иудеи вообще почитали погребение делом важным, даже ставили его в число добродетелей для погребающих (Товит. 1, 20). Любили также, подобно прочим народам, и погребальное великолепие, например, драгоценные ароматы. Поэтому, погребение Иисуса Христа, которое совершали два знаменитых и богатых человека, желая своим усердием стереть бесчестие, Ему нанесенное, было настолько великолепно, насколько позволяло время.

Погребальные полотенца, доставленные Иосифом, были самые тонкие и дорогие, какие получали обычно из Египта, славившегося этими изделиями. А Никодим принес столько ароматов, что их достаточно было бы на погребение самого первосвященника. Это было смешение из смирны (душистой смолы из одного дерева, растущего в Аравии) и алоя (благовонного растения, один из видов которого, не самый ценный, рос и в Палестине, но лучшие получались из Индии); то и другое употреблялось при погребении, иногда в порошках, иногда в виде масти. Если вес ароматов, упомянутый евангелистом (около ста литров), и не соответствует в точности нашему весу, то, по крайней мере, заставляет предполагать, что их принесено значительное количество.

Остаток ароматов мог быть употреблен на усыпание гробницы. Некоторая часть, вероятно, была сожжена в конце погребения, что также было частью погребальных иудейских обрядов.

По окончании приготовлений тело Господа, по обыкновению (Ин. 19, 40), было омыто чистой водой; потом осыпано благовониями и вместе с ними обвито четвероугольным широким платом (плащаницей). Голова и лицо были обвиты узким головным полотенцем (сударь). То и другое перевязано шнурками. Так Иисус Христос положен был в гроб в том же виде, в каком Лазарь был восставлен Им из гроба (Ин. 11, 44). Но ароматы не спасли Лазаря от тления, а в Иисусе Христе, источнике нетления, они служили только признаком несовершенства веры Его почитателей, которые, при всем уважении к Нему, как замечает св. Златоуст, нимало не думали, что они погребают теперь Господа жизни и смерти.

Ограниченность времени не позволяла соблюсти всех прочих погребальных обрядов. Недостаток их надеялись восполнить по прошествии субботы, когда закон Ветхого Завета не мог уже препятствовать усердию к Законодателю Завета Нового.

Вход в пещеру, где положили тело Иисусово, был плотно завален огромным камнем (Мф. 27, 60—61): предосторожность, необходимая в Иудее, где водились хищные звери и птицы, но излишняя для Того, Кто и во гробе не преставал быть Господом земли и неба.

Как при снятии со креста, так и при погребении присутствовали некоторые из жен, преданных Господу, которых мы видели стоящими при кресте Его, — Мария Магдалина и Мария Иосифова (Мф. 27, 61). Усердие Иосифа и Никодима не давало теперь места их усердию: они смотрели только, как и где погребали Господа (Мк. 15, 47). Однако же от нежной любви их к Иисусу не скрылось, что драгоценным останкам Его еще можно оказать некоторые знаки уважения; и они решились запастись снова благовонными мастями, чтобы после субботы придти и помазать тело своего Учителя. Такое намерение принято ими, конечно, с согласия Иосифа, который имел столько достатка и любви к Иисусу, что мог всю пещеру наполнить ароматами, но не хотел препятствовать нежному усердию людей, гораздо менее его богатых, но столь же великодушных и благоговейных к памяти Иисуса.

По окончании погребения все, участвовавшие в нем, немедленно удалились, каждый к себе, для празднования навечерия пасхальной субботы, которая была величайшим праздником.

Как мрачен, нерадостен был теперь день этот для учеников и друзей Иисуса, особенно для Его Матери, для Петра, который должен был скорбеть и о потере Учителя и о своем падении! Мысль эта наполняла всю душу, подавляла все прочие мысли, не позволяла придти в себя, чтобы хоть как-то осознать это неожиданное, страшное событие. Будущее покрыто было непроницаемым мраком; прошедшее более смущало, нежели утешало. Память о чудесах Иисусовых, о Его прежнем величии делала еще страшнее крест и гроб Его. До сих пор ученики Его шли неровным, тесным, часто тернистым путем; но шли по следам Учителя, облеченного могуществом Сына Божьего, обращая на себя всеобщее внимание, разделяя с Ним Его славу, утешая себя величественными надеждами на будущее: и вот путь этот внезапно приводит их к Голгофе, пресекается крестом Учителя и совершенно оканчивается Его гробом! Положение печальное, безутешное!

Скорбь учеников Иисуса была бы не так чрезмерна, если бы они менее уверены были в Его достоинстве. Тогда она скоро могла бы превратиться в охлаждение к Тому, Который так внезапно изменил их надеждам, подвергнув Себя смерти, а их посрамлению. Тогда скорбело бы обманутое самолюбие.

Но любовь и уважение к Иисусу нисколько не умалились в сердцах признательных. Души учеников Его были соединены с Ним вечным небесным союзом. Гроб Его соделался для них святилищем, в котором заключены были все их святые помыслы, все чистые желания, вся вера их.

И с этой-то святой любовью непрестанно встречалась ужасная мысль: «Он умер! Он не то, чем был, чем мы почитали Его! Он не Мессия! Он, Который был и есть для нас все!»

Предсказания Иисуса Христа о Своей смерти и Воскресении должны бы были рассеять сомнения, облегчить скорбь учеников Его. Но эти предсказания, как мы видели, не останавливали на себе их внимания или казались им непонятными. Не умея представить, как Мессия может умереть, они не думали о Его Воскресении. И многократные обещания Иисуса, при прощании с ними на вечери, что они вскоре опять увидят Его, были теперь забыты или превратно истолкованы. Если бы кто сказал: «Он воскреснет, мы увидим Его», — растерзанное печалью, подавленное сомнениями сердце могло отвечать так же, как отвечала некогда Марфа: «Знаю, что воскреснет — в воскресение мертвых, в последний день: тогда мы все увидим Его». Уже по Воскресении Господа ученики Его вспомнили те случаи, когда Он предсказывал им Свое Воскресение.

Глава XXIX: Кустодия

Дальнейшее ожесточение первосвященников. — Их мнимое опасение подлога со стороны учеников Иисусовых. — Просьба и дозволение поставить для верности стражу и приложить печать. — Кустодия. — Мысли у гроба Иисусова.

Предписанный законом строгий покой великого дня субботы пасхальной связал, как мы видели, бездействием самых пламенных почитателей Иисусовых, но не мог прекратить несчастной деятельности ожесточенных врагов Его. Злоба в этом случае показала, что она бывает иногда памятливее любви: если в уме учеников Иисусовых, как будто каким-либо чудом, приведены были в забвение Его многократные предсказания о Своем Воскресении из мертвых, то фарисеи и книжники не забыли этого и приняли меры против того, чтобы предсказание это не сбылось на самом деле. Привыкнув действовать нечисто, по внушению страстей и выгод, Каиафа и клевреты его воображали, что ученики Иисусовы, в отмщение за смерть Учителя, обязательно воспользуются подобным предсказанием, то есть унесут тайно тело Учителя из гроба, скажут народу, что Он воскрес из мертвых, и таким образом поднимут опасное для синедриона волнение. Погребение Его членом синедриона в собственном саду и гробе, казалось, открывало все возможности для такого поступка. Поэтому в тайном совете Каиафином немедленно решено — принять все необходимые меры и для этого окружить гроб Иисусов на три дня стражей. В подобной страже у первосвященников не было недостатка; все же они не решились действовать сами и почли за лучшее снова обратиться к прокуратору, как новая встреча с ним после событий предшествующего дня ни казалась тяжкой. Кроме того, что этим снималась ответственность за последствия новой меры, римская стража была гораздо надежнее иудейской из-за строгой дисциплины и полной непричастности народным волнениям из-за Иисуса. Явясь к Пилату, первосвященники и книжники приняли, по-прежнему, вид ревностных блюстителей общественного покоя и выгод римского правительства: «Мы вспомнили, — так говорили лицемеры, — что Этот льстец, еще будучи в живых, сказал: после трех дней Я воскресну из мертвых. Итак, прикажи охранять гроб до третьего дня, чтобы ученики Его, придя ночью, не украли Его и не сказали народу, что Он восстал из мертвых. В таком случае последний обман может быть хуже первого».

Гордый всадник римский, еще недавно так жестоко униженный этими самыми людьми перед целым народом, всего менее был расположен верить их заботам об общественном благе, но противиться явно предложению, которое казалось плодом дальновидной осторожности и неутомимого попечения о спокойствии народном, было не в духе римской власти. Поэтому Пилат немедленно согласился на предлагаемую меру, выразив, впрочем, свое недоверие к чистосердечию синедриона тем, что сам нисколько не принял в ней непосредственного участия.

«У вас есть кустодия, — отвечал Пилат (так называлась военная стража при храме), подите, возьмите из нее, сколько угодно, и стерегите гроб, как знаете».

Против такого мнимого доверия нечего было возразить, и первосвященники, взяв нужное число воинов, отправились в вертоград Иосифов. Тут, без сомнения, тщательно осмотрели всю внутренность погребальной пещеры, чтобы увериться в целости тела Иисусова и в том, что из пещеры нет другого выхода, кроме того, который завален был огромным камнем. После освидетельствования камень этот опять был привален ко входу и для большей безопасности от любой попытки войти в пещеру запечатан печатью синедриона. Поставленная стража также, без сомнения, была должным образом проинструктирована, получив приказ стеречь неусыпно то, от чего зависело, как говорили первосвященники, спокойствие целой Иудеи, Пилатовой претории и самого кесаря.

Таким образом, злоба врагов Иисусовых сделала, со своей стороны, все, что нужно было для засвидетельствования перед целым светом истины Воскресения Христова!.. Провидение и в этом случае показало, как оно, не подавляя нисколько свободы человеческой, премудро употребляет для достижения целей тех самых людей, которые идут нагло вопреки его святым определениям

Ученики и почитатели Иисусовы, кроме, может быть, Иосифа, которому принадлежал вертоград, вовсе не знали о кустодии, поставленной синедрионом у гроба Иисусова; иначе по прошествии дня субботнего они не собирались бы идти на этот гроб, чтобы помазать тело Его благовонными мастями, потому что теперь это уже было невозможно.

Время действовать Богу: ибо разорен закон Твой (Пс. 118, 126)! Так от избытка горести, восклицал некогда Давид, видя, как переполнялась чаша беззакония в руках некоторых людей. Стократ надлежало повторить это восклицание тому, кто был у гроба Иисусова. Тутособенно время было действовать Богу, Самому Богу, ибо — разорен был не закон только, поруган и самый Законодатель! Человечество никогда не видало столько великого, прекрасного, божественного, сколько видело в краткое время служения Иисусова. И все великое, прекрасное, божественное — было заключено теперь в гробе, запечатано печатью Каиафы! Что было бы с человечеством, если бы печать эта не растаяла от огня правды Божьей, если бы плоть Праведника увидела истление (Деян. 2, 31)? Мир божественный, раскрывавшийся на время, опять закрылся бы — навсегда. Царство Божье, низведенное на землю, опять воспарило бы на небо. После божественного озарения наступила бы еще более мрачная ночь.

Частные действия добра могли остаться. Закхей продолжал бы, вероятно, быть милостивым, помилованная грешница — целомудренной, Иосифы и Никодимы могли бы хранить уверенность, что Учитель от Бога пришел (Ин. 3, 2). Но великое дело спасения человеческого осталось бы погребенным вместе с Иисусом. Безотрадны были слова учеников: над всеми сими третий день есть, отнельже сия быша (Лк. 24, 21). Но как ужасны были бы слова эти, когда бы надлежало говорить: над всеми сими третий день есть, отнележе сия быша (Лк. 24, 21). Но как ужасны были бы эти слова, когда они звучали бы так: над всеми сими третий год, третий век, третье тысячелетие есть, отнележе сия быша!

Без Иисусова: Радуйтеся! (Мф. 28, 9) — не было бы радости в сердце апостолов; без Иисусова: мир вам! (Ин. 20, 19) — не распространился бы мир по лицу земли. Надо было прежде сказать воскресшему Учителю: Господь и Бог мой! (Ин. 20. 28), — и потом уже умирать за Господа и Бога своего. Воскресение утвердило учеников в вере, породив их, как выражается св. Павел, в упование живо. А без этого — не раздался бы глас проповеди апостольской, и мир остался бы без креста — со своими идолами, Афины и Рим — с их неведомым Богом (Деян. 17, 23).

Итак, время было действовать Богу, Самому Богу! Это была самая решительная минута не только для всего человечества, но и для самого мироправления Божественного — минута, когда надлежало перед лицом всего мира ангелов и человеков показать торжественно, что не один конец благому и злому, праведному и нечестивому — что есть Бог, судяй земли! Итак, воскресни Боже! Суди земли! Яко Ты — един Ты — наследиши во всех языцех!

The post 🎧 Последние дни земной жизни Господа нашего Иисуса Христа. Иннокентий Херсонский (слушать, читать) appeared first on НИ-КА.

СЛУШАТЬ Чтение Евангельских сказаний о земной жизни Иисуса Христа. Иннокентий Херсонский (ссылка на YouTube)

Скачать Чтение Евангельских сказаний об обстоятельствах земной жизни Иисуса Христа в формате docx

Чтение Евангельских сказаний об обстоятельствах земной жизни Иисуса Христа, до вступления Его в открытое служение спасению рода человеческого

1. Введение
2. Предвечное рождение Сына Божия
3. Зачатие Иоанна Предтечи
4. Благовещение о Рождестве Христовом
5. Свидание Марии с Елисаветою
6. Рождество Иоанна Предтечи и его отрочество
7. Рождество Христово
8. Поклонение пастырей родившемуся Христу
9. Путешествие волхвов и поклонение их Иисусу Христу
10. Сретение Господне
11. Бегство в Египет, избиение младенцев и возвращение Святого Семейства в Назарет
12. Жизнь Иисуса Христа в Назарете, в доме Его родителей
13. Двенадцатилетний Иисус во храме Иерусалимском
14. Проповедь Иоанна Предтечи

1. Введение

Займемся чтением Евангелий. Говорим, — чтением, ибо наше толкова­ние действительно будет похоже на чтение. При толковании не будем пускаться в ученые исследования. Предметом нашего Чтения будут четыре Евангелия. Предмет их один и тот же — жизнь Иисуса Христа или, точнее, явление Бога во плоти, и события Его земной жизни. Но надобно помнить, что из евангелистов ни один не думал описывать жизнь Иисуса Христа вполне, а писали они только в отрывках и прямо говорили, что всего, сделанного Иисусом Христом, описать нельзя (Ин. 21; 25). Ибо если во Иисусе Христе было «всяко исполнение Божества телесне» (Кол. 2; 9), то как можно это выразить? Ежели в мире физическом не могло вполне выразиться Боже­ственное Слово, а выразилось только отчасти, то также не могло Оно вполне выразиться и в Евангелиях. Посему-то в древности и называли Евангелия только απομνημονευματα των Αποστολων Какая же цель нашего чтения? Та же, что и написания Евангелий. Иоанн говорит: «сия же писана быша, да ве­руете» (Ин. 20; 31); но мы давно веруем, следовательно, для нас, по-видимо­му, уже и не нужно бы Евангелие и чтение его. Но у веры может быть много степеней (Рим. 1; 17. 12; 3). Итак, цель нашего чтения есть вера и получение живота вечного. Будем читать четырех евангелистов вместе, но не всех; это потребовало бы от нас много времени. Возьмем необходимое для нашей цели. Рассмотрим главные события в жизни Иисуса Христа. Но сказание об уче­нии Его можно взять не все. Ибо и из немногих отрывков можно видеть, каково оно. Расположим свое чтение так, как располагает Церковь: во-первых, обстоятельства жизни Иисуса Христа, предварившие крещение, рассмотрим до праздника Крещения Господня; во-вторых, последние дни Его земной жиз­ни обозрим во время Великого поста; в-третьих, воскресение Его и явление учеников, а также сошествие Святаго Духа — до праздника Сошествия Святаго Духа; наконец, в-четвертых, прочтем из Евангелия о Его делах и учении.

2. Предвечное рождение Сына Божия

Три евангелиста начинают свое повествование с обстоятельств «земной» жизни Христа Спасителя; два из них (Марк и Лука) — с явления Предтечи, а один (Матфей) — с родословия Иисуса Христа и рождества Его. Но явно, что Лице, описываемое в Евангелии, существовало до земного рождения. Посе­му один евангелист (Иоанн) говорит о небесном Его существовании. Забу­дем, — так приглашает святитель Златоуст к чтению Иоанна Богослова, — на время все земное, перенесемся на небо и посмотрим, нет ли там того Лица, Которое евангелист описывает. Лице это существовало от вечности (Ин. 1; 1-14). Первые четыре стиха первой главы Евангелия Иоанна можно назвать как бы предисловием или вступлением ко всем четырем евангелистам. Это -введение в небесную историю Иисуса Христа. Здесь как бы разверзаются небеса, и является Слово, представляется Творцом, приходит «к своим», и тем, кои принимают Его, дает «область» чадами Божиими «быти» (Ин. 1; 12). Это — сокращение всей жизни Иисуса Христа, цель Его явления. Потом подроб­нейшим образом рассказывается у евангелистов, как это все было, и вечное Слово здесь только представляется во всей ясности. При подробном описа­нии жизни Иисуса Христа будет виден только Сын Человеческий, а Слово как бы скрывается. Можно сказать, что небеса как бы снова скрываются. В Иудее и Риме как бы снова распространяется мрак. Только просвечивалось нечто светлое, Божественное, в Иудее через закон, а в Риме через некоторые познания. Потом следует повествование евангелиста Луки (1; 5). Слово, опи­санное Иоанном, наподобие молнии, осветило все, и потом снова скрывает­ся и заставляет идти как бы ощупью. У святого Луки представляется как бы поприще деятельности этого Слова. Что за люди Захария и Елисавета в срав­нении с кесарями и вельможами римскими, что ими занимается евангелист? Здесь как бы сбывается то, что сказал апостол: «и худородная мира и уничи­женная избра Бог» (1 Кор. 1; 28).

Почему не сделали описания, подобного Иоанну, первых три евангелис­та? Они остановились на земных событиях, а Иоанн начинает с неба. Конечно, потому, как говорит апостол, что всякому «дается явление Духа на пользу» (1 Кор. 12; 7). Дух Святый дает дарования «коемуждо якоже хощет» (1 Кор. 12; 11). Но неужели Дух Святый в раздаянии даров не сообразуется ни с какими законами? Нет! Различие даров Его зависит от различия умственных и нрав­ственных сил лиц приемлющих. В Иоанне мы видим глубокую любовь. Эта глубокая любовь произвела столь же глубокое познание. Лице Иисуса Христа преимущественно у него является Божественным. Такое дополнение, сделан­ное Иоанном, было очень нужно, как замечает святитель Златоуст. Первых трех Евангелий было бы недостаточно. Притом, многие еретики останавли­вались именно на том, что было человеческого в Лице Иисуса Христа, и в защиту своей земляности могли ссылаться на трех евангелистов, у коих буд­то бы только и говорится, что о земных делах Иисуса Христа. Посему также богословие Иоанново было крайне нужно. Он как бы поневоле сделался хри­стианским метафизиком, но не без сообразности своему духу, своей высокой любви. Невозможно вполне объяснить и определить сих первых стихов Иоаннова Евангелия, и толкователи, рассекавшие особенно первый стих по пра­вилам некрологического толковательного искусства, подобны тем, кои раз­дирали одежды Иисуса Христа (Ин. 19; 23); напротив, с ним надобно бы поступить так же, как с хитоном нешвенным, а истканным свыше. Усили­ваться понять оный — значит ничего не понимать. Все мысли и слова здесь бессменны, как прекрасно замечает святитель Златоуст. «Ежели чего недо­статочно, — говорит он, — для представления всего, то и не удивляйся; ибо дело идет о Боге, о Коем достаточно ничего нельзя ни сказать, ни помыслить». И в другом месте говорит: «Ни одного слова недостаточно к тому, чтобы вы­разить Божественное Слово. И если кто станет утверждать, что он может что-либо сказать о Боге, тот сим ясно показывает, что он не понимает Бога. Нет имени, которое бы вполне могло выразить Бога; так нельзя постигнуть Его всего». Но чем же Он представляется у Иоанна? и чем мы на этом основании можем представлять Его? Он представляется у него Богом Словом. Ясно, что Лице это Божественное. Скажем ли мы, что Бог есть Слово, и что Слово есть Бог, то есть возьмем ли слово предикатом, или субъектом, мысль будет одна и та же. Видно, однако ж, что Слово это нераздельно соединено с Богом (Ин. 1; 2). Какого рода эта нераздельность? Соединение ли только нравственное или физическое? Должно быть то и другое. Нельзя здесь разуметь двух Богов, ибо ничто так не страшило Иудеев, как многобожие; посему, если бы Иоанн разумел здесь двоебожие, то он непременно должен был бы сделать оговор­ку. Но здесь приметно и отличие. Иначе каким же образом Он был бы и дру­гой, если бы ничем не отличался от первого? Отличие это выражается в пер­вом стихе его Евангелия. И Слово δε προς τον Θεος. Этим словом, προς, пока­зывает, что Оно имеет личность Свою. Скажут, что наше знание языка греческого еще не ручается за такое изъяснение? Но еще святители Златоуст и Василий Великий в слух всего Константинопольского народа, знавшего уж конечно отлично свой отечественный язык, говорили, что здесь προς означа­ет личность. Златоуст говорит: «Когда Иоанн говорит о Слове, что Оно было в начале, то дабы кто не почел Его не рожденным Богом от вечности, Иоанн говорит, что Оно «искони» было «к Богу»; а дабы кто не почел Его словом произ­несенным, то Иоанн прибавляет греческое речение προς, показывающее, что оно было не в Боге, а «к Богу»». Потом говорит, что это Слово было Сам Бог — «и Бог бе Слово», но эта разность нисколько не вредит догмату единобожия. В сем стихе заключается все учение о Троице. Дальше Иоанн говорит, что «Бог бе Слово», без члена (Θεος). Досужие критики приискали некоторые места у Филона, где он будто бы, говоря о Боге низшем, сотворенном, употреблял слово Θεος, без члена. Но святитель Златоуст говорит: «Если бы Иоанн здесь разумел слово, или Бога сотворенного, то что препятствовало бы ему ска­зать: в начале сотвори Бог Слово? Да и Сам Единородный Сын Божий не преминул бы, по смирению Своему, сказать, что Он сотворен, если бы Он в самом деле был таковым. Скорее бы Он мог умолчать о Своем величии и Божестве, нежели скрыть то, что Он создан». Вот единожды навсегда ответ на возражения против Божественности Иисуса Христа. Начало Евангелия Иоаннова как будто похоже на начало Моисеевой книги Бытия, только есть и чрезвычайное различие; ибо Иоанн говорит: «в начале бе Слово», но не сотво­рено. Почему Иоанн назвал Иисуса Христа «Словом»?

Вот вопрос важнейший в христианской истории и догматике. Свое ли оно (наименование Словом) или заимствовано? Всего вероятнее, что оно за­имствовано. Занять его можно было или у христианских писателей, или у небогодухновенных писателей иудейских, например у Филона, который по местам говорит о Слове (λογος) Божием, также у языческих писателей, на­пример, у Платона. Что можно было иное заимствовать у писателей гречес­ких, этому служит доказательством апостол Павел, который в своих посла­ниях приводит иногда стихи греческие (Деян. 17; 28). В Новом Завете очень часто упоминается о Слове, в Ветхом Завете — реже, например у Иисуса сына Сирахова (Сир. 43; 28). Здесь слово представляется как бы особенным дей­ствием Промысла. В книге Премудрости Соломоновой (Прем. 18; 15), слову как бы приписывается личность, оно представляется как бы в виде Ангела, поражающего Египтян и руководствующего Израильтян по пустыне. В книге Премудрости Соломоновой (Прем. 7; 21) «Премудрость» описывается как Лице, представляется переходящей по родам в души преподобных (Прем. 7; 27), и сим как бы намекается на воплощение Слова (сн.: Сир. 1; 9-10. Вар. 3; 28-38). Но более, чем слово в Ветхом Завете, представляется «Премудрость».

Следовательно, евангелист Иоанн не сам изобрел это слово; он занял его у ветхозаветных библейских писателей, ибо нет нужды занимать у дру­гих, когда можно занять у своих. Впрочем, он имел в виду и «слово», употреб­ляемое греческими писателями, которые имели неправильное понятие о «сло­ве», и более нежели вероятно, что он хотел своим изображением «Слова» ис­править погрешности у язычников и Иудеев, писавших о слове. Но почему писатели Ветхого Завета употребляли «слово», и почему Иоанн нашел его при­личным и не мог, так сказать, выбрать лучшего, для описания второго Лица Святой Троицы? Причина главная этому та, что сие наименование действи­тельно самое приличное в сем случае. Иоанн не видел лучшего. Иоанн сам дорожит этим именем, и только дважды еще употребляет оное в случаях са­мых важных и решительных (1 Ин. 1; 1. Откр. 19; 13). Среди откровений возвышенных, Божественных, он не забыл своего «Слова» (Откр. 19; 13). Ко­нечно, в этом выражении нет полного соответствия с делом, да его и найти нельзя; по крайней мере, в нем есть хотя малый оттенок и слабое подобие истины. Второе Лице Пресвятой Троицы, Его отношение к Богу Отцу, Его самостоятельность на языке человеческом не может быть благоприличнее выражено, как словом Λογος. У нас теперь Λογος означает большей частью слово внешнее; у греков же оно означало и «мысль», и самый «ум», и «слово внешнее». Святыми отцами представляется и причина, почему Иоанн назвал Иисуса Христа — «Словом». Святитель Златоуст говорит, что «Иоанн назвал Его таким именем для того, чтобы кто не подумал, что Сын рожден Отцом страст­но, и еще потому, что Слово сие возвестило нам волю Отца Небесного, и не только нам, но постоянно возвещает всем, и все нисходит от Отца только чрез Него». Нельзя не заметить здесь богоприличия в выражениях, как свя­тые отцы и замечали. Предмет высокий; люди о нем написали бы очень мно­го; но в этом многом заключалось бы мало; Иоанн же написал немного, но выразил все, и это немногое сообщено ему свыше. Оттого какая твердость и решительность в словах его! Незаметно ни малейшего колебания! Таким об­разом свойственно говорить тому, кто научен свыше. Святитель Златоуст го­ворит: «Если бы кто человека, стоящего на берегу моря, видящего горы, леса, вдруг перенес на средину моря, он и оттуда видел бы то же так же точно». Таким образом «в начале бе» не что иное означает, как вечное и бесконечное бытие. Потом евангелист характеризует Лице, им описываемое, по действи­ям: «вся Тем быта, и без Него ничтоже бысть, еже бысть» (Ин. 1; 3).

Этим повторением Иоанн как бы заблаговременно рассеивает еретичес­кое мнение Маркионитов, кои говорили, что нечто сотворено Иисусом Хри­стом, а нечто не сотворено. Евангелист говорит δι Αυτου — «чрез Него», а не говорит: от Него. Конечно, это почти одно и то же, но говоря: δι Αυτου он не устраняет и Отца от творения. Святитель Златоуст говорит, что так выража­ется евангелист Иоанн, дабы не подумали, что Сын не рожден, но что Он рожден Отцом от вечности, и что Отец чрез Него все творит и во всем дей­ствует. Потом в стихе четвертом святой Иоанн показывает Его частнейшее отношение к людям, говоря: «в том живот бе, и живот этот бе свет челове­ком»; он хочет показать, что не только заключается живот в Иисусе Христе, но что этот живот распространяется и на человеков, а употребляя выражение «бе», он показывает, что так некогда было, значит намекает на прошедшее не­винное состояние людей. У нас теперь от света жизнь, между тем Иоанн го­ворит, что от живота происходит свет. Но в самом-то деле, не живот ли дол­жен светить? По крайней мере, так было некогда, так и опять будет. «Правед­ницы», говорит Писание, «просветятся яко солнце» (Мф. 13; 43). И ныне только в Иисусе Христе свет и жизнь, без Него смерть и тьма. В Иисусе Христе и теперь остался живот, только у нас его нет. «Свет во тме светится» (Ин. 1; 5). На какое время этим намекается? Явно, что на состояние человека падшего. Ибо Иисус Христос и до явления Своего во плоти, светил во тьме между язычниками, как апостол Павел говорит в Послании к Римлянам (Рим. 1; 18-19): только они сокрывали истину в неправде, только тьма не усвоила этого света. В сем стихе как бы показываются евангелистом первые нити, при­крепляющие небесную историю Иисуса Христа к истории земной. Но еван­гелисту как бы не хочется расстаться с историей Небесной, и, заткав первую нить, он снова обращается к своему любимому предмету. «Бе Свет истинный, Иже просвещает всякого человека, грядущаго в мир» (Ин. 1; 9).

Прекрасное и сильно выражение: «грядущаго в мир». Человек как бы вы­ходит из царства света, грядет в мир как бы готовым гостем, странником, ему дается напутие, кладется на челе его знамение — неизгладимые печати. «Свет просвещает всякого человека». В стихе десятом евангелист обращается и долу, и здесь взору его представляется все как бы слитым, и он не может еще со­браться с силами, и говорит об Иисусе Христе, что Он был в сем «мире», но «мир Его не позна». Вся история жизни Его будет доказательством на эти сло­ва. «Во своя прииде, и свои Его не прияша» (Ин. 1; 11). Под «своими» вообще можно разуметь всех людей, как и апостол называет людей «родом Божиим» (Деян.17; 29); частнее — Иудеев, от коих Он произошел по плоти; еще частнее — Его сродников ближайших, ибо евангелист замечает, что «ни братия бо Его вероваху в Него» (Ин. 7; 5). «Елицы же прияша Его, даде им область чадом Божиим быти» (Ин. 1; 12). Вот плод принятия Его. В каком смысле чадами Божиими? Без сомнения, в нравственном; грех соделал нас врагами Божиими, а вера в Иисуса Христа дарует усыновление Богу (Рим. 8; 1-14). Апостол Петр говорит, что все мы некогда будем «Божественного причастницы есте­ства» (2 Пет. 1; 4), а не благодати только. Иисус Христос в молитве Своей к Богу Отцу говорит: «да вси едино будут… якоже Мы» (Ин. 17; 21-22). Люди, по примеру воплощенного Слова, должны быть как бы человеками божествен­ными, богочеловеками.

Евангелист говорит: «дал область», а не «соделал». Да «соделать» и нельзя. Бог и Адама не сделал вполне совершенным, а предоставил ему испытанием вещей развивать духовные и телесные силы свои, упражнением достигать праведности. Этот закон в силе всегда, посему: «даде область» — значит дал возможность, право. В стихе тринадцатом говорится: «иже не от крове, ни от похоти плотския» — выражение еврейское. Этим евангелист хотел сказать то же, что говорит апостол: «порождени не от Семене истленна, но неистленна, словом живаго Бога» (1 Пет. 1; 23), порождени «банею пакибытия» (Тит. 3; 5), в «глаголе» веры (Еф. 5; 26). Указывает евангелист на новое поколение людей, имеющее рождаться, по примеру Слова, бесстрастно. «Слово плоть бысть» (Ин. 1; 14). Евангелист говорит, что Иисус Христос как будто принял только плоть нашу; но явно, что под сим должно разуметь и душу, то есть Иисус Христос принял на Себя все наше человеческое естество. «Плоть», по слово­употреблению еврейскому, означает целого человека. Притом апостол Павел говорит, что Иисус Христос «приискренне приобщися… плоти и крови» (Евр. 2; 14). Аполлинаристы, напротив, утверждают, что Иисус Христос принял только плоть нашу. «Вселился в ны», εσχηνωσεν εν η`μιν то есть как бы поставил ски­нию между нами. Таким образом, Иоанн начинает от вечности, видит Слово в лоне Отца Небесного, видит потом Его творчество и отношение к челове­честву, дарование Им света и жизни, видит не светило только, а самый свет. Потом, как бы чувствуя, что все, сказанное им, неопределенно, Иоанн уже решительно говорит: «Слово плоть бысть»; обитало между нами. Таково от­ношение первых стихов Иоаннова Евангелия, называемых прологом к Еван­гелию вообще. Это — обзор предварительный и общий, — и обзор орлиный, потому-то орел и изображается всегда при этом евангелисте. Он прежде, нежели изобразил полный ряд событий жизни Иисуса Христа, находит пер­вое звено оной в вечности — в Боге. Потом идет через ряд творений, обнима­ет Божественное домостроительство спасения и начинает с того времени, когда Слову надлежало явиться во плоти. Так как это дело важное, то оно происходит в тиши, незаметно от людей. Оно было приготовлено веками, рядом пророчеств. Но когда уже это дело совершилось, тогда Спаситель при­шел; но никто не узнал Его: «и мир Его не позна». У Промысла как бы непре­менный закон — приготовлять великие дела в тайне и открывать их уже тогда, как они созревают, — совершатся; начало их как бы незаметно. Явление Иисуса Христа во плоти почти не замечено иудейскими историками. Флавий упоми­нает в одном месте о Нем, и также в одном — о Иоанне Предтече; но из сих двух мест одно считается подложным. Так мало заботились об этом деле! Что же говорят о Нем священные писатели?

3. Зачатие Иоанна Предтечи

В Иудее был царем Ирод, в Риме — Август. В тридцатый год царство­вания Ирода был иерей некий, «именем Захария… и жена его… Елисавета» (Лк.1;5). Вот первые лица, которыми открывается Новый Завет. Иудейский священник и его жена! Священник принадлежал к чреде Авиевой. Чреды сии учреждены еще Давидом (1 Пар. 24; 10). Их было двадцать четыре. Авиева чреда считалась восьмой. Каждой чреде два раза в год доставалось со­вершать богослужение; каждая чреда начинала служение свое в субботу, и в субботу оканчивала. Жилищем Захарии была нагорная страна Палестины, в которой было несколько городов. Одни говорят, что он был из Хеврона, дру­гие — из Иутты, которая будто бы была в племени Иудином (Лк. 1; 39). Но знание жилища его — обстоятельство не важное, важнее то, что они «беста же праведна оба пред Богом» (Лк.1;6). Евангелист не довольствуется, что они беста праведна оба пред Богом; хотя и это одно выражение уже сильно, так как пред Богом каждая вещь является в своем точном виде, ничто не скро­ется от Его взора; но прибавляет: «ходяща во всех заповедех и оправданиих Господних безпорочна», то есть они соблюдали закон внутренний — нравствен­ный и обрядовый — во всей точности; соблюдение того и другого закона не легко. Один обрядовый закон требует много пожертвований для сохранения всего, им предписанного. «И не бе има чада» (Лк. 1; 7). Праведная чета в Вет­хом Завете является бесплодной; но это не в первый раз; ибо и прежние пра­ведники являлись бездетными, тогда как праведникам закон положительно обещал многочадие, и притом они лишены были детей на целую жизнь — «оба заматоревша во днех своих беста» (Лк. 1; 7). С праведниками, выходившими из состояния младенчества, и церковный закон поступал как с мужами и при начале Ветхого Завета и при начале Нового. Бог заставляет их терпеть по­добного рода искушения. Так страдал Авраам. Страдание это в Ветхом Заве­те было самое большое, и считалось поношением, как после скажет Елиса­вета (Лк. 1; 25). Бесчадство тогда считалось признаком гнева Божия и уничи­жением, подобно тому, как если бы в нынешнее время постоянно в одном доме были несчастья, например, умер бы несчастно отец, сын, то обыкно­венно говорят об этом даме, что на нем гнев Божий. Причина бесчадства физическая в жене: «бе неплоды… заматоревша» — разумеется старость; по­добное выражение употребляется и об Анне, матери Самуила. В точности нельзя определить лет Захарии и Елисаветы. Захария не левит, но священ­ник. Левиты, достигшие пятидесяти лет, были увольняемы от служения, но священники служили по смерть. Можно полагать, что сия чета была около шестидесяти лет, и к деторождению, по естественному порядку вещей, была уже не способна. Но от этой неплодной четы должна была произойти ветвь царская. Почему Предтеча Мессии родился от четы престарелой? Ответ на сей вопрос в одном церковном стихе, в котором говорится, что Иоанн Кре­ститель родился от престарелой четы для того, чтобы быть истинным Пред­течею того Бога Слова, Который имел родиться от Девы, дабы сии великие события преславны были. Ряд чудесных событий в жизни Иисуса Христа должен был начаться чудом великим. Такое чудо и есть рождение Иоанна. В Ветхом Завете также некоторые рождались от неплодных, сверх ожидания, например Исаак, Самуил. Нет ли в сем рождении тайны Промысла и нату­ры? Хороший намек на это делает блаженный Августин, говоря, что Елисавета была sterilis corpore, sed foecunda animo; рождение великих людей вооб­ще было замедляемо до тех пор, пока в супругах с летами пройдет все чув­ственное, ослабеют все похоти. Нужно, чтобы родители и с физической стороны были очищены, дабы быть орудиями рождения людей необыкно­венных, потому дети у них и рождаются в позднейшее время. С другой сто­роны, долговременное ожидание служит лучшим приготовлением плода бо­лее зрелого. Такое устроение Промысла более нужно было в Ветхом Завете, ибо Ветхий Завет более соответствовал младенческому состоянию челове­ческого рода. «Бысть же служащу ему» (Лк. 1; 8). Хронологи старались опре­делить это время служения Захарии, ибо им определяется время наших цер­ковных праздников, именно: зачатием Предтечи определяется время Благо­вещения Пресвятой Девы, а сим определяется Рождество Иисуса Христа, и нашли, что восьмой Авиевой чреде приходилось служить при храме в меся­це сентябре, по еврейскому «tucpu» на вторую половину нашего сентября и первую октября. «По обычаю священничества» (Лк. 1; 9). Должность священ­ников состояла в том, чтобы переменять хлебы предложения, приносить в жертву животных, возжигать светильники, кадить, й прочее, и бросаемы были жребии — кому какая часть служения достанется. Захарии по сему жребию досталось кадить. Каждение совершалось дважды в день, поутру и ввечеру (Исх. 30; 7-8). Поутру священник выходил благословлять народ, стоявший вне святилища и ожидавший благословения; значит, Захария кадил поутру. «Вшедшу в церковь Господню» (Лк. 1; 9), значит «во Святое», где находились хле­бы предложения и светильники. Некоторые отцы говорят, будто он был пер­восвященником; ибо это его каждение падает на день очищения, в который первосвященник должен входить во Святое святых. Но что Захария был не первосвященник, а просто священник, это открывается из того, что, во-пер­вых, он в списке первосвященников того времени не находится; во-вторых, он подлежал чреде, а первосвященник был вне всякой чреды; в-третьих, он должен был совершать служение семь дней; в-четвертых, в стихе пятом имен­но говорится, что он был «иерей… молитву дея вне, в год фимиама» (ст. 10); и славянский переводчик, как бы имея в виду показать, что Захария был первосвященник, перевел: «в год фимиама», разумея день очищения. «Вне»: одно отделение в храме было для простого народа, а другое для священни­ков; поелику перегородки не было, то священники видны были народу. «Молит­ву дея». По закону Моисееву определенных молитвословий не было, а народ -уже молился. Чувство религиозное само развилось — народ чувствовал, что не довольно только приносить жертвы, а нужно и молиться. Форм молитвы не было, а молились или от собственного чувства, или словами Давида или других пророков: «явися же ему Ангел Господень, стоя одесную олтаря кадилнаго» (Лк. 1; 11). Вот какое место и время избрал Ангел! И люди избирают место и время приличное, а на небе эта разборчивость больше; там все со­вершается числом, мерою и весом. Ангел говорит Захарии: «услышана быстъ молитва твоя» (Лк. 1; 13). Но вероятно, что Захария молился не теперь, ибо смутился от слов Ангела; но он молился прежде, и теперь уже забыл о своей молитве; но у Бога она не забыта. На небе положено дать ему сына, но до некоторого удобного времени отложено. «Явися» — значит вдруг сделался ви­димым. Когда говорится о благовестии Пресвятой Девы, то там Ангел пред­ставляется вошедшим (Лк. 1; 28). «Одесную олтаря кадилнаго». Некоторые отцы в сем положении Ангела находят явление радостное. Язычники левую сторону назвали несчастной, а правую — счастливой. Священное открове­ние дается в храме. Не в первый ли раз в жизни Захарии достался лучший жребий каждения? Ибо кадить — выше других служб. И с этим жребием со­единилось явление Ангела, и все стеклось как бы для того, чтобы утешить долговременное страдание супруга. С другой стороны, оно показывало, что он, будучи праведным пред Богом, имел мало веры; а она нужна, ибо вера все производит; это — необходимое условие со стороны человека. Конечно, глагол Господень не возвратится тощ, но неверие полагает препону его дей­ствию; нужно было оторвать Захарию от сей косности, — и вот время, удоб­нейшее для сего. Но при всем том «смутися Захария, видев..». Вот первое дей­ствие явления! При явлении существа из другого мира нельзя не смутиться. Участь дольнего мира — трепетать при появлении существа из другого мира; но в Захарии обнаруживается более, нежели простое смущение: «и страх нападе нань». Это выражение сильное: душа смутилась, мысли смешались, ум помрачился, и Захария заговорил, что не следует, тогда как место предотвра­щало этот страх: в храме ли явиться злому духу? Священнику должно по­мнить, что самое святое место изгоняло всякое злое существо. Мог ли злой дух явиться среди фимиама и молитвы? Два раза только в год доставалось Захарии служить при храме, входить в святилище — еще реже, и то с благого­вением и страхом. И здесь ли место смущению? Самое благоговение предот­вращало этот страх. Наконец, самый возраст предохранял от страха: он был в летах преклонных, в которых воображение не так сильно волнуется, как в летах юношеских; притом, он устрашился от одного видения — «видев»; слов еще не было. Это говорим не в укоризну, а для изъяснения последующего события. «Не бойся» (Лк. 1; 13), — говорит Ангел. Значит, Ангел заметил страх и смущение Захарии. Ангел считал ненужным говорить, кто он, но должен был сказать, зачем явился он; так и поступил Ангел. Поелику Захария в это время не молился, то мог подумать, что явление это не для него. Детей, которых дает Сам Бог, Сам Он и нарекает еще прежде рождения: «и наречеши имя ему Иоанн». Не без причины так бывает; у нас имя с вещью раздружилось, имена часто пусты и даже противоположны бывают вещам; но у Бога имя означает вещь, и лице соответствует имени; притом, Бог дает предварительно имя для показания, что Он нарицает «не сущая яко сущая» (Рим. 4; 17). У Захарии не было еще сына; наречение имени означает уже власть лиц нарицающих над нарицаемыми, как и ныне нарицают имена на землях, полях. Притом, имя остается на целую жизнь, и звуком своим беспрестанно будет напоминать чудо наречения. Слово «Иоанн» значит «благодать», «милость». Далее Ангел описывает качества будущего сына Захарии, как подтверждение, что точно так будет, как он предсказывает, именно: каков сын будет со стороны физи­ческой и нравственной? «Возрадуются» (Лк. 1; 14) — в чем, от чего, каким обра­зом? Это не требует объяснения. Иоанн не мог служить радостью для роди­телей только плотскою своей жизнью, тем более своей плачевной кончиною, и очевидно, здесь должно разуметь радость духовную: «и мнози… возрадуют­ся». Это исполнилось при рождении его (Лк. 1; 58). Но эта радость должна относиться ко всем временам и лицам. Великие люди принадлежат не только своему времени, но всем. Источником же радости было то, что он «будет велий пред Господем» (Лк. 1; 15). Захария был только праведным, а Иоанн будет праведным и «великим», то есть он будет иметь добродетели не обыкновенные, так как и предназначение его особенное. Далее указывается черта его жизни: во-первых, отрицательная (т.е. отказывается): «вина и сикера не имать пити». Черта, по-види­мому, не слишком великая! В древности были назореи, на несколько времени дававшие обет не пить вина и сикера и не стричь волос. Вино здесь разумеет­ся виноградное, а сикером называется напиток из других плодов, особенно пальмовых дерев. Но ужели много это значит для пророка? Это много для нашей натуры. Конечно, нельзя сказать, чтобы умеренное употребление вина было порочно, — и Спаситель был «ядый и пияй» (Мф. 11; 19), и апостол совето­вал Тимофею употреблять «немного вина» по причине болезни (1 Тим. 5; 23); но то, чего не отвергал Богочеловек, и что полезно было мужу апостольско­му, много причинило бед другим, что известно без напоминания. Если б вино каким-либо случаем или чудом было истреблено, то половина пороков в роде человеческом была бы истреблена. Во-вторых, черта положительная: «Духа Святаго исполнится» (Лк. 1; 15). Дух Святый заменяет все удовольствия чув­ственные, исполняет весельем и радостью сердца, и в них производит явле­ние духовных радостей и восторгов. «И той предъидет пред Ним» (Лк. 1; 17). «Пред Ним»: можно относить к Богу, как видно из предыдущего стиха, то есть Иоанн будет ходить пред Богом — жить беспорочно; но приличнее относить к Мессии. Почему же Ангел не упоминает о сем лице? Лица, коих имена не­престанно, так сказать, на языках людей, не нужно повторять, их можно за­менять местоимением. Так, римляне, когда говорили о лице известном, все­гда вместо имени употребляли ipse. «Духом и силою Илииною». Иоанн будет подобен Илии в силе и духе, но не в чудесах. «Обратити сердца отцем на чада». Эта черта из семейного быта. Она берется потому, что раздел семей­ства много значит. Он может разрушать мир общественный — гражданский. Ангел здесь как бы не договорил ту же мысль, находящуюся у Пророка: у сего прибавлено: «да не пришед поражу землю в конец». Надобно заметить, что натура наша, находясь в состоянии бедствия и скорби, имеет нужду в некото­ром возбуждении, ободрении, восторжении. Это ободрение может произво­диться двояким образом: или употреблением вина, но это низко и недостой­но человека, или Духом Святым. Это видно и в обыкновенных обстоятель­ствах жизни, как, например, в благочестивых занятиях, или набожных дружественных беседах, от которых происходит в душе человека самоуслаж­дение, самораскрытие; иногда взгляд на природу производит в душе такое же действие; посему род человеческий можно разделить на три класса: на таких, которые исполняются Духом Святым; или на таких, которые предают­ся дружеским беседам для услаждения своей жизни, или на таких, которые погружаются в пороки тяжкие: пьянство и тому подобные. И сам Давид ска­кал пред ковчегом. В Песни песней невеста приводится в дом вина и упива­ется духовно. «И рече Захария ко Ангелу: по чесому разумею сие? Аз бо есмь стар, и жена моя заматоревши во днех своих» (Лк. 1; 18). Вот куда обратился взор Захарии! — на себя. Надлежало бы смотреть вверх, на обещающего, а он обратился долу — к своей немощи. Подобное обстоятельство было с Авра­амом; только сей обратил взор свой вверх, потому и действие произошло другое. Таковую высоту веры Авраамовой усмотрел апостол Павел (Рим. 4; 19-20). Хорошо помнить свою немощь, только должно помнить с верой, а без сего памятование сие будет бесплодно. «По чесому разумею сие?» Эти слова пока­зывают некоторую противоположность в Захарии. Если он верил, что это Ан­гел, то должен был верить и тому, что он говорил. Но в таком состоянии обыкновенная логика исчезает. Уста находятся как бы в разногласии с серд­цем. По всей вероятности, Захария был в это время на несколько степеней выше, нежели каким он здесь представляется. И в физической природе су­щество слабейшее бывает потрясено при приближении к нему существа, в котором сосредоточивается более сил и деятельности. О видениях говорят: «Если при видении за кратковременным страхом следует радость, то это знак, что видение от Бога, если же страх продолжается непрерывно, то это знак, что пред тобою враг». Какая сила вопроса Захарии? В подлиннике так: χατα τι γνωσομαιτουτο. У нас некоторое отступление от подлинника. Что хочет знать Захария? Рождение сына; это показывают следующие слова: «аз бо есмь стар..». Как бы так говорит: «Трудно поверить словам твоим; ибо я стар». Но неужели он не знал силы Божией? Неужели он не знал истории Авраама и других подобных? Как священнику, это ему должно быть известно, а как свя­щеннику праведному, святому, еще более должно быть известно. Но когда он пришел в состояние смущения, то язык у него сделался как бы туже сердца; ум не мог приложить сих общих правил к его состоянию… Ангел говорит: «аз есмь Гавриил..». — Ответ как бы не на вопрос. Захария требует разрешения сомнения; Ангел отвечает: «я Гавриил..». Но в самом деле ответ был уверитель­ный, успокоительный, и вместе содержал упрек. «Гавриил» с подлинника зна­чит «сила Божия, а у Бога не изнеможет всяк глагол». Как бы так говорит Ангел: самое имя мое должно уже ручаться за справедливость слов моих и возможность исполнения оных. «Предстояй пред Богом». Выражение сие взя­то с восточных обычаев, и означает близость к престолу царя и особенную доверенность его. «Послан есмь глаголати к тебе, и благовестити тебе сия», то есть предстою тебе; и ты ли не уразумел сей чести. «Сия», то есть я пришел возвестить тебе радость, а ты встречаешь меня сомнением. В одном церков­ном стихе поется: не отвечай, не противоглаголи, старче; Гавриил бо глаго­лет тебе. «И се, будеши молчя» (Лк. 1; 20). Но этим уверением дело не кончи­лось. Поелику Захария не верил, то должен был потерпеть наказание за неве­рие. Ангел говорит: «ты будешь нем и не будешь говорить»: кажется, это одно и то же. Посему отцы для избежания повторения переводят иногда первое: глух, на том основании, что у людей обыкновенно с немотой соединяется глухота; но это можно принять за усиленное выражение по свойству языка еврейского. Впрочем, у Захарии действительно глухота могла соединиться с немотой. Ибо евангелист Лука в одном месте (Лк. 1; 22) говорит, что Захария «бе помавая» людям, а в стихе 62 говорит, что люди «помаваху» ему. Если бы он мог слышать, то его не спрашивали бы знаками, а — словами. У нас сказано: онемеешь, в подлиннике εση σιωπων. «Онемеешь» более значит, нежели «бу­дешь молчать. До негоже дне будут сия» — наказание и вместе милость. Ибо так наказан Захария для усугубления радости его; он будет после радоваться и о рождении сына и о разрешении языка. Таковы-то были Божий наказания, и так-то благотворна цель оных. «Зане не веровал еси словесем моим». Захария прежде называется праведником; как же мог он не веровать? Но он мог быть иногда и ниже состояния своей праведности. В одном церковном стихе чита­ется: «Молчание старче законного писания изображает тайну; пришедшей бо благодати умолче Моисей». Но в наказании Захарии не сбылось ли то же, что сбылось некогда со смоковницей, в которой Спаситель не отнял силы плодотворения, а только объявляет то, что уже естественно произошло. За­хария от страха смутился; душа его и тело пришли в беспорядок, силы их получили превратное направление. Если бы он и оправился (а оправила бы его вера), то душа все бы взяла верх над телом, и могла бы произойти ра­дость. Но у Захарии вера поникла под сомнением. Это расстройство должно было произвести какой-либо недостаток в телесном члене, и вот он обнару­жился в отнятии языка, то есть Захария сам у себя отнял язык смущением и неверием. Так онемение произошло от неверия, только не по прямому на­правлению. Ангелу как бы не свойственно налагать такое наказание. Так и вообще можно думать о наказаниях Божественных, и считаемые у нас нака­зания за положенные Богом можно почитать естественными последствия­ми греха, хотя, впрочем, мы часто не можем замечать их теснейшей связи с грехом. Так думать полезнее для нравственности. Убеждение, что грех сам себя наказывает, сильно действует на отвращение от зла. Пусть, так сказать, Бог положительно не наказывает нас; зло возьмет свое. «И беша людие жду­ще Захарию» (Лк. 1; 21). Народ мог ждать Захарию для принятия благослове­ния, но вместе и считал неприличным выходить из церкви прежде священ­ника. «Не можаше глаголати к ним» (Лк. 1; 22), то есть не мог благословлять, или отвечать на вопрос, почему он так долго медлил в церкви; люди догада­лись, что он видел видение в церкви, ибо что другое могло быть в церкви? «И бысть яко исполнишася дние службы его, иде в дом свой» (Лк. 1; 23). Но прежде окончания чреды, он не мог или, лучше, не хотел возвратиться в дом. Из сего видно, что он был праведен и ходил в оправданиях Господних беспорочно. Ибо ничто не мешало ему после видения отправиться в дом; но он остался в храме и, вероятно, отправлял некоторые службы, только не мог благослов­лять. «Таяшеся месяц пять» (Лк. 1; 24). У нас может означать сие, что она мог­ла обращаться с людьми, но вместе и таить свою беременность. Но в подлин­нике περιεκρυνεν εαυτην μηνας πεντε — значит «скрывалась в доме». Святой Амвросий догадывается отчасти и о причине ее укрывательства. Penitus sui erubescat estate, — говорит он. Для престарелой женщины сделаться матерью как бы сопряжено с некоторым стыдом. С другой стороны, она могла скры­ваться в доме по причине радости. Радость при Божественном посещении любит скрываться — оставаться в неизвестности. Правда, иногда она и обна­руживается, иногда сердце отрыгает слово благо и хваления льются; только радость человеческая любит открываться и разглашаться. «Призре отъяти поношение мое в человецех». Подлинно, поношение было, ужасное. Как многочадие признавалось признаком благоволения Божия, так бесчадие было знаком гнева. Вот первое в Новом Завете явление Ангела со благовестием о зачатии Предтечи. Неверующие в наше время желают чудес. Руссо требовал, чтобы ему явился Сам Бог. Но при сих явлениях не всегда бывает хорошо; посему Израильтяне не худо поступили, когда отреклись непосредственно беседовать с Богом, а просили Моисея быть своим ходатаем.

4. Благовещение о Рождестве Христовом

За сим следует другое явление Гавриила, где он уже не сказывает своего имени. В «месяц шестый» от явления Захарии, или зачатия Предтечи Елисаветою, что приходится почти к тому же времени, «послан бысть Ангел Гаври­ил… во град Галилейский, емуже имя Назарет». Если благовестие Захарии было в октябре, то благовестие Пресвятой Деве долженствовало быть в мар­те. Это расчислено с намерением. Мы видим из Апокалипсиса, что на небе, где произносится суд всему миру, есть какие-то всемирные дни, часы, годы, по которым все распределяется. Так говорится, что однажды молчание (без­молвие) на небе было полчаса (Откр. 8; 1). Любопытно на сей случай замеча­ние блаженного Августина, который говорит, что зачатие Предтечи было после осеннего равноденствия, когда дни начинают умаляться; рождение — опять после равноденствия осеннего, когда дни опять быстро умаляются, а зачатие Спасителя было после весеннего равноденствия, когда дни начинают увели­чиваться; рождение — также после зимнего, когда опять дни увеличиваются, и в этом видно, что Иисусу Христу подобало расти, а Иоанну малитися. Тот же Ангел (Гавриил) является и Марии, который являлся Захарии и Даниилу для откровения времен Мессии. Ангелы все суть «служебные духи», но они служат нам различным образом, и должности их не одинаковы. Если и в бла­гоустроенном обществе человеческом должности распределяются сообраз­но свойствам и дарованиям каждого человека, то тем паче это должно быть на небе. Гавриил есть лице важное для нас. Он употребляется только для особенного служения в важнейших случаях. «Послан от Бога» — непосредствен­но, не так как у нас теперь человек читает волю Божию в уме своем, не имея непосредственного сообщения с Богом. «Назарет» — имя употреблено не на­прасно, ибо он был предсказан пророками. «К Деве обрученней мужеви, ему­же имя Иосиф» (Лк. 1; 26-27). Евангелист Лука представляет особенно Бого­матерь; Иосифа же касается мимоходом. У Матфея же не так; там более го­ворится об Иосифе. «Обрученней», обыкновенно, для замужества. История оставляет нас в сем случае, в повествовании о Богоматери, а предание говорит, что Пресвятая Дева дала Богу обет на всю жизнь остаться девой. Поели­ку же это случай был первый, беспримерный, то священники решились об­ручить Ее с кем-либо, и отдать для хранения девства Ее и питания Ее. Мужья в Ветхом Завете имели право жить с супругами не по-супружески, а по-ан­гельски. Если бы участие священников в судьбе Марии кому показалось стран­ным, тот пусть вспомнит, что это случай был беспримерный и единствен­ный, а особенно то, что здесь начинаются дела великие. Законы нынешнего времени здесь нужно уже отложить в сторону; предание здесь служит как бы развитием и продолжением Евангельской истории. Святитель Златоуст заме­чает, что Иисус Христос должен был родиться «от Девы обрученней», для того, дабы избавить ее от нарекания и даже смерти; ибо ее могли бы побить кам­нями, как прелюбодейцу. Святой Игнатий Богоносец в послании к Ефесеям говорит, что это было сделано для того, дабы скрыть сие таинство от диавола. Святой Амвросий говорит: maluit Christus potius dubitare aliquos de sua generatione, quam matris pudore. Дева спрашивает: «Како будет сие, идеже мужа не знаю?» (Лк. 1; 34). Это значит, что она мужа не знала и не хотела знать. Предание говорит, что Иосиф в это время был стар. Это подтверждает­ся и Евангелием, которое нигде не упоминает об Иосифе. Он не является и при Кресте, и мать Свою Иисус Христос завещавает Иоанну; но сего не было бы, если бы Иосиф был жив. «От дому» (Лк. 1; 27), то есть от племени «Давидо­ва», так как Мессия обещан от дому Давидова. Но где была в сие время Ма­рия? Обыкновенно полагают, что Она в то время была в доме Иосифа. У Иудеев есть обычай, что невеста берется в дом жениха, и живет там, до со­единения браком. У евангелиста Матфея говорится: «прежде даже не снитися има». Если «снитися» значит жить в одном доме; то следует, что она идет на житье в дом Иосифа. Ангел также говорит Иосифу: «не убойся прияти Мариам жены твоея» (Мф. 1; 20), но с другой стороны говорится также, что «Иосиф восхоте тай пустити» (`απολησαι αυτην), дать ей книгу отпускную. У евре­ев, хотя еще и не был совершен брак, но коль скоро невеста обручена, и пос­ле жених не хочет брать ее, он имеет право давать ей разводную книгу. Из снесения мест Евангелия о сем предмете открывается, что благовещение Пре­святой Деве последовало тогда, когда Она жила еще в Своем доме. Тут-то Она предприняла путешествие в горняя к Елисавете. Потом Иосиф взял Ее к себе в дом, и Она жила до дня рождения Сына. Это видно из того, что Иосиф вместе с Марией отправился в Вифлеем для записывания по повелению ке­саря, где и родила Мария (Лк. 2; 4-5); но это обстоятельство не важное. «Вшед к Ней Ангел» (Лк. 1; 28). Захарии вдруг явился, а здесь он «входит», и опять «отходит». Это выражение ( «вшед» ) прекрасно изображает Андрей Критский в слове на Благовещение. Вшествие и исшествие приближает более Ангела к человеку, и потому явление такое не так могло изумить Деву. Один отец Церкви говорит, что Богоматерь нужно было предохранить от всякого сму­щения; Она долженствовала находиться под особенным Божиим покрови­тельством. «Радуйся, благодатная». Приветствие радостное: «Господь с Тобою». Вот источник радости! Такое приветствие настроило душу Ее для принятия благовестия. «Смутися о словеси» (Лк. 1; 29). И здесь смущение, но не Захариино. Причина смущения была истинная, чистая; Она смутилась о «словеси», а не о видении. Предание говорит, что Ей были видения Ангелов еще прежде сего благовестия; Она, так сказать, привыкла к ним; но то слово, которое Она теперь услышала, долженствовало смутить Ее душу. Церковь проникла в душу Марии, когда влагает в уста Ангела сии слова в беседе его с Марией: «змий прельсти Еву иногда, аз же благовествую Тебе радость велию». Для человека истинно смиренного, доброго (а без смирения не может быть истинной доб­роты) слова о возвышении должны непременно приводить в смущение. «И помышляше» (Лк. 1; 29). Андрей Критский замечает, как должна быть велика душа святой Марии: Захария, увидев Ангела, как бы потерял рассудок, и не мог размышлять, а Пресвятая Дева размышляла. Впрочем, никак не следует нам укорять святого старца, ибо мы не знаем состояния, в котором он тогда находился, и нам не являлись видения. «Каково будет целование сие?» то есть какого качества? содержания? Она думала: приступ богат; что-то из него выйдет впоследствии? В словах и поступках Ее не приметно гордого смире­ния; Она не отрицает, что Она «благодатная», ибо Она этого просила у Бога; не отрицает, что Она «благословенная», ибо этого всемерно желала. Вообще, в словах Пресвятой Девы видна какая-то счастливая, святая средина. «Не бойся» (Лк. 1; 30). Где же страх? Как его заметил Ангел? Он мог узнать это по лицу, только этот страх не был Захариин. Ангел как бы так успокаивал Ее: Ты в самом деле то, что сказал Тебе, как ни много я Тебе говорил. У евангелиста Луки содержится предсказание об Иоанне Предтече, более подробное, неже­ли о Самом Спасителе (Лк. 1; 13-17); но зато в немногом тут так выдержано все. Царя можно выразить одним именем, тогда как для означения какого-нибудь важного сановника потребно слов много. Ангел говорит здесь как бы не свои слова, и берет из пророков по одной черте, и составляет из этого образ самый блистательный, в котором нет ни малейшей тени, или мрака. Не нужно было говорить тогда Деве, как сказал Ей после Симеон: «и Тебе же Самой душу пройдет оружие» (Лк. 2; 35). Иисус Христос должен был совер­шить и совершил более, нежели говорит здесь Ангел. И действительно, во сне Иосифу Ангел сказал более: «и наречеши имя Ему Иисус: Той бо спасет люди Своя от грех их» (Мф. 1; 21); а здесь — о спасении ни слова; но открове­ние Божие должно брать в совокупности. Иисуса Христа изображает здесь Ангел чертами более чувственными. Это, во-первых, потому, что Пресвятая Дева принадлежит еще к Ветхому Завету; тайны Нового Ей еще не открыты. В Ветхом Завете какой-либо пророк знал гораздо менее, нежели теперь в Новом Завете самый последний христианин, только это не зависит от наших заслуг. Посему-то и Спаситель, избрав двенадцать учеников, долго оставлял их в том мнении, что Он воцарится чувственно; потом постепенно ослаблял сие мнение и совершенное искоренение сего предрассудка предоставлял уже Святому Духу и Кресту Своему. Во-вторых, Ангел представляет Деве буду­щего Сына Ее более чувственно потому, что источник, из которого он брал черты для своего изображения, также более чувственный. Источник сей -пророчества (2 Цар. 7; 12, 14, 18, 19, 25), в которых святой Давид говорит: «кто есмь аз, Господи мой, Господи; и что дом мой, яко возлюбил мя еси даже до сих?» И пророк Даниил видел, что камень, отвалившийся от скалы, сокру­шил все другие царства. «И Царствию Его не будет конца» (Лк. 1; 33). Так называется оно, вероятно, по сравнению с царствами конечными, ибо и са­мое Царство Иисуса Христа на земле будет иметь своего рода конец: оно уступит место Царству славы. Ангел говорит: «зачнеши» Сама, то есть если бы участвовал в этом муж, то я сказал бы Тебе об этом; «и родиши Сына и наречеши имя Ему Иисус». Иисус значит Спаситель для всякого навсегда. «Наречет­ся»: в Священном Писании употребляется вместо «будет». У евреев отчасти осталось на их языке то, что должно выражать существо вещи. «Сын Вышнего» — выражение сие взято с высших государственных чинов. «Давида», потому что он считается образцом царей. Отца, а не праотца, хотя Давид действительно был ему праотец. «Воцарится» — духовно. Ангел не много говорил Пресвятой Деве, да и не нужно было говорить Ей много; ибо если бы при самом зачатии приподнять для Нее завесу и раскрыть все будущее, то сим можно было бы и обеспокоить Ее, — а это не по Ее состоянию и предназначению. «Како будет сие, идеже мужа не знаю?» (Лк. 1; 34). Она согласна, и от души верит, что сказанное Ей Ангелом будет; но как будет, этого не знает. Причина представ­ляется более важная, нежели у Захарии; у сего видно более любопытства, а Пресвятую Деву заставляет так спрашивать нравственная необходимость. «Не знаю», — говорит Она, — мужа теперь, не узнаю его и никогда. Явно, Она здесь имеет в виду то, что Иосиф будет Ее мужем только по имени. Если бы сего не было, то Ангел мог бы сказать: Ты не знаешь теперь, так узнаешь мужа после; или лучше: этот ответ Она должна бы была сделать Сама Себе. Из слов Богоматери видно, что Она действовала не в смущенном состоянии, а спокойно и обдуманно. Мысли и выражения Ее так точны, что видишь сам необходимость спросить так, как спрашивала Святая Дева. Дух «Святый най­дет на Тя, и сила Вышняго осенит Тя» (Лк. 1; 35), то есть будет действовать на Тебя непосредственно; узнаешь чрезвычайное действие Духа Святаго. Те­перь вопрос — отчего сие действие принадлежит третьему Лицу Пресвятыя Троицы? Благодатное действие в освящении и совершении человечества приписывается особенно Святому Духу; почему и воплощение Христово так­же должно было совершиться по действию Духа Святаго. Святый Василий Великий говорит: «Может быть, в самой Божественной природе есть основа­ние такого различия. А какое это основание, — сего мы не знаем». Ангел го­ворит: «Дух Святый найдет на Тя». Если Дух находит на человека, то сему последнему нельзя не ощутить наития Святаго Духа. «Осенит». Сень есть от­ражение тела: тень человека — подобна человеку, сень Божества — Божеству. «Рожденное от плоти», — говорит Спаситель, — «плоть есть, рожденное от Духа, дух есть». Здесь от Святого рождается Святое. Об Иоанне Крестителе говорится, что он Духа Святаго исполнится, а о Спасителе, что в Нем будет Дух без меры (Ин. 3; 34). «Наречется Сын Божий» — по происхождению. Люди называются известными именами, смотря по тому, от кого они происходят. Так и Адам называется «Божиим» (Лк. 3; 38). У евангелиста Матфея говорит­ся, что Мария после благовестия «обретеся имущи во чреве» (Мф. 1; 18). «Обретеся» — неизвестно откуда или, как у нас просто говорят, Бог знает откуда. Действие Святаго Духа — есть тайна, не подлежащая испытанию. Но с нравст­венной стороны она должна подлежать испытанию. Почему Промысл восхо­тел отвергнуть образ рождения обыкновенный? Причину сего указывает сам Ангел: «рождаемое Свято» (Лк. 1; 35), а если бы оно родилось обыкновенным образом, то было бы не свято, по крайней мере в такой степени, в какой должно быть. Апостол Павел говорит: «брак… честен и ложе нескверно» (Евр. 13; 4), и даже дитя, рожденное от полусвятых, так сказать, родителей, бывает свято; что же есть несвятого в обыкновенном рождении детей? То, о чем говорит Спаситель: «рожденное от плоти плоть есть».

Некоторые еретики утверждают, будто тело человеческое есть произве­дение злого духа, диавола; конечно, это — нарекание, хула на тело человечес­кое. Но несвятое в браке есть действие в плоти, всегда заключающее в себе нечистоту. Кроме того, все люди грешники, а от грешников что может про­изойти, кроме грешников же? Посему, происходя от нечистых, неизбежно нужно заимствовать от них часть нечистоты. Мысль сия о нечистоте еще в древности развилась и была всемирной. Ум, а более сердце людей древнего мира говорило, что Бог не оставит людей и явится в мир, и что Он родится необыкновенным образом от Бога же чрез Деву. Чувство благоприличия и понятие о плотской нечистоте породили такие гадания, что Богу неприлично прийти к нам путем естественным. Но в Иисусе Христе осуществились сии гадания во всей полноте и чистоте. И Кант, признавший в изображении хри­стианского искупления прекрасный нравственный идеал, сознается, что все чистое в человеке есть не его собственное произведение, а дар свыше, и что от злого доброму никак нельзя произойти. «И се, Елисаветь южика Твоя, и та зачат сына в старости своей» (Лк. 1; 36). Здесь слова Ангела как бы уже лишние и не на вопрос. Дева спрашивает: как это будет? Ангел, ответив уже прежде удовлетворительно на этот вопрос, теперь указывает на Елисавету, Ее родственницу. Для чего это? Для некоторой опоры мыслям Девы. Указы­вает на чудо прошедшее для уверения в чуде настоящем. Но нужно ли было такое уверение? Ангел без нужды не мог сказать. А не мог ли сказать на всякий случай? Кроме сего, эта опора легка. Ангел указывает на пример жены замужней — отдаленный. Правда, что Святая Дева не знала еще о зачатии Елисаветою сына. Но открытие сего могло служить опорой на некоторый случай. Притом Ангел здесь сам дает сие указание, как бы в придаток к сво­им словам, в награду веры Ее. Цель сего открытия была та, чтобы располо­жить Ее к путешествию, ибо это нужно было для Марии и Елисаветы. «Не изнеможет у Бога всяк глагол» (Лк. 1; 37). По-видимому, иногда глагол Его возвращается «тощ»; но рано или поздно исполнится все сказанное Богом. У Него слово и дело означают одно и то же. Слова эти свидетельствуют, что указание на Елисавету дано Марии для утверждения веры Ее.

 «Рече же Мариам: се, раба Господня: буди Мне по глаголу твоему» (Лк. 1; 3 8). Если бы и было какое сомнение: то эти слова разогнали бы оное совершенно. Они показывают, что Святая Дева ни в чем уже не сомневалась. Слова чрез­вычайно простые и вместе высокие! Удивительно, как мало мы умеем це­нить то, что есть лучшего в природе человека. Люди собирают различные слова и мысли различных знаменитых и мудрых мужей. Почему бы не оста­новить внимание на сих словах? Один проповедник, говоря проповедь на Благовещение, сказал, что прежде слово Творца — «да будет» произвело мир тварей: а «буди» низводит в мир Творца. Нужно было сказать: «буди», чтобы воздействовало Божественное «да будет. Се» — здесь выражается готовность; раба — этим выражается смирение. Наименование рабы у евреев было обык­новенное. Оно показывало подчиненность, в какой находились жены у своих мужей, как и ныне водится на востоке. Впрочем, в сие время выражение это было не так обыкновенно у евреев. Священное Писание говорит о Сарре, что она называла Авраама «господином», но оно говорит о сем как об обычае, дав­но уже прошедшем, иначе сие выражение было бы излишним. Мария берет как бы забытое уже название. Смирение делает язык Ее выразительным. «Буди Мне по глаголу твоему». Эти слова показывают совершенную преданность воле Божией, но как бы, кажется, и не произнести сих слов? Есть ли тут заслуга Пресвятой Девы? Является Ангел, объявляет Ей волю Божию и разрешает Ее недоумения. Дева на все сие соглашается. Но надобно смотреть на побужде­ние к вере в этом случае. Решиться быть Богоматерью значило для Пресвя­той Девы принести величайшую жертву воле Божией, Она зачинает во чреве. Зачатие сие навлечет на Нее подозрение даже нареченного мужа Ее, Иосифа. Деве чистой быть сочтенною за бракоокрадованную — какая тяжесть для сердца! Сам Иосиф хотел отпустить Ее, дав Ей разводную книгу. Все это должна была Она представлять, и представляла. Кроме того, решиться быть Матерью Господа — значило решиться на все превратности судьбы. Иудеи ожидали, что Мессия должен был страдать, бороться с различными искуше­ниями и бедствиями, дабы воцариться у них, так что они представляли двух Мессий — одного страждущего, а другого славного. Но величайшая жертва, принесенная Богоматерью, есть Ее величие. Для душ смиренных слова о воз­вышении так же тягостны, как для душ низких хорошо перенесение какого-либо унижения, или посрамления. В тех, кои имеют особенное предназначе­ние, чувство сие обнаруживается в высшей степени. Церковь верит преда­нию, которое говорит, что Пресвятая Дева ничего столько не желала, ни о чем столько не молила Бога, как чтобы быть рабой Матери Господа — и вдруг объявляется, что Она — Матерь Господа. Обыкновенное сердце могло здесь почувствовать радость, а необыкновенное должно было сделать здесь себе некоторое принуждение. Подобные примеры, только в низшей степени, представляет иногда и обыкновенная жизнь человеческая. Нельзя вообще не заметить богоприличия, которое выражается во всех чудесах и откровениях упоминаемых в Священном Писании, особенно если сравнить их с открове­ниями в других религиях, например в магометанской. В Священном Писа­нии заметна печать простоты и достоинства. Стоит только изобразить эти явления на картинках — сцена представится величественная.

5. Свидание Марии с Елисаветою

Посмотрим теперь на свидание двух облагодатствованных душ, двух не­обыкновенных матерей, и двух, каждого в своем роде, — сынов Божиих еще во чреве их.

 «Воставши же Мариам во дни тыя, иде в горняя со тщанием во град Иудов» (Лк. 1; 39). «Воставши» — выражение еврейское. «Во дни тыя» — не вдруг, не на другой день, а через несколько дней. Весть Ангела должна была занять душу Марии на несколько дней, и Она не могла не предаться благоговейному раз­мышлению; потом уже в душе Ее могло родиться желание повидаться со Своей родственницей. Побуждения к сему свиданию могли быть различные. Свя­тая Дева могла думать, что Ангел для того и возвестил Ей о зачатии Елисаветы, чтобы подать Ей мысль о свидании с нею. Сам Дух мог увлечь Ее тайной силою; обилие Духа в Ней было чрезвычайное. А мы знаем, в каком состоянии бывают те, в коих открывается Дух. Илия пророк переходил с места на место, когда пред вознесением был исполнен Духом. «Со тщанием». В путь Богоматерь не спешила, но в пути спешила. Самое приличие, как Деву, заставляло Ее спе­шить. Она не боялась Сама идти, ибо уверена была в особенном покровительстве Божием. С другой стороны, Ей хотелось скорее видеться со Своей род­ственницей; радость заставляла Ее ускорять Свое шествие. «В горняя». Палести­на пресекалась плоской возвышенностью. С востока были горы Фавор и Евмон, с запада же Антиливан, к Чермному морю — Синай и Хорив. Богоматерь шла в один из городов, в котором жили священники — «во град Иудов. И вниде в дом Захариин и целова Елисаветь». Приветствие Марии производит необыкно­венное действие. «И бысть, яко услыша Елисаветь целование Мариино, взыграся младенец во чреве ея; и исполнися Духа Свята Елисаветь» (Лк. 1; 40-41). «Взыграся» — случай не беспримерный в истории. Дети иногда издают звуки во утробе матерней, особенно это бывает с великими людьми. Преимущественно это случается со святыми: еще до вступления в свет, они как бы начинают действовать. В нашей истории такой пример представляется в жизни Сергия Радонежского. Он три раза издавал голос во утробе матери во время литургии — пред Евангелием, пред Херувимской песнию и пред возгласом: Святая свя­тым. Подобные истории рассказывают о некоторых кесарях, великих полко­водцах… В различных случаях бывают различные причины сего явления. Здесь причина: «услыша Елисаветь». Услышала мать, услышал и младенец слухом матери. Из уст Марии исходили слова, исполненные Духа. Ныне слова померт­вели, а иногда еще бывают живыми. Слово само в себе должно быть живо и сильно. Его понимали не только младенцы, но и бездушные твари. Здесь дейст­вие происходит физическое, не разумное; но выражение его очень разумное. «Исполнися Духа Свята». Елисавета и прежде была исполнена Святаго Духа, ибо о младенце ее и сказано, что он исполнится Духа Свята еще из чрева мате­ри своей. Но здесь произошло новое действие Духа, и произошло от одного приветствия Богоматери. Один взор доброго человека поучителен, образ его назидателен; но еще поучительнее и полезнее обращение со святым челове­ком, и немалое счастье в жизни — встретиться с человеком, исполненным Духа Святаго: это значит уже видеть в нем Христово, осуществленное на деле, ви­деть человека, близкого (совершенного тождества достигнуть нельзя) к Богу, или к высочайшему благу и совершенству. Необыкновенное действие произош­ло от полноты Духа приветствовавшей Марии. На Елисавету подействовала личность Богоматери и представление Сына Ее, о Котором она уже знала. Она видела, что ее посещает Господь и Его Матерь. Кто бы не исполнился радости при таком посещении? «Возопи гласом велиим и рече: благословена Ты в женах, и благословен плод чрева Твоего». И Елисавета была благословенна, но благослове­ние Марии было несравненно выше. «И откуду мне сие, да приидет Маши Госпо­да моего ко мне» (Лк. 1; 42-43). После радости, которой нельзя не уступить пер­вого места, следует в душе Елисаветы смирение; оно везде сопровождает благо­честивых; если постигало их несчастье — они говорили: так и должно быть; если счастье, они признаются, что не достойны оного. И на небе чувство сие господствует, притом в высшей степени. В Апокалипсисе читаем, что являет­ся Агнец сидящ на престоле и двадцать четыре старца падают пред Ним и исповедуют: «достоин еси, Господи, прияти славу и честь» (Откр. 4; 10). Есть рассказ, что диавол боролся с одним добродетельным человеком, и все добро­детели мог победить, но никак не мог преодолеть смирения (Макарий). Оно угасило разжженные стрелы его, им сокрушался напряженный лук его. Сми­рение есть непременная добродетель тварей; одному Богу прилично величие. Смирение есть основа всего доброго. Явно, что Елисавете открыто было Ду­хом Святым не все; но открыто было многое: иначе слова ее показывали бы преувеличение. И сама она была от дщерей Аароновых, жена священника, не­давно видевшего чудо, имевшая родить сына, который будет одним из вели­чайших праведников. При всем том она чувствует смирение, ибо на какую высоту ставит Марию и притом за одно посещение! Если бы ей оказал сию честь синедрион; если бы ее посетил сам кесарь Римский, то и тогда смирение ее не могло бы больше выразиться. Представление Елисаветы о Плоде Богома­тери, Который Она носила в Своем чреве, выражается в одном церковном сти­хе: «Что пришла еси ко мне Благословенная в женах? Ты Царя носиши и аз воина; Ты Законодателя и аз законоположника; Ты — Слово и аз проповеду­ющего Царство Небесное». «Мати Господа». Вот кто первый назвал Святую Деву Богоматерью, уразумел истинное Ее название. Елисавета чувствовала много, потому много усвояет юной Марии, Которая прежде была неизвестна ни по чему особенному, кроме того, что родилась от благочестивых родителей, вслед­ствие молитв их, и жила при храме. Изъявив таким образом удивление, она представляет причину оного. Причина сия, можно сказать, матерняя, которая ближе всего к сердцу матери. «Се бо, яко бысть глас целования Твоего во ушию моею, взыграся младенец радощами во чреве моем» (Лк. 1; 44). Она указывает на взыграние младенца во чреве, как бы так говоря: сам младенец чувствует, кто Ты. Святой Амвросий говорит: vocem prius Elisabeth avdivit, gratiam vero senserit Johannes . «Взыграние младенца показывает, как много будет значить посещение Твое для всех!» «Радощами»: последовало не одно обыкновенное движение, как это случается в шестой месяц чревоношения; но некоторое опре­деленное движение, и притом не однократное, а многократное. Материнские чувства много заключают в себе такого, чего нельзя изъяснить. Тут нельзя не вспомнить о взыгрании дочери Иродиадиной пред смертью Иоанна; но как различны сии взыграния! «И блаженна Веровавшая, яко будет совершение гла­голанным Ей от Господа» (Лк. 1; 45). Слова сии показывают, что Елисавета узнала много. Она как бы так говорила: прекрасно Ты поступила, что повери­ла словам Благовестника. Значит, она знала о разговоре Ее с Ангелом. Бла­женна; ибо Ты сделала Свое дело лучшим образом. Все человечество тогда являлось в лице Твоем пред очами, и Ты явилась тогда тем, чем нужно было явиться. Не так поступил мой муж. Ты лучше сделала, «поверив, яко будет со­вершение глаголанным от Господа». Что Бог однажды сказал, то сбудется, как бы глагол Господень ни отстоял от обыкновенных путей разумения человечес­кого. Елисавета говорила это с тем большей уверенностью, что видела испол­нение слов Божественных на опыте. В приветствии Елисаветы вообще видна радость необыкновенная; видно уважение, основанное на прозрении в дело. Не слыхала ли Елисавета обыкновенным путем о том, что Бог таким образом посетил Марию? Она не могла слышать этого таким образом. Ибо если Мария открыла бы кому-либо случившееся с Ней, то конечно прежде всех открыла бы это Иосифу. Но и он об этом не знал; а если не знал, то непременно нужно предположить, что тайна благовестия скрывалась в сердце Марии. Посему Ели­савета говорит по внушению свыше.

И рече Мариам: «величит душа Моя Господа, и возрадовася дух Мой о Бозе Спасе Моем: яко призре на смирение рабы Своея: се бо, отныне убла­жат Мя вси роди» (Лк. 1; 46-48). Как теперь Мария стала многоглаголива, хотя в сем многоглаголании нет ничего лишнего! Это многое благое слово, отрыгнутое от сердца, тем удивительнее, что Она дома пребывала безмолв­ною. Со дня благовещения сколько, вероятно, родилось у Нее мыслей и чувств: однако ж Она никому не открывает их, ибо и сам Иосиф ничего не знает об этом. Открытие ему тайны не могло бы почесться нарушением тайны. Теперь из уст Ее слышится славословие Божие, как из драгоценного сосуда исходит благоухание. Песнь Марии есть благодарственное славословие Богу, как бы невольно излившееся из сердца. Поводом к нему служит милость Божия, не заслуженная Ею, как Она говорит, и милость к Израилю, которая имеет из­литься на него чрез Ее Сына, а внешним поводом было свидание с Елисаветой, которая слишком высоко Ее ставила. Ибо говорить: «откуду мне сие?»

Марии нужно было что-нибудь отвечать на это, и Она, как бы забыв Ели­савету, и все, Ее окружающее, обращается к Богу и величает Его. Такое сла­вословие было как бы национальным у народа Еврейского. И другие благоче­стивые души величали Его: так Мариам, перешед чрез Чермное море, воспе­ла Богу благодарственную песнь; подобным образом поступили Девора, Анна, мать Самуила и другие; но величание Марии Богоматери всех их пре­восходит. По вдохновению ли Она воспела сию песнь, или Сама от Себя? О Елисавете говорится, что она исполнилась Духа Святаго и притом она носи­ла во чреве своем святого младенца. Если Иоанн освящал свою матерь, то Иисус Христос, находясь во чреве Своей Матери, тем паче освящал Ее.

Но как могла Дева без вдохновения столь возвышенно славословить Бога? Могла. Она говорит здесь все почти словами Священного Писания, а Свя­щенное Писание Она знала, живя постоянно несколько лет при храме и буду­чи, притом, столь благочестивою. Предание прямо говорит, что Она была хорошо знакома с Ветхим Заветом и что, читая его, останавливалась на неко­торых местах Исайи: например, «се, Дева во чреве зачнет..». Она могла собрать цветы сии из Ветхого Завета, сплести из них столь прекрасный венок и поло­жить его на алтарь Божественный. А если бы у Нее был какой недостаток в разумении Священного Писания, то ношение Иисуса Христа во чреве могло бы восполнить это. Так, содержание сей песни благодарственное. Побужде­ния к сему: 1) великость благодеяния; 2) благодеяние незаслуженное; 3) вели­кость Ее лица и ублажение Ее от всех родов; 4) в отношении к Израилю — Бог с рождением Сына Ее исполняет все обетования, данные Израилю.

Пресвятая Дева говорит, что Бог и прежде поступал так, как поступает теперь. Он гордых как бы минует, не смотрит на них, а призирает на смирен­ных. «Величит душа Моя Господа». Как бы так говорит Она: Бог возвеличил Меня тогда, когда Я совершенно не достойна Его милости; в благодарность и Я бы должна возвеличить Его, если бы это возможно было. Но Он так велик, что сердце может только чувствовать Его величие, а умножать Его не может. «И возрадовася дух Мой» — все существо, все силы духа Моего. «О Бозе Спасе Моем» -не о Боге только Всемогущем, каким Он являл Себя в Ветхом Завете, но о Боге Спасителе, каким Он явит Себя в Новом. «Призре на смирение рабы Своея». Выражение это могло родиться в Ней и от собственного чувства; но здесь оно заимствовано, ибо встречается еще у Анны. Без сомнения, Бог смотрел на Ее добродетели, но особенно призрел на смирение. Взор Его как бы остановился на сей прекрасной добродетели. На смирение внешнее (ибо Она была бедна, никому неизвестна), а преимущественно на внутреннее. Иной бедный по на­ружности может быть гордым в душе. «Се бо, отныне ублажат Мя еси роди»: Я прежде была не знатна, но теперь как Мать Мессии буду предметом благосло­вения для всех, ибо Сын Мой будет источником благословения для всех. Ма­рия чувствует, что Промысл с Ее званием соединяет чрезвычайную славу. Ско­ро ли началось сие ублажение Ее? С самого зачатия Иисуса Христа. Она убла­жается Елисаветою, Иосифом, когда он узнал от Ангела, что «рождшееся в Ней от Духа есть Свята». Потом волхвы и пастыри приходят поклониться рожден­ному от Нее Сыну. Во время проповеди Иисуса Христа одна жена вслух всего народа сказала (а тысяча это чувствовала): «блажено чрево носившее Тя, и со­сца, яже еси ссал» (Лк. 11; 27). Но главным образом ублажение Ее началось по смерти Ее. «Яко сотвори Мне величие Сильный» (Лк. 1; 49): за то ублажаю Бога, что Он сотворил со Мною великое дело. «Сильный» — потому что дело идет о произведении великом, необыкновенном. Выражение это могло быть занято из Псалтири (Пс. 125; 2-3). «Свято имя Его»: новая причина к прославлению Бога. Сам Бог, Которого имя свято, сотворил Мне милость. «И милость Его в роды родов боящымся Его» (Лк. 1; 50). Чувство благодеяния, оказанного Ей Самой Богом, как бы заставляет Ее вспомнить свойство Божественное, благотворное для людей, и так сказать, любезное, то есть что Бог так милостив, что ради одного праведника благотворит многим его потомкам. В Ветхом Завете видны многие места, в которых говорится, что Бог ради праведного отца изли­вает милость на сынов его, и наоборот, сын несет нечестие и грех отца своего. Сие, так сказать, свойство Отца Небесного выразилось преимущественно в Мессии. Ибо Мессия дарован народу Еврейскому, в то время самому развра­щенному, — за то именно, что Промысл вспомнил обетования, данные чрез про­роков святым людям, — патриархам. Народ Еврейский между прочим имел то преимущество перед другими народами, что видел Мессию Богочеловека плот­скими очами, и сим особенным даром обязан он своим предкам. И здесь видно новое смирение Марии. Во Мне, — говорит Она, — Бог призрел на смирение; но оно одно недостаточно для привлечения толикой милости Его; праотцы Мои заслужили, что смирение Мое не осталось бесплодным, что оно имело силу привлечь на себя взор Божественный. «Сотвори державу»: явил силу во Мне — в Моем Сыне. Это выражение еврейское (Исх. 20; 6. Пс. 117; 15-16). «Расточи гордыя мыслию сердца их» (Лк. 1; 51). Сказав, что Бог явил Ей милость как бы ни за что, Дева представляет, что главы Иудейского народа были надменны гордостью; самые набожные из них, фарисеи, были заражены тщеславием, и что за это все они обойдены, а Она — избрана. Потом, Она обращается к Ветхо­му Завету и говорит, что так было и прежде. «Расточи» — в разные стороны рас­сеял; «гордыя мыслию» — за то, что они думают о себе много. Так обремененные гордостью фарисеи о народе простом думали: «народ сей не весть закона, прокля­ты суть»; а о себе говорили, что они все, относящееся к Мессии, испытали и постигли. Так они говорили Никодиму: «испытай» писания «и виждь, яко пророк от Галилеи не приходит» (Ин. 7; 52). В Каиафе видна гордость политическая. Когда по воскресении Лазаря в совете рассуждали, что сделать с Иисусом Хри­стом, то он всем старейшинам совета, в числе коих были люди достопочтен­ные, как например Никодим, сказал: «вы не весте ничесоже, ни помышляете, яко уне есть нам, да един человек умрет за люди, а не весь язык погибнет» (Ин. 11; 49-50). Все роды гордости можно находить у иудеев, хотя они и терпели тогда все роды уничижения. «Расточи», — διεσχορπισεν — выражение сильное, значит как бы: платье разорвать по нитям и разбросать. Да, гордые и сами себя расто­чают. Как смирению свойственно соединять, так гордости разъединять. Ибо гордый старается быть выше всех, а выше всех может быть один только Бог. Посему стремление к возвышению есть вместе стремление к унижению. Под­линно, расточаются гордые мыслью сердца их. «Низложи сильныя со престол и вознесе смиренныя: алчущыя исполни благ, и богатящыяся отпусти тщы» (Лк. 1; 52-53). Низложи сильныя со престол. Это, так сказать, правило Промысла, принятое в противность миру. Священное Писание представляет на то рази­тельные примеры: фараон низвержен, а Израильский народ, тогда смиренный, вознесен. Саул, разгордившийся, лишился престола, а Давид, смиренный, получил венец, спавший с головы Саула; Ровоам, хвалившийся, что его перст толще чресл отца его, остался только при двух коленах; Аман, не хотевший прежде смотреть на Мардохея, после водил его коня по улице, и наконец взошел на роковое древо смерти, приготовленное им для Мардохея; гордый Олоферн смеялся бедствию Ветулии, когда он осаждал ее, но после сам сде­лался для всех предметом посмеяния. Даже языческий мир строго замечал сие правило Промысла. Для вразумления мира буйного такая противополож­ность необходима. И если бы Промысл не поступал так, то история челове­чества сделалась бы еще мрачнее. Он смиренным внушает и дает силу, а тщеславных и гордых обуздывает. «Восприят Израиля отрока Своего, помянути милости» (Лк. 1; 54). «Восприят Израиля» — новое побуждение к прослав­лению Бога. Он оказал благодеяние очень важное для целого народа Изра­ильского. Народ сей будет «воспринят», как мать воспринимает своего младен­ца. До сих пор он был как бы не на руках, отвержен. За что же такая милость? В Себе Мария, по смирению, не видит добродетелей, хотя Она и имела их, а об Израиле, в то время худом и развращенном, можно было только сказать: «помянути», а не «призрети». Израиль хорош был только в имени, в предках. Он называется здесь «отроком»; но так же он называется и прежде: когда Бог по­сылал Моисея к фараону, то говорил, чтобы он освободил Израиля, который есть «сын Его первенец». Все народы суть как бы сыны Божий, а Израиль пер­венец между ними. У пророка Осии в одном месте говорится: «из Египта воззвах сына Моего» (Ос. 11; 1).

Но что разумела Мариам под именем «восприятия, помянутия милости?» Что последует из сего восприятия? Этого Она не говорит; мысль Ее останав­ливается на общем благодеянии. Израиль будет принят Богом на руки, а на сих руках конечно ему будет хорошо. Захария, когда коснется этого, то скажет под­робнее (Лк. 1; 68). Избавление, спасение через Мессию потомка Давидова «от руки враг наших». А кто не был тогда врагом Иудеев? кто не ненавидел их, начи­ная от римлян, аравитян, египтян, сириян и других? Сии народы были закоре­нелыми врагами их. Захария ожидал как бы чувственного освобождения от грехов. Такая ли мысль была у Марии? Она могла иметь и могла не иметь ее. «Восприяти» — может быть здесь разумеется духовное — неземное спасение от грехов, то, что из Иудеи выйдет Евангелие, что Иудеи будут первыми провоз­вестниками спасения миру, и тем окажут услугу человечеству. «Помянути ми­лости». Сие выражение можно брать и шире и теснее, так же как и «восприятие. Якоже глагола ко отцем нашым, Аврааму и семени его до века» (Лк. 1; 55). Замечательно, что где говорится о Мессии, там упоминается Давид, и где гово­рится о народе Еврейском, там упоминается об Аврааме. Авраам, Исаак, Иаков, Давид и другие подобные мужи были как бы представителями иудейства.

Почему Мария не упоминает о целом роде человеческом, а только об од­ном Израиле? Может быть Ей не была открыта еще тайна сия. Иудеи вообще верили, что благодеяния Мессии будут ограничиваться именно одними ими, а язычники, если когда и будут в этом участвовать, то разве тогда только, когда сделаются Иудеями. Пророки иногда приподнимали завесу будущего и показы­вали часть тайны, что Мессия будет принадлежать всему роду человеческому, но самолюбие Иудеев не любило останавливаться на сих местах. Предрассудок сей был очень силен. Даже самые апостолы не были свободны от него не толь­ко до сошествия на них Святаго Духа, но и после оного. Апостол Петр сомне­вался, можно ли принимать язычников в христианство, и для разрешения сего недоумения нужно было послать ему с неба «сосуд некий, яко плащаницу велию» (Деян. 10; 11). На дом Корнилия Дух Святый принужден был, так сказать, сой­ти еще до крещения его, а апостол Петр как бы извиняется в том, что крестил оный. «Что ж мне было делать, — говорит он, — когда Дух Святый сошел еще до крещения?» (Деян. 10; 47). И Святый Дух в сие время, может быть, откровения сего еще не давал. Сам Спаситель до самого Креста Своего говорил: «несмь послан, токмо ко овцам погибшим дому Израилева» (Мф. 15; 24).

Надобно помнить, что Божественное откровение возвещается людям по­степенно. По нравственным качествам посланники Божественные бывают выше, нежели по познаниям. Оттуда, если ветхозаветного пророка сравнить с младенцем христианским, знающим только катехизис, — пророк действи­тельно представится менее знающим. Посему нельзя удивляться, что в неко­торых посланниках Божественных иногда обнаруживается незнание какой-либо тайны Промысла. Они могли путь свой совершать со всей точностью и верностью и без знания. Вообще, совершенное знание не составляет принад­лежности человека. Самые Ангелы представляются в Священном Писании желающими проникнуть в тайну нашего спасения. Апостол говорит: «да ска­жется ныне началом и властем на небесных Церковию многоразличная пре­мудрость Божия» (Еф. 3; 10). Многим кажется странным, как какая-либо Бо­жественная тайна не была известна посланникам Божественным, или проро­кам. Но так и должно быть: в деле спасения нашего служат нам не только люди, но и Ангелы; все служит в свое время, в свою череду, ни больше, ни меньше, как сколько кому нужно. Так Дева могла знать, что Мессия окажет услуги всему роду человеческому, но как это будет, могла и не знать до вре­мени. Это величайшая тайна, что мир соделается участником Божественной милости. Вот смысл и краткое объяснение песни Марии! Явно, что Она дол­жна быть благодарственною от всего народа Израильского.

Наша Церковь поступила весьма премудро, определив воспевать сию песнь каждый день. В состав богослужения нашего введены и некоторые другие пес­нопения, и каноны наши расположены по песням Ветхого Завета, а девятая песнь всегда заключается песнью Богоматери. В ирмосах, для внимательного слушателя как бы повторяется вся история Промысла. Первая песнь: «поим Господеви», — воспета Мариамью по переходе через Чермное море. Вторая: «вонми небо и возглаголю», — есть песнь обличительная Моисея к Еврейскому народу. Поелику она содержит в себе много скорбного, неприятного, то она и поется только во время Великого поста. Здесь нельзя не заметить, что святые люди любят славословить Бога не своими словами, а готовыми, взятыми из Священ­ного Писания, или из писания святых мужей. Пример, достойный всякого под­ражания! Посему и нам нужно быть сколько можно более знакомыми с Библией; тогда слова, мысли и язык наш сделаются библейскими. «Пребысть же Мариам с нею яко три месяцы и возвратися в дом Свой» (Лк. 1; 56). Этим за­ключает евангелист свое описание свидания Марии с Елисаветой. Держась стро­го порядка, которому следовал евангелист, нужно бы положить, что Мария возвратилась в дом перед самым временем рождения Елисаветой сына. Ибо евангелист говорит, что в шестой месяц по зачатии Елисаветы было благовес­тив Марии, но после благовестия Мария не вдруг пошла для свидания с Елиса­ветой; у Елисаветы же Она пребыла около трех месяцев. Почему бы Марии не остаться у Елисаветы до дня рождения Иоаннова? Некоторые отцы Церкви думают, что Она действительно присутствовала при самом рождении Иоанна. В «дом Свой: Свой» — то есть по отношению к дому Елисаветы, который был не Ее. Может быть, в сие время Она принята была в дом Иосифа.

6. Рождество Иоанна Предтечи и его отрочество

 «Елисавети же исполнися время родити ей, и роди сына» (Лк. 1; 57). Сло­ва сии по-видимому лишние, ибо когда же и рождаются дети как не по испол­нении времени? Но, известно, что рождения бывают довременные и повре­менные. Здесь показывается, что рождение Иоанна было своевременное. «И слышаша окрест живущий и ужики ея, яко возвеличил есть Господь милость Свою с нею: и радовахуся с нею» (Лк. 1; 58). Такие события, как рождение сына женщиной престарелой, распространяются легко и скоро. Для всех ка­залось это необыкновенной милостью Божией, и не только милостью, но и возвеличением милости. Посему Захария не без причины сомневался в ис­полнении предсказания Ангела. «Радовахуся с нею». Вот как начинает испол­няться то, что «о рождении Иоанна мнози возрадуются. И бысть в осъмый день, приидоша обрезати отроча». В восьмой день по закону нужно было обрезывать; тогда же нарекали и имя. «Приидоша» — это церемония была фа­мильная и религиозная. Поскольку обрезание требовало искусства и добро­детельной жизни в совершающих оное: то, видно, для сего употреблялись особенные люди, этим преимущественно и занимавшиеся. «И нарицаху е име­нем отца его, Захарию». Таков был обычай у евреев: называть младенца име­нем отца его, деда, или по крайней мере какого-либо родственника. Это по­казывает, что обычаи израильтян довольно изменились. У патриархов был обычай давать имена детям от известных событий, домашних приключений и прочего, каковы например: Вениамин, Исаак. Пророки также иногда дава­ли имена от событий народных, общественных. Теперь же вошел обычай давать имена родственные. Конечно, это обычай частный, но в нем видно направление мыслей целого народа. Древний обычай давать имя от событий или предвестий поддерживался мыслью, что порядок низший подчиняется высшему, житейский — небесному и духовному, прошедшее связано с буду­щим. После, когда мысль сия ослабела, евреи утратили чувство веры в Про­мысл, стали нарекать имена по расчетам житейским, остановились на узах крови, стали, так сказать, на одну доску с язычниками. «Имя Захарии». Оно казалось им ближе всех. Младенцу, который дан отцу в старости, приличнее всего дать имя отца; в нем отец как бы воскресает. Мать говорит, «да наречет­ся Иоанн» (Лк. 1; 60). Почему мать не назначила имени Захарии? Не узнала ли она каким-либо образом от мужа, что сына нужно назвать «Иоанном» ? Не было невозможности узнать; но причина, кажется, была другая. Если бы Елисаве-та узнала от мужа, то Евангелист упомянул бы об этом. Внутреннее чувство, мысль сама собою могла остановиться на сем имени. Также могло это про­изойти по таинственному вдохновению свыше. Мы видели, что Елисавета говорила с Марией по откровению; почему же она и здесь не могла сказать по тому же откровению? А почему муж не передал ей как-нибудь имени рож­денного сына? Молчание, наложенное на него, давало ему знать, что он не только языком, но и другими средствами не должен передавать своих мыс­лей. Сродникам показалось странным назвать новорожденного Иоанном; ибо в родстве у них никто че назывался этим именем. Впрочем, имя Иоанна было употребительно у евреев; также встречается у Неемии. «И помаваху отцу..». Почли нужным обратиться к отцу. Ибо ему собственно принадлежало право нарекать имя, особенно младенцу мужеского пола. «И чудяхуся ecu» (Лк. 1; 63).

Чему чудились все? Неприготовленному согласию мужа с женой. Мать гово­рила: «да наречется Иоанн», а отец написал: «Иоанн будет имя ему». И это уже показывает, что мать говорила от себя, а не по согласию с отцом. Чудились особенно потому, что не знали предшествовавшего сему делу обстоятель­ства — благовестия Ангела. «Отверзошася же уста его абие и язык его, и глаголаше благословя Бога» (Лк. 1; 64). Время наказания прошло, и оно снято. Но наказание как бы несколько продолжено сверх срока. Ангел прежде сказал: «се, будеши молча и не могий проглаголати до негоже дне будут сия» (Лк. 1; 20). Но от рождения сына теперь уже прошло восемь дней, а Захария все еще без языка. Но истинное рождение и вступление в жизнь с Богом — духов­ную — начинается собственно с обрезания; в рождении физическом младе­нец есть как бы получеловек. С другой стороны, Промысл как бы приготов­ляет отцу приятную внезапность. Язык его отверзся вместе с наречением имени сыну. В сих путях можно замечать, что Промысл как бы любит весе­лить святых людей за огорчения, нередко претерпеваемые ими. «Абие» — при­бавлено для того, чтобы показать, что сии события имеют между собой связь тесную. Захария начал благословлять Бога за все: за сына, за прежнюю немо­ту и за возвращенный ему дар слова. Он теперь благодарит Бога — говорит, что должно, а не сомневается уже. «И бысть на всех страх живущих окрест их: и во всей стране Иудейстей поведаеми бяху еси глаголи сии. И положиша еси слышавший в сердцы своем, глаголюще: что убо отроча сие будет? И рука Господня бе с ним» (Лк. 1; 65-66). Последние слова явно относились к последующей жизни Иоанна, а благодарность Захарии, выраженная им в пес­ни, долженствовала быть прежде. «Страх»: почему не радость? Что здесь страш­ного? Явление из другого мира было явление Ангела кроткого, доброго, язык у Захарии был отнят, но опять возвращен; рождается младенец такой, кото­рый будет благодетелем целого народа, — все события радостные: откуда же страх? Подобным образом инде Евангелист замечает, что при некоторых чу­десах, совершенных Иисусом Христом, нападал страх на видевших. Вооб­ще, где бывают явления из другого мира, когда наш мир как бы распадается, там непременно нападает на людей страх. Даже в нашем мире, который впро­чем имеет много отделений, низших и высших, когда является что-либо из отделения высшего (когда, например, проявляется чувство изящного, высо­кого), то душу как бы невольно объемлет страх. Ибо здесь душа приближает­ся к границам мира духовного. Это оттого, говорят, что сии два мира проти­воположны, один исключает другой, борются между собой, один существует насчет другого. Где виден наш мир, там как бы не видно того мира; а где проявляется сей, там как бы исчезает наш мир. В отношении к человеку, тут еще более бывает необычайного. Когда отверзается пред ним другой мир, и он приближается к границам своего бытия, то не может не трепетать, как трепещет преступник перед орудием казни; и точно, чтобы перейти ему в другой мир, нужна смерть. «Во всей стране Иудейстей поведаеми бяху вси глаголи сии». Слух распространился очень далеко, потому что событие было необыкновенное, и рассказываемы были все обстоятельства его, как-то: бла­говестие Ангела, отнятие и возвращение языка Захариина, наречение имени. И представьте, что внимание иудейского народа в сие время было чрезвы­чайно напряжено; бедствия очистили многих из Иудеев и воскрылили горе мысли их; очевидно, что весть о рождении такого младенца, каков Иоанн, как весть о избавлении, должна быть радостна. «Положиша вси слышавший в сердцы своем». Очень хорошо положено было «в сердцы»; ибо где лучше было скрыть рассказ о чрезвычайном действии Промысла, как не в сердце? Но опыт показывает, что редкие сохраняли в сердце; из сердца может многое пропадать. Ангел в своем пророчестве об Иоанне говорит, что он «предидет пред Ним духом и силою Илииною» (Лк. 1; 17). Захария же теперь не упомина­ет об этом. Может быть, сия черта была скрыта Захариею в сердце, так ска­зать, драгоценность сия оставлена им про себя; ибо он и не обязан был благовествовать сего. Притом, молва о рождении Предтечи Мессии долженство­вала быть опасной для города; с другой стороны, если бы и совершенно сии глаголы были исповеданы, то народ все бы спрашивал: «что убо отроча сие будет? И рука Господня бе с ним» (Лк. 1; 66). Выражение сие употреблено в ознаменование особенной силы Божией, какого бы то рода ни было. В мла­денцах, предназначаемых для великих целей, бывают при самом рождении особенные знамения, например, иногда младенцы в известные дни постятся, не принимают молока материнского. Явление сие странно, и потому многие сомневаются в действительности оного; но глубокий взгляд на природу за­ставляет стать за него: есть и в обыкновенных вещах много неизвестного, и между тем истинного. Это знамения естественные. Бывают еще и духовные, например, раннее развитие способностей, направление мыслей к одному из­вестному предмету, какие-нибудь особенные приключения. «И Захария отец его исполнися Духа Свята, и пророчествова» (Лк. 1; 67). Не только снято с Захарии наказание, но ему ниспосылается еще и дар Духа Святаго: он проро­чествует. Выражение сие не всегда означает прорицание будущего; но здесь из уст Захарии явно мы услышим о будущих событиях. Какой распорядок в этом исполнении Святаго Духа? Прежде им исполняются жены благочести­вые — Елисавета и Мария, потом священник Захария, как бы вследствие уже рождения сына. Иоанн значит «благодать». Какой же предмет пророчества За­хариина? Тот же, что и песни Марииной. Захария благодарит Бога за посеще­ние, о котором он прямо говорит, и изображает сие посещение с различных сторон; потом обращается к сыну и раскрывает в речи своей то, что он слышал прежде от Ангела. Это — восторженная песнь или святой гимн. «Благословен Господь Бог Израилев, яко посети и сотвори избавление людем Своим» (Лк. 1; 68). Явно здесь Захария имеет в виду пророчество об избавлении Израиля, и настоящее бедственное положение его требовало освобождения. «Посети»: выражение библейское, прилагаемое к Промыслу, так сказать, любимое в Священном Писании. Он выражается в Писании под именем пришествия и удаления. Какое здесь избавление разумеет Захария? Их может быть два: из­бавление от бед физических и от грехов. «Воздвиже рог спасения нам, в дому Давида, отрока Своего» (Лк. 1; 69). Выражение сие (рог) могло быть занято, и вероятно занято, из простого быта животных. Для многих животных, осо­бенно в Палестине, спасение действительно состоит в рогах. Еще выраже­ние сие могло быть занято от священного места. Известно, что в скинии было возвышение наподобие рогов, и называлось рогами алтаря. У евреев, и даже у язычников, был обычай, что преступник, поспешно прибежавший и ухва­тившийся за рог алтаря, оставался неприкосновенным для суда и наказания. Отсюда и Давид иногда называет Бога — «рогом спасения, скалою». Вообще, это выражение означает источник спасения. «Давида, отрока Своего». Давид здесь называется «отроком», то есть приближенным к Богу, доверенным. «Яко же глагола усты святых сущих от века пророк Его» (Лк. 1; 70). Здесь Захария говорит о пророчествах, в разные времена разным мужам данным, об избавле­нии Израиля. В новейшие времена у некоторых неправославных изъяснителей Священного Писания составилось понятие, что пророчества в деле веры не так важны, что их легко можно и оставить. Мысль сия ложна и есть следст­вие антирелигиозного направления мыслей нынешних ученых. Пророчества составляют златую цепь, связующую времена и народы. В Ветхом Завете мы видим, что и грешные и праведные в смутных обстоятельствах своей жизни прибегали к пророчествам. Иисус Христос и апостолы ссылались на них. Апостол Петр называет пророчества светильником, сияющим «в темном мес­те» (2 Пет. 1; 19). Какая же сущность пророчества Захарии? Две стороны разли­чаются в нем, и два приметны направления мыслей: 1) Бог сотворил милость со отцами; 2) помянул Завет Свой с ними; одно благо обещается чувствен­ное: обещается освобождение Иудеев от притеснений; другое — дарование благ духовных. «Служити Ему преподобием и правдою пред Ним вся дни живота нашего» (Лк. 1; 75). Таким образом, Захария ожидал от Мессии вос­становления Царства Давидова, освобождения временного; но что Царство Иисуса Христа «несть от мира сего» (Ин. 18; 36), что Его ожидает крест, — эта тайна не могла быть вдруг показана, ибо она была не по силам тогдашних людей, коим давалось откровение. Посему и неудивительно, что с ожиданием от Мессии благ духовных было соединено ожидание благ чувственных. Причи­ной такого ожидания, между прочим, было то, что в некоторых пророчествах было обещание благ чувственных. Последствия показали, что пророчества о благах чувственных, соединенных с пришествием Мессии, выполнены хотя нескоро, но во всей полноте, и не над Израилем ветхим (плотским), но над Израилем новым. Так, христиане сделались теперь распорядителями судьбы почти целого мира, народом сильнейшим, богатейшим, просвещеннейшим всех прочих. Апостол Павел так изъясняет имя Израиля: «не вси бо сущий от Израиля, сии Израиль» (Рим. 9; 6). Но некоторые спрашивают: почему не про­изошло скорейшего исполнения оных пророчеств? Подобные ожидания ви­дим в первом и втором веке по Рождестве Христовом, когда у многих из хри­стиан была та мысль, что скоро конец мира, скоро явится антихрист (так что апостол Павел принужден был учеников своих предостеречь от сей мысли). Говорят, что в царствование Иисуса Христа все праведники Иудейские и даже все Иудеи воскреснут и будут блаженствовать. Промысл в таких предметах, коих знание или незнание не вредит людям, предоставляет ход их естествен­ному порядку вещей. У Захарии та мысль, что праведники и по смерти в другом мире не перестают любить своих потомков на земле; посему оказа­ние потомкам милости есть как мы милость им самим. С другой стороны, Иисус Христос недолго совершал Свое служение на земле: три года с поло­виной, а после перешел в другой мир, нисходил в ад по смерти, и вознесся на небо — туда, где находится лоно праведников, а с Ним, без сомнения, хорошо им. «Клятву, еюже клятся ко Аврааму отцу нашему» (Лк. 1; 73). «Клятся»: ука­зывается на милость ко всем отцам, а не на клятву только Аврааму. Это не­редко встречается в Библии. Бог часто представляется так действующим в отношении к какому-либо известному лицу. Не противоречит ли это тому, что Бог не имеет лицеприятия? Не сокращается ли здесь каким-либо обра­зом всеобъемлющая любовь Божия? Нет. Всеобщность любви Божией здесь остается во всей силе. Это бывает вследствие необходимых законов суще­ства Божественного и человеческого. Божественное земным может быть при­нимаемо различно. Если приемлемость со стороны людей велика, то Промысл выказывает им Себя в большей полноте. Можно сказать, что от самого человека зависит брать от Бога много или мало. Посему нельзя и удивляться, что Бог как бы особенно иногда относится к праведнику. В человеке иногда может сосредоточиваться много, от умственных и нравственных его действий, как и в одном поступке его много сосредоточивается добра и зла. Таково пре­ступление Адама, последствия которого особенно обнаружились в крестной смерти Иисуса Христа. Такие люди, как Авраам, Моисей, Иоанн, привлека­ли и привлекают на род человеческий Божие благословение в лице Иисуса Христа. Прекрасная черта здесь же открывается в самом Захарии, как и во всем Иудейском народе: относить всю милость Божию к отцам. В поздней­шие времена родилось какое-то забвение отцов; люди стали все приписы­вать себе. Рассматривая жизнь новейших народов, замечаем в них какое-то отчуждение от предков. Это есть, конечно, следствие большого развития сил, и в сем направлении есть, конечно, доброе, но оно заключает в себе нечто похожее на существо злых духов, темных, где в каждом существе совмеща­ется целый мир. У людей же должны быть общие чувствования, общие бла­га, общая вера. Так, повторим опять, над Израилем ветхим не сбылось про­рочество о даровании ему благ чувственных; но не сбылось потому, что со стороны самого Израиля не сбылось главное условие — принятие Мессии. С этим неисполнением обетования некоторые толковники, так сказать, не зна­ют что делать, и потому, толкуя о благах чувственных, стараются как бы вытолковать из них блага духовные. Но зачем же отвергать обетование благ чувственных? Если Бог не пощадил для людей Единородного Сына Своего, то пощадит ли Он для них блага чувственные? Посему-то Иисус Христос, входя в Иерусалим пред смертию Своею, со слезами обратился к нему и го­ворил: «Иерусалиме, Иерусалиме! Если бы ты «разумел» день «твоего посеще­ния» (Лк. 19; 44), то не постигли бы тебя такие бедствия; ныне же «приидут дние на тя, и обложат врази твои острог о тебе, и обыдут тя и объимут тя отвсюду» » (Лк. 19; 43). Но почему, говорят, пророчество о благах чувствен­ных не исполнилось над Израилем во времена Иисуса Христа? Тогда многие уверовали бы в Него. На это нужно сказать, что надобно прежде служить Богу преподобием и правдой, чтобы получить от Него награду. В то время, как был Иисус Христос, Антиохова гонения не было, храм был отверст, вход в него был свободен всем. Все благоприятствовало Иудеям служить Богу и исполнять Его закон. Притом, в краткое время служения Иисуса Христа нельзя было наделить Иудеев вдруг всеми благами; иначе это означало бы строить чудо на чуде; весь порядок политический нужно было бы переменить, а это было бы вредно. «И ты, отроча, пророк Вышняго наречешися: предъидеши бо пред лицем Господним, уготовати пути Его» (Лк. 1; 76). Взор Захарии те­перь обращается к сыну. Что за обращение к младенцу? Не есть ли это обра­щение пророческое? Так иногда пророки обращались к вещам неодушевлен­ным и разговаривали с ними. Подлинно, язык Захарии есть язык пророка — речь восторженная. Младенец-сын его был необыкновенный. Он слышал при­ветствие Марии, будучи еще во утробе матери своей; слышал, без сомнения, и теперь собственным слухом пророчество отца, которое производит силь­ное действие в душе его и теле. Блаженный Феофилакт делает на это некото­рое замечание: «Странно, яко Захария обращает речь ко отрочати, а не стран­но ли было, яко и само отроча, будучи во утробе матери, пророчествовало о пришествии Мессии?» Какая же речь к этому отрочати? «Пророк Вышняго наречешися», то есть пророк Мессии. «Уготовати пути Его», то есть пути нрав­ственные и пути Его деятельности внешней. Иоанн действительно пригото­вил Иисусу Христу путь своей проповедью к народу, своим крещением и обращением внимания народана Иисуса Христа, также приготовил Ему уче­ников; ибо первые ученики поступили к Иисусу Христу от Иоанна. «Дати разум спасения людем Его, во оставление грех их» (Лк. 1; 77). Народ не разу­мел своего спасения, не разумел самого себя: фарисеи остановились на од­ной внешности, саддукеи вели жизнь слишком чувственную и впали в неве­рие; посему нужно было дать им уразуметь свое спасение, заставить их пе­ременить порочную жизнь на добродетельную. Иоанн, действительно, начинает свою проповедь словами: покайтеся «и не начинайте глаголати в себе: отца имамы Авраама» (Мф. 3; 8- 9). «Милосердия ради милости Бога нашего, в нихже посетил есть нас восток свыше» (Лк. 1; 78). Здесь указыва­ется Мессия, имеющий оказать благодеяния роду человеческому. «Восток свы­ше»: у Израильтян было много имен Мессии, некоторые пророки действительно представляли Его источником света — Востоком, а время пред пришествием Его — мраком. И сих-то людей, сидевших во тьме, Мессия должен был про­светить, а Иоанн должен был приготовлять их к сему. И сам Иоанн называет­ся «светильником» (Ин. 5; 35). «Просветити во тме и сени смертней седящыя» (Лк. 1; 79). Выражение взято из пророков, но очень идет к делу: вот как Заха­рия отзывается о своих современниках; а современники сами о себе думали, что они сидят не во тьме и сени смертной, а в сени райской; в беседах их с Иисусом Христом приметна чрезвычайная гордость. Когда они рассуждали со слепым, которому Иисус Христос отверз очи, то между прочим говорили: «еда и мы слепи есмы»; (Ин. 9; 40)… «направити ноги нашя на путь мирен» (Лк. 1; 79). Ноги евреев ходили по многим путям, но, как замечает Давид, они пути мирного не познали. Читая Иосифа Флавия, видим, что нравственное состо­яние Иудеев в сие время было самое худое. «Бе в пустынех» (Лк. 1; 80). Еванге­лист замечает об отрочати, что оно укреплялось духом — выражался в нем особенно Дух Божий; в нем раскрылись необыкновенные способности, осо­бенно нравственные. «В пустынех». Нагорная страна Палестины имела много пустынь, из коих некоторые были наполнены зверями. Есть древний рассказ, повторенный еще Оригеном, что Иоанн тотчас по рождестве должен был скрываться в пустыне от преследования Ирода, и что он жил в пещере над Иорданом, с матерью своей, которая после шести месяцев умерла; потом Иоанн мог жить под присмотром других, ибо в тех пустынях люди живали иногда отшельниками.

После сего Иоанн стал жить один. Распоряжение Промысла о жиз­ни Иоанна чрезвычайно удивительно и премудро. В свое время Иоанн, как некий Ангел, явится из пустыни с проповедью покаяния, не имея никакого отношения к земным сродникам и знакомым, — он знал лишь одного Бога. Жизнь его была самой лучшей и убедительнейшей проповедью перемены жизни. Он был родственником Иисуса Христа по плоти, почему, живя в пус­тыне, разлучившись, так сказать, с Мессией от самой колыбели, Иоанн тем самым удалил всякое подозрение в пристрастии к Нему; ибо он не знал и не мог Его знать обыкновенным образом, а проповедовал о Нем по внушению Святаго Духа. Вот что говорит евангелист Лука об обстоятельствах, предше­ствовавших рождению Мессии.

7. Рождество Христово

Обратимся теперь к евангелисту Матфею. Он расскажет нам еще одно обстоятельство, предшествовавшее рождению Иисуса Христа. Об образе рож­дения хотя говорит он: еще, но мало касается оного, а более говорит об обсто­ятельствах, соприкосновенных сему событию. Образ рождения обстоятельнее излагает евангелист Лука. «Прежде даже не снитися има» (Мф. 1; 18). Должно помнить, что Мария жила еще в Своем доме. Это было в обычае у евреев, чтобы невеста жила еще несколько времени в Своем доме. В сие-то время Она совершила путешествие в нагорную страну Иудейскую к Елисавете, и там пре­была около трех месяцев, и самый плод, носимый Ею во чреве, теперь стал приметен ( «обретеся имущи во чреве» ) для взора Иосифова. Что же произвело в уме Иосифа такое «обретение» ? Оно для святого мужа должно быть крайне по­разительно. Церковь хорошо поняла и выразила тогдашние чувства Иосифа: «Бурю внутрь имея помышлений сумнительных, целомудренный Иосиф смятеся». Подлинно, в душе его происходила сильная буря! С одной стороны, он был уверен в непорочности своей обручницы, знал данный Ею обет вечного девства, не знал другой девы, кроме Ее, более совершенной в чистоте. С дру­гой стороны, в сей самой невесте он видел, или по крайней мере думал видеть, бракоокрадованную. Это была стрела, самая ядовитая и острая для его сердца. Без сомнения, он сто раз закрывал глаза, чтобы не видеть этого; сто раз хотел думать, что он обманывается, но каждый день приносил ему новое мучение, подтверждал с большей ясностью его подозрения. Прикрыть это великодушно значило нарушить закон, который говорил, что невеста не целомудренная без-честит дом, и держащий ее «безумен и нечестив» (Притч. 18; 23). Поступить по закону казалось слишком суровым и жестоким; «ибо в таком случае Марию следовало» бы побить комением (Втор. 22; 23-24). Но та же самая праведность закона удерживала от столь ужасного наказания. Она различала грехи минут­ной слабости и неведения (Втор.22;25). Посему те толковники, кои в слове «праведность» думают видеть только снисходительность, несправедливо уклоняются от прямого смысла, ибо в отношении к Деве Марии могла быть оказа­на не только снисходительность, но и праведность. Иосиф хочет стоять на се­редине. Он не захотел предать Ее суду, огласить, и хотел разойтись с Ней, толь­ко тайно. Это можно было делать у евреев, как по закону, так и по обычаю. Только разойтись можно было при свидетельстве двух или трех, но это все не то, что публичный развод. А нужно было отпустить невесту с разрешительной грамотой и разводным письмом (Втор. 24; 1), на котором должны были подпи­саться и свидетели. В сем письме могло быть не прописано, почему разводятся обрученные. Таким образом и хотел поступить и Иосиф, сберегая честь Ма­рии. Но почему он не спросил Ее самой о причине Ее непраздности? Этого требовала и справедливость и необходимость. Вероятно, Иосиф щадил здесь чувства Марии. Дело видно, думал он, и без того. Она и Сама мучится чув­ством Своим: для чего же мне усугублять Ее мучения своими вопросами и расспросами? Но почему молчала Мария? Она не могла не видеть, как страда­ет Иосиф. Важные причины заставляли Ее говорить, и однако ж Она молчит. Но что бы Она сказала Иосифу? Объявить ли ему явление Ангела? Но сие явление так необычайно, что в Иосифе едва ли бы достало веры, чтобы он мог ему поверить. Притом, в сем молчании Марии выражается чрезвычайная Ее преданность в волю Божию. На Нее не было наложено молчание, как на Заха­рию, но Она Сама наложила его на Себя. Она говорила в сие время только с Богом в молитве, как и Давид говорит: «открый ко Господу путь твой, и уповай на Него, и Той сотворит: и изведет яко свет, правду твою и судьбу твою, яко полудне» (Пс. 36; 5). Она думала: Кто начал сие дело, Тот и окончит. Он вразу­мит Иосифа, если это нужно будет. Плод, находившийся в Ее чреве, более все­го занимал Ее душу. Иосиф, как ни был близок к Ней, но теперь он был лицо еще постороннее. Как бы то ни было, молчание сие было не без великой тяже­сти для сердца Марии. Для чего же Промысл допустил такое затруднение? Для чего Иосиф не введен в тайну искупления? Для чего Он в душе Иосифа позво­лил зародиться такому тяжелому подозрению? Без сомнения, для блага же Иосифа и Марии. Мария, как выражается Церковь, должна была «взаимодать» от лица всего рода человеческого Иисусу Христу чистейшее человечество. Иосиф же долженствовал быть Его питателем, хранителем, и назваться, в не­котором смысле, отцом. Все сие выражает плотское рождение; Мессии же над­лежало прежде в душе Марии и Иосифа утвердить убеждение, что рождение духовное не может быть без особенных искушений и горестей. Неудивитель­но, что Промысл ставил таких святых людей в затруднительное положение. Он любит, так сказать, испытывать их таким образом. И какой сын царский согласился бы подвергнуться такому поношению, чтобы его мать подозрева­ли в нечистоте и нецеломудрии? А Иисус Христос, Сын Царя Небесного, под­вергается оному. Промысл часто оставляет Свои пути до известного времени не выразуменными для людей, и тем желает и людей научить самоотверже­нию. «Сия же ему помыслившу, се, Ангел Господень во снеявися ему» (Мф. 1; 20). Выражение краткое, но как много скрывает оно под собою! «Се, Ангел Госпо­день во сне явися». Не стало естественных средств для вразумления Иосифа; Бог употребляет сверхъестественные, является Ангел. Но почему он не явился прежде? Он является, без сомнения уже тогда, когда собран плод с искушения; тогда как явление его прежде сего не только не могло быть полезно, но даже могло быть и вредно. Но Ангел мог и еще медлить своим явлением, потому что для Иосифа оставалось еще одно средство: разрешить свои недоумения в священных книгах, как Ангел и скажет ему. Но мысль Иосифа двоилась между двумя предметами: между невинностью Марии и тем, что Она — непраздна. Он мог думать, что Мария виновна, ибо непраздна; другой помысел ему говорил, что Она невинна, ибо Она — святой и непорочной жизни и дала Богу обет дев­ства. Но еще один помысел должен говорить ему: Мария, хотя и непраздна, но Она в то же время и невинна. Но мысль его остановилась на первых двух недо­умениях; но не помыслил он, что Мария зачала от Духа Святаго, хотя об этом и предсказано пророками Ветхого Завета. Сие предсказание долженствовало быть якорем для Иосифа в той буре сомнений, в которой он колебался. Иосиф, как муж благочестивый, должен был знать Ветхий Завет, и потому еще нужно было ему открыть свои недоумения Марии. «Ангел Господень» — какой? Прежде сказано, что Марии явился Гавриил, а здесь нет имени. Вероятно, это был Ангел какого-либо низшего разряда, ибо действует во сне. Почему не наяву, как яв­лялся он Захарии и Марии. Низший ли это или высший род откровения? С некоторой стороны низший по отношению к чудесности: явиться наяву — чу­десности более, чем во сне. Но ежели взять состояние того, кому дается откро­вение, то сей род откровения должно почесть высшим: ибо если человек удо­вольствуется откровением, данным ему во сне, то через это покажет больше веры, нежели когда потребовал бы явления в бодрственном состоянии. Святи­тель Златоуст замечает: «Сего ради явися Ангел во сне; яко Иосиф верен бе муж, не требоваше явления сего» (наяву). Душа Иосифа, чрезвычайно распо­ложенная к Марии, имела нужду только в малейшем намеке, дабы обратиться в другую сторону. «Сыне Давидов». Кроме имени собственного «Иосиф», Ангел прибавляет еще: сыне «Давидов»; напоминание сие для Иосифа и радостно, и вместе горестно. Быть потомком царя Давида радостно. Но что такое был Иосиф? Простой древодел, и потому упоминание о его царском происхожде­нии есть как бы упрек для него. Ангел хотел этим утешить Иосифа и вместе упрекнуть его, как бы так говоря: «Ты смущаешься — от сих событий; где же они должны исполниться, как не в твоем племени? От другого нельзя требо­вать веры, а от тебя можно требовать оной: ты должен вознестись к высоте пророчества». Так замечает о сем святитель „Златоуст: «Абие воспомяну еще Ангел Давида, от него же Христос хотяше быти». Ты смущаешься, — говорит он ему, — от собственных счастия и славы; вспомни о Давиде, и будь выше других по вере. Теперь наступило время исполниться обетованиям, наступило время чудес. «Не убойся». А чего бояться? Закона, запрещавшего держать невес­ту бракоокрадованную. Святитель Златоуст замечает: «Да не разгневит Бога, яко любодейцу име». «Прияти» — может быть значит приятие в мыслях, но вер­нее — принятие в дом свой, ибо Мария, вероятно, еще и по сие время не жила в доме Иосифа, а в Своем собственном. «Жены твоея». Святитель Златоуст гово­рит: «Рече же Ангел «жены», но так он бы не нарек Ее, если бы Она растленна была». «Рождшееся» (γεννηθεν) в ней. Младенец был еще во утробе; почему же Ангел говорит:» рождшееся» ? Об этом святитель Василий Великий и другие отцы Церкви думали, что тело Иисуса Христа образовалось во утробе матер­ней вдруг, но догадка сия кажется излишней. Известно, что аорист употребля­ется за какое угодно время; посему γεννηθεν — «рождшееся» — можно в сем слу­чае перевести «рождаемое». Но это можно согласить иначе. Ангел здесь имеет в виду Иосифа, а для него Отроча было уже «рождшееся» — в отношении к винов­ности или невиновности его невесты, которая сильно занимала его душу. «От Духа Свята». Для нас это теперь понятно, но в Ветхом Завете учение о Святом Духе было очень многим непонятно. Но Иосиф, верно, понял это: иначе Ангел объяснил бы ему мысль свою более. Значит, у Иосифа родилась такая же мысль, какая и у нас. Он мог разуметь о действии силы Божией. Ангел открывает здесь предмет с одной стороны. Ему надлежало бы сказать, что рожденное в Ней не от Нее, как мог думать Иосиф, а от Духа Святаго. Святитель Златоуст говорит: Ангел здесь открывает вину, показуя зачатие, да Иосиф не точию сумнения отбежит, но и убедится. «Родит же Сына, и наречеши имя Ему Иисус: Той бо спасет люди Своя от грех их» (Лк. 1; 21). Сказав, откуда плод, Ангел еще более раскрывает будущее. К чему это раскрытие? Частью для ободрения Иоси­фа, частью для доказательства своих слов. «Сына» — младенца мужеского пола, чего до времени рождения никто предузнать не может. «Иисус». Ты не только узнал тайну, но ты избран быть служителем сей тайны. Святитель Златоуст замечает: Ангел говорит ему: «Ты наречешь Ему имя, аще бо в рождении и ничтоже совершаеши, но дается ти положение имени Рожденному». Не гово­рит Ангел: «родится тебе»; ибо не Иосифу только принадлежало Отроча сие, а всей вселенной. Имя «Иисус» было употребляемо и в Ветхом Завете, и оное носили те, кои освобождали Израиль от бедствий, или побеждали врагов его (Чис. 18; 17). «Той бо спасет люди Своя от грех их»; показывается причина тако­го, а не другого имени. «Иегоисуа» или сокращенно «Иеисуа» значит «спасение Гос­подне». Святитель Златоуст замечает: «Рече же ему: «люди Своя», а не весь род человеческий, да не устрашит слышавших. Что же тут было страшного для Иосифа? То, что Иудеи к сему не были приготовлены, и Промыслу много, так сказать, стоило тогда убедить в том самих даже апостолов. Народ Иудейский был очень груб; чем же было привязать его к Новому Завету и побудить испол­нять заповеди Божий, если не такими обетованиями? Одними благословения­ми духовными нельзя было его удержать. Это — как бы скорлупа, в которой хранился Божественный плод. После скорлупа сия распалась и явился плод. «Разумне же слышащим, — говорит святитель Златоуст, — на языки назнаменова». Для чувственного человека обетования духовные грубеют, а для духовно­го — и чувственные как бы одуховляются. Такое толкование некоторые счита­ют плодом воображения. Но филологическое и школьное толкование есть плод бедности собственного чувства толкователей. И для светских писателей, пи­савших с чувством, правила обыкновенной герминевтики недостаточны, -смысл всегда выше слова. Каждый же священный писатель есть член сонма других священных писателей и находится с ними в неразрывной духовной связи. Разуметь их по правилам герминевтики общей, значит, совершенно их обезду­шить. Священные писатели при толковании поступали не так. Апостол Павел, изъясняя, что такое Израиль, говорит, что истинный Израиль тот, кто живет как Авраам (Рим. 9; 6). «От грех их». Некоторые толкователи, пресмыкающиеся в пыли, и здесь хотят изъяснить по-своему. Что ближе разуметь здесь, как не грех? Но они хотят разуметь здесь зло физическое, как следствие греха; ибо слово «грех» и в Священном Писании часто означает «наказание» за грех. Причи­ной такого толкования служит их предвзятая мысль и произвольное умствова­ние. Они боятся высоты Священного Писания. Вообще, у нынешних толков­ников заметна какая-то сухость, холодность, отпадение от жизни высшей -духовной; оттого и все их изъяснения как бы мертвы.

Потом Ангел, явившийся во сне Иосифу, указывает на пророчество Вет­хого Завета. «Сие же все бысть, да сбудется» писание, «реченное от Господа пророком, глаголющим: се, Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему Еммануил, еже есть сказаемо: с нами Бог» (Мф. 1; 22). Чьи это слова? Ближайшим образом надобно почитать их продолжением предыдущих слов Ангела. Но довольное число толковников принимают их за слова евангелис­та. За последнее мнение отчасти стоит то, что прежде говорилось в будущем времени, а теперь в прошедшем и настоящем. Впрочем, это основание неваж­ное. Ибо одно и то же говорящее лицо изменяет времена, смотря по тому, о чем оно говорит. Так думает о сем и святитель Златоуст. Для чего Ангел ука­зывает на пророчества? Более для пояснения, а отчасти для подтверждения своей мысли. Случай с Марией был единственный. Он предсказан в Ветхом Завете во многих местах, но Иосиф, как ни знаком был со Священным Писа­нием, не мог однако ж остановиться на сих местах и приложить их к своей обручнице. Ангел же сделал теперь то, что должен был сделать сам Иосиф. Он ставит его на известную твердую точку, указывает на пророчества. Святи­тель Златоуст представляет причину сему еще психологическую: «Того ради Ангел на пророчества указует, да аще его слова забудет, абие воспомянув пи­сания пророческая, и его слова удержит». Причина глубокая! Слова Ангела могли быть забыты; пророчество должно их напомнить. Но не скорее ли мож­но забыть слова пророчества, нежели слова Ангела? Нет, душа во сне следует законам, отличным от тех, по которым действует наяву. Явление Ангела во сне, конечно, должно было остаться в душе; поразительности здесь такой не было, какая бы произошла от явления в бодрственном состоянии. Сны, самые замечательные, иногда исчезают из памяти нашей, и остаются из них обстоя­тельства только самые обыкновенные. Пророчества же легче было вспомнить Иосифу, а явление Ангела, приразившись только поверхности души его, мог­ло быть забыто. Оно, подобно якорю, было только брошено в душу его. «Все бысть». Что такое «все» ? На деле было только одно зачатие Иисуса Христа Свя­той Девой, но в нем уже одном заключается и все. «Да сбудется» — евреи благо­честивые, каков был Иосиф, жили всегда более в будущем и прошедшем, не­жели в настоящем. В будущем ожидали Мессию, в прошедшем видели благо­честивых предков, а настоящее для них было бедственно. «Да не мнит, — как говорит святитель Златоуст, — яко ныне сия устроишася, но яко предсказана быша». Ангел не упоминает имени пророка, яко от Господа все оное бывает, только через пророка передается.

Явление Ангела очистило душу Иосифа от всех подозрений. Почему же он поверил Ангелу? У Иосифа родилась такая твердая и скорая вера оттого, что в душе его была твердая основа оной, он рад был разувериться в своих подозрениях. Притом, явление Ангела имело на него великое влияние. Свя­титель Златоуст замечает об Иосифе, что он «имеяше душу бодренну, яко егда зазираше Мариамы, не прият Ю, ниже егда освободися от подозрения, отверже Ю». Такие души, какова была Иосифова, подобны богатым, тяжело нагруженным кораблям; они обогащены добродетелями, но слушают одного слова кормчего, у них все стройно, подчинено одному общему закону и при­ведено к единству: а в душе грешника все расстроено, все в беспорядке. «При­ят», или оставил Ее жить с собою в доме. «Не знаяше Ее дондеже..». некото­рые еретики думают, что Мария, родивши Иисуса Христа, стала жить в брач­ном состоянии с Иосифом и имела от него детей. При простом чтении действительно как бы представляется сия мысль. «Не знаяше… дондеже..». зна­чит, после рождения узнал. «Первенца»: значит, у Нее были и другие дети, но есть присловие: ita negat praeteritum, ut non ponat futurum; например у нас говорят: до смерти остался бездетным; а после смерти разве имел детей? до смерти во вражде; а после смерти разве примирился? Он осужден преж­де, нежели выслушан; а как осужден, то разве после выслушан? Но в языке еврейском такие выражения должны встречаться и встречаются еще чаще. Например, «седи одесную Мене, дондеже..». (Пс. 109; 3); а после разве нужно стать? Итак, основание еретиков слабо. «Первенец» вообще значит первого младенца; иногда значит первенца и такого, о котором неизвестно, будут ли у него братья или сестры, или нет: Бог, например, во Второзаконии требует посвятить Себе всех первенцев; без сомнения, в числе их были и такие, у коих не было братьев или сестер. А посему учение Церкви о приснодевстве Богоматери остается несомненным. Вот вводное повествование евангелиста Матфея; у других евангелистов его нет. Отрывок драгоценный в нравствен­ном отношении! Он показывает, как самые святые мужи, избранники Про­мысла, поставляются иногда в затруднительное состояние. Странное подо­зрение, родившееся в душе святого человека и на святое лице, преподает урок тем, кои иногда подвергаются невинно подозрению. Если Богочеловек прежде, нежели увидел свет, перенес такое тяжкое поношение, то для про­чих людей могут ли казаться тяжкими и странными какие-либо подозрения? Кроме того, подобные искушения для благочестивых людей и нужны; без них в добродетелях их недоставало бы одной важной стороны. Праведник не может вполне знать состояние грешника. Правда, он, кажется, всегда при­знает себя грешником, и все-таки не чувствует вполне опасности такого со­стояния. Чтобы вполне увидеть оное и получить к нему всегдашнее отвра­щение, ему надобно прежде перенестись в это состояние, равно как Бог иногда попускает и грешнику входить на некоторое время в состояние праведников, дабы дать ему почувствовать сладость и блаженство сего«состояния и тем привлечь его к Себе.

Обратимся опять к евангелисту Луке. Он скажет нам о самом рождестве Иисуса Христа.

 «Бысть же во дни тыя, изыде повеление от Кесаря Августа» (Лк. 2; 1). О каких днях здесь говорится? Сему предшествовало сказание о том, что отроча (Иоанн) «растяше.».. (Лк. 1; 70). Явно, что здесь не сие время разумеется, а время, последовавшее по рождении Крестителя. «Изыде повеление от Кесаря Августа написати всю вселенную» (Лк. 2; 1). Выражение это, по-видимому простое, но в самом деле живописное и сильное. Здесь повеление представ­ляется исходящим от Августа, тогдашнего владетеля почти всего мира, или как бы от Бога. «Кесарь» — название наследственное от Юлия Кесаря. Август (священнейший) — имя, данное ему сенатом. «Написати всю вселенную» — зна­чит ценз римский. Цензов было два рода: один состоял в переписи душ, а другой — в переписи имений. Первый мог производиться просто для справ­ки, из любопытства, а другой — для собрания податей. Здесь разумеется пе­репись первого рода, ибо перепись другого рода была спустя десять лет. О ней упоминается в Деяниях (Деян. 5; 37). Архелай, правитель Иудеи, был со­слан в ссылку, а Иудея присоединена к Римской империи. Иудеи тогда бунтовали, а эта перепись кончилась тихо. «Всю вселенную». Если понять буквально, то это будет значить «весь мир». Но многие страны не подлежали тогда влады­честву Августа. Вселенная здесь может означать «Римскую державу». Август в свое царствование сделал две переписи. Время, рассматриваемое нами, от­носится ко второй, которая будто бы была на сорок пятом году царствования Августа, а Иисус Христос родился на сорок девятом. Однако можно под все­ленной разуметь и одну Иудею. У тогдашних писателей πασαν οικουμενην значило гораздо менее, нежели теперь. В таком смысле употребляет слова сии Иосиф Флавий, когда говорит, что Ахав послал искать Илию по всей вселенной. Если под «вселенной» разуметь одну Иудею, то понятно, почему светские писатели не упоминают о ней, — именно потому, что Август, имея мысль присоединить Иудею к Римской империи, хотел знать ее народонаселенность. «Владящу Сириею Квиринию» (Лк. 2; 2). Слова эти вводные. Еванге­лист хотел отличить ими время той переписи (написание первое, а не вто­рое). Но это желание определить время наделало много хлопот толковникам. Сирией начал владеть Квириний спустя десять лет после сего обстоятель­ства. Спрашивается: как же евангелист десятью годами мог предварить эти обстоятельства своим описанием? Некоторые, для разрешения сего недоуме­ния, обращалась к такой мысли, что слова эти считали словами переписчика, поставленными сперва на поле, а потом внесенными в текст; но такое толко­вание можно назвать слишком смелым. Притом, во всех древних кодексах читается этот стих. Другие думают, что евангелисту изменила здесь память. Но этот же самый евангелист (Лк. 1; 3) говорит, что он все испытал подроб­но и по порядку: как же ему забыть то, что всякому Иудею было памятно? Сие мнение тем паче нельзя допустить, что он хотел этими словами опреде­лить время переписи; посему в этом месте у него должно искать точности.

Обращаются еще к другим способам примирения. Они разные: 1) Сири­ей управлял в то время Сенций, то есть другой, а здесь говорится о Квири­ний; действительно, в то время был на востоке какой-то Квириний, только не видно, управлял ли он Сирией. Но он мог иметь от Августа особенное пору­чение наблюдать за сей переписью, и евангелист слово «управлял» мог взять в несобственном смысле. Но почему светские историки не упоминают об этом? Они не упоминают потому же, почему молчат и о некоторых других обстоя­тельствах царствования Августа. 2) Написание первое можно брать вместо «первее», то есть прежде, нежели начал управлять Сириею Квириний. Но упо­требляют ли священные писатели слова положительные вместо сравнитель­ных? Употребляют, например: «первее» (πρωτος) «мене бе» (Ин. 1; 15), «прежде» (πρωτος) «вас возненавиде» (Ин. 15; 18). Слово αυτη`, ежели читать αυτη, то смысл будет такой: вышло повеление от Августа написати всю вселенную, а са­мое исполнение оного началось по частям; «самое» (αυτη`) же написание было «владящу Сириею Квиринию», спустя десять лет. Такое различное чтение легко могло произойти от переписчиков. Как бы то ни было, только это противоре­чие священных писателей со светскими неважно. И у светских писателей таких противоречий можно встречать много.

 «И идяху» (Иудеи) вси «написатися, кождо во свой град» (Лк. 2; 3), — в тот град, к какому кто принадлежал. У Иудеев было разделение по коленам, по племенам, по фамилиям, или домам. «Взыде же и Иосиф от Галилеи, из града Назарета, во Иудею, во град Давидов, иже нарицается Вифлеем, зане быти ему от дому и отечества Давидова» (Лк. 2, 4). Иосиф был потомок Давида, а Давид родился в Вифлееме, следовательно, Иосифу должно было в Вифлееме записать свое имя. Вифлеем отстоял от Назарета около трех или четырех дней пути. Здесь говорится об Иосифе: «взыде», а в предыдущем: «идяху». Конечно, многие достаточные шли и не пешком, а, вероятно, ехали. И об Иосифе мож­но бы было догадываться, что он не пешком отправился, ибо ему сопутство­вала непраздная Мария; но из слов евангелиста видно, что он просто взыде с Мариею. Ясли достанутся им в удел, но не для них, а для их Божественного Младенца. Зачем пошла с Иосифом и Мария? Кажется, вследствие повеле­ния должны были идти для записывания только главы семейств. Ибо если бы случилось идти всем без исключения в свой город, то это переселение было бы страшное и произвело бы большое замешательство. Догадываются, что Мария была наследницей дома. Она была сиротой и, вероятно, не имела ни братьев, ни сестер; и потому Она в Своем лице должна била представить Свой дом или род. Основание этого обычая Иудеев заключается в законе, где повелевается не только замужней женщине, но и девице, оставшейся сиро­той, представлять в своем лице целый свой дом (Чис. 36; 8). Здесь «ужичествующая» значит то же, что сиротствующая, оставшаяся одна. Она должна вы­ходить и замуж только в своем колене, дабы не смешать наследий.

О родителях Марии предание говорит, что они оба были престарелы, и других детей, вероятно, у них, кроме Ее, не было. Но могли и другие причи­ны какие-либо расположить Марию идти с Иосифом в Вифлеем. Нам надоб­но только приметить здесь пути Промысла. Пророки предсказали, что Мес­сия родится в Вифлееме (Мих. 5; 1). Пророк говорит здесь о современных событиях, и вдруг обращается к Вифлеему и говорит о его высоком пред­назначении как бы так: ты мал, Вифлеем, тебя даже не считают в тысячах иудиных; но из тебе изыдет вождь. Такие обращения от настоящих событий к будущим у пророков встречаются очень часто. Как же могло исполниться это пророчество? Можно бы было объяснить это предсказание Иосифу и Марии. Казалось бы, это самый простой способ. Но это было бы исполнение человеческое. Промысл же велит здесь выйти повелению от Августа, вслед­ствие коего все Иудеи пойдут, следовательно и Иосиф с Марией, в Вифлеем, и таким образом исполнят пророчество. Средство, по-видимому, огромное, но здесь действует Бог, и потому оно — самое лучшее.

И вот главная цель сего написания! Август, конечно, имел в виду свою цель. Может быть, к этому побудило его любопытство, а может быть, и поли­тические соображения, ибо Ирод в это время убил двух сынов — наследников своих. Но вот совершается здесь воля небес! Об этом всемирном событии все, без сомнения, рассуждали, все чувствовали, и между тем никто не знал истинной причины оного. Так с подобными событиями может происходить всегда. В самых умных соображениях, суждениях, где все взвешено, все оце­нено, все исследовано, может быть не понята одна причина истинная, и цель события. Поэтому при гражданских распоряжениях — самых, по-видимому, безрассудных и тягостных — не надобно слишком роптать и отчаиваться. Есть перст высший, который управляет всем, и всегда к лучшему. Почему не дру­гим образом приведена Святая Дева в Вифлеем? Почему Спасителю мира угодно было родиться при переписи всего мира? Ориген отвечает на это так: рождается царь, учреждается новое царство — посему нужно было сосчитать подданных; является Спаситель — посему нужно произвести перепись тем, коим приносится спасение.

 «Бысть же, егда быста тамо, исполнишася дние родити Ей» (Лк. 2; 6). Где? почему евангелист не сказал в Вифлееме? Прежде евангелист не щадил названий, говорил: град Давидов Вифлеем, а теперь просто говорит: «тамо». Соображая предания о месте рождения Иисуса Христа, нельзя сказать утвер­дительно, где Христос родился. Частью Он рождался в Вифлееме, частью вне его. Гостиница, которой принадлежало место, где Христос родился, на­ходилась, вероятно, в конце города или вне его, для большего удобства путе­шественников. «Исполнишася дние». И об Иоанне сказано, что исполнились дни, и тогда он родился. Ориген замечает, что это выражение употребляется при сказании о рождении праведников; при рождении Святейшего из святых это исполнение должно быть самое строгое. Исполнились дние не одной Марии, но целой земли. Можно сказать, что зачатие Иисуса Христа было в сердце всего человечества, всей земли.

Сам Иисус Христос говорил, что «Сын Человеческий» будет «в сердцы зем­ли» по смерти Своей (Мф. 12; 40). И точно, явление Его на земле сосредоточи­вает все силы обоих миров — человеческого и Ангельского; сосредоточивает все времена. Для нас непонятно это счисление времен, и оттуда — неправиль­ное толкование Апокалипсиса. Роди (Лк. 2; 7) — обыкновенным образом, как рождаются младенцы. При этом случае нельзя не заметить предрассудка у нас в России о рождестве Иисуса Христа — из боку Девичу. Предрассудок этот выродился из неправильного перевода наших священных книг, на­пример: в Акафисте Богородичном сказано: «из боку чисту Сыну како есть родитися мощно» (Икос 2). И еще есть несколько неправильных мнений, ро­дившихся из того же источника. Посему надобно быть как можно тщатель­ным при переводах: одно слово может привести несколько тысяч людей в заблуждение. «И повит Его, и положи Его вяслех» (Лк. 2; 7). Евангелист здесь представляется как бы видящим самое действие. Но с другой стороны, при воспоминании Кто этот рожденный и повитый, эти выражения получают более широкий смысл. Мария Сама и родила, Сама повила и положила в яс­лях; не было женщины, которая обыкновенно бывает при родах. С одной сто­роны, это показывает крайнюю бедность, стесненность обстоятельств; с дру­гой-то, что рождение для Богоматери было безболезненно. Она не испытыва­ла здесь того, что испытывают другие родильницы. Над Нею не сбылось проклятие, произнесенное над Евой: «в болезнех родиши чада» твоя (Быт. 3; 16). Она в веселии родила Младенца. «В яслех» — в подлиннике εν τη θατνη — ясля­ми называется загороженное место, куда загоняют скот. Вот где положен этот Первенец Божий и Человеческий. Не было для Него другого места в гости­нице. Гостиница, верно, была одна, стечение народа было большое, места в ней все были заняты. Иосиф же был человек бедный, и ему, конечно, никто не согласился уступить место; посему он и поместился в загородке для ско­та. Время тогда было суровое, и для Младенца в яслях все-таки было спокой­нее и теплее, нежели на открытом воздухе.

Предание говорит, что эти ясли были нерукотворенны, то есть в скале было нечто вроде навеса; и это очень вероятно, ибо Вифлеем лежит в нагор­ной стране, окружен скалами, и гостиница, вероятно, примыкала к какой-либо из этих скал. Есть другое предание, что Младенец именно лежал между двумя животными — волом и ослом. Сюда отцы Церкви относят пророчество Аввакума, по переводу LХХ: «посреде двою животну познан будеши» (Авв. 3; 2). В еврейском — несколько не так. Но нельзя не удивляться сочетанию проро­честв с событием. Когда в гостинице не было места Матери Его и отцу, то вероятно, что ясли были наполнены волами и ослами, тем более, что некото­рые в Вифлеем приехали. Здесь же исполнилось и другое пророчество Исайи: «позна вол стяжавшаго и, осел ясли господина своего» (Ис. 1; 3). Если когда вол познал стяжавшего, то именно в это время. Так произошло рождение Иисуса Христа! Евангелист в седьмом стихе повторяет слова «Его»: и повит «Его» и по­ложи «Его» — чем, конечно, он хотел дать уразуметь, Кто это «Он».

Рождение Его было окружено крайней бедностью и стеснением, и этот путь Промыслом избран, конечно, не без намерения. Иисус Христос здесь нисшел до последней степени уничижения. Со многими ли младенцами в мире бывали или могли быть такие обстоятельства? И какой образ уничиженнее мог быть избран? Кажется, другого и представить нельзя. Разве только родиться в темнице: это было бы ниже сего; но этот образ по многим причинам не мог быть избран Промыслом. После Иисус Христос говорит о Себе: «лиси язвины имут, и птицы небесныя гнезда: Сын же Человеческий не имать где главы подклонити» (Мф. 8; 20). И действительно, Он родился в яслях, жил, где слу­чится, и умер на Кресте. Что должны были Иосиф и Мария подумать о Мла­денце? Они должны были уразуметь из сего, что Царство Иисуса Христа «несть от мира сего». Они долженствовали быть введены в тайну искупления, не сло­вами, а делами. Мария в суровое время по нагорной стране шла пешком, буду­чи притом непраздною. Она, как видели мы прежде, любила все скрывать в сердце Своем, обо всем размышлять, и не могла, без сомнения, не помыслить и о сем событии: отчего такая бедность? Когда Иисус Христос лежал в яслях, то в мире никто и не знал, что явился Спаситель мира; умы всех были заняты переписью. Да Ему и не нужна была известность. Время открытого служения Его наступит еще не скоро: через тридцать лет.

Однако ж это событие, по самой чрезвычайности своей (ибо больше оно­го нет ни на земле, ни на небе)}не должно было остаться в безызвестности. Оно и действительно было празднуемо на небе. Об этом евангелист говорит: «и внезапу бысть со Ангелом множество вой небесных, хвалящих Бога» (Лк. 2; 13); но есть другое указание общее. В Послании к Евреям говорится, что мир Божественный участвовал в сем торжестве: «Егда же паки вводит Пер­вородного во вселенную, глаголет: и да поклонятся Ему еси Ангели Божий» (Евр. 1; 6). Отцы Церкви здесь разумеют воплощение, а первое введение было, когда Сын показан Ангелам (1 Тим. 3; 16); а потом говорится, что в тайну искупления и Ангелы желают проникнуть (1 Пет. 1; 12), но явление Сына Божия во плоти было началом и средоточием сей тайны. Он входит опять во вселенную, из коей некоторым образом Он был изгнан преступле­нием Адама; в Нем совершилось восстановление самого мира Ангельского. Здесь представляется часть небесного хора, виденная пастырями. Но и земля не могла не знать о рождении своего Спасителя.

8. Поклонение пастырей родившемуся Христу

Первое благовестие об этом было пастырям. «Пастырие беху в тойже стране» (по преданию за полчаса от Вифлеема) «бдяще и стрегуще стражу нощную» (Лк. 2; 8), — стоящие на страже попеременно. Пастыри, подобно вои­нам, сменяются на страже. О стаде своем, а не о чужом (пекутся -ред.), ибо они были не наемники. Спрашивают: как в декабре они могли пасти стадо? Тогда должна быть зима, особенно в нагорной стране. Это обстоятельство для некоторых критиков показалось так важным, что рождество Иисуса Христа они решились перенести на другой месяц. Но это возражение есть следствие намеренного или ненамеренного незнания топографии Иудейской. Там в де­кабре иногда может быть теплее, а иногда холоднее; иногда и снега не быва­ет, и бывает трава большая. В марте иногда там поспевает жатва. Притом пастырей Палестинских нельзя сравнивать с пастырями стад других стран. Они могли пасти стада свои и тогда, когда другие не думали о том. Так, на­пример, наши пастухи сибирские или таврические выгоняют стада свои пас­ти и тогда, когда уже бывает снег, в надежде, что скот все-таки соберет что-нибудь. Притом в Палестине на зиму не запасаются кормом для скота. Что же произошло с этими пастырями?

 «Ангел Господень ста в них» (Лк. 2; 9), то есть очутился посреде их. «Слава Господня осия их», то есть осиял свет как бы от славы Господней, окружающей престол Господень; свет чистый, кроткий, Божественный. И явление света посреди ночи в человеке простом может произвести страх; но явление Ан­гела, как бы ни было кротко, не могло не поразить их страхом. «Не бойтеся» (Лк. 2; 10). Ангел успокаивает пастырей так, как некогда успокаивал Захарию, и как бы так говорил: вам нечего страшиться, я возвещаю вам радость велию, которая будет всем людям, то есть можно разуметь — всему народу Иудейско­му, но в уме Ангела, вероятно, была мысль о всем роде человеческом.

 «Родися» (Лк. 2; 11), то есть во Вифлееме, который был один город Дави­дов и который пастырям был совершенно известен. Одно имя Мессии дол­женствовало быть крайне радостно для пастырей. Палестина в то время и жила одной этой надеждой; особенно это было отрадно для бедных, каковы были пастыри. Богатые, конечно, не так могли дорожить этим. «Се вам знаме­ние: обрящете Младенца повита, лежаща в яслех» (Лк. 2; 12). А почему Ан­гел не говорит: идите? Сими словами он как бы намекает на то, что они дол­жны идти и сами. Пастыри не могли не поспешить узреть родившегося Спа­сителя. «Знамение», — но не говорит где. Пастыри могли предполагать, что это в гостинице. Но что за знамение для пастырей? Благовествуется им радость велия, а знамение этого — Младенец в яслех. Такому знамению можно бы и не поверить. Но пастыри были выше сего неверия. Без сомнения, им открыта была эта тайна; они приглашены были Ангелом для поклонения Мессии не напрасно, значит, они заслужили это своей верой и чистотой жизни. Преда­ние говорит, что их было три, и они были достойнее других, бывших с ними на страже нощной. Знамение это дается им для испытания их веры.

 «И внезапу бысть со Ангелом множество вой небесных, хвалящих Бога и глаголющих: слава в вышних Богу, и на земли мир, во человецех благоволение» (Лк. 2; 13-14). Для кого? Для пастырей. Но они и не могли ожидать этого. Они и явления Ангела не ожидали. Для чего же — «внезапу» ? Можно думать, что эта внезапность была для самого события, или для самого Ангела. Ангел один должен был сделать, свое дело, и сделал; но это множество «вой небес­ных», быв поражено великостью чуда и благости Божией, как бы не утерпело не явить себя: оболочка этого внешнего мира как бы расторглась, и пастыри неожиданно прозрели в мир высший и услышали там Ангелов, хвалящих Бога и глаголющих. Дух их, узрев это явление, пришел в восторг; умствен­ное их око расширилось и сделалось острозрительнее, способнее прозревать в духовный мир. Что же Ангелы взывали? «Слава» — благодарение Богу, высо­чайшему Его могуществу, явившемуся во всей силе Его премудрости и люб­ви. Теперь Его слава не будет более помрачаться и на земле; где прежде была вражда, спор, проклятие, там теперь будет мир. Земля, прежде решительно отделенная от неба, теперь будет соединена с ним. К человекам любовь Бо­жественная откроется полнее. И прежде Бог оказывал любовь к людям, но теперь оказывает оную и будет оказывать особенным образом. За что Анге­лы хвалят Бога? По чистой любви к человечеству. Но после мы увидим, что действия заслуг Христовых простерлись и на мир Ангельский. Почему же Ангелы не упоминают об этом? Может быть, им тайна эта не была открыта: они после узнают ее; ибо иначе они не желали бы приникнуть в оную. Воз­глашение мира Ангельского есть венец всего искупления, следовательно, тайна эта должна была открыться в конце.

 «И бысть, яко отъидоша от них на небо Ангели, и человецы пастырие реша друг ко другу: прейдем до Вифлеема и видим глагол сей бывший, егоже Господь сказа нам» (Лк. 2; 15). Прежде нисшествие Ангелов евангелист пред­ставляет нечаянным. Человекообразное ли это выражение только для пасты­рей? Но это можно было выразить чрез нечаянное исчезновение. Должно думать, что Ангелы действительно как бы отходили на небо постепенно. Они также имеют свое постоянное место, куда по кратковременном посеще­нии земли и должны были возвратиться. Ряд, представляющий их восхожде­ние, должен быть восхитительный! Это напоминает нам лествицу, виденную Иаковом, по которой Ангелы восходили и нисходили. «Пастырие реша друг ко другу..». Выражение это показывает, что пастырей было более, нежели три. Может быть, они оставили часть на страже, которая должна идти поклонить­ся рожденному Мессии тогда, когда сии возвратятся. Но может быть, их было только три. Это выражение употребляется и о немногих лицах.

 «И приидоша поспешшеся» (Лк. 2; 16), — с усердием. Ангел предстал пас­тырям ночью, и он, конечно, предстал вскоре по рождестве Христовом. Они пошли для поклонения также очень скоро. Место, где они пасли стадо, было недалеко от Вифлеема; значит, они и пришли на место рождества Христова ночью же. Из всего этого ясно, что и Сын Божий родился также ночью. От­сюда в Восточной и Западной Церкви обычай совершать литургию на Рож­дество по полуночи.

 «Обретоша Мариамь» (Лк. 2; 16). Почему они прежде увидели Мать? Мо­жет быть потому, что Она в сем случае важнее. Взглянув на такую бедность, пастыри поспешили рассказать виденное, и тем как бы извинить себя, что они пришли искать Мессию в яслях.

 «И вси слышавший дивишася о глаголанных от пастырей к ним» (Лк. 2; 18). Уже не один Иосиф с Марией, а, вероятно, пришли и те, кои были в гостинице, ибо в ней было много народа. «О глаголанных от пастырей». Пас­тыри рассказывали свое видение, а Иосиф и Мария все молчат. Примерное молчание! Мария слагала все в сердце своем, когда Ангел благовествовал Ей. Она любила обо всем размышлять, что подтверждается и сим случаем. Она обнимала все сие мыслью и чувством. С самого начала Она вступила в ряд событий славных, необыкновенных, и бедственных — обыкновенных. И для нас теперь такая двойственность требует размышления. Для Нее же это много стоило. Состояния сии для Нее как бы сменяли друг друга, одно дру­гому противоречили и тем заставляли Ее размышлять. Об Иосифе еванге­лист не замечает сего. Ум и характер его были весьма просты. Он был праве­ден и благочестив, но не вдавался в размышления. Он был более зритель и служитель тайны.

 «И возвратишася пастырие, славяще и хваляще Бога о всех, яже слышаша и видеша, якоже глаголано бысть к ним» (Лк. 2; 20). Мы сказали, что зна­мение сие дано было им для испытания их. Они не соблазнились видением Мессии в яслях и начали славословить Младенца Божественного. Для чув­ства зрения там представлялось мало, но для чувства внутреннего — много. «Яже слышаша..». Что слышали? Может быть, Иосиф и Мария, видя в пасты­рях таких верных и благочестивых мужей, сочли нужным рассказать им не­что о Благовещении, о явлении Ангела во сне Иосифу, дабы тем взаимно соутешиться и порадоваться. Так, первое благовестие о рождении Мессии дано было пастырям — людям простым, незнатным, о коих Иудейский синед­рион говорил: «народ сей, иже не весть закона, прокляти суть» (Ин. 7; 49). Подлинно, он не знает закона, но знает то, что выше закона. Церковь наша признала сих пастырей святыми.

9. Путешествие волхвов и поклонение их Иисусу Христу

Рождество Иисуса Христа окружено было многими событиями сверхъ­естественными и естественными. К числу сверхъестественных принадлежит, между прочим, и поклонение волхвов, — событие важное по внешнему и по внутреннему своему значению. Мудрецы идут поклониться новорожденному Царю Иудейскому, тогда как Он не имел к ним никакого отношения. Они смущают своим приходом Иерусалим, заставляют Ирода собрать синедрион, потом приносят Ему дары из того, что они имели самого лучшего. В этом -внешнее значение. Внутреннее же значение — в том, что преклоняется в лице волхвов пред Иисусом Христом все язычество, вся древняя мудрость. Но сие событие трудно установить в порядке других событий; трудно определить хронологию его, вследствие чего является как бы не в ряду. Есть еще много и других затруднений нравственных касательно сего события, которые чувство­вал еще святитель Иоанн Златоуст: «Многого нам бдения потребно, многих молитв, да возможем уразумети, кто они (волхвы), откуда приидоша, что побудило их прийти, и какая звезда?» Хронологическая трудность, вероятно, святителю Златоусту не представлялась, и может быть потому, что он смот­рел на евангелиста Матфея отдельно; а она может легко представиться тогда, когда сравним сего евангелиста с евангелистом Лукой.

В чем же заключается трудность? По Евангелию от Матфея видно, что поклонение волхвов происходило в Вифлееме, в продолжение сорока дней очищения. Но сколько в сии сорок дней долженствовало совершиться собы­тий! Обрезание, бегство в Египет, поклонение волхвов, смерть Ирода. Как же можно было убежать в Египет, не принесши Младенца во храм и не по­святивши 5го Господу? Для разрешения сего, говорят, было особенное по­зволение от Господа нарушить закон. Полагают еще, что волхвы через две недели по рождестве Христовом пришли поклониться Ему. Из «Истории» Иосифа Флавия видно, что Ирод в это время находился по болезни на целеб­ных водах, а между тем он у евангелиста Матфея представляется разговари­вающим с волхвами. Но если устранить сии трудности, то прочие как пар исчезнут. Посему полагают, что поклонение волхвов совершилось не в тече­ние сорока дней, а уже по принесении во храм. Но зачем Богоматерь опять является в Вифлеем? Говорят, что Она в другой раз была там мимоходом или с намерением. Как же древняя Церковь праздновала поклонение волхвов в тринадцатый день по Рождестве Христовом?

Для разрешения сего говорят, что они действительно поклонялись в тринадцатый день по Рождестве Спасителя, только в другой год. Евангелист Матфей говорит, что волхвы поклонились «Иисусу рождшуся», то есть вскоре по рождении, спустя несколько дней, и по связи (событий — ред.) видно, что Иисус Христос был в это время в Вифлееме. Для чего же в Вифлееме? мимо­ходом? но куда? Вифлеем лежит на юге от Иерусалима и не может вести в Египет; также Богоматерь не могла быть в Вифлееме, ибо все ее родственни­ки жили в Назарете и в Хевроне.

Но для чего предполагать, что поклонение волхвов было после принесе­ния во храм? Для избежания трудностей. А все сии трудности и недоумения на чем основываются? На том, что у евангелиста, вслед за поклонением, го­ворится о бегстве в Египет: «Отшедшым» волхвам, «се, Ангел Господень во сне явися Иосифу, глаголя: востав пойми Отроча и Матерь Его, и бежи во Еги­пет» (Мф. 2; 13). Но это можно разрешить таким образом: мнимая сия непо­средственность, в которой за поклонением волхвов представляется бегство в Египет, у евангелиста может означать немалое время, чему много примеров у евангелиста Луки. Ход событий был таков: волхвы приходят поклониться скоро по Рождестве Спасителя и находят Его в Вифлееме, в храмине (Мф. 2; 11), и это дает разуметь, что народ из Вифлеема уже разъехался и открылось свободное место в доме. Это было еще за год до смерти Ирода, и он «мог делать, что он делал. По исполнении сорока дней Иосиф и Мария — в Иеру­салиме; потом у Ирода родилась мысль избить младенцев. Он не вдруг мог прийти к этому отчаянному средству, а, вероятно, еще прежде он испытал другие, менее жестокие меры; он, конечно, ждал волхвов до сорока дней.

Но что заставило родителей Иисуса Христа бежать в Египет, хотя Ирод имел намерение избить младенцев только в Вифлееме и окрестностях его, а они были тогда в Иерусалиме? Для сего нужно бы предположить, что они были тогда в Вифлееме или около его; но можно и не предполагать сего. Ангел говорит во сне: «хощет бо Ирод искати» — и первоначально он мог устремить удар свой на Вифлеем, потом розыск его мог распространиться и на всю Иудею, и это тем более вероятно, что разнесшиеся вести от пастырей, проро­чество Симеона и Анны во Иерусалиме, поклонение волхвов не могли не дойти до Ирода, который в это время, по свидетельству Флавия, так сказать, жил лазутчиками. Следовательно, родителям Иисуса Христа настояла нужда удалиться в Египет. Таким образом, все обстоятельства находятся в порядке. Предположение сие может казаться некрепким с двух сторон: тут разрывает­ся несколько нить событий, но эта нить некрепка у евангелистов; представ­ляется опять бегство не из Вифлеема, но это опять вероятно.

Посмотрим теперь на нравственные затруднения касательно сего пред­мета и на решение их у святителя Златоуста. Весь древний мир верил влия­нию светил небесных на судьбу человека. Ныне верование сие считают пред­рассудком. В самом деле, не могла ли таким образом явившаяся звезда под­твердить и укоренить предрассудка народного? Святитель Златоуст говорит, что в то время некоторые люди особенно занимались звездословием, посему и Промысл, приспосабливаясь к их понятиям, употребил такое средство. Если бы Он употребил для сего пророков или Ангелов, то их не послушали бы. Се­го ради Бог обычными призывает их вещами, — да величием и образом зре­ния возбудить их к поклонению. Посему и апостол Павел, рассуждая в арео­паге с язычниками, приводит в свидетельство некоторых стихотворцев их, а с Иудеями говорит об обрезании. Святитель Златоуст даже замечает, хотя слишком много и смело, что и самое очищение, и другие обряды, и самый храм Промыслом допущены только ради грубости Иудеев, — и все это заимствова­но от язычников. Но можно предположить и большую причину, ибо этой не­достаточно. Странно кажется подкреплять суеверие целого мира, приспосаб­ливаясь к понятию известных мудрецов. Но что, в самом деле, есть здесь худого и странного? Многие подробности, мелочи, шарлатанство составля­ют в науке звездочества худое, но в основании ее лежит глубокое познание природы. Ныне опять начинают верить соотношению неба с землей. Посему сказание евангелиста не будет поддерживать заблуждение. Что светила име­ют на нас влияние, это опытным образом доказывают некоторые болезни (лу­натизм). Некоторые припадки имеют известное соотношение с известными положениями Венеры и Юпитера. После сего можно ли считать суеверием все астрологические наблюдения?

Далее святитель Златоуст спрашивает: «Что же и волхвы от звезды тоя познаху? Сие, яко рождейся Царь Иудейский бе, но Царство Его не от мира: ниже бо оружия, ниже колесниц, ни воинов, ни ино что от таковых у Себе име; но дванадесять человек с Собою водя». Звезда предсказала явление Мессии. Как же она предсказала? По мнению волхвов, явление звезды долж­но означать что-либо необыкновенное; частнее: она долженствовала озна­чать рождение какого-либо человека необыкновенного и показывала это необыкновенной своей величиной. Сие показывает, что волхвы уже несколь­ко знали о Мессии; знать же они, без сомнения, могли от Иудеев, которые во множестве были рассеяны повсюду. Притом, если волхвы сии из Халдеи, то они тем более могли знать о Мессии, ибо там жил Даниил, который был гла­вой мудрецов, и которому было точное откровение о Мессии и времени Его явления. Ожидание Мессии в то время было всеобщее; оно было и в Риме, о чем свидетельствуют Тацит и Светоний. По появлению необыкновенной звез­ды они могли узнать, что родился кто-то высочайший; склонением же своим она могла указать на Палестину, и сближение (близость — ред.) времени, от­крытого Даниилу, могло прямо обратить внимание волхвов на Царя Иудей­ского. Следовательно, самое первое явление звезды должно быть истолкова­но об ожидаемом Царе Иудейском.

При сем надлежит еще допустить особенную благодать, действовавшую на волхвов. Извне они были путеводимы звездой, извнутри — благодатью. Желание определить, каким образом безмолвная звезда могла дать опреде­ленное понятие, произвело одно благочестивое сказание, явившееся в IV веке, где говорится, что в новоявившейся звезде отражался образ Девы с Младен­цем, и на Младенце — Крест; но кажется, здесь сказано уже много.

Теперь: что побудило волхвов, спросим с святителем Златоустом, идти в такой далекий путь, поклониться чуждому Царю, в чужой земле? Они назвали Его Царем Иудейским, а не показывают своего к Нему отношения; но они должны были подразумевать, и, вероятно, подразумевали, что Он будет иметь отношение не к одной Иудее, но и к Халдее и Персии, откуда они, как можно думать, и пришли. Они верили, что новорожденный Царь будет каким-то пре­образователем, — но Учителем ли, или Спасителем, — это трудно точно опре­делить, ибо нет данных. Они имели о Нем высокое понятие, что видно из самого их поклонения; высоту же сего понятия определить трудно. Конечно, они не имели о Нем такого высокого понятия, какое мы теперь имеем. Самые Иудейские праведники и богопросвещенные мужи говорили о судьбе Его как бы только вполголоса. Понятие волхвов можно бы определить источником их знания, но сей источник нам в точности неизвестен. Пророчество о звез­де от Иакова чрез предание могло дойти до них еще от Валаама, потом могло усилиться откровением Даниила. Мы ныне составляем себе понятие об Иису­су Христе по Ветхому Завету, но при помощи Нового. Иудеям же в то время трудно было сделать это, ибо Новый Завет еще не существовал, и потому они вообще о Божестве Иисуса Христа имели слабое понятие. Посему, если вол­хвы могли заимствовать понятие об Иисусе Христе от рассеянных Иудеев, то могли собрать от них только нечистые материалы, — но волхвы поклоняются Ему, яко Богу. Впрочем, они могли поклоняться Ему и принести дары как человеку особенному и наперснику Божию. На востоке и царям приносят дары при рождении.

Что же побудило волхвов поклониться Иисусу Христу? Надежда каких-нибудь благ. Они думали, что родившийся Царь Иудейский будет каким-ни­будь благодетелем, и потому хотели участвовать в Его благодеяниях, про­светиться от Него; только явно, что побуждение должно быть сильное и уве­ренность несомненная. Святитель Златоуст замечает еще, как они могли прийти в такую землю, где царствовал еще известный царь, и при нем ска­зать, что они пришли поклониться новорожденному Царю, Который, по всей вероятности, не принадлежал к царской фамилии. Но можно сказать, что они, выходя из дома, еще не видели этой опасности. Пришедши в Иудею и узнав нечто обстоятельно, они могли задуматься; но они все еще не могли предполагать ненавистного отношения Ирода к Младенцу. Да Ирод и не осер­дился на них. Впрочем, хотя бы они и видели такую опасность, то у них могло быть дерзновение на основании пророчеств. Они видели, что собы­тие сие находится под особенным покровительством неба. «Что же, — вопро­шает святитель Златоуст, — и Сущему в пеленах покланяхуся?» Могли бы они поклониться Ему, когда Он придет уже в возраст. Но явно, что при рож­дении они могли оказать больше чести и усердия. Явление звезды могло быть для них приглашением к скорейшему отшествию; кроме сего, благоче­стивое любопытство могло побудить поспешить поклонением, а притом это Лице долженствовало казаться им не зависящим от слабостей и возрастов человеческих.

Скоро ли они ушли после поклонения? Но что же им было и делать? Они свое дело сделали. Увидев Младенца в убогом виде, они могли, так ска­зать, разочароваться в своих мечтательных видах, ибо, вероятно, они дума­ли найти Его в чертогах. И Промысл чрез них сделал свое дело: заставил Ирода страшиться, собрать синедрион и заглянуть в пророков. Кто были сии волхвы? «Волхв» — слово, означающее мудреца, какого бы то рода ни было. В частности же, под именем волхва можно разуметь человека, занимающе­гося естественными науками, например: звездочетством, знанием трав, ле­чением болезней, и к этому нужно присовокупить некоторое знание будуще­го. К званию волхва относилась еще политика, как то было в Персии и Егип­те. Волхвы также могли быть, и бывали, советниками царей, опекунами, а иногда и царями. В это же время, в которое родился Спаситель, волхв, соб­ственно, означал мудреца. Но древняя Церковь верила, что волхвы, покло­нявшиеся Иисусу Христу, были цари, и потому изображали их с венцами. Мнение сие вытекало, так сказать, из многих источников. Повод к сему мог­ло подать пророчество Давида: «Царие… Аравстии и Сава дары приведут» (Пс. 71; 10). Также могло привести к сему древнее понятие о волхве; могло содействовать сему и благочестивое желание увеличить (приукрасить -ред.) это дело. Но твердой опоры мнение сие не имеет, и оно явилось уже в IV ве­ке. В Римско-Католической Церкви оно особенно сильно. Но почему не при­нять его? Потому что нет основания. С другой стороны, зачем увеличивать дело? Когда они пришли в Иерусалим, то, конечно, не так были бы приняты, если бы были царями. Можно, впрочем, думать, что они были некоторые князья Аравийские.

Откуда «приидоша!.. От восток» (Мф. 2; 1). Святитель Златоуст говорит, что страна, из которой они пришли, была Персия, лежащая от Палестины на восток. На восток от нее лежит также Месопотамия и Халдея. В одной из церковных песней говорится: «отроцы Халдейстии возвратишася в Вавилон». Посему думают, что они или из Халдеи, или из Месопотамии. В Церкви есть два мнения: армяне указывают у себя один город, или село, из которого, буд­то бы, произошли сии волхвы, и в котором один из них был мучен; аравитяне указывают один город у себя, в котором, будто бы, все они мучены. Что они мучены, это правда. Мощи их были сперва в Константинополе, потом пере­несены на Запад и там ныне хранятся. Что они пришли издалека, это некото­рым образом может основываться на том, что они говорили: «видехом бо звез­ду Его на востоце» (Мф. 2; 2). Если бы они жили близко, то в сем случае выразились бы определеннее. Притом Ирод будет убивать детей «от двою лет и нижайше». Из сего можно заключить, что волхвы пошли по явлении звезды скоро, шли долго, и следовательно пришли издалека, то есть из Арме­нии или Персии. Автор вышеупомянутого сказания говорит, что вследствие преданий и пророчеств в Персии образовалось общество из двенадцати че­ловек для наблюдения необыкновенной звезды; но это сказание не име­ет опоры и произошло от желания объяснить, как волхвы не просмотрели сей звезды.

Но вот еще вопрос: какая это звезда? Святитель Златоуст выражает то мнение, что это была некая умная сила. Доказательства этого: 1) она течет от севера к полудню, вопреки естественному течению звезд; 2) она является не в ночи, но посреди дня. Можно, впрочем, положить, что волхвы шли ночью, или, по крайней мере, вечером: на востоке, как в стране жаркой, это в обык­новении; 3) звезда является и опять скрывается. Когда они пришли в Иеруса­лим, звезда скрылась, а вышедши из него, опять ее увидели и возрадовались; 4) она указала храмину, в коей было Отроча. Значит, она как бы низошла на храмину. Может быть и так, но можно и не предполагать, что это была умная сила, а просто метеор, управляемый, впрочем, какой-либо умной силой. Осо­бенно невозможно было обыкновенной звезде стать пред волхвами и пока­зать то именно место или дом, где было Отроча. Как устроен был этот ме­теор? Может быть и естественно, но управлялся каким-либо Ангелом. Но не будет ли это чудо на чудо? Нет, ибо в действии этой звезды нужно предпола­гать особенную волю Божию.

 «Иисусу же рождшуся» (когда родился Иисус) «в Вифлееме Иудейстем» (Мф. 2; 1), ибо был другой Вифлеем в Галилее, — «во дни Ирода царя». Еван­гелист не сказывал прежде, когда происходили дела, описываемые им, а те­перь говорит, что это было во дни Ирода царя, и сим тайно намекает на ис­полнение пророчества, что князь от чресл Иуды отнят уже. Святой еванге­лист не напрасно употребил сие указание, ибо сие происшествие стоит особенного внимания. «От восток», — вероятно, иерусалимляне и после не уз­нали, из какой страны пришли волхвы, да и трудно было узнать тогда, ибо тогда многие государства как бы слились в одно под скипетром Римских ке­сарей. «Во Иерусалим», — ибо где искать царя, ежели не в столице? «Где есть рождейся Царь Иудейский!» (Мф. 2; 2). Значит, они не ожидали точного ука­зания ни от звезды, ни от собственного сердца, а сочли нужным спросить о сем у других людей. Но в Иерусалиме им нужно было обратиться прямо к дворцу царскому, а они приметно не делают сего. Следовательно, у них как бы образовалась мысль, что новорожденного Царя нужно искать не во двор­це царском. Они спрашивают: где находится «рождейся Царь Иудейский», а в Иерусалиме, как видно, и не знали, родился ли царь Иудейский. В вопросе Рожденный характеризуется только потолику, поколику Он имеет отноше­ние к Иудее, и ни слова не говорится о Его отношении ко всему миру, и это потому, что у них не было еще иного понятия о Нем, а темные гадания и свои предчувствия они почли за неприличное обнаруживать пред народом.

 «Видехом бо звезду Его на востоце и приидохом поклонитися Ему» (Мф. 2; 2). Сии слова показывают причину и цель пришествия их. Они хотели сим, так сказать, извиниться, и потому как бы так говорят: мы спрашиваем вас о рождении Царя Иудейского не по каким-либо пустым соображениям или меч­там, а по указанию свыше. Мы «видехом бо звезду», хотя она теперь у вас и не видна. Что никто из Иерусалимлян не видел явления звезды, это явно из того, что Ирод спрашивал о времени явившейся звезды от волхвов; а если бы он видел ее сам, то не имел бы причины спрашивать о ней; или если бы видел ее кто-либо из Иерусалимлян, то он мог бы у того спросить. «На востоце», то есть когда мы были на востоке, а не то, что она явилась на востоке. «И приидо­хом поклонитися Ему» (Мф. 2; 2). Следовательно, ложно толкование тех, кои говорят, что сии волхвы были купцы, пришедшие в Иудею по своим торго­вым делам, а между тем, узнав о рождении Царя Иудейского, вздумали сде­лать и доброе дело. Правда, у них являются сокровища, но совсем не для продажи, а для того, чтобы сделать из них подарок Новорожденному, и они могли иметь сии сокровища, ибо они, вероятно, были какие-нибудь владете­ли имений.

Можно представить, какое смятение произвел в Иерусалиме приход их и расспросы. Во всякое время приходом своим они могли смутить сию сто­лицу, тем паче в сие, когда вся Иудея жила, так сказать, ожиданием Мессии. И потому-то, «слышав же Ирод царь смутися» (Мф. 2; 3). Царь здесь как будто первый услышал; да так и долженствовало быть, ибо Ирод везде имел шпи­онов, кои, услышав эту весть, для царя небезопасную, тотчас решились пе­редать ему оную, и она стрелой полетела во дворец его. «Смутися» — сердцем, задумался. Правда, в это время он оканчивал бурную долговременную жизнь свою, но все же ему не хотелось, чтобы застал его новый порядок дел. Он привык не отдавать другим власть, а отнимать ее у других. Верил ли он дей­ствительному рождению Мессии? Ему надлежало ожидать для себя непри­ятных действий со стороны Промысла. Почитал ли он это вымыслом Иудей­ских» партий, кои хотели выдать кого-либо за Мессию и низвергнуть его с престола? Так ли, иначе ли, а все-таки ему надлежало опасаться возмущения от подданных, ибо в лице Мессии ожидали не только Спасителя, но и Судию; а совесть Ирода не могла не беспокоиться. Таким образом, политика, совесть, болезнь и старость — все должно было смущать Ирода. Но зачем Иерусалим ‘ участвует в его смущении? Смутились, без сомнения, царедворцы, — партия Иродиан. Это та самая партия, с которой согласившись, многие из Иуде­ев спрашивали Иисуса Христа: «достоит ли… Кесареви дань даяти, или ни!» (Лк. 20; 22). С счастьем или несчастьем Ирода соединено было счастье или несчастье и этой партии. Смутились также многие клиенты Ирода, которых судьба сопряжена была с его участью. Наконец, должен был смутиться весь народ. Верил он рождению Мессии, он должен был страшиться Его неумытного Суда; притом древнее мнение было, что с явлением Мессии явятся мно­гие беды, опасности и нестроения в нравственном и гражданском отноше­ниях. Если же и не верили они действительному рождению Мессии, все же должно было опасаться мятежей и нестроений от партии, решившейся вы­дать известного Младенца за Мессию, и вместе страшиться наказания за такие смуты от римлян, а не менее и от Ирода, в то время особенно подо­зрительного. Вообще, в столицах такие явления производят чрезвычайные волнения.

Ирод смутился, однако не потерял политического благоразумия. Он пред­лагает синедриону вопрос волхвов на разрешение. По видимому это дело не политики. Лучше бы ему, кажется, скорее удалить волхвов из столицы, что­бы они не делали шума и не смущали народ, а не заставлять синедрион рас­суждать. Но, с другой стороны, сей поступок Ирода есть дело чрезвычайно тонкой политики. Шума народного уже нельзя было остановить. Ирод захо­тел показать, что он ничего не боится, что он хочет дать сему делу надлежа­щий ход и гласность, хочет действовать так, как должен действовать царь народа, как действовал бы всякий ревностный Иудей. Он, хотя был инопле­менник, но постоянно показывал себя самым жарким ревнителем и чтителем Еврейского закона. Во второй части Талмуда есть сказание, будто бы он еще при вступлении на престол спрашивал синедрион, не противно ли их законам то, что он восходит на престол, будучи иноплеменником, и это дела­ет тогда, как он был поставлен царем Римлянами и признан в сем достоин­стве самими Иудеями. Синедрион отвечал будто ему неодинаково. Одни гово­рили, что восшествие его на престол не противно их законам; другие утвер­ждали противное, говоря, что лучше было бы, если бы он отдал престол кому-либо из потомков Маккавеевых. Ирод будто бы сначала ничего не сде­лал сим последним, а после тайно велел их умертвить. Что он был, или ка­зался, приверженным к Иудейскому закону, это видно из его речи, сохранен­ной в Деяниях, говоренной при перестройке храма Иерусалимского, где он говорил к Иудеям: «Мужие, братие…». Итак, неудивительно, что Ирод мог спрашивать синедрион.

 «И собрав вся первосвященники и книжники людския» (Мф. 2; 4). В синед­рионе были собрания полные и неполные. Ирод делает собрание полное, «со­брав вся». Первосвященник, собственно, был один, но у него был помощник, который во время его болезни заступал его место; тогда же могли быть назва­ны сим именем и начальники двадцати четырех священнических черед; при­том и отставные первосвященники все еще назывались, сим именем. Книжники составляли в Иудейском народе особенный класс людей, нечто полудухов­ное. Занятием их было изучение законов Божиих и человеческих; они зани­мали места писцов, адвокатов, советников священнических. Они воспитыва­лись иногда на общественное иждивение. Некоторые из них, более достой­ные, после занимали важные места в синедрионе. В это время различие между книжниками людскими и священниками доходило почти до взаимной враж­ды, и книжники принадлежали к партии народной.

Ирод спрашивает: «где Христос рождается?» (Мф. 2; 4). Замечательно, как изменяется тон вопроса. Волхвы предполагают это дело сбывшимся уже и спрашивают: «где есть рождейся Царь Иудейский?» — а Ирод спрашивает, где должно родиться Христу. Чрез сие давал он разуметь, что он не верит волхвам. Может быть, думал он, Христос еще не родился. Он предполагает, что священники должны знать места из пророков, где говорится о явлении Мессии. Да и кому приличнее и нужнее знать сей предмет? И синедрион на основании пророчеств действительно думал, что Иисус Христос родился в Вифлееме. Переиначением вопроса Ирод сделал удобным ответ синедриону. Если бы он спросил: «где Христос Царь родился?» — то первосвященники долженствовали бы отвечать: «знаем», а это было бы преступление против величия царского, ибо почему они, зная о новородившемся Царе, не донесли царю своему Ирод в своем вопросе не называет Иисуса Христа Царем. Свя­титель Иоанн Златоуст замечает при сем, что всякое имя Царя для Ирода не­навистно было. «Они же рекоша ему: в Вифлееме Иудейстем» (Мф. 2; 5). От­вет представляется данным скоро, да тут и нечего было рассуждать, ибо им давно уже известно было, где Христу надлежало родиться. Если бы они ис­следовали долго сей вопрос, то евангелист не преминул бы заметить сего. Вероятно, что та мысль, — «не знаем откуда Христос приидет», — неглубоко пустила свои корни и была в умах немногих. «Тако бо писано есть пророком» (Лк. 2; 5). Ответ краткий и положительный. Синедрион не ссылается на пре­дания, коих было о сем предмете много, и это потому, вероятно, что преда­ния в то время еще не были в силе. Ирод не был привязан к секте фарисеев, особенно занимавшейся преданиями.

Точно ли пророчество, приведенное синедрионом, относится к Мессии? Евангелист о сем ничего не говорит; но согласен ли он или не согласен с синедрионом? Надобно полагать, что он одобряет мнение его. Следователь­но, все равно как бы привел это пророчество и сам евангелист. Притом, са­мое событие показало, что сие пророчество точно идет к Мессии (см.: Мих. 5; 2-15). О чем предрекает пророчество? У пророка рассматриваемое на­ми пророчество окружено многими другими пророчествами, менее опреде­ленными; он обращается к Иудеям в плену, видит некоторых из них, теря­ющих надежду на освобождение и решившихся остаться в Вавилоне, и потому спрашивает их: разве у вас нет более царя? так он будет, царство будет вос­становлено. После того пророк останавливает свой взор на Вифлееме, из которого произошло племя царское (Давид), видит, что город сей очень мал, хотя и прежде он был невелик, но теперь уже очень умалился, и говорит: и ты, Вифлеем, хотя не можешь выставить даже тысячи воинов, чтобы иметь своего князя или тысяченачальника, но как прежде ты дал вождя (Давида), так и теперь возвратившемуся из плена народу дашь ты Вождя, Коего исход от дней века (Мих. 5; 2). В этой речи пророк говорит много, уверяет, утешает, обличает. У Иудеев составилось мнение, будто сие пророчество относится к Зоровавелю, и мнение сие приняли многие, лишь бы только не относить его к Иисусу Христу. Но святитель Златоуст говорит, что Зоровавель не родился в Вифлееме, а Иисус Христос родился в Вифлееме, тогда как, по-видимому, Ему следовало бы родиться в Назарете. Притом, Зоровавель не царствовал, а только вывел из плена народ, а у пророка слово «упасет» в подлиннике читает­ся: «будет «царствовать»«. Но слова пророка, приведенные синедрионом в Новом Завете, и слова, сказанные пророком в Ветхом Завете, различны меж­ду собой, и разница вот в чем: по синедриону (Новому Завету — ред.): «и ты, Вифлееме, земле Иудова»; а по пророку: «И ты, Вифлееме, доме Ефрафов». Да­лее, по синедриону: «ни чимже менши»; а по пророку: «еда мал еси». По синед­риону: «во владыках Пудовых»; у пророка: «в тысящах Иудиных» (см.: Мих. 5; 2. Мф. 2; 6). Предположение можно сделать двоякое: или евангелист сам неточ­но привел слова пророка, или неточно передал их синедрион. Последнее вероятнее. Отсюда можно извлечь важное правило: помнить, что слова Вет­хого Завета иногда в Новом приводятся не буквально. В это время у Иудеев было в обычае приводить места из Ветхого Завета не слово в слово. Притом тут разность небольшая: «земле Иудова», — это выражение употребил синедри­он, вероятно, потому, что «доме Ефрафов» вышло уже из употребления. Воп­рос обратился в речь положительную, как это часто бывает, и наоборот быва­ет. Быть в «тысящах» или во «владыках» над тысячью употреблено как «началь­ник» — вместо «начальствования». Таким образом, вот что говорит синедрион на основании пророчества. Бездушный, мертвый труп сей, над которым, по словам Спасителя, осталось только слететься орлам, решает вопрос надле­жащим образом, подводит справки, выводит заключения, как нельзя лучше. Если бы в нем заседали Никодимы, Иосифы, то и они не могли решить луч­ше. Из сего видно, что иерархия (даже — ред.) в самом худом состоянии очень нужна и полезна. Священники и учители народа могут уподобляться вер­стам на большой дороге, кои, сами не двигаясь, могут другим указывать пра­вильный путь.

Здесь прилично заметить, что пророчества о Мессии в Ветхом Завете являются между другими речами как бы драгоценные камни. У них, конечно, есть своя связь с теми событиями, но она как бы невидима, и их, кажется, можно оттуда отделять, не нарушая порядка целого. Отчего так? Ближайшим образом, кажется, оттого, что взор пророка первоначально естественно обра­щался на современные события, а если иногда и расширялся, то обнимал большей частью события политические, которые всегда служили у них пово­дом к произнесению пророчества о предметах духовных; к сим последним взор пророков устремлялся, и затем обращался опять долу. Святитель Злато­уст в сем месте замечает: «Пророк сказывает, что «изыдет вождь», а не гово­рит: «будет жить в тебе», как и действительно; Иисус Христос только произо­шел из Вифлеема, а не жил в нем». Почему у пророка речь идет об Израиле, когда Иисус Христос «упасет» всех людей? В Ветхом Завете пророки изобра­жали величие Христа постепенно, особенно приспосабливаясь к понятиям Израильтян. «Упасет», — выражение весьма употребительное на востоке, в речи о царях; оно встречается даже у язычников, например, у Гомера цари имену­ются пастырями.

Какое действие произвел ответ синедриона на Ирода?.. Он узнаёт о ме­сте рождения нового Царя. Что же ему остается делать? Дать знать волхвам, чтобы они шли в Вифлеем, ибо там должен быть Мессия, если только Он родился, и дать знать им чрез кого-нибудь? Нет, Ирод призывает их к себе, хочет расспросить их сам, не узнает ли он от них сам чего-нибудь более, нежели сколько узнал бы от них другой, расспрашивая их, чтобы личным разговором расположить их к себе и удобнее заставить исполнить его пору­чение. Так подозрительность и хитрость заставляют его призвать к себе волх­вов. Для чего же призвать тайно? Синедрион он призывает явно, хочет дать чрез то гласность делу, коего нельзя уже скрыть, а волхвов призывает тай­но, — поступок представляется мелким и недостойным царя. И когда призвал тайно, то, конечно, и не велел разглашать своего с ними собеседования. И ему хочется узнать от волхвов одно: «время явлъшияся звезды» (Мф. 2; 7). Ко­нечно, он и о многом другом спрашивал их, например: об их отечестве, заня­тиях, об отношении к Иудейскому народу, и прочее. Но евангелист упомина­ет только о том, что ближе к его сердцу; и спрашивал для того, дабы после определить время рождения Мессии и совершить замышляемое им убийство. «Испытовавше от них..». Вопрос Ирода сам по себе прост, но он испытывает от них. Вопрос сей в воображении его дробится. Он спрашивает их: когда они увидели звезду, сами ли они первые увидели ее, или кто сказал им? и т.п. По окончании вопроса Ирод послал их в Вифлеем, но они и сами пошли бы (тут- ред.). Ирод же принимает здесь на себя вид благочестивого ревните­ля веры и напутствует их еще своим усердным желанием.

 «Шедше испытайте известно о Отрочати» (Мф. 2; 8). Не называет он Его ни Царем, ни Мессией, а просто: «Отрочати. Возвестите ми», — дает им поручение. Для чего он не посылает «известно» испытать «о Отрачати» синед­рион? Не изменяет ли он здесь обыкновенной своей хитрости? Точно, здесь есть отчасти изменение обычному своему притворству. И неудивительно, если у больного деспота личина постепенно упадает с лица. Ирод занимался сим событием как бы мимоходом, нехотя. Когда воображение его представляет живо следствия сего дела и трогает его самолюбие, то он принимает меры против опасности, а после забывает об ней. Впрочем, волхвам и самим нуж­но было возвратиться в Иерусалим, но Ирод просит их о сем и делает это весьма хитро. Он мог извиниться тут же, что не посылает с волхвами синед­рион или отряд воинов. Он мог сказать, что сие событие находится под осо­бенным распоряжением Промысла; к нему и великие мира сего допускаются только по изволению Божию, и поелику волхвы первые удостоены чести ви­деть и поклоняться Новорожденному, то он им и поручает, исполнив это, возвестить и ему, «да и» он «шед» поклонится «Ему». Тогда, говорит он, и я, несмот­ря ни на величие свое, ни на старость, пойду и повергнусь к ногам Царя рожденного, а дотоле мне неблагоразумно смущать народ.

 «Поклонюся», — а не говорит: «возьму в чертог свой»; язык изменяет серд­цу, он и здесь высказывает чувства своего сердца в отношении к Мессии: не возьму в чертог и не отдам Ему престола; Промысл судил Ему родиться в неизвестном месте, пусть же Он там и живет, нечего окружать Его царским величием обыкновенным: Ему прилично только поклонение! Таков был, в сущности, разговор Ирода с волхвами, разговор лисицы самой цитрой (как и Спаситель после назвал одного из сынов его) с душами простыми.

 «Они же послушаете царя, идоша» (Мф. 2; 9). «Выслушав царя» — в гре­ческом подлиннике: αχουσαντες, — может означать: «выслушать весть» и «при­нять поручение», ибо волхвам не было причины еще подозревать Ирода в умысле против вифлеемского «Отрочати». Слышали они, конечно, от Иудеев о жестокости Ирода, но судя по тому, как тщательно он отдал на исследова­ние синедриона вопрос волхвов, как беседовал с ними, они не могли соста­вить о нем невыгодного понятия. Ирод действует по видимому набожно, но что в душе его? каких он мыслей насчет известных событий? Не без труда можно гадательно указать, что скрывалось в мрачной душе Иродовой.

Сколько (насколько -ред.) можно историческими соображениями объяс­нить состояние души Иродовой, вероятно что, во-первых, Ирод вовсе не ве­рил рождению Мессии. Читал он, конечно, хоть из любопытства, книги про­роков, но все предсказания о Мессии мог считать выдумкой, произошедшей от разных причин. Свидетель таковой возможности — Иосиф Флавий, лю­бивший справедливость, уверенный в бессмертии души, сражавшийся с Рим­лянами за свободу отечества. Но и сей самый Флавий, когда зашла речь о рождении Мессии, говорит, что все пророчества о Мессии сбылись над Веспасианом и Титом. А если так, то Ирод, привившийся недавно к древу Иудей­ства в лице предков своих, живший пронырством придворным, мог просто не поверить рождению Божественного «Отрочати». Он видел, может быть, в этом «Отрочати» Младенца хотя необыкновенного, но все-таки не больше, как простого Человека, а не Мессию, в Котором сосредотачивались надежды народа и политические и религиозные, а эти надежды легко могли произвес­ти фанатизм.

Во-вторых, однако, предполагать Ирода неверующим совершенно в про­рочества и обетования о Мессии, кажется, много. Сколько можно видеть из строгого сличения обстоятельств его образа мыслей и чувств, он не казался только Иудеем, а был таким и в самом деле, держался закона Моисеева и пророков и, кажется, ожидал Мессию. Но как же он решился на убийство Мессии? Это значит — покушаться на невозможное, пойти против Бога! Но Ирод способен был на это. Фараон видел в Боге только Бога еврейского, чужеземного, сильнейшего его богов; думал, что и его боги, собравшись с силами, так сказать, отомстят еврейскому Богу. Такое мнение его видно уже из его вопросов: «кто есть» Бог Израиля, «Егоже послушаю» ? (Исх. 5; 2). Но Ирод имел понятие об одном Боге, он не был многобожник. Для объяснения сей кажущейся несообразности может служить следующее вероятное пред­положение: Ирод верил пророкам, следовательно, ожидал Мессию, хотя ожи­дание сие для него не было приятно. Несмотря на сие, он мог решиться на убиение Мессии по неверию, мог думать, что родившийся не есть Мессия, а какое-нибудь необыкновенное отроча, которое какая-либо партия, неблагоприятствующая Ироду, хочет обратить в орудие себе против него. Незадолго пред сим, действительно, одна партия распространила слух, что царство от Ирода будет отнято и дано одному из потомков Маккавеевых. Но как не вра­зумила его виденная волхвами необыкновенная звезда? Надобно знать, что и на волхвов он мог смотреть, как на участников заговора. Волхвы пришли от востока. За Евфратом, на восток от Иерусалима, тогда жили многие Иудеи. А мы видим из истории Иосифа Флавия, что палестинские Иудеи, коим нелег­ко было заградить уста страхом, вооружались против Ирода и распускали на его счет многие невыгодные слухи и толки, и для удобнейшего исполнения своих неприязненных замыслов могли подговорить волхвов распустить лож­ную молву о родившемся Царе. Как мог Ирод своим неверием помрачить сияние звезды? Явление и наблюдение ее относились к астрологии, и Ирод, привыкший все астрологические наблюдения считать произведением суеве­рия, мог предположить это и в рассуждении звезды, виденной волхвами. В противном случае невероятно, чтобы он покусился на явную войну против Бога; невероятно, чтобы он решился убить Мессию, если бы был уверен в Божественности вифлеемского Отрочати.

Подобное неверие можно предположить и в распинателях Иисуса Хри­ста. Прямого неверия у них не было, посему апостол говорит, что они сделали это по неведению; и в другом месте говорит: «если бы знали, то не распяли бы Господа славы». Апостол Петр говорит: «вем, яко по неведению… сотвористе» (Деян. 3; 17), и это говорит не к простому народу, а к священниками. Бывают, конечно, изверги, кои прямо идут против Бога и сим как бы повторя­ют тайну возмущения люцифера, но к чести людей или, лучше, к чести Само­го Творца, сии случаи бывают очень редки, и сия брань с Богом бывает поры­вом минутным, выражающимся более в словах, а не в самых действиях.

Но подумает кто-либо: диавол пошел прямо против Бога, обладая при­том, большой добротой нравственной. Но это — тайна падения ангельского. Писание представляет уже в развитии это дело; но в начале было ли оно бра­нью? Та же ли бездна открывалась с самого начала между Богом и челове­ком, какую мы видим после? Надобно здесь предположить постепенность.

Теперь обратимся к волхвам. «Идоша» (Мф. 2; 9), — в какое время? Они видели звезду, следовательно, шли, кажется, ночью; но они могли видеть звез­ду и днем. Есть довольно древнее предание, будто звезда сия показывалась днем. Но нет нужды делать это предположение, ибо они могли путешество­вать и ночью, по обычаю восточных жителей. Когда они входили в Иеруса­лим и были в нем, то звезды не видно было; но вот, они выходят из него, и звезда опять является. Для чего? Путь им указан, а от Иерусалима до Вифле­ема только два часа пути. Чтобы указать дом, в котором находится родив­шийся Царь? Но они и сами могли найти Его в таком небольшом городке. Но звезда указывает больше, нежели дом. Она говорит, что Отроча, Которое они увидят, Божественно. Если бы они нашли отроча без звезды, то могли бы прийти в некоторое сомнение. Кроме того, после пребывания их в Иерусали­ме им нужно было особенное указание свыше. Все, что они видели в Иеруса­лиме, не могло, конечно, поколебать веру их, но не могло и утвердить оной. В Иерусалиме никто не знал о рождении Царя своего. Теперь они идут в бедное (можно сказать) село; чувства, конечно, могли родиться нерадостные и мысли смутные.

 «Видевше же звезду, возрадовашася радостию велиею зело» (Мф. 2; 10), потому что вступили под водительство Божие, лучшее и надежнейшее чело­веческого. И при самом конце сего водительства звезда является, так сказать, еще чудеснее, забывает свою природу и яснее приспосабливается к их нуж­де. «Идяше пред ними» (Мф. 2; 9), — значит, она была не очень высоко от земли, иначе не могла быть видима. Звезда сия шла от севера к югу вопреки закону движения звезд. «Дондеже пришедши ста верху, идеже бе Отроча» (Мф. 2; 9), — значит, звезда опустилась еще ниже, ибо если бы она была высоко, то стала бы над Вифлеемом. Но, может быть, опущение ее заменено было лучом, как некоторые отцы и думали. Благочестивая мечтательность простерла свои догадки далее, и говорит, будто лучи сей звезды падали на Самого Мла­денца. «Видевше же звезду, возрадовашася». Они видели ее с самого начала, а евангелист здесь, заговорив о звезде, хотел уже докончить путь ее. Радость у волхвов родилась от неожиданности. «Пришедше в храмину» (Мф. 2; 11)… Рож­денный был уже в храмине. Или народ уже разъехался, или из уважения дали место Младенцу в храмине. Но видно, что в ней было не более места, как в яслях. Первый взор пришедших обращен был на Отроча, потом на Матерь; а где же Иосиф? О нем евангелист ничего не говорит. Вообще, об этом лице в Евангелии говорится весьма мало, упоминается только в случаях важней­ших, и то ни больше ни меньше, сколько нужно. Святитель Иоанн Златоуст замечает, что Промысл распорядился здесь так, чтобы Иосифа тогда не было в храмине, дабы благочестие волхвов не омрачилось мыслью или недоуме­нием, — не отец ли он Дитяти? «Видеша» (Мф. 2; 11),- земного величия, конеч­но, они здесь не видели никакого. «Поклонишася Ему», — может быть как Богу, но во всяком случае — как Царю.

 «И отверзше сокровища своя, принесоша Ему дары, злато и ливан и смир­ну». По обычаю восточному, с поклонением царям соединялось принесение даров. Бог Сам повелевает чрез пророка всякому Израильтянину: «да не явишися пред Господем тощ», — без какого-либо дара. «Сокровища своя» — свои мешки или что-либо подобное. «Принесоша Ему» — Младенцу, а не Матери; действие совершено в духе восточных жителей и в духе благоговейном. «Ему», -как будто бы Он понимал и принимал дары. «Принесоша» не дань, а «дары» -усерднейшее приношение. «Злато и ливан и смирну» — произведения своих стран, лучшие свои сокровища. Многие из отцов Церкви находят в сих да­рах таинственное знаменование: «ливан» — благовонная смола, говорят, прине­сена была Иисусу как Богу, «злато» как Царю, а «смирна» потребна была при погребении: ею намащивали умершего. Но один учитель Церкви говорит, что смирна могла служить еще для подкрепления тела Младенца, она неред­ко употреблялась для сей цели; ливан — для очищения воздуха, который при яслях и в бедной храмине не мог быть чистым; злато нужно было по причине бедности. Иосиф и Мария были крайне бедны, притом сорок дней должны были находиться в чуждом городе. Некоторые еще из того, что здесь прино­сятся три дара, выводят мнение о троичности Лиц Божества. Дары сии, веро­ятно, были небольшие, ибо через несколько времени родители Иисуса Хри­ста должны были принести жертву, и рука их не обретает довольно; они при­носят жертву неполную, или жертву, требуемую от бедных. Волхвы, конеч­но, и не думали обогатить их, а только выразили свое усердие.

Долго ли волхвы были в Вифлееме? Не видно. Вероятно, они не вдруг расстались с Божественным Младенцем, не скоро, так сказать, насытились Его лицезрением. Когда решились возвратиться, то хотели идти в Иеруса­лим, дабы исполнить поручение Ирода. Но в ту ночь они получают «весть… во сне» — χρηματιςθεντες, — слово, употребительное в ответах оракулов; точнее оно значит: «получили во сне откровение». В славянском переводе слово сие взято частно ( «весть приемше во сне» — Мф. 2; 12), а в русском еще частнее ( «получив во сне повеление» ). Каким образом они получили весть?.. Не через Ангела, ибо евангелист о нем не говорит здесь ничего. Притом, если полу­чили весть во сне, то как они поверили ей? Могли поверить, как и все прини­мали верой. Им, вероятно, не было открыто, что сделает Ирод, а только веле­но не возвращаться прежним путем, дабы не смущать их более и не иску­шать их веры. Как сон пересилил льстивые слова Ирода? Надобно заметить, что сны и обыкновенные иногда производят в нас сильные впечатления, а когда они бывают от Бога, то бывают чрезвычайно сильны. Примером сему может служить сон, виденный Навуходоносором (см.: Дан. 2; 1-46). Бывали примеры, что люди самые беззаконные обращались к добродетели посред­ством снов. Есть в житиях святых пример, что некто видел сон, потрясший все существо его, но забыл его по своем пробуждении. Единственный отго­лосок, оставшийся в его душе, был тот, чтобы он обратился от порока к до­бродетели. Он послушался сего внушения и сделался святым.

Какой же был другой путь, которым волхвы могли возвратиться? Можно было не возвращаться к Ироду и проходя Иерусалимом; но они так были послушны гласу Божию, что не хотели возвратиться тем «се самым путем. Они пошли от Вифлеема на юг и должны были обойти Мертвое море. Путь сей труднейший и менее проходимый, однако же они пошли им. Сказав, что волхвы иным путем возвратились в страну свою, евангелист тем и оканчива­ет свое повествование о них.

Что с ними было потом? В истории Евангельской они не являются бо­лее. Древнее предание говорит, что их усердие к вере Иудейской и вера в новорожденного Царя и по возвращении их нимало не уменьшились, а еще возросли. Когда же проповедники Христа рассеялись по всему свету, то вол­хвы, услышав их учение, первые приняли христианскую веру, и сделались проповедниками оной, а наконец и мучениками за Христа. Таким образом, если они были украшены венцами земными, то после украсились венцами небесными. Такие люди не могли отпасть от своей веры, а возрастали в ней более и более, почему и были собраны мечом в житницу Христову. Ибо впо­следствии оправдались опытом над последователями Иисуса Христа слова апостола: «вси же хотящий благочестно жити о Христе Иисусе, гоними бу­дут» (2 Тим. 3; 12).

Но бросим еще взгляд на сие событие. Как мудро в нем распоряжение Промысла! Иудейский народ недостоин был того, чтобы ему открыт был не­посредственно Мессия. Были, конечно, среди его некоторые избраннейшие, но в сих сосудах заключались только доброта и благочестие. Надлежало, одна­ко же, весть о Мессии довести до сведения Ирода и синедриона. Как это сде­лать? Если бы для сего употреблен был какой-либо Иудей, то его подвергли бы бесконечным расспросам, а от этого Божественный Младенец подвергся бы опасности. Промысл призывает для сего людей с востока, кои являются в Иеру­салим странниками, приводят его в смущение. Так являет себя Бог Своему народу, и так делает его безответным! Ибо торжественнее сего явления и быть не могло; все от мала до велика могли узнать Мессию. Промысл свое дело сделал и предоставил на произвол: или поклониться Мессии вместе с волхва­ми и пастырями, или обратить предмет сей в предмет допросов и любопыт­ства, принять с сердцем холодным и идти своим путем, а не путем до Вифле­ема. Здесь особенно примечательно то, что Иудеи услышали о явлении Мессии от язычников. Посему святитель Златоуст и называет волхвов «первенцами церковным». Точно, они сами были дар от язычества: злато, ливан и смирна. Но то, что было тогда, может быть и теперь. Тогда Иудеи, почивая на законе, думали, что только в их руках спасение (так и ныне одна Церковь думает о себе); им и на мысль не приходило, что Мессия будет открыт язычникам преж­де Иудеев. Но язычники пришли к Нему и сделали свое дело, а Иудеи только смотрели на это и — больше ничего. Так и ныне некоторые из христиан дума­ют, что за пределами христианства нет спасения, что там мрак и тьма, между тем как Бог везде. Как небо простирается над землей, так Промысл Божий бдит над вселенной. И ныне есть язычники, кои могут преподать уроки благо­честия христианам, по крайней мере, некоторым и в некоторых добродетелях, если не в догматах веры. История представляет сему примеры.

10. Сретение Господне

Обратимся теперь опять к евангелисту Луке и посмотрим, как происходи­ло принесение Иисуса Христа во храм. «Егда исполнишася дние очищения ею, по закону Моисееву, вознесоста Его во Иерусалим, поставити Его пред Господем» (Лк. 2; 22). Должно думать, что принесение Младенца во храм было из Вифлеема, сообразно закону, не позволявшему до известного времени Родив­шей явиться во храм. «Егда же исполнишася дние очищения ею..». Принесение сие происходило на основании закона. Но законов было два. По первому, мать по прошествии сорока дней должна была явиться во храм во всяком (любом -ред.) случае для принесения Богу благодарности за рожденное дитя и для пол­ного очищения или освящения. Очищение сие совершалось в два срока: ро­дившая мужской пол — в сороковой день, женский — позднее. Замечателен за­кон сей по своему глубокому основанию (см.: Лев., гл. 12). В седьмой день родившая была нечиста нечистотой большой; все, что приносилось к ней, по­читалось нечистым. После семи дней она, повелевает закон, ко «всякой вещи святей да не прикоснется и в святилище да не внидет, дондеже скончаются дние очищения ея. Аще же женск пол родит, и нечиста будет четыренадесять дний по (естественней) скверне ея, и шестьдесят и шесть дний сидети будет в крови нечистоты своея» (Лев. 12; 4-5). По обыкновенному порядку за женский пол требовалось бы менее времени для очищения как за существо слабейшее, но закон предписывает противное. Примечательно сходство зако­на о смерти: срок нечистоты в обоих случаях похож. Рождение младенца и действительно с некоторой стороны сходно со смертью. Рождаясь, он как бы умирает и предается погребению только в своей земной жизни. В утробе мате­ри он облекается плевой, которая прежде образует его тело, потом питает оное; при рождении оболочка сия распадается, потом извергается матерью и преда­ется тлению — с ней происходит совершенное погребение.

 «Дние очищения ею», — то есть Матери и Младенца. О нечистоте младенца в законе нет ни слова, так как в младенце нет и причины нечистоты; законы касаются большей частью матери, в коей остается до некоторого времени мертвое тело младенца. Но и к младенцу должно относить то же, ибо он дол­гое время лежал у груди своей матери, питался молоком ее. Но имела ли Святая Дева нужду в очищении тогда, как Она родила бессеменно, неискусомужно? Тем паче имел ли сию нужду Божественный Младенец? Церковь дав­но изрекла свое мнение, что для Мессии не нужно было очищения. Он при­нял на Себя законы природы в чистом их виде, а не с придатками слабости, происшедшими от падения. Блаженный Августин хорошо выражает это, го­воря одному еретику: Virgo nec concepit libidine, nec gignendo passa est dolorem. Законодатель Нового Завета не хотел нарушить закона Моисеева и благово­лил подвергнуться оному вместе с Матерью.

 «Вознесоста… во Иерусалим». Иерусалим, как известно, лежит на кряже гор, кои тянутся посредине Иудеи. Храм построен на одной из них, оттого и «вознесоста. Поставити» — представить пред Господа. Закон священный и, можно сказать, весьма знаменательный. Это свойство всегда бывает в истин­ных законах. Рожденный, едва очистившийся, едва смотревший на свет Бо­жий, является во храм. Но особенно зрелище сие должно быть трогательно в храме Иерусалимском, который тогда был один, и в который потому должны были являться все Иудеи со всей Палестины. Для каждого из Иудеев такое явление во храме должно быть очень памятно и важно. Самое сие действие выражает близость народа Иудейского к Богу. Но в чем состояло сие поставление пред Господом? В том, по преданию Иудейскому, что священник брал младенца на свои руки, вносил во святилище и там представлял Господу.

 «Якоже есть писано в законе Господни: яко всяк младенец мужеска полу, разверзая ложесна, свято Господеви наречется» (Лк. 2; 23). Вот другой закон о первенцах, который дан был Израильтянам во время исхода их из Египта, в память избиения в одну ночь всех первенцев Египетских. Сим выражалась благодарность к Богу. Закон сей простирался не только на первенцев от лю­дей, но и от животных; только чистых можно и должно было приносить в жертву, а нечистых выкупать. Потом в пустыне сии первенцы, поелику пред­назначались для служения Богу, были заменены целым коленом Левииным, но посвящение Богу первенцев продолжалось: только они были искупаемы (как бы выкупаемы — ред.). Цена искупления состояла в пяти сиклях церков­ных. Трудно определить ценность их нашими деньгами. Вместе с принесени­ем младенца закон повелевал приносить жертву, и притом закон обыкновенно требовал в жертву очищения агнца, а евангелист молчит о сем. Только по снис­хождению, от бедных, закон требовал в жертву малых животных, но еванге­лист не упоминает и о выкупе, хотя написано, чтобы священники особенно строго наблюдали за этим. Таким образом, и человечество может сказать, что мы не только куплены ценой Крови Иисуса Христа, но и Сам Иисус Христос куплен ценой; только там — цена Крови, а здесь цена — пять сиклей. Равным образом, к чести умереть за Христа и уплатить, сколько можно, бесконечный долг, допущена и некоторая часть животных — «два горличища» (Лк. 2; 24). Эта такая услуга, которая не будет забыта.

Но как в других случаях, к событиям естественным, обыкновенным, Про­мысл присоединял события и необыкновенные, так и здесь с событием обык­новенным, происходившим по закону, соединено необыкновенное. Челове­чество, при всех своих слабостях, имело своих представителей у яслей, — и здесь нашлись люди, достойные Господа. Поелику же посвящение Господу совершалось во храме, то тут действующие лица уже не из язычников, как волхвы, а из Иудеев; являются два лица, из коих одно образовало по видимо­му само себя, а в другом видно особенное участие Промысла. Первое лицо есть Анна, а другое — Симеон. «Се, бе человек» (Лк. 2; 25). Это обыкновенное выражение, коим евангелист предваряет что-либо необыкновенное. У нас, в русском переводе, сия выразительность греческого языка утрачена («тогда был в Иерусалиме некто»). В подлиннике словом «се, бе» выражается какое-­то удивление. О волхвах евангелист также говорит: «се, волсви..». И подлинно, о Симеоне прилично было сказать: «се, бе». Храм в то время был вертепом разбойников, Иерусалим был еще хуже, — и в сем-то городе является чело­век, существо, достойное имени человека: «се, бе человек». Он был постоян­ным обитателем Иерусалима, ибо в нем много обитало пришельцев.

Кто он был? какого рода и состояния? Евангелист о сем ничего не говорит. Посему большая часть толковников догадываются, что он был сыном Гиллела — начальника фарисейской секты, человека доброго и умного; а другие гово­рят, что он — отец Гамалиила, славного в свое время учителя. Но если бы он действительно был отец Гамалиила, то сей был бы христианином. Может1 быть, он и был христианином, только скрывая это. Впрочем, как бы то ни было, а Симеон был сын доброго отца и отец доброго сына. Семя доброе всегда плодо­носнее семени злого. Правда, есть мнение, что у добрых родителей дети, по большей части, бывают худые; но в сем мнении если есть истина, то разве сотая часть оной. Если присмотреться к добродетелям отцов, именуемых доб­рыми, у коих дети бывают худы, то все добродетели таких отцов покажутся мишурой, под коей скрываются слабости и пороки, если не подлежащие прямо наказанию закона, то портящие природу человека. Худого дерева и плоды худы; на нем только много листьев. Евангелист молчит о внешнем состоянии Симео­на, но зато подробно описывает состояние его души. Он был «праведен и благо­честив» (Лк. 2; 25). Обе скрижали закона Моисеева им были исполняемы, сколько немощь человека позволяла. Во-первых, он был «праведен», сердце его ближай­шим образом преисполнено было любви к собратьям, а потом обращалось к Богу (1 Ин. 4; 20), тогда как другие сыны Израиля в его время заботились о соблюдении одной внешней набожности. Некоторые из них из усердия к зако­ну готовы были положить свои головы под мечом прокуратора; правды же ис­тинной в то время было мало. Посему и Спаситель юноше, спрашивавшему Его: «что сотворив живот вечный наследствую» (Лк. 18; 18), — указал ему на заповеди из второй скрижали, о любви к братьям. В Симеоне одна обязанность не препятствовала другой, одна любовь не уничтожала другую. Кроме того, он (жил — ред.), «чая утехи Израилевы». Чаял, конечно, и весь Израиль, но чаяние его было праздное; у Симеона же оно основывалось на живой вере и свиде­тельствовалось добрыми делами. Об Анне говорится, что она служила Богу постом и молитвой день и ночь; и о Симеоне то же можно и должно сказать.

 «Утехи Израилевы..». У Израиля было много печали и скорбей, посему Иудеи любили называть Мессию «утехой». Название сие встречается и в Талмуде. «Чая», — а не действуя, как действовали многие ревнители не по разуму. Таков был, между прочим, и Иуда Галилеянин. Симеон знал, что обетование Божие совершится своим порядком, что человек к своему возрасту не может приба­вить ни одного локтя. Зачем же ему еще вмешиваться в дела Божий? Предше­ствовавшим описанием могло бы кончиться изображение ветхозаветного пра­ведника, но вот еще новая черта: «и Дух бе Свят в нем», — тот Дух, Которого не видно уже около пятисот лет в народе Израильском, в самых лучших Израиль­тянах. О сем-то времени можно сказать с Соломоном: «зима… прошла», является дуновение «духа и показывает цветы» (Песн. 2; 11-12). Точно пастыри, Иосиф, Симеон, Анна походят на весенние цветы, после зимы показывающиеся из-под снега. «Дух бе Свят в нем», — а в (другом -ред.) Евангелии говорится: «неубо бе Дух Святый, яко Иисус не у бе прославлен» (Ин. 7; 39). Духа Святаго также Иисус Христос после через дуновение сообщает ученикам. На сие надобно сказать, что хотя Дух Святый Сам в Себе один и тот же, но дары Его и степень дарования различны. Дух, бывший в Симеоне, был близок к благодатному дей­ствию Духа во Новом Завете, к коему путь открыт через Крест Христов. Сводя некоторые места о пророках или праведниках Ветхого Завета, в коих говорил и действовал Дух Святый, можно видеть, что Дух Святый обитал в уме их и сообщал им дар предвидения. С практической (нравственной) стороны, Он выражался в духе законности или исполнения законов. В Новом Завете Дух Святый с теоретической стороны хотя также выражается в познании будуще­го, и особенно в познании тайн спасения, но с практической стороны — в ис­полнении христианских добродетелей, в смирении, в вере, в любви, и прочем. Сим делением мы не хотим унизить лица Симеонова и Духа, в нем действо­вавшего, но хотим только отдать надлежащую честь двум Заветам — премудро­му строительству того же Духа. Таков Симеон по нравственным качествам своей души; по внешнему своему состоянию он не был ли священником? Иначе как бы он благословил Младенца? В древности составилось мнение, будто он дей­ствительно был священник; но в Евангелии нет основания для такой догадки. Благословлять же он мог как старец благочестивый, у которого все священно, и как человек, известный своей святостью и добродетелями, а более всего -как исполненный Духа Святаго, как человек и пророк Божий; а такой человек более всякого священника имеет право благословлять.

Он как бы особенно принадлежал Мессии, и Мессия — ему. Так, лучше следовать повествованию самого евангелиста. Симеон был человек необык­новенный: ему дается и обещание необыкновенное. «Бе ему обещание Духом Святым» (Лк. 2; 27), то есть не сам он почему-либо думал, что он доживет до Мессии и увидит Его. Как ни велико и ни всеобще было в то время ожидание Мессии, но старцу в самых преклонных летах надеяться увидеть Его соб­ственными очами — значило бы быть слишком самонадеянным и полагаться на свои добродетели. Как возвещано ему?.. Может быть, через сновидение или другим каким-либо образом. Обещание сие было по тогдашнему времени самое драгоценное. Спаситель говорит современным Ему Иудеям: вы видите теперь то, что видеть сильно желали цари и праведники (сн.: Мф. 13; 17. Лк. 10; 24). Ожидание всех Иудеев в сие время было самое нетерпеливое, но честь увидеть Мессию предоставляется преимущественно Симеону. Обеща­ние говорит определенно: пока «не увидит Христа Господня» (Лк. 2; 26), а не говорит только: ты доживешь до того времени, когда родится Мессия. Когда дано сие обещание? Могло быть дано ему еще в юности его, но самый ход дела показывает, что оно дано ему в старости, когда он уже естественно не мог надеяться дожить до явления Мессии. Он мог и слышать о Мессии, но ему обещается, что он увидит Мессию. Если апостол Павел говорит о некоторых учениках своих, что они готовы были бы «очеса извертевше» (Гал. 4; 15), чтобы только видеть Его, то Симеон, конечно, сто раз готов бы был сделать то же пожертвование, только бы удостоиться видеть Господа. После он и действи­тельно говорит: «видесте очи мои спасение Твое» (Лк. 2; 30).

Он увидел Мессию Божия — истинного; в это время являлись многие мес­сии ложные. Посему и Сам Спаситель после предостерегает учеников Сво­их, чтобы они умели различать духов, узнавать мессий ложных, ибо в послед­ние дни явятся многие лжехристы и лжепророки. Евангелист не упоминает, за сколько времени дано сие обетование до исполнения его. Для большей торжественности надобно положить, — что за триста лет до рождения Хри­стова, допустив, что Симеон был в числе Семидесяти толковников и, перево­дя пророка Исайю с еврейского языка на греческий, остановился над мес­том: «се, Дева во чреве зачнет и родит Сына» (Ис. 7; 14). Тогда-то будто бы обещано (было — ред.) ему увидеть сие событие собственными глазами. Но нет нужды умножать чудеса, где и без того их довольно.

 «И прииде Духом в церковь» (Лк. 2; 27). Нужно было Симеону особенное внушение Святаго Духа. Для чего? В церковь и без того он ходил часто. Но, может быть, это время было такое, в которое не ходят в церковь? может быть, Симеон тогда был почему-либо не расположен идти в церковь? а может быть, особенное внушение Святаго Духа нужно было и потому, чтобы дать знать ему, что в церкви сбудется данное ему обетование? Как бы то ни было, только Симеон пошел в церковь не случайно. Отсюда, между прочим, видно, что он не был священник, по крайней мере, чередной. «Введоста..». Это выражение не совсем прилично детскому возрасту Спасителя. «И той приемь Его на руку» (Лк. 2; 28). Младенца должен был брать из рук матери священник; другому же зачем брать младенца? Но то-то и дивно. Как Симеон узнал Младенца? Узнать Его мог потому отчасти, что Он в то время, может быть, один был в храме, но если не один, то требовалось особенное указание свыше. Древнее предание говорит, что Матерь и Младенец представлялись Симеону в то время в сиянии.

 «И благослови Бога, и рече: ныне отпущаеши» (Лк. 2; 28-29). Первый взор праведника обращается к Богу, Коему он вцссылает благодарение и хвалу; потом он обращает взор на себя, далее — на народ Иудейский, после — на все человечество и, наконец, — на Мать и будущий жребий Ее и Младенца. «Ныне отпущаеши..». Речь возвышенная, излившаяся от полноты сердца благодар­ного! Она обнимает очень много. К Кому обращается Симеон? Кого называ­ет Владыкой? Бога вообще, а не держимого им Младенца. Далее он говорит: «еже еси уготовал» (Лк. 2; 31), — уготовал Бог, Мессия же был уготован. Посе­му молитва Симеона, которую некоторые относят к Мессии, не очень идет к Нему. «Раба Твоего..». Выражение сие взято из обыкновения отпускать рабов на свободу. Оно показывает, что Симеон смотрел на тело свое, как на темни­цу, как на тяжкое бремя. Праведники всегда так смотрят на мир и на свое тело, но и для самых любителей мира и плоти она, наконец, становится ру­бищем ветхим, которое нужно скинуть. «С миром», — то есть блаженным, мир­ным образом. Для другого возраста нужно бы другое желание, но для старца самое лучшее и приличнейшее желание — мира. Его престарелые очи видели тело уже разрушающееся, бедствия своих единоплеменников страшные, ви­дели гроб не только свой, но, можно сказать, всего народа Иудейского. Но он умирает с невозмущенным сердцем, ибо все, чего Иудеи ожидали, сбылось. Мессия пришел, спасение уготовано. «Пред лицем всех людий» (Лк. 2; 31) — всех народов. «Видесте очи мои спасение», — а не. Спасителя. Это язык востор­женный, пророческий. Ныне наш язык любит выражать отвлеченные поня­тия в конкретной форме, а тогда выражались наоборот, — отличие большое в характере нашего умственного мира и мира древнего. «Уготовал», — не послал или сделал, а приготовлял долго, употреблял много средств и времени. «Свет во откровение языком..». Какой свет? Спаситель будет Просветителем всех народов, сидевших во тьме и мраке до пришествия Его, а это составит новую большую славу Израиля. Все народы будут обращать взоры свои горе, благо­говеть к Иерусалиму, из коего изыдет закон. И ныне многие чрезвычайно благоговеют к Иерусалиму, как колыбели нашего спасения. Иисус Христос соделался источником спасения для всех через веру в истины, Им сообщен­ные. А признание Мессии всемирным показывает, что Симеон в духе своем был выше многих, если не всех, своих соотечественников, ему современных, кои ограничивали благодеяния Мессии только Израильтянами. Ум Симеона просветляется от Духа Святаго, и он объемлет все человечество.

 «И рече к Марии Матери Его: се, лежит..». (Лк. 2; 34), то есть предназ­начен, такова участь Его. «На падение и на востание..». Почему не на одно восстание? Причина в людях. Падение в Новом Завете называется несчасть­ем, а восстание счастьем. Мессия лежит многим на восстание. Апостол Петр называет Его камнем честным, избранным, положенным в главу угла. Мес­сия лежит на падение, ибо Он называется камнем претыкания (Рим. 9; 32) и соблазна, о котором соблазняются неповинующиеся Его учению. Так, действительно, и было. Израиль в понятии своем о Мессии разделялся на­двое. Крест Иисуса составлял для Иудеев «соблазн», для эллинов «безумие», тогда как для верующих распятый Иисус был Божия «сила» и Божия «премудрость» (1 Кор. 1; 23-24). Учение Иисуса Христа для одних было вонею в смерть, для других — в живот. Все благодеяния Божий таковы, что люди по своему произ­волу могут во зло употреблять их. Лекарства самые полезные и действитель­ные от злоупотребления могут сделаться недействительными и даже убий­ственными. Пища может поддерживать жизнь и производить смерть. «И в зна­мение пререкаемо» (Лк. 2; 34). Знамение, — то есть нечто как бы поднятое вверх, выставленное напоказ, нечто чудесное. Евангелист замечает, что слух о Рож­дестве Спасителя немного спустя после сего разнесся во всей Сирии и дру­гим окрестным странам. Но знамение сие многими было отвергаемо. Одни говорили о Мессии, «яко благ есть»; другие: «ни, но льстит народы». Сие предсказание Симеона особенно обнаружилось при Кресте. На Голгофе о Нем было столько мнений, сколько людей.

 «Да открыются от многих сердец помышления» (Лк. 2; 35). До явления Мессии все были уверены, что когда придет Он, то Его узнают; всякий гово­рил, что он готов всем жертвовать Ему, все предписываемое Им исполнять; но когда явился Он, то открылись помышления, лежавшие в глубине сердца человеческого. «Сердец..». Так, сердце было источником суда о Мессии, а ум, так сказать, только плавал по поверхности сего суждения. Сердце судило, принять ли или не принять Мессию. Что приятно для сердцу к тому накло­няется и ум; а что тяжело, неприятно для сердца, то кажется и несбыточным, невероятным. Сердце желало в лице Мессии видеть богатого, славного царя, а когда Он явился в противоположном сему виде, то сердце и отказалось верить в Него, стало видеть в Нем одни противоречия и недостатки.

 «Тебе же Самой душу пройдет оружие» (Лк. 2; 35). Вот что предсказыва­ется Матери Божественного Младенца, Которой по видимому принадлежал один покой и радость! Тебя ожидают скорби, говорит Ей Симеон, оружие лютое пройдет Твою душу. Божественный Сын Твой будет много терпеть, сделается предметом противоречий. Какое же это оружие? Бедствия физи­ческие и нравственные, нужда и скорбь. Они начали скоро проходить Ее душу, ибо бедствия, лишения и неверие окружили, так сказать, еще самую колы­бель Богочеловека. Многие с самого рождения начали отвергать Его. Думать же, что Мария при Кресте Иисуса Христа или после претерпела мучения, и таким образом кончила жизнь, нет нужды и основания. Об Иосифе (Прекрасном) говорится в книге Бытие: «душу пройде железо «, — но явно, что здесь разумеется не мученическая смерть, а несчастные обстоятельства в жизни. Почему здесь не упоминается об Иосифе (Обручнике), а об одной Матери Иисуса Христа? Без сомне­ния, он был тут же. Должно думать, о нем ничего не говорится по причине старости его, которая, вероятно, скоро низвела его в могилу. Если бы он и дожил до исполнения сего предсказания, то все-таки участь Младенца более касалась Матери Его.

 «И бе Анна пророчица… и та вдова» (Лк. 2; 36, 37). Является новое лицо -пророчица-вдова, «заматоревши во днех мнозех». Святитель Амвросий Медиоланский замечает, что от всех состояний, возрастов и полов собраны лица вокруг Иисуса Христа. Только о Симеоне говорится, что он изведен был Ду­хом в церковь, а об Анне замечается, что она сама подошла случайно, но и здесь, конечно, Промыслом было так устроено, чтобы и ей быть тут же, дабы таким образом утешить и достойно наградить ее старость и подвиги добро­детели. А почему она тут же была? Потому что она была в храме всегда, не отходила от церкви, постом и молитвами служащи день и нощь; а кто никог­да не отходит от храма, тот много может видеть в нем необыкновенного, ве­ликого, чудесного. Почему Анна названа пророчицей? Может быть, она была жена пророка? Но мы не видим в ее время пророков. Притом, говорят, что она названа пророчицей за долговременную благочестивую жизнь, оставшись без мужа после семилетней жизни с ним. Но не потому только она пророчи­ца. Она имела дар прозорливости, была пророчицей в собственном смысле сего слова, и сей дар она получила за строгую добродетельную жизнь. Ори-ген говорит, что она шестьдесят лет прожила при храме по смерти мужа, и потому неудивительно, что могла получить дар пророчества. В чем состоял этот дар пророчества, неизвестно. Вот еще новое доказательство, что Ан­на была в собственном смысле пророчица: «Анна… дщи Фануилева» (челове­ка почему-либо примечательного), «от колена Асирова», известного по своему особенному богатству и спокойствию. Евангелист говорит об Анне для того, чтобы показать, что она была вдова. Она семь лет жила с мужем и вступила в супружество, по общему обычаю евреев, вероятно пятнадцати лет. И в таких летах обречь себя на всегдашнее вдовство, при тогдашнем развращении нра­вов, крайняя редкость!

 «Не отхождаше от церкве» (Лк. 2; 37). При церкви жили девицы и вдовы (2 Мак. 3; 19, 20). Это обстоятельство изъясняет отчасти, почему Мария в известное время приведена была в храм. «Не отхождаше», — значит жила по­стоянно в церкви, в посте и молитве своей, частной и общественной. Замеча­тельно, как человечество здесь уже спело; одежда — закон обрядовый, была для него, так сказать, уже не по росту. Анна молилась столько, когда и где можно было.

 «Исповедашеся Господеви» (Лк. 2; 38), — то есть восхвалила Бога, а не так, как Симеон — благослови Бога (Лк. 2; 28); женщине неприлично благослов­лять. «Всем чающым избавления во Иерусалиме» (Лк. 2; 38). Были люди, кои и не чаяли уже сего, что особенно видно из описания последней войны Иудеев с Римлянами. Тогда между зилотами явились многие фанатики, защитники свободы отечества, кои попирали все священное. Так здесь, в храме, жена остается проповедницей Мессии; по воскресении Его жёны также были пер­выми проповедницами.

Вот что происходило во время принесения Сына Божия во храм! Какое же действие произвело все сие на Марию и Иосифа? Они удивились. Но чему? Разве им была неизвестна судьба их Младенца? Вполне, конечно, едва ли была известна судьба Его, то есть так, как после открыли нам апостолы. Но если бы им совершенно была известна судьба Его, то и тогда они не могли бы не удивиться. Они видели или, лучше, держали на руках Младенца слабо­го, плачущего, и о Котором между тем говорят так много; поразительная не­обыкновенность! Особенно же им не была известна тайна, сказанная Симео­ном, что через сего Младенца спасение уготовано всем народам. Апостол называет это тайной, никому доселе неизвестной.

 «Яко скончашася вся по закону Господню» (Лк. 2; 39). Законов Моисеевых, собственно, было немного, но здесь могли быть некоторые придатки, кото­рые все также могли быть исполнены. «Возвратишася… во град свой Наза­рет». Нет, они теперь не в Назарет возвратятся, а удалятся в Египет, только евангелист Лука пропустил сие обстоятельство, а у евангелиста Матфея оно написано.

11. Бегство в Египет, избиение младенцев и возвращение Святого Семейства в Назарет

Мы видели, как волхвы, поклонившись рождшемуся Христу, возврати­лись другим путем в свое отечество, дабы не заходить к Ироду; видели, как совершено было принесение Иисуса Христа во храм. Ирод, видя, что волхвы так долго не возвращаются, сначала подумал, что им трудно отыскать рож­денного Царя, или если и нашли Его, то не могут скоро, так сказать, ото­рваться от Него; посему он и не скоро приступает к строгим мерам. Потому и Ангел говорит во сне Иосифу: «хощет бо Ирод искати Отрочате» (Мф. 2; 13). Когда еще только зарождалась в уме Ирода сия ужасная мысль, Бог уже ви­дел ее и повелевает Иосифу бежать в Египет. Таким образом, опять начина­ется странствование другое. Прежде Иосиф шел из Назарета в Вифлеем, по­том из Вифлеема в Иерусалим, а теперь опять в Вифлеем, и потом в Египет. Обстоятельство сие казалось некоторым противникам христианства весьма странным. Особенно издевался над ним Цельс в своих богохульных сочине­ниях. Но беспристрастный взгляд показывает здесь другое. Бог сошел на зем­лю для того, чтобы показать пример смирения; чудесам или всемогуществу Его в сем случае не было места. «Востав», то есть нимало не медля, «пойми Отроча и Матерь Его, и бежи во Египет» (Мф. 2; 13). Опасность угрожала только Отрочате, но и Мать нужно было взять с Ним, ибо Дитя не могло еще жить без Матери. Более нечего было брать, ибо Семейство сие было в край­ней бедности. Почему должно было бежать во Египет, а не в другую страну? Потому что Египет не подлежал тогда власти Ирода, и был ближе к Вифле­ему; притом же в Египте жило множество Иудеев, которые имели там своего этнарха, да и царь Египетский не был в тесных связях с домом Ирода. В Си­рию, например, бежать было опасно; там управлял проконсул, который был в известных связях с Иродом. Египет был от Иерусалима на сорок часов скорой ходьбы. В какой же город или село нужно было бежать Иосифу? Это им не объявлено, отчасти для испытания веры их. Такое неопределенное повеление показывает, что все, происходящее с Младенцем, находится под особенным попечением Промысла. «Хощет бо Ирод искати..». — думает, начинает подо­зревать, что медлительность невозвращающихся волхвов происходит, верно, от другой причины — измены данному слову. Вместе с подозрением зарожда­ется в душе его ужасная мысль — убить Отроча.

 «Он же» (Иосиф) «востав», — то есть в ту же ночь бежал во Египет. Дорога пролегает туда через часть каменистой Аравии, и потому была не совсем проходима и безопасна; но когда повелевает Бог, то здесь уже нет места ни­каким опасениям. «Бе тамо» (Мф. 2; 15). Где? Предание сохранило нам одно село в Египте, между Каиром и Александрией, которое называлось Митара; также древо, под которым будто Святое Семейство отдыхало, и остаток пру­да с колодцем. «До умертвил Иродова». Скоро ли оно последовало? Из Флавия видим, что Архелай, преемник Ирода, в день Пасхи убил уже 3000 иудеев, и трупы их лежали в храме; следовательно, ежели Иисус Христос родился в декабре, то смерть Ирода последовала месяца через два или три по Его рож­дении. Иные говорят, что Иисус Христос был в Египте около двух или трех лет. В таком случае смерть Ирода нужно относить уже на другой год; но ве­роятнее, что она последовала в первый год.

 «Да сбудется реченное от Господа пророком, глаголющим: от Египта воззвах Сына моего» (Мф. 2; 15). В пророчестве говорится об Израильском народе (Ос. 11; 1). Пророк, убеждая Осию не отчаиваться, но уповать на Про­мысл, указывает ему на чудеса и, между прочим, на изведение Израильтян из Египта. К Иисусу Христу относится сие пророчество, хотя не прямым обра­зом. Пророчества бывают не прямые, когда они отчасти сбываются над од­ними лицами, но после полнее и точнее сбываются над другими. Святитель Златоуст замечает: «Аще о пророчестве сомнишися, отвещаем, яко и сей есть пророчества закон: когда многия части говорятся о иных, а исполняются на других». Пророчество говорит о Ханаане, имеющем быть рабом брату, а га-ваониты — потомки его, делаются рабами Израиля. В таком же смысле про­рочество и здесь прилагается к Иисусу Христу. «Кто более Сын Божий нарещися может? Еда народ Ваалу поклоняющийся и Веельфегору причаща­ющийся?» (сн.: Пс. 105; 28) Для чего евангелист приводит такое непрямое пророчество? (имеется в виду Мф. 2; 15 — ред.). Он писал свое Евангелие для евреев, а для них бегство Иисуса Христа в Египет, к народу необрезанному, казалось чрезвычайным соблазном; но коль скоро им указывают на пророче­ства, они уже нимало не сомневаются в подлинности и достоинстве сего со­бытия. Подобные пророчества встречаются и в других местах, и объем их еще обширнее: они обнимают многое вдруг. Божественный взор обнимает все, человеческий же, вспомоществуемый Божественным, обнимает многое. Таким образом, возвращение Иисуса Христа, из Египта произошло скоро, следовательно, нелепа мысль, будто Иисус Христос в Египте выучился мно­гому. Для Младенца такое научение невозможно; в зрелом же возрасте Он не был в Египте. Да и премудрость в сие время была в Египте не очень на высо­кой степени. Подробностей пребывания Его в Египте мы не знаем. Предание говорит, будто во время пришествия Иисуса Христа идолы в Египте пали. Предание сие началось с IV века и сделалось общим в VII веке. Святитель Златоуст говорит, что Иисус Христос Своим пришествием освятил Египет. Евсевий говорит, что идолы во время пришествия Иисуса Христа только за­молкли, но не пали. Отцы последующие в сем случае имели в виду пророче­ство и искали ему исполнения: «приидет во Египет, и потрясутся рукотворенная» (Ис. 19; 1). Каким образом совершилось сие падение, — определить невозможно.

Посмотрим теперь, что делает Ирод. «Тогда Ирод видев, яко поруган бысть от волхвов, разгневася зело» (Мф. 2; 16). Иисус Христос в это время был уже в Египте. Сначала Ирод медлительность и невозвращение волхвов мог при­писывать другим причинам; потом увидел, что он поруган, осмеян от волх­вов, тогда как он — царь — столь благосклонно принял их, не царей, и это для его самолюбия было величайшим ударом. «Разгневася зело». С самого младен­чества характер его был пламенный; под конец жизни эта пламенность и ре­шительность прошли, место их заступили подозрительность и чрезвычайная раздражительность. Он убил без всякой вины двух сынов своих, за пять дней до смерти казнил Антипатра, однажды сам покушался на свою жизнь; при­том в это время он был в страшной болезни. «Хощет бо Ирод искати» душу «Отрочате». Наконец, хотение сие обращается в решительность избить мла­денцев, чтобы в числе их погубить и Божественного Младенца. Вероятно, он не хотел убить Сына Божия; но, с другой стороны, не имел высокого понятия и о Мессии, и это намерение его было следствием опасения заговоров. Пред смертью его открылся заговор, за который многие фарисеи заплатили жиз­нью; вскоре после того они свергли золотого орла, которого Ирод поставил было на дверях храма. Антипатр, сидя в крепости, хвалился, что он через несколько дней будет царствовать. Таким образом, не один гнев Ирода был причиной избиения младенцев. Флавий молчит об этом событии, и это при­водит многих в недоумение касательно подлинности Евангельского сказания об этом предмете. Но дело сие должно (было — ред.) совершиться сокрыто, ибо отцы и матери, узнав о сем намерении Ирода, могли скрыть детей своих. Некоторые указывают на то, что Ирод в сем случае представляется уже крайне жестоким, каким он едва ли и был. Но сия жестокость еще ничего не зна­чит в сравнении с той, какую он замышлял пред своей смертью. Он велел сестре своей Саломии собрать всех старейшин Иудейских в Иерихоне и убить их в день его смерти. Ибо, говорит он, Иудеи не будут обо мне плакать; но сестра его и сын были в десять крат лучше его и не исполнили его адского завещания. Почему же это кажется невероятным? История показывает, что жестокость в царе часто соединена с набожностью.

 «Изби вся дети» (Мф. 2; 16). Приняты были все меры, чтоб непременно всех детей избить. Ибо, если бы открылось, что хотя бы один младенец остал­ся жив, то мера сия оказалась бы напрасной. «В Вифлееме и во всех пределех его», — во всех окрестностях Иудейских, кроме Иерусалима, в котором если бы также произведено было убийство, то произошло бы возмущение. Дана была и мера, которой должно было руководствоваться при убиении младен­цев: «от двою лету и нижайше, по времени, еже известно испыта от волхвов» (Мф. 2; 16). Прежде Ирод испытал это от волхвов для других целей, а теперь оно употреблено иначе. Двухлетним младенцем у евреев назывался и тот, которому наступил другой год, равно как «сын года» назывался у них тот, которому был еще первый год. Такая мера показывала бы, что звезда явилась волхвам за два или, по крайней мере, за полтора года до Рождества Христо­ва. Ирод мог подумать, что волхвы или долго промедлили в пути, или не скоро по явлении звезды собрались в путь. Ирод взял меру выше, чтобы не дать промаха; взял также и ниже, на всякий случай. Много ли погублено младенцев? В наших святцах говорится, что «четыренадесять тысяч», в дру­гих число сие уменьшено до четырех тысяч. У западных христиан также есть разница; некоторые низводят уже до очень малого количества, дабы та­ким образом уменьшить жестокость Ирода. Но в Ироде такая жестокость -обыкновенна. То время было совершенно отлично от нашего. Тогда в один год совершалось жестокостей больше, нежели теперь в сто лет. Архелай, имея еще только завещание Ирода, с которым нужно было еще ему явиться в Рим к Августу, чтобы испросить его согласие, — произвел уже страшное убий­ство в Иудее.

Благочестивому чувству может казаться странным, как самое рождение Спасителя было искуплено смертью столь многих младенцев. Святитель Зла­тоуст вполне устраняет сие недоумение: «Мнози, — говорит он, — сомнятся; но лютость царя была причиной смерти младенцев, а Бог мог наказать сих младенцев в отмщение, может быть, их родителям». Прекрасное в сем слу­чае употребляет он сравнение: «Аще бы некий раб был много должен госпо­дину, и имение сего раба было бы расхищено, господин же, зная, кем оно расхищено, и имея возможность возвратить оное, не возвратил бы, а взял себе за долг, то должен ли в таком случае обижаться раб оный? Нет! Апос­тол говорит об одном преступнике: «предати таковаго сатане во изможде­ние плоти, да дух спасется в нем» (1 Кор. 5; 5). «Что убо? — вопрошает Злато­уст, — повредишася ли дети, к безмолвному житию отшедши?» Так, убийство детей произошло для их же блага. Притом для детей смерть не так жестока и ужасна, как для возрастных. Что Флавий не упоминает о сем событии, это не должно смущать нас, ибо он и о других событиях не упоминает. При состав­лении своей «Истории» он руководствовался записками Николая Дамасско­го, который был секретарем Ирода и первым льстецом оного. А что действи­тельно избиение младенцев было, о сем свидетельствует Макровий, кото­рый в своих записках оставил изречение Августа на сей случай: «Лучше быть у Ирода свиньей, нежели сыном»; только этому рассказу многие не хотят верить. Макровий говорит, будто Август услышал об избиении младенцев от Ирода в Сирии, но у римлян Иудея, Идумея и Сирия нередко назывались общим именем Сирии. Немного же спустя после сего, Ирод убил и сына своего, а в Рим эти вести могли прийти в одно время.

 «Тогда сбыстся реченное Иеремием пророком, глаголющим: глас в Раме слышан бысть, плачь и рыдание и вопль мног: Рахиль плачущися чад своих, не хотяше утешитися, яко не суть» (Мф. 2; 18). Вот опять приведено проро­чество, подобное прежнему. У пророка говорится (Иер. 31; 15) о Рахили. Он предрекает Вавилонское пленение Израильтян; видит, как они идут в Вави­лон, как пустеет колено Вениаминово; Рахиль же погребена в Раме, через которую Израильтянам нужно было проходить в Вавилон. И вот, ему пред­ставляется, будто Рахиль выходит из гроба, встречает и сопровождает детей своих, идущих в неволю; и пророк для утешения ее говорит: не плачь, они возвратятся из Вавилона. Евангелист прилагает к сему событие Вифлеемское (Рама смежна с Вифлеемом), и вот Рахиль будто снова встает из гроба и пла­чет о убиенных младенцах. Для чего приводится такое пророчество? Опять для устранения соблазна, будто Мессии неприлично бежать в такое опасное время в Египет, и для Него погибать нескольким тысячам младенцев. Такую же связь в сем событии замечает и святитель Златоуст. Он, между прочим, еще говорит: «По племеноначальнику (Вениамину — сыну Рахили) и по мес­ту погребения в лепоту избиенные младенцы Рахили чада нарицаются». У пророка, конечно, сие обращение к Рахили есть живописное изображение События; но могла в нем участвовать и та мысль, что предки и за гробом остаются неравнодушными к судьбе своих потомков, что они предстатель­ствуют за них перед Богом, откуда и выражение было у евреев: «Израиль забыл нас, и Иегова не помянул нас». И Бог в одном месте, гневаясь, говорит: «аще станут Моисей и Самуил пред лицем Моим, несть душа Моя к людем сим» (Иер. 15; 1).

 «Умершу же Ироду» (Мф. 2; 19). Смерть Ирода была ужасная: все тело его было покрыто ранами; в разных частях его открылись разные болезни; от ран напали на него черви, и ему можно было находиться только в прямом положении; он томился голодом и жаждой, и не мог ни пить, ни есть, так что самые врачи сознавались, что болезнь его есть казнь Божия.

 «Се, Ангел Господень во сне явися Иосифу во Египте» (Мф. 2; 19). Значит, только опасность заставила Иисуса Христа бежать в Египет, а не другое что, например, желание научиться мудрости; а когда прошла она (опасность -ред.), то долее не для чего было оставаться в Египте. Долговременное там пребы­вание могло бы послужить к догадкам и подозрениям. «Иди» (а не беги) «в зем­лю Израилеву» (а не в Назарет), «изомроша бо ищущий души Отрочате» (Мф. 2; 20). Наше славянское слово «изомроша» хорошо здесь, особенно выразитель­но, ибо для гонителей Иисуса Христа подлинно нужна была особенная смерть. «Ищущий», — то есть Ирод, а, может быть, и Антипатр, который был некоторым образом причиной жестокости Иродовой. Антипатр хотел предвосхитить у братьев своих престол, и потому оклеветал их пред Иродом. «Души» — вместо «жизни». «В землю Израилеву», — точнее в Иудею. Дом Иосифа был в Назарете. Должно думать, что когда Промыслом Иосиф как бы чудесно был приведен в Вифлеем, где должна была родить Мария, и когда потом Ирод спрашивал у синедриона о месте рождения Мессии и получил ответ: «в Вифлееме», — то Иосиф мог прийти к той мысли, что Мессия должен жить в Вифлееме, и потому вздумал переменить место жительства своего. Посему делается ве­роятным и то, что родители Иисуса Христа, по принесении Его во храм, по­шли опять в Вифлеем, а оттуда в Египет, а из Египта опять хотели возвра­титься в Вифлеем.

 «Слышав же, яко Архелай царствует во Иудеи вместо Ирода отца своего, убояся тамо ити» (Мф. 2;. 22). Почему Иосиф убоялся Архелая? И разве он, находясь в Египте, не знал, что Архелай царствует в Иудее? Мог не знать. Ирод несколько раз переменял свое завещание о наследстве престола: сначала на­значены были Аристовул и Александр, потом Антипатр, а по убиении сего -Архелай. Весть о перемене наследника по смерти Антипатра не могла так ско­ро дойти до Египта. У Ирода были еще дети: Ирод Антипа и Филипп, и Иосиф не так бы убоялся, если бы услышал, что кто-нибудь из них царствует, ибо они были кротки, а Архелай жесток. После Иудеи жаловались на его жестокость кесарю, и он, действительно, был уволен от должности. В Галилее же был правителем в это время Ирод Антипа, который был нрава кроткого.

 «И пришед вселися во граде нарицаемем Назарет: яко да сбудется реченное пророки, яко Назорей наречется» (Мф. 2; 23). Иисус Христос называется Назореем. Но в каком месте Писания? В книге Судей (13; 5) говорится о назо-рействе Самсона. Святитель Златоуст думает, что сие пророчество взято из книги, затерянной Иудеями. Мысль сия имеет некоторое основание. В Ветхом Завете, действительно, некоторые книги затеряны; но явно, что эти книги были не богодухновенные. Здесь пророчество могло быть приведено не по букве, а по духу. Назореями обыкновенно назывались люди святой, строгой жизни. Иисус Христос вел самую строгую жизнь, потому и мог быть назван «Назоре­ем». Ибо пророки в таком виде Его часто представляли, и Он действительно таким явился на земле. Это новый способ приводить пророчество, то есть пророчество приводится или прямо, или одной стороной относится к одному, а другой к другому, или не по букве, а по духу. Таковой последний способ сопоставления пророчества с событиями не унижает ли евангелистов? Мо­жет, конечно, показаться унижающим, если кто будет искать здесь букваль­ной точности. Конечно, она в других местах нужна, а здесь не необходима. Где дается пророчество, там объемлются многие народы и века. Следователь­но, законы обыкновенной логики здесь не имеют места. Взор пророка, обра­щенный на главное Лице, касается и других лиц, имеющих какое-либо соот­ношение или сходство с Мессией; посему-то черты пророчества часто бра­лись с лиц и событий современных или прошедших, — без сего они не так бы были близки для евреев. Приведение пророчества по духу, а не по букве осо­бенно прилично священным писателям, ибо они глубже проникали дух собы­тий и Писания, и потому лучше могли видеть внутреннюю их связь. Равно как есть намеки на прошедшие события для объяснения событий поздней­ших, похожие несколько на пророчество и у светских писателей. Посему «На­зорей наречется» — можно еще производить от еврейского «нецере » — «отрасль», каковым именем Мессия иногда называется у пророков (Ис. 11; 1). Сверх сего, теперь для нас нужна точность, а пророкам и евангелистам она совсем была не нужна. Они приводили пророчество не всегда для доказательства. Приво­дить пророчество в доказательство какого-либо Божественного события, -значило бы подпереть небо столбом. Так, Иосиф хотел поселиться в Вифле­еме или окрестностях его, где жили Захария и Елисавета. Но Промыслу не угодно было, чтобы Иисус Христос жил близ Иерусалима, но устроил так, чтобы Он жил в Назарете, и на это были весьма важные причины.

Что представляет бегство Иисуса Христа? Для нравственного чувства очищенного тут представляется величайшая тайна Промысла. Иосиф и Мария избраны были послужить чрезвычайному таинству, и радости в их жизни сменяются огорчениями. Святитель Иоанн Златоуст замечает: «Искушения и наветы от начала Он (Иисус Христос) испытывает, и от пелен начинаются гонения, да ты, аще хощеши Богу послужити, не речеши: что сие есть? Ов убо начиная исправлятися, глаголет, яко ему веселитися точию подобает; но да весть таковый, яко искушения ему неослабно терпети подобает». Так, в сердце человеческом есть прирожденное чувство, которое человеку, начина­ющему исправляться, говорит, что ему должно бы быть хорошо; но другое, также прирожденное, чувство внушает, что нужно прежде перенести много неприятностей.

Сим оканчивают евангелисты сказание о первых днях жизни Иисуса Хри­ста. Пространство протекшего времени составляет несколько месяцев, но сколько волнений, сколько лиц, сколько событий! Иудея, Египет, Восток, Рим — все в движении, тогда как Младенец сходит с неба — яко дождь на руно, тихо и незаметно; все движется и между тем не знает, к чему и для чего. Так Про­мысл совершает необыкновенные дела! Главный характер сих событий есть тот, что Божественное в них соприкасается с человеческим. Это — образец всемирной истории человечества. Люди действуют, по видимому неистов­ствуют, зверствуют, а между тем Промысл совершает свое дело. Некоторые из сих событий имеют пророческое знаменование. Пребывание Иисуса Хри­ста в Египте и поклонение волхвов есть предуказание участия всех людей, и язычников, в Царстве Иисуса Христа. Рождество Его объявлено было Анге­лами всему миру, потом через волхвов и синедрион сообщено Иерусалиму, Востоку и предвозвещено со многих стран громовой трубой; но все совер­шается в предуставленную меру, и до тридцати лет ничего особенного в Иудее в жизни пришедшего на землю Мессии не происходит. Громы прошли, дей­ствующие лица скрылись, и опять настала тишина.

12. Жизнь Иисуса Христа в Назарете, в доме Его родителей

Что же будет происходить в Назарете с Иисусом Христом до тридцатилет­него Его возраста? Каким образом будет расти сей Божественный Младенец? Весь этот промежуток евангелисты пропускают, и почти вовсе ничего не гово­рят об Иисусе Христе до торжественного явления Его на Иордане. Есть только общий отзыв, что Младенец возрастал «премудростию» и разумом «и благодатию у Бога и человек» (Лк. 2; 52). У евангелиста Луки есть и частный рассказ о происшествии, случившемся с Иисусом Христом на двенадцатом году Его воз­раста. Примечательно молчание евангелистов. Если бы они следовали наклон­ности Иудеев к чудесному, то какое обширное здесь поле для повествования о чудесах! Воображение и неживое здесь сделалось бы творческим. И действи­тельно, в древности явились руки досужие, которые писали много о чудесах Иисуса Христа, случившихся в младенчестве Его. Молчание евангелистов дол­жно быть сильнейшим доказательством для беспристрастной критики, что они не были пристрастны к чудесному и повествовали только о действительных чудесах. Благодаря евангелистов за сие молчание, размыслим несколько о пре­бывании Иисуса Христа в доме родителей до тридцати лет и воспользуемся общим и частным рассказом евангелистов.

Во-первых, заметим мудрое водительство Промысла в избрании места для проведения юных лет Иисуса Христа. Главной причиной, почему Иисус Христос, по распоряжению Промысла, должен был явиться миру на тридца­том году Своей жизни, было то, что служение Мессии должно было открыть­ся в зрелом возрасте. Так и раввины Иудейские вступали в должность народ­ных учителей на тридцатом году своей жизни. По обыкновенному соображе­нию должно бы думать, что лучшим местом для проведения юных лет Иисуса Христа долженствовал быть Иерусалим или его окрестности; но в самом деле было не так. Ему надлежало провести несколько времени в уединении, быть сокрытым, устраненным от всего человечества. Известность Его между людь­ми, и особенно в Иерусалиме, повредила бы Его служению. Мы видим, что Его после принимают худо в Назарете, тем более можно бы было ожидать сего от Иерусалимских жителей. Но совсем другое дело, когда Он является на проповедь неведомо откуда, как бы сшедшим с неба. С другой стороны, сие уединение Его в простом городке разобщало Его со всеми человечески­ми средствами и пособиями к образованию; а сия разобщенность и чудесные действия, после совершенные Им, показывают, что Он действовал при помо­щи Божественной.

Здесь не излишне для большей ясности осветить исторически место Его пребывания. Назарет лежит в Галилее, на границе Иудеи и Сирии, на северо-востоке, недалеко от верховья Иордана. Страна сия есть одна из диких, мало­населенных, но она изобиловала тогда дарами природы, хотя и дикой. Окрест­ности ее были богаты водой, невдалеке находилось Тивериадское озеро, также верховье, из коего течет Иордан, были и горы некоторые, в числе коих и Фавор. Назарет был населен людьми простыми, которые занимались, по свидетельству Флавия, земледелием, садоводством, изделиями древесными, чем занимался и Иосиф. Такое место для развития нравственного чувства было самое лучшее. Посему-то в проповедях и в притчах Иисуса Христа ча­сто видно было обращение к предметам природы, как, например, к земле гористой, к тернию (см.: Лк. 8; 6-13); отсюда же, по замечанию блаженного Августина, и выражение: «никто же возлож руку на рало».

Каким образом жизнь Иисуса Христа проходила в уединении? Однооб­разно, мирно, тихо. Было ли в ней что-либо чудесное? Евангелист не показы­вает этого, и, вероятно, не было. Упоминаемое у евангелиста первое чудо Иисуса Христа, совершенное Им в Кане, есть в собственном смысле первое. Уединению чудеса и неприличны, ибо они вдруг обратили бы на Него внима­ние. Замечательно, что слух о первых чудесах, бывших при Его рождении, скоро замолк, и они не сделали Его предметом любопытства, и (осмелимся сказать) Промыслу труднее было в сем случае, если только для Него есть что-либо трудное, остановить ряд чудес, нежели продолжать оные, и притом столько, сколько нужно для всенародного открытия Мессии.

Евангелие младенчества Иисуса Христа может служить хорошим руко­водством к отличию чудес истинных от подложных. В этом евангелии нет никакого богоприличия; например, в нем говорится, что когда Христос бе­жал в Египет, то Ему на пути встретился город, наполненный идолами, и Он обратил его в холмики, из коих стали выходить мертвые. И еще: Иисус Хри­стос будто, играя с детьми, захотел показать Свое всемогущество и повелел летать по воздуху птицам, сделанным из глины. Много есть и других подоб­ных сказаний. Все подложные евангелия похожи на сие; а все они в совокуп­ности похожи на подложную монету и показывают, что древность была склон­на к чудесному.

Как проходило время уединения Иисуса Христа? Евангелист Лука гово­рит: «Отроча же растяше и крепляшеся духом, исполнялся премудрости: и благодать Божия бе на Нем» (Лк. 2; 40). Отзыв краткий, но заключает в себе весьма много. Без сего можно бы подумать, что возрастание Мессии проис­ходило не по законам нашего возрастания и образования. Напротив, Иисус Христос, постепенно укрепляясь духом, укреплялся и телом; в Нем являлись новые понятия, мысли и чувствования, рассудок развивался и особенно от­крывались проницательность и соображение. Притом Он особенно был пре­исполнен благодати (чего в других не бывает в такой мере) «у Бога и человек» (Лк. 2; 52), то есть видно было, что Бог к Нему благоволит. В чем же состоя­ло сие благоволение? В том, что Он одарен был необыкновенными способ­ностями, был умный, добрый, послушный, кроткий, а такого человека нельзя не любить и людям. Но как мог возрастать «премудростию» и «благодатию» Сын Божий? Так же, как и телом. Божество соединилось в Нем с человечеством однажды навсегда, на целую вечность; но участие Божества обнаруживалось в Нем не вдруг, а постепенно. Прежде было участие Оного сверхъестествен­ное: сначала в утробе Матери, потом в младенчестве, а когда обнаружилось в человечестве сознание, то и Божество соединилось с сознанием; но и соеди­нившись с сознанием, Божество все-таки в жизни Спасителя обнаружива­лось постепенно. Постепенность сию отчасти показывает апостол Павел, когда говорит, что Иисус Христос «не» вдруг «непщева бытиравен Богу: но Себе умалил, зрак раба приим, в подобии человечестем быв, и образом обретеся якоже человек» (Флп. 2; 6-7). «Темже и Бог Его превознесе и дарова Ему имя, еже паче всякого имене» (Флп. 2; 9). Из повествования евангелиста также видно, что Иисус Христос, по собственным Его словам, не знал до страдания Своего дня Суда всеобщего и кончины мира; по воскресении же Своем Он уже не говорит сего, то есть что Он не знает, а говорит только ученикам: «несть ваше разумеют времена и лета, яже Отец положи во Своей власти» (Деян. 1; 7). Апостол также говорит, что Он опытом и терпением навык по­слушанию, то есть Он прежде не обнаруживал послушания, потому что не было для сего опытов. Но такое возрастание не противоречит ли ипостасному соединению в Иисусе Христе Божества с человечеством? Нет! Ибо если бы Божество соединилось с человечеством в одно мгновение на всю веч­ность и выразилось вдруг, тогда не было бы места обыкновенным действи­ям, например, смерти, страданию, и прочему.

Но как же Божество соединилось с человечеством во всей полноте, и в то же время могло остаться без сознания? Это — тайна. Разве мы более могли бы сказать о сем, если бы Оно действовало с сознанием с самого начала? Это отчасти объясняется соединением божественного с человеческим вообще. В некоторых людях божественного усматривается мало, в других более; в буду­щей же жизни откроется гораздо более: тогда будут все едино, якоже Отец и Сын (сн.: Ин. 17; 21-22). Так возрастание Иисуса Христа происходило по обык­новенным человеческим законам, и сия постепенность явно допущена для того, чтобы не нарушать без нужды законов природы (только грех не принят Иису­сом Христом, и это потому, что он нам не природен, а прившел извне); а сие соблюдение законов естества дало место нравственной заслуге. Ибо совершенно без человеческого естества в Иисусе Христе возможность грешить была бы потеряна, а без сей возможности какая была бы заслуга в том, что Он страдал тогда, как не сотворил ни малейшего греха? Тогда Он — как Бог — не был бы для нас Ходатаем; тогда Он не мог бы молить Бога в Гефсимании об удалении чаши страданий. Но апостол Павел говорит, что Он молился тогда «с воплем крепким и со слезами… и услышан быв от благоговеинства, аще и Сын бяше, обаче навыче от сих, яже пострада, послушанию» (Евр. 5; 7-8). До страдания и Воскресения в Нем еще была возможность делать или не делать добро; в про­славленном же Сыне Божием возможность сия уже не имела места: осталось одно добро. Апостол Павел говорит еще: «Началника спасения… страданьми» подобаше «совершити» (Евр. 2; 10); без сего Он был бы несовершен. С сей точки зрения, все выражения об Иисусе Христе, о которых несколько веков спорили, и некоторые учители даже подвергались проклятию за ереси, понятны и про­сты. Трудность же сия происходила оттого, что смешивали такие вещи, кои нужно бы различать, то есть надобно всегда помнить, что Божество соедини­лось с человечеством вдруг и навсегда, но самое проявление Божества после­довало не вдруг и не в одинаковой полноте, а развивалось постепенно.

13. Двенадцатилетний Иисус во храме Иерусалимском

Посмотрим, как Промысл показывает один опыт такого преуспеяния. Это тот случай, при котором Иисус Христос показал мудрость Свою на двенад­цатом году жизни Своей, когда Он беседовал с Иудейскими законоучителями во храме Иерусалимском. Для чего святой Лука описывает сие происшествие? По видимому у него не было намерения говорить о малолетстве Иисуса Хри­ста. Он сказал уже, что Иисус Христос возвратился в Галилею и преуспевал там мудростью, и вслед затем повествует: «И хождаста родителя Его на вся­ко лето во Иерусалим в праздник Пасхи» (Лк. 2; 41). Израильтянам велено законом три раза в год ходить в Иерусалим на праздники Пасхи, Пятидесят­ницы и кущей. Женщины, вероятно, ходили только на праздник Пасхи, а в прочие — ходили одни мужчины и некоторые набожные из женщин, ибо нелег­ко ходить по три раза в год. «И егда бысть двоюнадесяти лету, восходящим им во Иерусалим по обычаю праздника, и скончавшым дни, и возвращающи­мися има, оста отрок Иисус во Иерусалиме» (Лк. 2; 42-43). Почему двенадца­ти лет? Потому что с сего возраста отроки Израильские обязывались испол­нять закон. Посему Иисус Христос, вероятно, в первый раз пришел в Иеру­салим на праздник. Дети этих лет у Иудеев назывались «детьми закона». Праздник Пасхи продолжался восемь дней. Первый и последний день были особенно важны. Набожные Иудеи приходили за неделю ил# более до празд­ника и совершали там различные омовения. «И скончавшым дни..». Этот по­ступок Его особенно примечателен. Он причинил болезнь Матери Его. Про­мысл допустил это, чтобы показать опыт мудрости Его. Он остался во храме. Но как не заметили отсутствия Его родители? Они хорошо смотрели за Ним, но и при таком смотрении это удобно могло случиться. На праздник в Иеру­салим сходились все Иудеи, и притом шли большими массами. Иисус, при отшествии из Иерусалима Его родителей, мог остаться с родственниками или знакомыми, что могли подумать родители Его, то есть что Он или впереди, или позади идет домой.

 «Мневша же Его в дружине суща, преидоста дне путь и искаста Его во сродницех и в знаемых» (Лк. 2; 44). Предание говорит, что они дошли до села Белильничьего, за тысячу шагов от Иерусалима. «Искаста Его», — то есть вве­черу уже, когда надобно было принимать пищу и отходить ко сну, а Он меж­ду тем не возвращался. «И не обретша Его» (Лк. 2; 45). Можно представить, как отсутствие Его поразило Иосифа и Марию. Не стало Сына — и Какого!.. Он остался в Иерусалиме, где народа так много. Опасений у них насчет Его могло быть очень много, и потому сердце их болело. «И бысть по триех днех» (Лк. 2; 46), — то есть день они шли от Иерусалима, день обратно, а на третий день нашли Его (Иисус Христос после говорит: «по триех днех возстану», а между тем восстал в третий день).

 «В церкви», — то есть в притворе, а не во Святом, тем менее во Святом святых. Посреди учителей сидеть значило много. Ученики Иудейских рав­винов обыкновенно находились при ногах учителей. Так о апостоле Павле говорится, что он воспитан «при ногу Гамалиилову» (Деян. 22; 3). Некоторые же из них, более приближенные, сидели. Как же Иисус Христос очутился посреди учителей? Сии последние обратили на Него особенное внимание, и как Он мал был, то они взяли Его и посадили на средине; с малыми детьми не наблюдаются официальные отношения, какие наблюдаются с возрастны­ми. «Послушающаго их, и вопрошающаго» (Лк. 2; 46)… Это не составляет еще необыкновенности, ибо ученики обыкновенно спрашивали учителей и сами взаимно отвечали им. «Ужасахуся же вси» (Лк. 2; 47)… Вот что необыкновен­но и удивительно! Какие были ответы и вопросы Его? Конечно не те, кои описаны в евангелии младенчества.

Из дальнейшей истории Евангельской видно, что Иисус Христос спра­шивал некогда фарисеев о Мессии: «чий есть Сын?» Такого рода, вероятно, были и сии вопросы. «И видевша Его» родители «дивистася» тому, что Он во храме. «Чадо, что сотвори намо тако?» (Лк. 2; 48). Подумал ли Ты, что сде­лал? Подумал ли, что мы будем искать Тебя с болезнью сердца? Мать в воп­росе Своем обнаруживает некоторую власть и упрек Ему. «Се, отец твой..». Какой отец? Мария иначе не могла назвать Иосифа посреди учителей; в про­тивном случае, чем бы Она показалась в глазах их? Для чего они искали Его с болезнью сердца? Если они и не представляли Его Богом во всей полноте, то, по крайней мере, знали, что Он от Бога и находится под особенным по­кровительством Промысла. Но потеря драгоценности, как бы она ни была потеряна, все-таки чувствительна. Они могли еще думать, как замечают не­которые отцы Церкви, что не согрешили ли они чем-нибудь пред Богом? Может быть, их Божественный Сын теперь уже во всем будет непосредственно относиться к Богу, и их уже оставил? Ориген простер это слишком далеко, предполагая, будто они подумали, не вознесся ли Он на небо?

 «И рече к нима: что яко искасте Мене?» (Лк. 2; 49). Ответ вопросом на­правлен против вопроса. Странен такой вопрос у двенадцатилетнего отрока. Он, оставшись в Иерусалиме, не имел никакого пристанища там. Вопрос Его как бы показывает такой тон: вы взялись не за свое дело, не так поступили, как должно. В словах Матери заключается упрек Сыну, в словах Сына — уп­рек Матери. «Не веста ли, яко в тех, яже Отца Моего, достоит быти Ми?» (Лк. 2; 49). Слова сии несколько неопределенны. Можно дать им такой смысл: Меня нужно искать в обителях Отца Моего, а потому нечего было искать Меня много. Или еще они могут иметь и такое значение: вам должно быть известно, что Я должен упражняться в делах, занятиях, повелениях Отца Моего. Вам должно знать, чем занимаюсь Я. Я занимаюсь верой, а о вере с кем приличнее рассуждать, как не с учителями веры? Учителям веры, опять, где приличнее находиться, как не во храме? Еще можно тот и другой смысл соединить вместе: «И та не разуместа глагола, егоже глагола Им» (Лк. 2; 50). Родители «не разуместа». Чего? Неужели они не могли понять сказанных Им слов? Точно, в сих словах заключается смысла больше, нежели сколько мы себе обыкновенно представляем. Родители могли подумать: как это Он прежде был с нами, а теперь хочет удалиться от нас? хочет действовать самостоя­тельно, не спрашиваясь у нас? что же Он дальше будет делать? Он говорит, что Ему должно быть «в тех, яже» суть «Отца» Его; явно, Он уже не хочет жить с нами, не хочет заниматься рукоделием вместе с Иосифом.

 «И сниде с нима и прииде в Назарет» (Лк. 2; 51). Без сих слов можно бы подумать, что Иисус Христос с сих пор уже переменил свой прежний образ жизни. Нет, Он только на время вышел из обыкновенного порядка жизни. Мария не понимала сего действия, дивилась ему и слагала вся глаголы сия в сердце Своем, то есть Она более и более преуспевала в уразумении Лица Иисуса Христа. После сего евангелист опять повторяет: «Иисус преспеваше премудростию и возрастом и благодатию у Бога и человек» (Лк. 2; 52). Еван­гелист говорит это для того, чтобы дать заметить, что Иисус в это время был не вполне совершен, а после сего уже постепенно усовершался.

Что же видно из всего этого рассказа?.. Очень многое; особенно здесь замечательны слова: «не веста ли, яко в тех, яже Отца Моего, достоит быти Ми». Из сего видно, что Иисус Христос, будучи еще двенадцати лет, знал уже волю Божию. Но скажут: Иисус Христос должен был всегда знать сие. Если Он вообще возрастал в премудрости, то также возрастал и в разумении Сво­его назначения. Всегда ли Он знал по человечеству Свое назначение? Нет, когда силы духовные в Нем еще не развились, то Он не знал еще Своего назначения. Сие назначение есть естественное следствие того, что Слово сделалось плотью. Но точно ли видно полное незнание назначения Своего? В словах: «не веста ли», — Он как бы так говорит: вам надлежало бы это твердо знать. В словах сих видна не догадка или предположение, а твердая мысль. «Отца..». Какого? Бога. Это показывает самое место — храм; притом за это же стоят и другие места, в которых Иисус Христос называет Отцем Своим Бога. В каком же смысле Он называет себя Сыном Божиим? Здесь не видно, в ка­ком. Но поелику Он после называл Себя всегда в собственном смысле Сы­ном Божиим, то нет сомнения, что и здесь тот же самый смысл. Притом, Он называл Себя Сыном, для Которого храм Иерусалимский был домом; а какой пророк или праведник, кроме Его, мог называть храм своим домом? Сюда относится и то место (Евангелия -ред.), где Иисус Христос спрашивает учеников своих: «цари земные с кого берут пошлины или подати? с сынов ли своих, или с посторонних?» (Мф. 17; 25). И когда апостол Петр сказал: «с по­сторонних», — то Он отвечал: «убо свободни суть сынове» (Мф. 17; 26). Значит, Он называет Себя Сыном Отца. «Достоит быти Ми», — то есть надобно Мне быть, потому Я и нахожусь теперь (во храме — доме Отца Моего). Тут что за мысль? Он после сего еще пребудет в доме земных Своих родителей восем­надцать лет. Нет ли здесь какого разноречия? Не было ли у Него мысли, что служение Его должно начаться с двенадцати лет? Можно ли из сих слов за­ключать, будто Иисус Христос сказал: «Мне с сих пор надлежит жить в доме Отца Моего — в храме»? Слова по видимому рождают эту мысль, но они рож­дают и другую мысль: «Мне должно заниматься Своим делом» (не определяя времени). Нельзя было сказать: некогда Мне подобает быти, или: подобает только на это время. На первое можно сказать: а зачем же теперь? При дру­гом надобно подразумевать, особенно на сей раз, откровение родителям. Ибо иначе им нельзя было и знать. Для чего вам было искать Меня? Когда Меня нет вместе с вами, то Я нахожусь в доме Отца Моего Небесного; у Меня два места пребывания. Посему «достоит быти» значит: Мне вообще должно на­ходиться в доме Отца Моего Небесного. Но поелику евангелист говорит, что Он и после сего преуспевал премудростью, то значит, что и сознание Соб­ственного назначения более и более просветлялось в Нем. Мы увидим еще после, что Он в саду Гефсиманском просит Отца Своего, да мимоидет от Него чаша страданий. Значит, и тогда у Него не было полного сознания Сво­его назначения, а Он предполагает еще, что в бездне благости Божией есть еще способы другие ко спасению человека, менее тяжкие для Него. Но все же видим в сем случае сознание сильное.

Когда открылось в Нем сие сознание? Без сомнения, гораздо прежде; до сей степени Он достиг не вдруг, а непременно надобно предполагать здесь постепенность. Обыкновенно с трех или четырех лет начинают развиваться понятия у младенца. Сознание в Иисусе Христе могло пробуждаться и извнутри — от Самого Божества, Которое прежде как бы покоилось, молчало. Некоторые отцы Церкви догадывались, что были для сего побуждения и из­вне, например, из рассказов Матери о благовестии Архангела и обстоятель­ствах Его рождения. Тут замечательно еще, что Мать усвояет Себе извест­ную степень власти над Сыном и делает Ему упрек. Отношение Ее было уди­вительное, единственное к Сему Сыну; Она представляла Его, конечно, в чертах великих, но не вполне великим. Ибо тогда Иоанн не написал еще: «Слово плоть быстъ и вселися в ны» (Ин. 1; 14), и апостол Павел не сказал еще: «в Том живет… исполнение Божества телесне» (Еф. 2; 9). Тут отношение Ма­тери к Сыну как бы двоилось: будущее величие внушало Ей благоговение к Сыну, а человеческое, что Она видела в Нем, пробуждало Материнскую нежность Ее и давало Ей некоторую власть; уже по смерти и Воскресении Его все в Нем представлялось Божественным.

Из Иерусалима Иисус Христос возвратился в Назарет. Ходил ли Он и пос­ле на праздник в Иерусалим? Без сомнения ходил, только уже ничего не слу­чалось с Ним достопамятного. В уединении Назаретском Он пробыл тридцать лет от рождения. Сколько в течение сего времени должно было произойти со­бытий во Иудее! Она была делима на многие и различные части и имела мно­гих правителей. Главные же события были следующие: Архелай, сделавшийся по смерти Ирода этнархом, через девять лет был сослан в ссылку за жесто­кость. Иудея потом присоединена была к Сирии и управлялась особенными прокураторами, коих до торжественного явления Иисуса Христа было четыре: Катон, Марк Аврелий, Валерий, Гракх. Прочие дети Ирода еще управляли не­которыми областями Палестины. Ирод Антипа управлял Галилеей и Переей. Но дела его был злы. Он умертвил Иоанна Крестителя и глумился над Иису­сом Христом. Так скипетр от Иуды отнимается. Он отнят был еще тогда, когда Антипатр управлял Иудеей и был опекуном Гиркана; потом отнят был при Ироде, а по смерти его еще более. Для патриота это должно быть очень боль­но. Несчастья, претерпеваемые Иудеями, распаляли умы всех ожиданием Мес­сии. Тут же оканчивается время «седмин Данииловых и видения о царствах земных»: золотом, серебряном, железном и скудельном.

Дух религиозный выражался в Иудеях сильно, особенно в двух направле­ниях. Одно направление, нравственно-аскетическое, в ессвях, — дух добро­детели. Ессеи оставляли гражданскую жизнь и жили в пустынях, дабы луч­ше угодить Богу. Флавий, прошедши все секты, наконец пошел еще в пусты­ню к одному ессею и с ним для приобретения совершенства жил три года. Иудеи сами чувствовали, что для встречи Мессии нужно особенное очище­ние — приготовление. С другой стороны, дух политический обнаруживался более в сектах политических — у зилотов, в коих нравственность как бы со­всем уничтожилась, а осталась одна мысль о гражданской свободе — как бы свергнуть иго римское.

14. Проповедь Иоанна Предтечи

Спустя тридцать лет слух о чудесных событиях, предваривших и со­провождавших рождение Иисуса Христа, едва мог сохраниться в сродниках и знаемых, также у некоторых благочестивых людей, подобных Симеону, мо­жет быть, сроднику Его и Анне. Вообще, нужен был новый провозвестник Мессии; новый, сильный глас нужен был уже и потому, что Иудеи ожидали еще особенного провозвестника пред пришествием Мессии и ложно понимали пророчество Малахии, думая, что для сего явится Илия; а другие ожи­дали других пророков, как то: Иеремию, Иезекииля, чтобы соединенными силами лучше очистить народ. Таково было положение дела, когда Иоанн вышел в пустыню проповедывать приближение Царства Небесного! Мессия идет, говорит он, приготовьтесь встретить Его.

И с сей эпохи, собственно, начинается Евангелие. Святой Марк действи­тельно начинает свое Евангелие с Иоанна. Иисус Христос Сам говорит: «От дний же Иоанна Крестителя доселе Царствие Небесное нудится» (Мф. 11; 12). Когда началось его служение роду человеческому? «В пятое же надесяте лето владычества Тивериа кесаря» (Лк. 3; 1). Определение, точное в свое время, теперь сделалось темным. На основании сих слов думают определить самое время рождения Спасителя. Это единственный ключ к хронологии хри­стианской, но им не все отпирается. Это было в пятнадцатый год царствова­ния Тивериева. Тот же евангелист после говорит, что Иисус Христос пришел на Иордан креститься от Иоанна тридцати лет от роду. Посему нужно исчис­лить лета царствования Тивериева. Но лета царствования кесарей вообще неопределенны. Царствование Тиверия можно считать или с того времени, как он по смерти Августа начал царствовать, или когда еще за три года до смерти Августа он был объявлен соправителем его. Август умер 19 августа. Тут опять недоумение: половина года, протекшая до смерти Августа, отно­силась ли к царствованию Тиверия или нет? Есть еще и другое недоумение. Историк Светоний говорит, что Август объявил Тиверия соправителем до известного его триумфа. Евангелист Лука говорит, что Иисусу Христу «бе… яко лет тридесять» (Лк. 3; 23), когда вышел креститься к Иоанну, то есть имел двадцать девять, тридцать или тридцать один год. Третья значительная неточность — в определении времени крещения Иоаннова. Он вышел в пят­надцатое лето царствования Тивериева. Иисус Христос пришел к нему крес­титься, имея около тридцати лет и, вероятно, не тотчас после того, как только начал проповедовать Иоанн Креститель, а спустя немалое время, ибо еще прежде исходили к Иоанну креститься из Иерусалима и всей Иудеи. Посему хронограф не в состоянии определить с точностью сие время; разность со­ставляет промежуток времени от шести до трех лет. Здесь можно еще заме­тить, что без сего повествования евангелиста Луки, слова евангелиста Мат­фея: «Во дни же оны прииде Иоанн Креститель» (Мф. 3; 1), были бы для нас непонятны. Евангелист Матфей, сказав во второй главе об обстоятельствах, сопровождавших рождение Мессии, непосредственно за сим говорит (в гл. 3) о проповеди Иоанна и начинает словами: «Во дни же оны..». Кажется, это скоро; между тем промежуток составляет двадцать девять лет. Разница сия показы­вает, что толкователь Нового Завета не должен стесняться определением хро­нологии. Так, когда Иисус Христос говорит о кончине мира и Иерусалима вместе, то говорит только: «тогда, абие», — а между тем под сими словами скры­ваются целые века.

Прежде нежели будем читать у евангелиста описание служения Иоаннова, скажем вообще об отношении лица Иоанна Крестителя к Лицу Иисуса Христа. Служение Иоанново для служения Иисуса Христа было нужно. Не­долго продолжавшееся служение Крестителя не могло сделать многого. Иоанн, по пророчеству отца своего, должен был «обратити сердца отцем на чада» (Лк. 1; 17). В точности исполнить это назначение невозможно было. Иоанн по видимому приготовлял народ Иудейский, но, собственно, он был приготовителем целого человечества. Он своей проповедью возбудил вни­мание народа и пробудил в нем благочестивое чувство. Спасителю явиться Самому вдруг было бы делом неприготовленным (неподготовленным -ред.), и потому безуспешным. Иоанн был голосом, приглашающим к надлежащей встрече Его. Чем же он обратил особенное внимание народа на себя и на Спасителя? Не чудесами, бывшими при его рождении, ибо они давно уже были забыты, да и сам он не творил никаких чудес, а обратил внимание мес­том своего действования, пустыней, которая отзывалась тишиной или огла­шалась ревом одних зверей; также своей жизнью, одеждой, новым, им толь­ко внесенным образом проповедания — крещением, и вообще силой своего слова, отрешенностью от всего житейского, отвержением человекоугодия, преданностью воле Божией. Всеми сими средствами естественно было воз­буждено внимание народа к Иоанну, а через него и к Мессии.

Чувство нравственное пробуждалось иногда и само собой, например, в иессеях, но их была самая малая часть, а большей частью нравственность ограничивалась фарисейством. Но Иоанн требовал перемены сердца — ис­правления жизни, а крещение составляло только внешний символ исправле­ния. Кроме сего, Иоанн восстал против всеобщего предрассудка в Иудее, будто бы всякий Иудей по праву происхождения своего от Авраама войдет в Цар­ство Мессии. Притом он предварил служение Иисуса Христа своими ясны­ми о Нем свидетельствами: он указывал Лице Мессии и частно, и публично. Свидетельствовал Самому Мессии: «аз требую Тобою креститися, и Ты ли грядеши ко мне?» (Мф. 3; 14). Свидетельствовал пред учениками своими (Ин. 3; 25-36), свидетельствовал пред посланными от синедриона и, без со­мнения, пред народом, приходившим к нему креститься, ибо народ сей по­мышлял: «еда» сей «есть Христос?» (Лк. 3; 15).

Теперь все уважение, которое он приобрел у народа, он относит к буду­щему своему Преемнику; связь между ними открывается тесная. Когда у Иоанна спрашивали: не он ли Христос? — то он обращал спрашивающих к грядущему Мессии, а Иисус Христос на вопрос: он ли Мессия? — обращал спрашивающих к Иоанну. Служение Иоанна могло служить еще Иисусу Христу тем, что он разделил народ на две стороны: фарисеи не приняли его, а сторона добродетельных приняла его. И при Иисусе Христе то же. Если бы враждебная Ему сторона не была умеряема стороной противной, то первая скорее покусилась бы на жизнь Богочеловека, но мы видим, что она боялась стороны противной и потому долго медлила исполнением своих богоубийственных замыслов. Это видно из того, почему они не отвечали на вопрос Иисуса Христа о крещении Иоанна. Если скажем, думали они, что оно с небе-си, то Он спросит: почему же вы не веровали в него? Если же скажем: от людей, то народ восстанет против нас, ибо он считает его за пророка. Иоанн тогда уже умер, но еще его боялись, а страх, внушаемый Иоанном, устрашал и врагов Иисуса. Наконец, служение Иоанна было полезно для Иисуса Хри­ста и в том отношении, что первые ученики Сего последнего были из учени­ков Иоанна.

Теперь, какое отношение было лица Мессии к лицу Его Предтечи? Пер­вое отношение было родственное, тесное. Когда они происходили на свет, то матери их первые поздравляли себя взаимно с сим необыкновенным счасть­ем. Но сие отношение со временем потеряло свою силу. По смерти родите­лей Иоанна, скоро, вероятно, скончавшихся после рождения его по причине старости, других детей у них не осталось, родственников ближайших также не видно, и потому Иоанн остался один. Воспитывался он в первые годы, вероятно, у каких-либо родственников, хотя дальнейших; потом поселился на границе Иудеи в пустыне, а Иисус Христос обитал в Назарете, среди Га­лилеи; значит, они оба жили на двух противоположных концах Палестины, и потому сношений между ними не было. Разве в праздник Пасхи они могли видеться в Иерусалиме, но и это по причине множества народа едва ли могло случиться. По крайней мере, то несомненно, что Иоанн не знал до Крещения Иисуса Христа, что Он — Мессия. Он слышал, может быть, о Его необык­новенных способностях и только удивлялся им. Удивительно, как Промысл премудр в своих откровениях. Иоанн прямо говорит о Христе: «аз не ведех Его» (Ин. 1; 31), а то, что он должен быть Предтечей Мессии, Иоанн знал. Личного знакомства также между ними могло и не быть; они могли только слышать один о другом.

Знал ли Иисус Христос отношение к Себе Иоанна? Евангелисты до Кре­щения говорят о сем, а верно Он знал. Это видно из слов Его, сказанных пред Крещением: «остави ныне» (Мф. 3; 15), то есть так назначено Промыслом, да будет воля Божия. Знал ли Иоанн во всей полноте лице Иисуса Христа как Бога так, как представляют Его евангелисты? Отвечать на это решительно нельзя, ибо евангелисты передают нам только сущность сего дела. Из извест­ных черт, в каких Иоанн представляет Лице Мессии, видно, что образ Его много сходствует с апостольским. Он называет Его Сыном Божиим вообще (Ин. 1; 34). Что значит на языке Иоанна «Сын Божий?» Не видно еще, чтобы он знал Сына Божия во всей полноте. Называет еще «посланным от Бога», «гря­дущим свыше» (Ин. 1; 29-31), тогда как о себе говорит, что он от земли; назы­вает еще «высшим всех». Явно, все сии черты такие, кои могут приличество­вать и пророку. Но вот он называет Его «не в меру» имеющим «Духа» (Ин. 3; 34), крепким (Мф. 3; 11), Которому он сам недостоин отрешити «ремень сапогу Его» (Ин. 1; 27), судящим крещаемых, различающим добрых от злых. Выра­жая это, Иоанн говорит, будто в руке Мессии находятся веяло и лопата. На­зывает еще Агнцем, вземлющим «грехи мира» (Ин. 1; 29) не Иудеев только, но целого мира. Конечно, здесь уже он провидел Крест и самое возношение Агнца, совершавшееся чрез заклание.

Таким образом, Иоанн не называет Иисуса Христа прямо Богом; но сии и подобные выражения, быв сведены в одно, представляют Божественный об­раз Мессии, и образ сей отличается от апостольского только неясностью, не­полнотой, хотя главные черты те же. Посему Иоанн выше всех ветхозаветных праведников; но, с другой стороны, «мний же во Царствии Небеснем болий его есть» (Мф. 11; 11). Чем? Во-первых, разумением Лица Иисуса Христа. Когда по воскресении Божество, обитавшее в Иисусе Христе, открылось во всей силе (а до Креста нельзя было его открыть), то, без сомнения, теперь всякий христианин знает о Лице Иисуса Христа больше, нежели все ветхозаветные пророки. Это со стороны догматической. В отношении же к нравственной -знанием и исполнением заповедей. Иоанн преподавал правила справедливос­ти и любви с ограничениями, а Иисус Христос преподавал правила любить даже врагов. Второе. Смотря на то, как Бог образует праведников, должно заключить, что Иоанн был выше всех ветхозаветных праведников, и потому достойный Предтеча Мессии — Основателя Нового Завета. Так, служение Иоан­на нужно было как приготовление к служению Иисуса Христа, но после, ког­да Христос начал уже проповедовать и обращать на Себя более и более вни­мание народа, то служение Иоанна стало уже как бы лишним, и если бы оно продолжалось, то сделалось бы даже вредным. Иоанн сам чувствовал это, когда говорил: «Оному подобает расти, мне же малитися» (Ин. 3; 30). Некоторые из учеников Иоанна пошли за Иисусом Христом, а другие остались при Иоанне и не хотели оставить его. Сердце человеческое привязывается иногда к како­му-либо лицу так, что во всю жизнь не может отстать от него. На востоке и ныне есть секта саввеев, которые Иоанна признают за Мессию, а учение о Лице Иисуса Христа в своих преданиях чрезвычайно извратили. И в Деяниях Апостольских упоминается, что апостол Павел нашел некоторых учеников Иоанновых, кои об Иисусе Христе ничего не знали. Потому Иоанн, дав сви­детельство о Том, Кому он служил, сам сделался неизвестным. Уважение, им приобретенное, перешло на Иисуса Христа. Как же, спросит кто-либо, Промысл не устранил этой двойственности? Это значит, что самый Промысл (ос­мелимся сказать) не может совершить вполне добра так, чтобы к нему не при­мешивалось что-либо противное. Сие замечание важно для тех, кои управля­ют народами и царствами. Не делать добра потому только, что оттого может произойти нечто неблагоприятное, значит отказываться всегда делать добро. Потому в совершении известных действий и распоряжений всегда должно следовать закону избрания большего добра.

 «Во дни же оны прииде Иоанн Креститель» (Мф. 3; 1).

 «Во дни же оны», — то есть в то время, когда Иудеей и окрестностями ее управлял Пилат. Нельзя не заметить, что дни оны гораздо удобнее были для проповеди, нежели прежние. При Ироде проповедь не имела бы такого успе­ха. Теперь вся Иудея находилась в руках Римского прокуратора, который не обращал внимания на религию Иудейскую, если только она не касалась по­литики. «Прииде..». куда и откуда? Он и прежде был в пустыне, но, вероятно, в другой. В нагорной стороне Хеврон, где жил отец его, было много пустынь. Теперь же он пришел в пустыню Иудейскую, где Иордан впадает в Мертвое море. Кто его послал? Матфей не говорит сего, предполагая это уже извест­ным, а один святой Лука говорит: «быстъ глагол Божий ко Иоанну Захариину сыну в пустыни» (Лк. 3; 2). Слово «Креститель» сделалось как бы прозванием Иоанна. И другие крестили, но сие название преимущественно усвоено Пред­тече. Это оттого, что он первый начал крестить тем крещением, которое и теперь, с некоторым только изменением, совершается в Церкви христиан­ской. О пустыне, в которой дано Иоанну откровение, должно заметить то же, что и о Назарете. Тридцать лет Иоанн провел в уединении, и какое здесь обширное поле для вымыслов и подложных чудес, если бы только первые христиане захотели выдумывать! Ныне у многих толковников есть мысль, что древний мир был склонен к чудесному. Это правда, и потому священные писатели, видя такую излишнюю наклонность, свои повествования противо­поставляли оной и не старались увеличивать чудес, а если о каких чудесах они повествуют, то значит, что сии чудеса действительно были. Нельзя не заметить в Иоанне покорности воле Божией. У него одно утешение — выйти на свое дело и совершить оное. Все мысли и чувства его порываются к тому, и однако же он терпит и не иначе выходит на проповедь, как получив манове­ние, или глас свыше.

 «В пустыни» Иудейской. Сия часть Иудеи на пространстве пятидесяти верст называется пустыней Иудейской, но она не совсем была пуста: по местам, хотя в малой части, она была обитаема. Вообще в пустынях, упоминаемых в Священном Писании, мы видим поселения. Иоав, военачальник Давида, по­гребен был в пустыне, где он жил и имел дом. Есть и другие подобные при­меры. Пустыня для проповедника, каков был Иоанн, была местом самым удобным — даже и в политическом отношении. Он жил подле Иордана, кото­рый протекал в Иудее; за Иорданом начиналась Перея. Потому, если бы угро­жала какая-либо опасность Иоанну со стороны Иудеи, то ему стоило (бы) только перейти Иордан, а восточным берегом равнины этой владел тетрарх Ирод Антипа. Такие опасности в жизни Иоанна Крестителя действительно случались.

Сей новый проповедник был предвозвещен в Ветхом Завете двумя проро­ками: Исайей и Малахией (Ис. 40; 3 и далее). Особенно пророчество Малахии есть самое прямое, ибо ни к кому больше относиться не может (Мал. 4; 5. 3; 1). У сего пророка была речь о построении второго храма. Иудеи унывали, «что сей храм будет гораздо беднее и менее первого храма. Пророк для утешения говорит, что последний храм будет славнее первого, ибо его посетит Сам Гос­подь, Который пошлет пред Лицем Своим Ангела, то есть Предтечу. В послед­ней главе сего пророка Предтеча еще называется Илией. Имя сие взято здесь в несобственном смысле, то есть будет такой вестник, каков был Илия.

У Иудеев на основании сего места составилось твердое мнение, что Илия предварит пришествие Мессии. У пророка Исайи Предтеча называется гла­сом «вопиющаго в пустыни» (Ис. 40; 3). Евангелист Лука подробнее приводит (это) место. Пророчество сие не так прямо. Исайя описывает избавление Из­раильтян, вероятно, от какого-либо бедствия (ибо трудно определить, от ка­кого именно), и избавление сие представляет под образом пришествия Гос­пода так, как обыкновенно пророки помощь Божию, оказываемую Иудейско­му народу, изображали чрез пришествие Господа, а наказания или бедствия -чрез удаление Его (ибо в Иудее была феократия (теократия)). Приидет царь, а царю дол­жен кто-либо предшествовать, и вот Господу будет предшествовать «глас во­пиющаго в пустыни». Метафора сия имеет смысл нравственный (Лк. 3; 5). Подобного рода выражения очень часто употребляются в Священном Писа­нии, и особенно у пророков. Так, например, «гору смирить» значит отложить гордость, «дебрь наполнить» — отнять низость мыслей, малодушие, уныние. Пророк не называет лицо, а говорит только о голосе. Сам Иоанн прилагает это пророчество к себе, и Спаситель относит его к нему же (Мф. 11; 4-14); равно и пророк Малахия. Сие последнее — некоего особенного свойства. У пророка Исайи пророчество безлично, и в сей безличности оно усвояется Иоанну Крестителю, коего вся личность заключалась в голосе — в пропове­ди, в исполнении своего дела. У Исайи оно неопределенно, но вот является голос с тем же намерением уготовить путь Господень, сказать, что Мессия идет, приготовьтесь в сретение Его. Потому-то, говорит святитель Иоанн Златоуст, не только были предсказаны обстоятельства рождения Иисуса Хри­ста, но и Иоанна, ибо служение его было очень важно.

Что же говорит сей необыкновенный голос? «Покайтеся..». (Мф. 3; 2). Вот главный предмет проповеди. То же самое содержание проповеди Спасителя и апостолов (Мф. 4; 17. Деян. 2; 38). Содержание двоякое: теоретическое — вера, и практическое — «покайтеся». Но прежде требуется покаяние, а потом вера; ибо вера истинная не может быть без истинного покаяния. Евангелис­ты передают нам только сущность сего учения; один святой Лука несколько подробнее говорит, каких добродетелей, какого покаяния требовал Иоанн. Нравственность ограничивалась более исполнением закона Моисеева; вера имела в предмете Лице Иисуса Христа, и Иоанн яснее и раздельнее представ­ляет оное ученикам своим; народу же говорил он в общих чертах. Иоанн говорит: «покайтеся», — и никто ему не возражает, ибо и последний Израильтя­нин видел, что много худого было во Израиле, и, следовательно, было в чем каяться. Флавий говорит, что в это время было чрезвычайное растление нра­вов в Иерусалиме. Если бы не меч римский, то или огонь, или вода истреби­ли бы Иерусалим с лица земли. Посему и не удивлялись требованию Иоан­на. Даже самые фарисеи, щеголявшие, так сказать, своей святостью, являют­ся у Иордана. Но такой испорченности нравов не противоречит ли набожность Иудеев? В Иудеях была наружная набожность; но она, как неистинная, легко могла совместиться с развращением сердца; с другой стороны, покаяние нуж­но было потому, что идет Мессия, приближается Царство Небесное, а нельзя войти в сие Царство, не оставив многого позади себя.

Что за выражение — «Царствие Небесное!» Здесь (Мф. 3; 2) оно встреча­ется в первый раз, и потом повторяется часто. Стоит его определить; смысл его очень важен. Ибо о сем Царстве Божием, о котором проповедывали Иоанн, апостолы и Сам Иисус Христос, Иудеи думали иначе, а священные писате­ли — иначе. Сначала употребляли сие выражение в смысле, понятном для Иудеев. Они представляли себе Мессию царем земным, говорили, что Он будет великим человеком, который исправит в Иудее многое, восстановит царство Божественное — феократию. До сего времени Иудеей управляли люди: судьи, цари, первосвященники, наконец, Римские прокураторы. Феократия, конечно, и теперь не прекратилась, только прежде она была больше видима. Теперь снова начали думать, что Бог опять идет управлять Иудеей с неба. Но многие Иудеи слишком чувственно представляли себе сие Царство; думали, что у Мессии будут свои правители, коими хотели быть даже два апостола. Но сие Царство, по учению Иисуса Христа и апостолов, значило совсем другое. Почему же они сначала не разъяснили этого? Этого невозможно было сде­лать вдруг. Сначала сие Царство надлежало показывать под чертами общи­ми, потом постепенно от чувственных понятий возводить людей к понятию о Царстве нравственном, духовном. Если бы Иисус Христос с самого начала показал, что средоточие Его Царства будет Крест, а столицей — Голгофа, то, может быть, самые апостолы не пошли бы за Ним.

Впрочем, кто как хочешь думай о Мессии, только знай, что Он уже идет. Иоанн сим уже довольно разъяснил понятие о Царстве Мессии, столь про­тивное чувственному понятию о Мессии; показал прямо, что Царство Его будет Небесное, а на земле встретят Его гонения, смерть, да и Сам Спаситель уже при конце Своей жизни начал предсказывать о сем. Но Иоанн много сделал, требуя покаяния и угрожая непослушным страшными наказаниями; навел ужас на всех, кто только имел чувство, заставил осмотреть себя и пере­менить свой образ жизни; далее, он усилил проповедь свою учением о кре­щении духом и огнем, или огнем духовным, то есть что после него будет крестить уже Мессия, и не тела, а души, сообщая им мысли возвышенные, благодатные. Но всего более он действовал, хотя также отрицательно, своим обличением предрассудка Иудеев касательно происхождения их от Авраама.

С другой стороны, у Иоанна нет ни одной черты, которая бы могла укреп­лять чувственное понятие Иудеев, тогда как у пророков есть много таких черт. Прежде он говорил, что приблизилось Царство Небесное, потом гово­рил, что Мессия уже пришел. Когда он говорил «приближибося в» пророчес­ком тоне, то Иудей мог толковать, что исполнится еще чрез несколько тысяч лет, ибо вообще пророки о предметах отдаленнейших говорили как о бли­жайших. Но когда он говорит: «Мессия посреди вас стоит», — такого уклоне­ния от исполнения требований Иоанна уже не могло быть. Притом, какова была Проповедь Иоанна, такова и жизнь его. Вся жизнь Иоанна была самая воздержная, строго духовная. «Сам же Иоанн имяшеризу свою от влас велблуждь и пояс усмен о чреслех своих: снедь же его бе пружие и мед дивий» (Мф. 3; 4). Здесь в русском переводе незаметна сила слова, и это оттого, что по грамматическому словосочетанию здесь находится слово: «сам же». Ибо кто же другой? А по духу речи такое слово идет. Иоанн проповедывал пока­яние, и вместе сам имел «ризу» верблюжью, и это — следствие высшего направ­ления мысли. «От влас велблуждь» — то есть род власяницы. У нас в холодном климате носят по нескольку одежд, на востоке же, в климате теплом, притом близ Мертвого моря, нельзя носить лишней одежды; она обременяет тело. Но власяница могла быть и нежнее, например из волны (чистой овечьей шерсти); у Иоанна же — «от влас верблюжьих», из которых делались подстилки наподобие рогожек, то есть самые жесткие.

 «Пояс усмен..». На востоке пояс составлял не последнее украшение. Иоанн, как сын священника, мог иметь из льна или виссона, но он носит пояс кожа­ный, самый простой. «Пружие», или акриды — род саранчи Аравийской, кото­рая для бедных тамошних жителей служит единственной пищей. Она боль­ше нашей саранчи; наша есть как бы выродок из той. Она там во множестве. Является в мае и июне. У людей, живущих в домах, она могла быть приго­товленной и приправленной чем-нибудь; у Иоанна же, жителя пустыни, она была без всякого приготовления и приправы, и потому она из простых снедей была самая простая. «Мед дивий» в Палестине бывает в скалах, в которые пчелы наносят его. Отсюда выражение в Палестине: «земля, текущая медом», ибо действительно он представляется текущим из скал. Впрочем, это мог быть и древесный мед, например, из пальмы, и похож был на масло, отчего и назывался медо — маслом. И тот, и другой мог служить пищей Иоанну. Так все у него было бедно и недостаточно. В некоторые времена года у него могло и недоставать акрид и меда, и потому у простого народа составилось мнение, что Иоанн ничего не ел, так как и Христос говорит: «Прииде бо Иоанн ни ядый, ни пияй» (Мф. 11; 18), — ибо действительно он так мало вкушал пищи, что в сравнении с другими можно сказать, что он ничего не ел, не пил.

Таким образом, самая его жизнь была проповедью покаяния и воздержа­ния. О нем справедливо можно было сказать: «начат творити же и учити», -то есть прежде творить самому, а потом учить других. На народ это должен­ствовало иметь сильное влияние, ибо он внешнюю строгость ставит очень высоко, и не без причины, конечно. И среди мира, при умащении главы еле­ем, можно быть истинным христианином, но естественнее искать внут­ренней добродетели там, где есть и внешнее подвижничество; где есть внут­ренняя святость, там должна быть и внешняя, а что некоторые при внешней богатой и довольной жизни были воздержными и святыми, (то) это — ис­ключение. Враги Иоанна ничем не могли подорвать его авторитета, как толь­ко тем, что говорили: «беса имать» (Мф. 11; 18), — укоризна, которая и после была часто повторяема людьми мирскими о людях праведных. Отчего такая укоризна? На это намекает у нас одна народная пословица; у нас часто, ког­да хотят извинить свою невоздержность или укорить другого в воздерж­ности, то говорят: бес ни пьет, ни ест. Какая тут связь идей? Такой-то чело­век, говорят, очень воздержной жизни; но и бес ничего не пьет, не ест, не имеет плотских наслаждений; однако же он не свят, а остается бесом, — то же может быть и с этим человеком.

 «Тогда исхождаше к нему Иерусалима, и вся Иудеа, и вся страна Иордан­ская» (Мф. 3; 5). Здесь показывается действие проповеди Иоанновой. Тогда-то, то есть когда Иоанн начал проповедывать и крестить, многие увидели его самого и, послушав его учение, пересказали о нем другим, отчего и те пошли к нему. Как на праздник Пасхи спешили в Иерусалим, так и к Иоанну на Иордан спешили отовсюду для крещения. Весть о Мессии долженствовала вдруг пролететь по Иудее.

 «И крещахуся во Иордане от него, исповедающе грехи своя» (Мф. 3; 6). Иоанн крестил тех, кои исповедовали грехи свои. Что это за крещение? От­куда оное взял Иоанн? Он говорил о себе, что он послан от Бога «крестити водою» (Ин. 1; 33). Но тогда ли установлено было крещение от Бога, или оно было и прежде сего? Есть то и другое мнение: одни говорят, что прежде не было такого крещения, то есть погружения в воду. У евреев был обряд омо­вения; все, что не могло пройти через огонь, у них проходило через воду. Так, например, они омывали одежду после осквернения от прикосновения к мерт­вому, и омовение сие особенно совершали священники. Но есть и другое мнение, будто язычники, принимавшие веру иудейскую, были погружаемы в воду. В Талмуде есть указание на это. Думают некоторые, что установление сего обряда предварило Иоанна, ибо, во-первых, после времен Спасителя находим у Иудеев принятым обряд язычников, совершаемый, через омовение или погружение в воду, похожее на крещение; но невероятно, чтобы Иудеи заняли сей обряд от христиан; во-вторых, в ефиопском переводе Нового За­вета, в том месте, где говорится о фарисеях, что они обходят «море и сушу, сотворити единого пришелца» (прозелита) (Мф. 13; 15), стоит: «одного кре-щаемого»; в-третьих, одного римско-греческого историка иудейские прозе­литы называются «измытым»; в-четвертых, Иудеи не удивлялись крещению Иоанна, как известному уже для них, они не спрашивают его, откуда он взял такой обряд, а спрашивают только о цели крещения. Но когда именно уста­новлен сей обряд, определить с точностью невозможно.

В Царстве Христовом не должно было твориться все вновь; оно могло взять из прежнего самое лучшее, так и Сам Спаситель говорит: «не приидох разорити» закон, «но исполнити» (Мф. 5; 17); и если оно (крещение) было преж­де, то все оно не от человек, а от Бога. Притом Иоанн с крещением соединяет и исповедание грехов, и сие последнее предшествовало первому. В чем со­стояло сие исповедание? У Иудеев была всенародная исповедь в день очище­ния их; были и частные исповеди при частных жертвоприношениях. Под­робная ли была исповедь пред Иоанном? Вероятно он не требовал подроб­ной, ибо ему недоставало бы для этого времени, поелику к нему шли все Иудеи. Некоторые из них, более набожные, конечно, не могли удержаться, чтобы не исповедоваться часто и подробно. У иных есть желание скрывать свои грехи даже и тогда, когда они каются; а у других рождается желание рассказывать свои грехи, хотя бы и всему свету. Пророк Давид говорит: «гре­ха моего не покрых» (Пс. 31; 5). Потому и пред Иоанном некоторые и без тре­бования могли исповедать свои тяжкие и тайные грехи.

 «Видев же (Иоанн) многи фарисеи и саддукеи грядущыя на крещение его, рече им: рождения ехиднова, кто сказа вам бежати от будущаго гнева?» (Мф. 3; 7). Для чего между простым народом здесь появились фарисеи и саддукеи? Многие, вероятно, для того, чтобы посмотреть, что делает Иоанн, чему учит, какие его мысли о Мессии; многие шли с мыслями смешанными, а некоторые, может быть, и с добрым намерением. Иоанн обращает строгое внимание на то, что у Иудеев есть худшего: «рождения ехиднова». По-видимо­му, он слишком строго принимает людей, которые идут к нему креститься. Но самая сия суровость была растворена нравственным снисхождением. «Вы убегаете от будущего гнева, — это хорошо, вас можно с этим приветствовать; и кто вам сказал это?» Такие слова из уст Иоанна слушались с удовольстви­ем. С другой стороны, евангелисты представляют нам слова Иоанна только в сокращении. Он проповедовал долго, и сколько тут мог он предложить наро­ду поучений! А такие грозные слова: «рождения ехиднова», — он, вероятно, говорил уже после многих наставлений и обличений.

Иудеи любили хвалиться своими предками, особенно Авраамом; Иоанн же не видит в них (порождений, детей -ред.) Авраама, и даже обыкновенно­го отца. Так и пророк Исайя называет их людьми Гоморрскими (Ис. 1; 10), а другой (Амос) — сынами «Ефиоплян» (Ам. 9; 7).

 «Кто сказа?» (Мф. 3; 7). Фарисеи и саддукеи могли отвечать на это Иоан­ну: ты сам сказал. Но он бы тут и возразил им: мой голос для вас неважен, с неба вам не было особенного голоса, однако же вы сообразили, что опас­ность близка, а потому бежите, идете скоро; вы хитры так, как хитра ехидна (змея). Она — самая ядовитая, и чтобы спастись от бедствия, употребляет много средств. «От будущаго гнева» — от суда Мессии.

 «Сотворите убо плод достоин покаяния» (Мф. 7; 8). Если вы хотите ка­яться, поступайте как люди, истинно кающиеся; от вас требуют плодов очи­щения, ибо у вас очень много грехов. Особенно истребите предрассудок, ко­торый губит вас и не позволяет принять условий, нужных к надлежащему вступлению в Царство Мессии.

 «И не начинайте глаголати в себе: отца имамы Авраама: глаголю бо вам, яко может Бог от камения сего воздвигнути чада Аврааму» (Мф. 3; 9). За­блуждение есть корень зла, который нужно истребить тысячью секир. Они не заботились о других условиях для вступления в Царство Мессии, надеясь на свое плотское происхождение от Авраама. Спаситель после говорит им: «вы отца (вашего) диавола есте» (Ин. 8; 44). Иудеи так думали: Царство Мессии обещано Иудейскому народу, народ сей единственно происходит от Авраама, другого Израиля нет, потому этот Израиль, который есть, хотя бы и худ был, все-таки удостоится вступить в Царство Мессии, — ибо иначе как же испол­нится обетование Божие? Не составит ли Мессия Царства Своего из хоро­ших только Израильтян? Но много ли их? Каждый, перебирая в уме своем родственников и знакомых, мог видеть, что и он не хуже их.

 «Может Бог от камения сего воздвигнуты чада Аврааму..». Моисею во вре­мя путешествия в пустыне Бог говорил: «потреблю их, и сотворю тя в язык велик» (Исх. 32; 10). В этой пустыне, где был Иоанн, говорят, камней очень немного. Едва ли не те были камни, которые были положены жрецами при переходе Израильтян через Иордан в землю обетованную. Если эта догадка справедлива, то Иоанн очень кстати указал фарисеям на камни, которых было двенадцать. Следовательно, Бог от каждого камня мог воздвигнуть одно коле­но нового Израиля. Апостол Павел поясняет Иудеям, что не все, родившиеся по плоти от Авраама, суть чада его; но что есть рождение и происхождение ду­ховное, в какое и вступили язычники. «Бежати», — говорит Иоанн, — иначе по­стигнет вас гнев. У фарисеев могла быть мысль: «грозит-то он великим, но это, может быть, сбудется не скоро». Нет, Иоанн и сию слабую надежду их подры­вает и говорит прямо, что «секира» уже лежит «при корени древа».

 «Аз убо крещаю вы водою в покаяние: грядый же по мне креплий мене есть, Емуже несмъ достоин сапоги понести: Той вы крестит Духом Свя­тым и огнем» (Мф. 3; 11). К чему сии слова? У многих Иудеев родилась мысль: не Иоанн ли Мессия? Он становится против сей мысли и говорит, что я «кре­щаю» вас «водою», а грядет по мне, Который «крестит» вас «Духом Святым и ог­нем». Самоотвержение здесь истинно пророческое. И я грешник, говорит Иоанн, хотя пришел с духом и силой Илии; но Мессия гораздо крепче меня; не останавливайте на мне всех своих надежд и ожиданий; я не удовлетворю им вполне; не опирайтесь на меня, я не сдержу этой тяжести! Это может сделать только Тот, Кто идет за мною: «Емуже несмь достоин сапоги понес­ти». Иоанн низводит себя до степени раба. «Сапоги понести»: выражение сие взято от местных обычаев. На востоке обувь и употребление ее не таковы, как у нас: в комнатах там ходят без обуви. Когда же кто идет куда-нибудь, то надевает на ноги легкую простую обувь, и слуга несет вслед другую, луч­шую, а когда бывшая у него на ногах обувь от дороги запылится, то он, под­ходя к дому, берет у слуги другую, чистую, а прежнюю опять отдает слуге. Так же ходят там и в храм.

Народ думал об Иоанне очень высоко, и как же он должен был изумить­ся и что подумать о Мессии, слыша от Иоанна такие слова! Мое крещение, говорит он, чрез воду; крещение Мессии будет чрез огонь, и Дух Божий -огонь духовный. Издревле действия Бога соединялись с огнем: в купине, на Синае, при законодательстве, в пятидесятый день по воскресении Иисуса Христа, когда Дух Святый сошел на апостолов в огненных языках. Под ог­нем сим, вопреки всем новейшим толкованиям, должно разуметь не бедствия, а другое, особенное откровение Божества. Суд, который Мессия произведет над Иудеями, Иоанн выражает метафорически, заимствуя подобие оттого, что обыкновенно делают с пшеницей на гумне (Мф. 3; 12), что и говорит Иоанн о Мессии, по сказанию евангелиста Матфея.

Евангелист Лука прибавляет к сему некоторые частные наставления, дан­ные Иоанном воинам, мытарям и другим. «И вопрошаху его народи, глаголюще: что убо сотворим; Отвещав же глагола им: имени две ризе, да подаст неимущему: и имеяй брашна, такожде да творит» (Лк. 3; 10-11). Черта пре­красная! «Приидоша же и мытари креститися от него иреша к нему: учите­лю, что сотворим; Он же рече к ним: ничтоже более от повеленнаго вам творите» (Лк. 3; 12-13). Мытари также пришли к Иоанну, ибо недалеко от Иордана была таможня, и им близко было идти к Иордану. Иоанн говорит им: не берите лишнего. Мытари, обыкновенно, брали на откуп подати и, что­бы получить более дохода, брали лишнее, делали притеснения. «Вопрошаху же его и воини, глаголюще: и мы что сотворим; И рече к ним: ни когоже обидите, ни оклеветавайте» (Лк. 3; 14). Наконец, пришли к Иоанну и воины; он говорит им: «ни когоже обидите», — ибо воин и грабитель были в то время имена синонимические. «Ни оклеветавайте», — то есть не доносите напрасно, ибо воины были тогда шпионами и совершителями казней. Такая проповедь подает прекрасный образец проповеднику слова Божия, как всякому должно приспосабливаться к его состоянию, возрасту, должности, и почему.

 «Многа же убо и ина утешая благовествоваше людем» (Лк. 3; 18). Не всем говорил Иоанн слово жесткое и суровое, но во многом и многих утешал, и самая укоризна его была утешительна для кающегося грешника. Иоанн сво­ей проповедью и крещением обратил на себя внимание всей Иудеи. Так было много крестившихся от него, что можно было сказать: к нему идут все люди. Крестились даже и самые саддукеи, о которых приличнее всех можно было употребить укоризну — «порождения ехиднова».

Что же делает в это время Иудейский синедрион, коему Самим Богом пре­доставлено было право искушать пророков? Рано или поздно ему надлежало произвести расследование об Иоанне. Рассказ этот передает нам евангелист Иоанн: «И сие есть свидетелство Иоанново, егда послаша жидове от Иеруса­лима иереев и левитов, да вопросят его: ты кто еси?» (Ин. 1; 19). Евангелист не говорит, когда именно отправлено сие посольство значительное, состояв­шее из иереев и левитов. Но вероятно, что это было еще до Крещения Иисуса Христа, потому что, во-первых, если бы Спаситель крестился уже от Иоанна, то сей последний выразился бы о Нем яснее и полнее, а он говорит только: «посреде же вас стоит» (Ин. 1; 26); во-вторых, повествования других евангели­стов относятся ко времени до Крещения Иисуса Христа; в-третьих, Иисус Христос пришел к нему креститься уже, вероятно, после других. Цель сего посольства была узнать, кто Иоанн? Не Мессия ли он? Но как оно (посоль­ство) могло думать таким образом об Иоанне, когда он и рожден не из Вифле­ема, и притом сын священника, следовательно, из колена Левиина, а не Дави­дова или Иудова? Это оттого, что уже тридцать лет прошло от рождения Мес­сии, и известие о происхождении Его из Вифлеема могло забыться. Притом у некоторых Иудеев, как и у Филиппа, было и другое мнение, то есть что Мессия произойдет не из Вифлеема, а откроет только Свое Царство там.

Может быть, у членов синедриона и было желание признать его за Мес­сию, послушаться его примера, исправиться в жизни. Касательно строгости его требований они могли думать, что так поступает Иоанн только на первый раз, а после он смягчится. Но когда Иоанн решительно сказал, что он не Мес­сия, но что посреди их стоит Мессия невидимо, то они отвергли совет Божий и не крестились от него. «Кто ты, — спрашивали они его, — который крес­тишь, вводишь людей в новый порядок вещей? Ты представляешься лицом, посланным от Бога — кто ты и что за служение твое?» Он отвечал им: «я не Христос». Ответ по видимому не на вопрос, но Иоанн видел, к чему клони­лись все сии вопросы. «И исповеда и не отвержеся: и исповеда, яко несмь аз Христос» (Ин. 1; 20). Исповедал открыто, решительно, без всяких ограниче­ний. Но если он не был главным лицом (Мессией), то он мог быть другим низшим лицом, — каким-нибудь пророком, ибо Иудеи ожидали перед прише­ствием Мессии Илию, Иеремию или других каких-либо пророков. «И вопросиша его: что убо; Илиали еси ты; И глагола: несмь. Пророк ли еси; И отве­та: ни» (Ин. 1; 21). Он был Илия только в нравственном смысле — по духу и силе, а не воскресший Илия. Креститель не страшится, что потеряет честь и уважение в глазах народа, говоря так о себе, зная, что достоинство служения его не зависит от точности или неточности выражения. «Пророк ли еси?» — то есть Иудеи могли здесь разуметь какого-либо из известных пророков; но можно здесь разуметь и особенного пророка. Полагают, что сими словами они хоте­ли преимущественно указать на пророка Иеремию, потому что он в истории Иудеев является в особенном отношении к бедствиям Иудеев; а с другой сто­роны, он участвовал в сокрытии ковчега Завета пред пленением Вавилон­ским в одной пещере, которая будто должна открыться пред пришествием Мессии. Кому же приличнее открыть сию пещеру и извлечь оттуда ковчег Завета, как не Иеремии? Для нас теперь вопрос Иудеев не так понятен, а тог­да это было понятно, о каком пророке идет дело. С греческого подлинника это надобно бы так перевести: «пророк ли оный?», то есть тот, которого мы ожидаем? Ибо слово «пророк» стоит здесь с членом (`о), с силой особенной.

 «Реша же ему: кто еси; да ответ дамы пославшым ны: что глаголеши о тебе самем?» (Ин. 1; 22). Если ты ни то, ни другое, ни третье, а по всему видно, что ты должен составлять что-нибудь особенное, — кто же ты такой? что ты скажешь о себе самом? чем ты сам разумеешь себя? Наши ожидания таковы-то, мы тебе объявили их; но может быть, мы не все знаем; скажи, дабы мы могли что-нибудь отвечать пославшим нас. Коротки были ответы Иоанна: нет, нет. Они могли показаться следствием неохоты говорить с ни­ми. Посему, когда они говорят: скажи, — то не говорят: скажи для нас, а: по крайней мере скажи, чтобы мы могли отвечать пославшим нас; мы должны же с чем-нибудь возвратиться к ним. Что же отвечает, наконец, Иоанн? «Аз глас вопиющаго в пустыни: исправите путь Господень, якоже рече Исаиа пророк» (Ин. 1; 23). «Аз глас..». Точно во всем нем был важен только голос: «покайтеся». Синедрион Иудейский знал это пророчество, но все-таки не ви­дел, что в сих словах Исайи заключалось пророчество. Таким ответом Иоанн заставил синедрион подумать о многом: во-первых, что он не все пророче­ства умеет примечать; во-вторых, указание на то, что он голос вопиющий и предъидущий Мессии, долженствовало убедить их, что Илия не воскреснет, а это долженствовало истребить их предрассудок. Члены синедриона могли подумать: не потому ли Иоанн так скоро отвергает их разумение пророче­ства, что они ложно их принимают?

 «И посланнии беху от фарисей» (Ин. 1; 24). Фарисеи преимущественно присутствовали в синедрионе как ревнители предания. «И вопросиша его и реша ему: что убо крещаеши, аще ты неси Христос, ни Илиа, ни пророк!» (Ин. 1; 25). Если бы ты был Илия или Иеремия, то твое крещение было бы неудивительно; а теперь что же ты крещаешь? Посольство не поняло проро­чества и истолковало оное так: Иоанн, приводя сие пророчество, хочет толь­ко оправдать свое крещение, не объявляя себя, а прилагая только к себе прикровенное пророчесво Исайи. Фарисеи крестили или омывали язычников потому, что они нечисты; а Иоанн крестит Иудеев чистых, избранных. Иоанн мог бы сказать на сие прямо, что ему был глагол Божий, но он не то говорит. «Отвеща им Иоанн, глаголя: аз крещаю водою: посреде же вас стоит, Его-же вы не весте» (Ин. 1; 26). Вы считаете мое крещение важным; но как оно вам ни кажется важным, а оно есть только предуказание другого крещения, важнейшего; я потому крещаю, что предшествую другому Лицу, Которое имеет право на то крещение; мое крещение есть предварение другого креще­ния. Иоанн здесь поступил так же, как поступил после Иисус, ссылаясь на Иоанна, когда Его спрашивали: «коею властию сия твориши?» (Мф. 21; 23). Иоанн указывает на будущее, Иисус ссылается на прошедшее.

Какое действие произвел ответ сей на синедрион? Конечно, не мог про­извести приятного. Если бы Иоанн объявил себя Мессией, то они приняли бы, может быть, его и успокоились бы; а теперь он приводит пророчество, которое они вовсе не понимают. Саддукей-политик думал: зачем же Иоанн обольщает народ? он произведет в нем волнение и тем возбудит внимание Римлян. Синедрион должествовал бы оценить нравственное его достоинство, но он сего не делает: с Иорданом, с пустыней они могли бы примириться только тогда, когда бы Иоанн обещал в будущем что-нибудь блистательное. Политик Каиафа, слыша о нем, мог подумать, что он не более, как благочес­тивый человек, который с малыми средствами затевает сделать многое. Иоанн всем уже людям сказал, что он не Мессия, а Мессия грядет за ним, и ему уже как бы не оставалось ничего сделать.

Но вот к нему является Сам Иисус Христос. Когда уже вся Иудея пере­бывала на Иордане, когда уже синедрион виделся с Иоанном, Иисус Христос все еще продолжал жить в Галилее, в Назарете, в трудах и занятиях прежних. Взглянем еще на частную жизнь Иисуса Христа, ибо ей скоро приближается конец. Когда Ему было двенадцать лет от рождения, Иосиф был еще жив, ибо Мария говорит Иисусу Христу: отец и Я искали тебя. Когда Иисусу Хри­сту исполнилось тридцать лет, то мы Иосифа уже не видим; он, вероятно, уже скончался. И при нем семейный круг Иисуса Христа был небольшой, а без него сделался еще менее. В Назарете и окрестностях его некоторые на­божные родственники Иисуса Христа знали его: Мария, сестра Матери Его, бывшая за Клеопой, также сводные братья Иисуса Христа, или от первой жены Иосифовой. Занятие Его было древоделие. Древнее предание говорит, что Иисус Христос был тектоном. По смерти Иосифа, Он и Мать Его пита­лись, может быть, единственно трудами рук Своих. Для Сына Божия такой труд был мал, а для Сына Человеческого — почтенный. Нравственным же за­нятием у Него, вероятно, было чтение закона. В каждом городе Израильском были синагоги, куда всякий Израильтянин обязан был приходить в известное время для слушания или чтения закона; и Иисус Христос подлежал этой обя­занности. В доме Иисус Христос также мог заняться чтением. Притом Он мог часто в уединенной, дикой пустыне, под открытым небом молиться Богу. Таким, вероятно, образом Он образовывался в Назарете.

Посмотрим еще на местоположение сего города. Он лежит в долине; близ него есть источник, из которого Святое Семейство брало воду, отчего он называется источником Марии. С Фавора, который находится на два часа пути от Назарета, виды открываются прекрасные. Иисус Христос, должно быть, часто ходил туда и молился там. Сама Мария, вероятно, не раз была свидетельницей ночных молитв Его. Путешественники замечают, что гора сия имеет вид величественный. Там душа Иисуса Христа не раз преображалась, пока, наконец, не преобразилось и тело. Жители Назарета были неве­жественны и грубы. Но недалеко от сего города была столица Галилейская. Это давало возможность Иисусу Христу естественным образом узнать со­стояние Палестины. Каждый год Он ходил в Иерусалим на праздник и видел там всех людей, стекавшихся со всей Иудеи. Пребывание же в Иерусалиме для препровождения праздника было не кратковременно. Набожные Иудеи приходили на праздник за неделю и ранее, ибо совершали там различные очищения, и тут можно было узнать все, касающееся Иудейского народа: его обычаи, нравы, предрассудки, духовное состояние различных званий, отно­шение их к язычникам. На Пасху для соблюдения порядка и усмирения воз­мущающихся приезжали и Римские прокураторы с отрядами войск и поме­щались в крепости, которая была близ храма и выше оного, — и это-то есть мерзость запустения, предсказанная Даниилом.

Иисус Христос Своими стопами измерил всю среднюю Иудею, Сама­рию, ибо через нее Ему следовало проходить в Иерусалим. Жизнь Иисуса Христа была уединенная, строгая, бедная, но не в такой степени, как Иоаннова. Сей жил в пустыне, Спаситель — среди семейства; тот употреблял су­ровую пищу и носил грубую одежду; Спаситель, конечно, не допускал рос­коши, но употреблял пищу и одеяние не столь грубые. Спаситель после Сам заметил сию противоположность, когда сказал: «Прииде бо Иоанн ниядый, ни пияй: и глаголют: беса иматъ. Прииде Сын Человеческий ядый и пияй: и гла­голют: се, человек ядца и винопийца» (Мф. 11; 18-19). Иоанн беседовал пре­имущественно с Богом, говорил, конечно, проповедь и народу, но после от­сылал его от себя; Иисус Христос почти постоянно беседовал с мытарями, грешниками и блудницами и из них делал таких людей, которые предваряли мнимых праведников в Царствии Небесном.

В первых летах жизни Иисуса Христа чудес физических почти не было, но чудо нравственное было, то есть Божество соединилось с человечеством, а между тем дало место свободному действованию всех сил души. Иисус Христос до тридцати лет пребывает в занятиях простых, занимаясь делани­ем плуга, как замечает блаженный Августин, и других орудий, нужных в об­щежитии; повинуется отцу и Матери, принимает от Сей последней некото­рые внушения и долго ждет воззвания свыше. Наконец, время безвестного пребывания в Назарете кончилось.

Евангелие не говорит, чтобы Его особенный глас свыше воззвал из сего уединения, но надобно думать, что был некоторый глас или внутренний, или внешний, вследствие которого Он как бы отрешился от уз, связывавших Его с Матерью и родными. Иоанну предвозвещен был признак, как узнать Мес­сию, и он с нетерпением ждал Его прихода на Иордан. Для чего Мессия идет на Иордан? Если Он туда послан, то для чего послан? Он мог вступить в служение прямо из Назарета. Разве на другом месте нельзя было над Ним отверзнуться небесам и быть гласу, свидетельствовавшему о Его Божествен­ном происхождении? Но Промысл устроил так, что Иоанн и Иисус Христос через тридцать лет встретились, чтобы служение одного из них уступило мес­то служению Другого. Без сомнения, воля Промысла была открыта Спасите­лю; ибо Он говорит после Иоанну: «остави ныне: тако бо подобает нам исполнити всяку правду» (Мф. 3; 15). Провозгласить себя Мессией Он должен был не Сам в первый раз, а услышать это провозглашение нужно было от другого — Иоанна. «Тогда приходит Иисус от Галилеи на Иордан ко Иоанну креститися от него» (Мф. 3; 13). Для чего креститься Ему? Явно не для того, для чего другим. Он был уверен, что Он — Мессия, и потому крестился только как бы в виде посвящения, и таким образом был объявлен Промыс­лом народу. Такой обряд для Сына Человеческого сопряжен был с некоторым уничижением. Он должен был искуситься по всяческим, и здесь Ему откры­вается своего рода искушение. Крещение преподавалось во имя будущего Мессии. «Я Мессия, — мог думать Он, — зачем же Я должен идти на Иордан и креститься? В чье имя Я буду креститься? Всякий последний Иудей идет принять крещение в чаянии идущего Мессии. Я — Мессия, и Мне ли идти креститься? Чем же Я тогда покажусь пред народом? Подумают, что Я не­чист». Но все такие мысли были чужды Иисуса Христа. Когда Иоанн гово­рит Ему: «аз требую Тобою креститися», — то Он отвечает ему: «остави ныне» (Мф. 3; 14, 15). Теперь ли такие мысли питать нам? Теперь ли считаться до­стоинством? Нам нужно исполнить всякую правду. Промысл требует сего. Этого было довольно, чтобы исполнить обряд Крещения над Мессией.

Начинается ряд дел великих и вместе смиренных. Спаситель простер далее Свой подвиг. Он, по свидетельству евангелиста Луки, в Иордане мо­лился. Промысл поставляет Его как бы наряду с грешниками, и Он молится, тогда как Он и без молитвы мог креститься. Креститель возбраняет Ему. Еван­гелист Иоанн говорит, что Креститель до сего времени не знал Иисуса Хри­ста: как же он теперь возбраняет Ему, когда Дух, имеющий свидетельство­вать о Его небесном происхождении, еще не сходил на Него? По видимому он уже знал Мессию. Но Иоанн действительно мог не знать Иисуса Христа, пока не вступал в Свое служение, а после узнал. Откуда же, спросят, такое ведение? Иные для избежания сего недоумения говорят, что Иоанн прежде крестил Иисуса Христа, а после уже стал как бы жалеть о сем деле, как о совершившемся. Но такое толкование неестественно. Скорее и естественнее можно изъяснять таким образом: можно думать, что Иоанн возбранял Ему не как Мессии, ибо он мог возбранять крещение и не Мессии. Крещение, главным образом, нужно было для грешника, а об Иисусе Христе Крести­тель слышал, что Он имеет высокую святость, мудрость и прочее. Он думал, что сие Крещение ниже Его.„Потому он и говорит Иисусу Христу: если уже нам нужно приготовиться к должному вступлению в Царство Мессии, то ско­рее Ты приготовь меня, нежели я — Тебя. Но еще ближе можно толковать это так: лишь только Иоанн взглянул на Иисуса, то внутренний голос мог ска­зать ему: это — Мессия.

При встрече таковых двух лиц долженствовало произойти что-нибудь необыкновенное. С первого взгляда Иоанн возымел сильную мысль: не это ли Мессия? Подобное сему мы видели, когда Иисус Христос был еще во чре­ве Матери и когда был узнан матерью Иоанна. «Остави ныне», — то есть не думай о наших взаимных отношениях, забудь разницу. По обыкновенному понятию ты, конечно, прав, Я бы должен крестить тебя, но тут есть особое распоряжение Промысла. Теперь много говорить не нужно, а надобно делать свое дело; после же каждый явится тем, чем (что — ред.) он действительно есть. Надобно нам исполнить всякую правду. Определение свыше Он назы­вает «правдой», потому что человек, исполняя сие определение, оправдыва­ется. Как бы так говорит Спаситель: что тебе кажется неприличным, то пос­ле будет прилично; мы будем исполнять волю Божию. Богу угодно, чтобы это было так.

 «Тогда остави Его» (Мф. 3; 15). Иоанн увидел причину общую и удовлет­ворился: для праведника больше причины и не нужно. Здесь уместно вспом­нить пререкание апостола Петра при умовении ног. Волей Божией здесь до­пущен был спор смирения со смирением. «И крестився Иисус взыде абие от воды: и се, отверзошася Ему небеса, и виде Духа Божия сходяща яко голубя и грядуща на Него» (Мф. 3; 16). «Крестився..». Каким образом? Живописцы раз­лично изображают сие происшествие. Представляют иногда Спасителя сто­ящего и Иоанна, возливающего на Него воду; но по всей вероятности, оно совершено было погружением в воду, а в возлиянии не было нужды. Но при сем предположении как бы мог Иоанн называться Крестителем Господа? Участие Иоанна в Крещении Иисуса Христа могло выразиться некоторым образом в приготовлении сего Крещения, хотя самое погружение в воду мог­ло быть мгновенное.

 «Бысть же егда крестишася вси людие, и Иисусу крещшуся и молящуся, отверзеся небо» (Лк. 3; 21). О чем молился Иисус и как? О Своем служении. Ему открыто было, что Он должен креститься от Иоанна, и что сие Креще­ние должно быть посвящением и обнародованием пред всеми назначения Его. Потому молитва Его не была ли молитвой смирения, подобно молитве в саду Гефсиманском, как думал один отец Церкви? В таком случае, эта молит­ва была бы выражением безмерного смирения, и ум человеческий не в состо­янии обнять всю глубину самоотвержения Сына Божия, в сем случае про­стершего Свое смирение до того, что молил Отца Небесного, да мимо идет от Него слава, имеющая возвестить о Его Божественном Сыновстве. Может быть и так. Древность измыслила некоторые обряды, бывшие будто бы при Крещении Иисуса Христа, но едва ли справедливо. Крещение совершилось; затем — чрезвычайные видения.

 «Отверзошася Ему небеса» (Мф. 3; 16). Следовательно, не Он ли один и видел это? Но Духа Святаго видел и Иоанн; а Дух сходил с небес, потому Иоанн видел и разверзшиеся небеса. Посему понимать это надобно так: не Ему «отверзошася… небеса», а для Него, так что и другие могли это видеть. Поелику не видно, чтобы ученики Иоанна видели разверстие небес, ибо они после еще будут испытывать Иисуса Христа, то древние (Ориген и другие) думали, что сие можно было видеть не очами плотскими, а очами духовны­ми. Но на самом деле здесь нет нужды прибегать к духовному видению. Ибо ученики Иоанна не всегда могли быть при своем учителе, притом и находясь при нем, то есть в пустыне, они не всегда были в одном месте и могли расхо­диться по другим местам. Отверзение небес могло совершиться посредством облака или луча: посредством луча свод небесный может казаться как бы раздвоенным. Для чего Дух Божий сходит на Сына Божия? Что Он мог сооб­щить Ему? Или Он сходит только для засвидетельствования пред другими? Не для сего только, но и для исполнения Его Духом. Ибо Иоанн говорит, что Он получил Духа без меры. Для чего Дух нисходит на Бога? Отсюда видно, что Божество Иисуса Христа не вдруг все выразилось в человечестве. Те­перь, при вступлении в служение Мессии, Ему нужно было теснее соеди­ниться с третьим Лицем Святой Троицы. Возможность соединения одного Лица с другим, без слияния их, не подлежит сомнению. Дух Божий не мгно­венно нисходит на Сына Божия, а представляется Грядущим: сшествие кар­тинное и величественное!

Другой евангелист говорит еще, что Дух Божий пребыл на Иисусе Хри­сте (Ин. 1; 33), то есть помедлил несколько над Его головой. Почему «голубь» избран символом Духа Божия? По приличию нравственному и физическому: он чист, тих, незлобив. Но когда молился Сын, то невозможно было Отцу не услышать Его молитвы, и потому слышен был глас: «Сей есть Сын Мой воз­любленный, о Немже благоволих» (Мф. 3; 17). Вот как награждено смирение Сына Божия! Если бы и слепые фарисеи при сем были, то и они не усомни­лись бы признать Его за Мессию. Он крестился водой, й на Него нисходит Дух Святый. «Сей есть..». У другого евангелиста так: «Ты еси Сын..». (Лк. 3; 22). Замечательная разность! И таких единственных Небесных изречений еван­гелисты не передают буквально! Не предосудительно ли это для евангели­ста? Такая неточность им свойственна. Говоря от лица Божия, они дорожат не словом, а делом. Впрочем, разность здесь можно предположить и психо­логическую. Один и тот же голос мог слышаться Спасителю: «Ты еси Сын Мой», -а Иоанну: «Сей есть Сын Мой». Таким образом, Иисус Христос объяв­ляется Сыном Божиим и Мессией!

Проникая глубже в связь сих событий, можно прийти к той мысли, что хотя Иисус Христос шел на Крещение по внушению свыше, но едва ли Ему было открыто, что здесь произойдет торжественное объявление о Его Боже­ственном достоинстве. Тут произошла некоторая неожиданность. Но сия не­ожиданность не составляет ли странности? Нет, Иисус Христос прямо говорит, что Он иногда не знает чего-нибудь. И это нимало не должно быть удивитель­но. Святитель Иоанн Златоуст говорит, что если чему нужно чудиться в Хри­сте, то соединению в Нем Божества с человечеством, а прочее, предположив (положив в основание — ред.) это, пойдет уже по порядку. С сих пор Иисус Христос уже не Сын Марии, но Сын Божий, Сын неба и земли, — Сын Адамов.

С Иордана Он удалился в пустыню, и там провел сорок дней в посте, и после подвергся искушению. Четыредесятидневный пост установлен у нас в воспоминание сего достопримечательного события. Иоанн после сего про­длил еще на несколько времени свое служение, но оно уже не имело началь­ного своего значения. Иоанн уже отсылал к Мессии приходящий к нему на­род; впрочем, пребывание его на Иордане еще на несколько времени могло разделять народ. Положение Крестителя и Иисуса Христа теперь стало такое же, каково положение луны и солнца. Если бы луна во время полудня видна была на небе, то она вредила бы зрению. Вдали от места общественного слу­жения Иисуса Христа Иоанн мог свидетельствовать о Нем сильнее и беспристрастнее; и действительно, он дал важнейшее, громогласнейшее свидетель­ство, и — отошел. Служение его еще несколько месяцев продолжалось после Крещения Спасителя; потом настояние наложницы Иродовой заставило сего царя заточить Крестителя в Махеронскую крепость, где он и был обезглав­лен в угождение той же женщине.

The post 🎧 Чтение Евангельских сказаний о земной жизни Иисуса Христа. Иннокентий Херсонский (слушать, читать) appeared first on НИ-КА.

(Источник озвуч. текста: predanie.ru)

СЛОВО О СМЕРТИ ВООБЩЕ
СЛОВО О СМЕРТИ
СЛОВО О ТОМ, ЧТО ТАКОЕ СМЕРТЬ
СЛОВО О ПРОИСХОЖДЕНИИ СМЕРТИ
СЛОВО О ПРОИСХОЖДЕНИИ СМЕРТИ -2
СЛОВО О ТОМ, КАК ПРОИЗОШЛА СМЕРТЬ В РОДЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ
СЛОВО О ТОМ, КАКИМ ОБРАЗОМ ГРЕХ ПОРОДИЛ СМЕРТЬ (не окончено)
СЛОВО О ТОМ, ЧТО СДЕЛАЛ ИИСУС ХРИСТОС СО СМЕРТЬЮ (не окончено)
СЛОВО ОБ УЧАСТИ САМОЙ СМЕРТИ


СЛОВО О СМЕРТИ ВООБЩЕ

Избрав предметом своим смерть, нам хотелось бы, братие мои, сего последнего врага нашего, как называется смерть в слове Божием, изобразить пред вами так, чтобы ветхий и плот­ский человек наш поражен был при сем всем ужасом, могущим произойти в нем от гроба и тления, и чтобы в то же время человек новый в нас и духовный, живущий верою и упованием, мог поднять при сем главу и найти для себя утешение в том самом, чего так трепещут плоть и кровь. То есть мы желали бы, чтобы в нас от размышления и собеседования о смерти ос­талось на всю жизнь два чувства: чувство спасительного стра­ха, который бы служил нам в ограду от прелестей и соблазнов мирских, щитом против собственных страстей и похотей, и чувство упования христианского, которое возносило бы нас над теми, недостойными христианина, малодушием и отчаянием, с коими сретают смерть чада века сего, служители греха и плоти.

Что же нам сделать для достижения сей сугубой цели? По­вести ли вас тотчас в Эдем, к запрещенному древу, из коего произникла для нас смерть, где в первый раз прогремело для нас грозное слово суда и казни: земля ecu и в землю обратишися? Или возвести вас на Голгофу и поставить у подножия Кре­ста Христова, где смерть наша попрана смертию Сына Божия, и где во всей силе начало сбываться утешительное воззвание Пророка: где ти, смерте, жало, где ти, аде, победа (Ос. 13, 14; 1 Кор. 15, 55)? Выйти ли тотчас с вами на кладбище к усопшим братиям нашим и молить их; да поведают нам тайну смерти, да вразумят, что ожидает каждого из нас в час скончания на­шего? Или низойти прямо к собственному последнему одру нашему и показать, как Ангел смерти приближится и к нам, как душа наша должна будет разлучиться от тела, и мы пойдем в ту страну, из коей нет возврата? Не будет излишне, если мы сделаем все сие и осмотрим врага нашего со всех сторон, дабы видеть всю силу и все бессилие его.

Благодарение Богу, что мы можем теперь видеть смерть во всех входах и исходах ее. Бедным язычникам, не имущим от­кровения небесного, оставалось токмо трепетать пред смер­тию, ибо самые мудрейшие из них, будучи предоставлены соб­ственному разуму, который ничего не видит далее чувств, ни­чего не могли сказать о том, откуда смерть и что ожидает че­ловека по ту сторону гроба. Но христианин с Евангелием в ру­ках смело идет на кладбище: для него нет там мрака непрони­цаемого; он ясно видит не только начало, но и конец смерти.

Пользуясь сим светом небесным, углубимся в происхожде­ние и сущность смерти, рассмотрим, что ей предшествуег и что за нею последует, вникнем в причины, отчего смерть бывает люта и как можно соделать ее тихою и безболезненною, а в за­ключение обратим внимание на собственную кончину, нас ожидающую, и научимся, как сретить смерть по-христиански. Все сие будет предметом последующих собеседований наших. А на сей раз ограничимся общим обозрением смерти и¹ее вла­дычества над родом человеческим.

Если кто-либо из небожителей, никогда не бывавших на земле, нами обитаемой, явился на ней и обратил внимание на наш род человеческий, то что бы, вы думаете, наиболее могло поразить его взор? Мне кажется, что его всего скорее удивила бы и поразила наша ужасная смертность. В лице человека он тотчас узнал бы владыку земли, коему все подчинено и волею или неволею слу­жит; а в смерти он тотчас увидел бы лютого врага и тирана, коему этот владыка земли отдан в жертву наряду с последними из бес­словесных. И долго бы надлежало ожидать ему, дабы сделать это последнее заключение о нас? Ни единой даже секунды. Ибо на земле, нами обитаемой, узнайте и ужаснитесь! не проходит ни единой секунды без того, чтобы не умер кто-либо, так что если бы считать непрерывно и по порядку ряд смертей человеческих, то сей счет мог бы служить вместо самых верных часов для измере­ния нашего земного времени. Так бренен и мимоходящ образ бытия нашего здесь! Почти четвертая часть людей для того токмо, по-видимому, и рождается, чтобы умереть, не оставив следа бы­тия своего, кроме разве в растерзанном скорбию сердце родите­лей; для многих минута рождения служит вместе и минутою скончания, многие умирают, не входя на свет, имея гробом утробу матернюю. Из остающихся жить едва третья часть достигает юношества и едва половина переходит за средину жизни; а дожи­вающих до последних пределов жизни (и велики ли они? 70, 80 лет!) так мало, как класов, кои ускользнули из-под серпа жателя. Никто не свободен от смерти. Войдите в полуразвалившуюся хи­жину, увидите гроб, на горах смерть, в долинах смерть, на мо­рях и реках смерть. Всему есть сроки и время: смерти нету. Она мимоходит старца и похищает юношу; оставляет младенца и бе­рет мать, его питавшую; этот употребляет все средства, чтобы из­бавиться от неважной, по-видимому, болезни и умирает от нее; а тот делает, по-видимому, все, чтобы расстроить свое здоровье и сократить дни, и живет. Мудрец умирает, не довершив своих от­крытий, над коими трудился целый век; полководец умирает в навечерии битвы, которая должна решить судьбу его отечества; возвращающийся из пути дальнего сын умирает за час пути от крова отеческого; невеста или жених умирает, возвратившись токмо или и не возвратившись из под венца брачного. Смерти нет дела ни до чего нашего, человеческого: это скелет без сердца и души, с одною косою и серпом. Большею частью она любит предпосылать себе, как вестника и предтечу, различные недуги и болезни: иногда, как бы любуясь страданиями своей жертвы, замедляет приход и удар свой; но она же любит поражать и внезапно, как тать ночной. Сколько людей не встало от ложа ночного, легши на него с за­мыслами на многие годы! Сколько уснуло последним сном за трапезою! Сколько не возвратилось в дом, вышед на несколько минут! Тщетно наука здравия истощает все искусство и все уси­лия: сила смерти все та же, и та же свирепость и внезапность. Врачи, как бы в отмщение за покушение на невозможное, менее всех пользуются долговечием. Сама религия не спаса­ет от смерти. Вот человек, который всю жизнь посвятил Бо­гу, вере, добродетели и человечеству. Все желали как мило­сти от неба продолжения дней его. Но смерть не внимает ничему, — и праведник лежит бездыханен.

Взирая на все сие, кто вместе с св. Песнопевцем не вос­кликнет от всей скорбной души: Что сие еже о нас бысть таинство? Как предахомся тлению? Како сопрягохомся смерти?

Вопрос горький, неизбежный, но кто из людей в состоянии сам собою разрешить его? Нет гласа и ответа из могилы; несть познан возвративый из ада.

Удивительно ли посему, если и мудрейшие, по-видимому, из людей, оставленные бедному водительству собственного ра­зума и имевшие притом несчастие потерять чистоту души и со­вести, приходили к ужасной мысли, что как самослучайно рож­дены есъмы и потом будем, якоже небывше.

Познаем же преимущество нашего состояния в вере христи­анской и возблагодарим Господа, что Он без всяких заслуг наших судил нам узреть жизнь в недрах Церкви. Теперь отрок и младенец знают о цели бытия человеческого и жизни нашей за гробом, нежели знали о том все мудрецы и философы языче­ские. С Голгофы от Креста и Гроба Господня все видно и все ясно. Теперь мы знаем не только начало, но и конец, можно сказать, смерть самой смерти, как то окажется в следующих собеседованиях наших. Аминь.

СЛОВО О СМЕРТИ

Как ни поверхностно обозревали мы в прошедший раз владычество смерти над родом человеческим, но и при сем не могли не видеть, как это владычество разрушительно и ужасно, — ужасно уже неизбежностью своею для всякого, ибо кто есть человек, иже поживет и не узрит смерти (Пс. 88, 49)? Ужасно неизвестностию часа смертного, ибо кто может знать и сказать, что он умрет не прежде, как тогда-то; ужасно предшествующими обыкновенно всякой смерти страданиями телесными и душевными; ужасно даже отсут­ствием всяких страданий, когда смерть постигает человека совершенно внезапно и нечаянно.

Хотите ли взглянуть еще вместе с нами на последствия смерти над человеком, дабы более и прочнее пробудить в себе спасительный страх смерти, столь нужный и благопотребный для нас в деле нашего покаяния и спасения? Если так, то да бу­дет известно вам, что последствия смерти — во всех отношениях чрезвычайно важны и решительны, словом сказать, таковы, что кто раз вникнет в них и выразумеет вполне их силу и зна­чение, у того никогда они не могут выйти из головы и мысли.

Мы даже не разумеем при сем тех последствий, коим под­лежит человек умерший в другом мире, куда он преходит от нас, и коих мы, при всей важности их, не можем видеть, а только можем и должны предполагать. Рассмотреть одни те последствия, кои касаются нашего мира и кои потому пред нашими очами и нашим судом.

Эти последствия, говорю, чрезвычайно важны, неотразимы и решительно непреложны!

И, во-первых, в самом существе человека. До смерти — как бы он ни страдал, в каком бы ни находился истощении и без­образии, хотя бы был подобен Иову на гноище, — он все еще человек, существо живое, чувствующее и разумное: приходит смерть — и этот человек, хотя бы за минуту до того был крепок и цветущ здравием, становится бездушным, у которого остает­ся все, что было прежде, но без всякого действия: очи не видят, ухо не слышит, уста сомкнуты, руки и ноги, самое сердце не­движимы. И этот телесный остаток человека вскоре теряет свой вид более и более, и начинает разлагаться на части, после чего от человека остается, и то не навсегда, только несколько голых костей, несколько горстей праха. Можно судить по сему, какая ужасная перемена должна происходить с человеком по­сле его смерти! Тут происходит более, гораздо более того, как если бы человек каким-либо чудом восхищен был с нашей зем­ли и преставлен в какой-либо из небесных шаров; ибо, при всей разности образа существования там от нашего земного, преставленный туда, все еще оставался бы с своей телесностию и сретил бы себя среди вещественных стихий, подобных сколь­ко-нибудь здешним. В смерти, напротив, оставляет человека все телесное: он остается и делается одним духом, не имущим вовсе плоти и крови; вместе с тем должен существенно изме­ниться весь образ бытия человеческого и всех его отношений к подобным себе и ко всему миру.

Доколе человек в теле и жив, дотоле он занимается чувст­венным и телесным; телесное и видимое доставляет ему спосо­бы к поддержанию своего бытия и к занятию самых душевных способностей; с смертию этот союз с видимым и чувственным прекращается навсегда. Без тела человеку нисколько уже не нужно того, над приобретением чего он так должен был преж­де трудиться и в чем полагал свое блаженство. С другой сторо­ны, и чем занята была душа его, как бы ни казалось то при­вычным, любезным, необходимым, все это должно оставить и навсегда, ибо без тела и чувств нет уже средства и возможности заниматься, чем занимался прежде. Таким образом, у сожите­ля алтаря нет более ни алтаря, ни храма; у любителя наук и знаний нет более ни звезд на небе для наблюдения, ни трав и животных на земле для рассмотрения; у оратая — полей для возделания; у деющего куплю — предметов торговли. Для умершего нужна уже новая пища, новый круг занятий, сооб­разные его новому образу бытия в другом мире.

Говорить ли после сего, что смерть прекращает навсегда всякую деятельность человека, над чем бы ни застала его в приходе своем к нему.

Вы трудились над каким-либо великим и общеполезным делом, немного времени уже требовалось для окончания его, без вас даже, может быть, никто не в состоянии кончить его: смерти нет дела до сего; она приводит с собою конец самому вашему бытию земному, и недовершенное вами остается для вас таким навсегда. Успели вы распорядиться вашим имущест­вом и объявить последнюю вашу волю — хорошо, не успели — оно пойдет без вашей воли, куда бы вы вовсе, может быть, не хотели. Вам крайне желалось бы переменить что-либо из ва­ших прежних действий, например, примириться по-христиански с таким и таким недругом, вознаградить кого-либо из обиженных вами, оставить кому-либо знак своей люб­ви и уважения; если этого не сделано до смерти, то никогда уже не будет сделано. Смерть единожды и навсегда полагает конец нашей земной деятельности, в чем бы она ни состояла и чего бы ни требовала.

Если бы можно было умершим по крайней мере передавать каким-либо образом в наш мир свои желания! Многие, если не все, из сродников и ближних наших почли бы за долг для себя привести их в исполнение; но сие невозможно! Лишившись своего тела, человек вместе с ним теряет все средства к сооб­щению с сим миром и с оставшимися в нем, кои, с своей сторо­ны, будучи облечены телесностию, не в состоянии проникать в область духов, где находятся умершие. Посему как бы вас ни продолжали любить здесь, как бы ни желали вам всякого блага за гробом, никто не в состоянии знать и исполнить вашу волю, ни вы передать ее им. О вас будут жалеть и плакать, о вас бу­дут молиться и во имя ваше благотворить, к чему так распола­гает всех чад своих св. Церковь; но сообщения с вами ни у кого не будет. Все намерения, желания, нужды наши погре­бены будут навсегда с вами, и их никто не узнает на земле, разве Сам Господь благоволит открыть о том кому-либо особенным образом, что, как видим из св. истории, бывает крайне редко.

Помыслите, братие мои, о всем этом и ужаснитесь! Помыс­лите и извлеките из сего сами правила для своего поведения в жизни. Они кратки и просты, ко столь же полезны и необхо­димы для каждого.

Если тело наше должно оставить нас в смерти и обратиться в прах, что, может быть, уже весьма близко к нам, то благора­зумно ли заботиться непрестанно об одном теле и оставлять без внимания состояние нашей души, с коею мы останемся на всю вечность?

Если мир, нас окружающий и нас всецело занимающий, должен в смерти исчезнуть для нас навсегда, то благоразум­но ли ограничивать им всю деятельность нашего духа, при­вязываться к нему всеми силами сердца и не готовить себя к деятельности высшего рода, которая сретит нас за гробом, запасать благовременно то, что там будет нужно?

Если деятельность наша в сем мире совершенно прекраща­ется с смертию, и как невозможно по смерти не только совер­шить или докончить что-либо из дел наших, даже знать здесь кому-либо о наших желаниях, то не должно ли стараться каж­дому делать, что необходимо, заблаговременно, не ожидая ча­са смертного, который может постигнуть внезапно? Здесь-то можно повторить слова Спасителя: еже твориши, твори скоро: мирися с соперником твоим, то есть с правосудием Божиим и совестию твоею, дондеже ecu на пути. Уготовляй светильник и елей добрых дел, доколе не наступила полночь, не пришел вне­запно жених и не затворились пред тобою двери чертога. Аминь.

СЛОВО О ТОМ, ЧТО ТАКОЕ СМЕРТЬ

Довольно обозревали мы телесную область смерти совне, видели ее обширность и чрезвычайные последствия для чело­века его смерти; время теперь подойти ближе к нашему одру смертному, посмотреть пристальнее в лицо смерти, дабы уз­нать, — сколько можно, — что же такое смерть?

Казалось бы, что более надлежало знать людям, как этот предмет, встречая так часто умирающих и умерших?

Подивитесь же, братие мои! Все мудрецы и естествоиспы­татели не могут сказать определительно, в чем существо смер­ти, не могут нередко сказать даже того, последовала ли смерть такого-то человека действительно. Оттуда именно столько предосторожностей, принимаемых самим законом и прави­тельствами, против того, чтобы не был сочтен за умершего кто-либо такой, который еще не умер, и не был бы посему по­гребен заживо.

Отчего такая неизвестность? Оттого, что есть состояние че­ловека, похожее на смерть, и однако же не составляющее смер­ти. Таковы именно продолжительные и сильные обмороки. Тут представляются все признаки смерти: не видно бывает не только движения, ни теплоты жизненной, нет самого даже лег­кого дыхания; человек представляется трупом бездушным, и это продолжается не несколько часов, а целые дни, иногда да­ют себя ощущать при сем даже признаки тления, — что особен­но почитается за решительное доказательство смерти; и однако же человек, почитаемый за умершего, не умер, а жив, может возвратиться еще к жизни и здравию и продолжать бытие свое на земле не за краткое время.

‘ Такова завеса, простертая рукою самого Промысла Божия над концом жизни человеческой!

Кто может приподнять ее хотя отчасти? — Всего бы ближе ожидать сего от тех, кои прошли уже вратами смерти, от толикого числа усопших братии наших. Но, доколе они были еще пред сими вратами, дотоле, без сомнения, сами не знали, что их сретит там, а когда прошли их, и сии врата затворились за ни­ми, для них нет возможности оглянуться назад и сказать нам, что было с ними, когда они проходили их.

Еще более можно было бы ожидать разъяснения для нас ве­ликой тайны смерти от тех, коим дано было, оставив эту жизнь, перейти об он-пол бытия земного и потом возвратиться назад к нам, в этот мир, то есть от людей, воскрешенных из мертвых. Не много таковых было во всей истории человечест­ва; и однако же были таковые, именно те, кои, например, воскрешены были из мертвых Спасителем нашим, как, например, праведный Лазарь. Без сомнения, современники таковых лю­дей, по самому любопытству, не преминули узнать от них, что происходит с человеком во время его смерти. Но если и узнали что-либо, то, так устроившу Промыслу Божию, до нас ничто почти не дошло из этих сведений! А всего вероятнее — так мнится мне, — что эти воскрешенные никому не раскрывали тайну смерти, хотя и изведали ее на самих себе. Почему не рас­крывали? Потому, что им не дано было раскрыть ее; или даже и потому, что не могли сделать сего. Ибо для предметов выс­ших и сверхъестественных на земном языке нашем нет даже слов к изъяснению. В том и другом смысле — свидетель нам апостол Павел, который был восхищен, как сам свидетельству­ет, до третьего небесе, видел и слышал там множество вещей и глаголов, — но каких? О них же, как сам выражается, нелеть есть глаголати человеку. Из последующей священной истории христианства мы имеем не более, впрочем, двух-трех сказаний людей, возвратившихся к нам из области смерти; но сии сказа­ния касаются более того, что умершие видели и встречали за пределами гроба, в другой жизни, а не то, что испытали они в минуту самой смерти; посему и не представляют прямого отве­та на вопрос наш: что такое смерть?

Что же после сего сказать нам о ней? Скажем первее всего то, что смерть есть тайна, и тайна великая и неисповедимая! Так угодно было самому Промыслу Божию и, без сомнения, по при­чинам Самым достаточным, для целей самых благотворных.

В чем состоят эти причины? По всей вероятности, в том, что таков самый именно предмет. Чтобы пояснить нам смерть, для сего требовалось разъяснить отношения двух миров — на­шего чувственного и духовного, времени и вечности: достало ли бы у нас даже понятий и слов на это? Недаром, когда наше человеческое любомудрие подходит к этому предмету, то, при всей охоте своей к многословию, невольно немеет и не знает, что сказать. Уже ли Откровению надлежало изобретать для се­го новый особенный язык и учить нас оному?

И для чего бы это оно сделало, хотя бы то и было для него возможно? — Разъяснение тайны смерти скорее бы послужило нам во вред, нежели в пользу; удовлетворив одному любопыт­ству, по всей вероятности, вместе с тем лишило бы смерть благотворного действия на нашу нравственность. Тогда мы при­ближались к смерти, как к какому-либо темному проходу сквозь горы и леса, коих мы знаем входы и исходы: величест­венный и священный мрак смерти потерял бы для нас свой спасительный страх и величие.

Но как же, мыслит кто-либо, и оставить нас было в совершен­ном неведении о таком предмете, каков конец нашей жизни?

Благодарение Богу, мы и не оставлены в сем неведении. Слово Божие сказало нам все, что нужно для нас знать каса­тельно сего предмета, как мы увидим в следующем собеседова­нии нашем.

Теперь же извлечем из самой таинственности нашей смерти урок, для нас полезный. Нам предстоит такое великое и таин­ственное событие, какова смерть: сколь же неразумны те из нас, кои живут, вовсе не помышляя о том, что ожидает их на конце жизни! Этот всеобщий упрек я обратил бы особенно к тем из нас, кои во всех занятиях своих водятся особенно любознанием и любопытством, каковы особенно люди, посвятив­шие себя наукам. Кто бы ты ни был, возлюбленный брат, из таковых, вот тебе предмет для размышления: собственная смерть твоя! Аминь.

СЛОВО О ПРОИСХОЖДЕНИИ СМЕРТИ

Откуда смерть в людях? Вопрос чрезвычайно важный не толь­ко по предмету своему, какова смерть, но и по своим последстви­ям в отношении ко всей нашей жизни. Ибо, если я умираю пото­му, что такова именно была всегда и есть природа человеческая, то мне, оставив всякую дальнейшую заботу о состоянии по смер­ти, остается токмо покориться необходимости и заплатить дань природе. А если, напротив, смерть не есть следствие непреложно­го устройства моей природы, а действие какой-либо особенной причины, испортившей мою природу, то мне нельзя не подумать прилежно о том, нет ли средства если не уклониться от смерти, то, по крайней мере, переиначить ее свойство для меня, защитить се­бя от ее разрушительных последствий, обезвредить себя, так ска­зать, от ее ядотворной силы.

Имея в виду это, спросим еще: откуда смерть в людях?

Два противоположных ответа имеем мы под руками на сей важный, как мы видели, вопрос. В одном ответе утверждается, что смерть есть следствие са­мой природы нашей, именно бренности нашего телесного со­става. В другом ответе утверждается, что смерть не есть при­надлежность нашей природы, а как зло случайное, вторгшееся в природу нашу чрез грех и преступление закона Божия.

Кто утверждает первое, что смерть нам естественна и неиз­бежна по самой нашей природе?

Так утверждал весь мир языческий со всеми его мудрецами и философами, до явления в мир христианства. Так, сверх ожидания, утверждали и утверждают некоторые и из самых христиан. Это, сами не думая о том, некоторым образом под­тверждаем мы сами, когда, желая сказать, что такой-то умер, говорим вместо того, что такой-то заплатил долг или дань природе — выражение языческое, перешедшее, к сожалению, и в христианство.

Кто учит, что смерть не есть дань природе, а греху, что она в нашу бессмертную природу вторглась случайно — посредст­вом отпадения нашего от Источника жизни — Бога, чрез нару­шение Его животворной заповеди?

Этому постоянно учит слово Божие;- это внушали все про­роки и все апостолы; это самое провозвещал Спаситель наш, и за Ним то же всегда принималось и ныне приемлется Церко­вью Христовою.

Вопрошать, какое из сих двух учений истинное, значило бы оскорблять достоинство христианской веры и чувство каждого истинного христианина.

Но, поелику, как мы видели, были и есть в самом христиан­стве люди, кои, последуя язычникам, думают, что смерть есть следствие самой природы нашей, поелику св. Церковь в день Православия находит нужным торжественно поражать отлу­чением сие заблуждение, то мы сделаем не чуждое нашей обя­занности дело, если, в ограждение слабости, покажем неле­пость сего заблуждения.

В чем состоит оно и на что опирается?

На то, что смерть есть явление всеобщее и всегдашнее: так было и от века, что природа наша, то есть состав телесный, так бренен и ломок, что по времени непременно ветшает, и трудно представить, как бы с этим нынешним телом мы могли жить вечно.

Все это совершенная правда: но кто же и утверждает, что нам принадлежало бессмертие с этим — смертным — телом? Слово Божие, приписывающее нашей природе бессмертие, яс­нее всех мудрецов видит бренность нынешнего нашего тела и неспособность его к тому; почему и называет прямо телом смерти. Если потому усвояется в нем бессмертие, то не нынеш­ней нашей, падшей и греховной, природе, а первобытной, ка­кою она, вышед из рук творческих, была в состоянии невинно­сти. Тогда было совсем другое не только с нашею душою и те­лом, но и со всеми вещами в мире.

Нам трудно теперь представить это первобытное состояние нашего бессмертия, потому что мы не видали его и не видим теперь ничего подобного ни в себе, ни в других. Но это — не причина отвергать его существование, когда есть крайне важ­ные причины предполагать и допустить его.

Какие это причины?

Во-первых, голос самой природы нашей, которая среди ве­ликих несчастий отвращается от смерти как от совершенно ей противного.

Как бы ты ни был и как бы ни затмевали в твоем уме лож­ные мнения и мудрствования здравое понятие о вещах, — стань у гроба, например, юноши, который вчера еще был полон жизнию и крепостию, а теперь лежит пред тобою бездыханен и обезображен смертью. Посмотри в лицо умершего и скажи, можешь ли ты утверждать, не запинаясь, чтобы это ужасное явление было делом природы? Дело природы? Отчего же при сем содрогается вся собственная твоя природа, сжимается сердце, цепенеет чувство, мятется ум, не знают, что сказать, ус­та? Если это природа, то я не знаю, как назвать ее, в каком враждебном отношении представить к бедному роду человече­скому, чем изъяснить ее свирепость над нами? В таком случае одно изъяснение: принять, что над всем миром, в том числе и над людьми, господствует какое-либо темное и злое начало, которое увеселяется разрушением, услаждается слезами и му­чением своих тварей.

А в мире, а над нами, как показывает все другое,- владыче­ствует Промысл Божий. Ты сам признаешь это. Если призна­ешь воистину и имеешь правильное понятие о Боге и Его со­вершенствах, то суди сам: могла ли смерть произойти от Бога и быть делом рук Его? — Это все равно, как если бы свет произ­вел из себя тьму, сладость источила горечь. И почему бы так было? Разве у Всемогущего могло недоставать средств, чтобы,» создав человека, не отдавать его в жертву смерти? И для чего бы так было? Кто отдается на смерть по суду человеческому? Самые тяжкие преступники. Где же было бы правосудие Боже­ственное, если бы смерть была уделом человека невинного, ка­ковым он вышел из рук творческих?

И пусть бы смерть не сопровождалась по крайней мере страданиями! Но посмотрите на большую часть умирающих: это ли дело природы и рук Божиих? Нет, или смерть неестест­венна человеку и есть, как учит¹ св. Писание, следствие не при­роды и Творца, а плод повреждения и греха, — или Творец не благ и не правосуден.

Посему те, кои легкомысленно думают, что смерть есть не что иное, как дань природе, должны вместе с тем уже иначе думать о Боге и Его совершенствах, или, точнее сказать, отвер­гать большую часть сих совершенств, как, к сожалению, и бы­вает со многими из них! Мы же возьмем из сего нашего собесе­дования тот урок, чтобы нс употреблять легкомысленно языче­ского выражения о смерти, что она есть дань природе; нет, эта дань не природе, а греху, или, пожалуй, и природе, но не пер­вобытной, чистой и невинной, какою вышла она из рук Божи­их, а природе падшей, какою сделал ее грех и диавол, как уви­дим в следующем нашем собеседовании. Аминь.

СЛОВО О ПРОИСХОЖДЕНИИ СМЕРТИ -2

В прошедшем собеседовании нашем мы видели, даже при слабом мерцании слабого ума человеческого, что смерть не есть и не может быть принадлежностью самой природы нашей и произведением нашего Творца и что думать таким образом, как, к сожалению, думают некоторые, значило бы оскорблять величие Божие, и особенно Его несомненную, бесконечную благость, даже Его правосудие. После сего представляется не­избежный вопрос: откуда же смерть и как она взошла к нам, в природу нашу и во весь род человеческий?

Собственная природа наша не дает на это ответа; не отве­чают и летописи, ни самые предания рода человеческого.

Но дает ответ Откровение Божественное, такой ответ, ко­торый невольно принимает здравый разум человеческий, не зараженный мудрованием и предрассудками.

Изложим сей ответ во всей его простоте, как подобает важ­ности подобного предмета.

Смерти не было и не могло быть во вселенной, как произ­ведения Существа всесовершенного, в Царствии Божием. Она есть произведение не Творца, а самых тварей, следствие зло­употребления их свободы и деятельности. Тут весьма понятно для каждого, что существа разумно-свободные могли употре­бить и произвол, и волю, и силы свои, как восхотели, — на добро или на зло: могли устремиться по пути правды и жизни вечной или, устремившись по противоположному пути зла и неправды, пойти вопреки законов своего Творца, отделиться от Него, единственного Источника жизни и благобытия, и в сем отделении от Него и противоположности Ему необходимо сретиться с падением, превращением своих сил, истощением и, наконец, смертью.

Где и как произошло это ужасное разлучение существ разумно-свободных с Источником жизни и бессмертия — с Богом?

Слово Божие сказывает нам — и кто бы мог сказать это нам без него? — что такое ужасное превращение последовало не на земле, а на небе; последовало, по всей вероятности, еще до со­творения земли нашей и рода человеческого.

Первый мертвец был не на земле, в Эдеме, как мы обыкно­венно представляем, а на небе, у самого престола Божия, и был не человек, а Архангел, даже едва ли не первый из Архангелов. Он был ближайшим зрителем совершенств Божиих, первым преемником света несозданного и, следовательно, блаженней­шим из существ сотворенных.

Что могло недоставать к совершенству его, к упрочению за ним сего совершенства на всю вечность, кроме благодарного поминовения и любви к своему преблагому Создателю? Но се­го-то именно и недостало! Как и почему недостало? Это тайна, для нас неисследимая! Но сей светоносный Архангел не устоял в своем чине, не удовлетворился своим достоинством и бла­женством, восстал против своего Творца и Благодетеля, во­зомнил безумно, что не только может обойтись без Его благо­воления, но и открыто вступить с Ним в борьбу.

Произошла брань твари с Творцом: Архангел с клевретами своими (ибо безумие его разделили с ним и другие Ангелы) не ус­тоял против Всемогущего и с неба низринут в преисподнюю!..

Вот первый мертвец и первое кладбище в мире! Не имея, как духи, нашего тела, возмутившиеся Ангелы не могли иметь нашей смерти; но вместе с возмущением своим, с отлучением чрез грех от Бога они тотчас потеряли жизнь и блаженство, соделались мерт­выми для жизни в Боге, потеряли силу и блаженство. Как духи не­тленные, они не могли потерять вовсе бытия, не могли разре­шиться на части и истлеть, как тлеет наше тело, но подверглись стократ большей смерти — вечному и невозвратному отлучению от Бога — единственного Источника всякой истинной жизни.

Можете представить, какой ужасный беспорядок должен был произойти во всем сотворенном мире от этого ужасного превращения бесплотных духов, от этой смерти Архангелов и Ангелов!.. Тут можно было ожидать разрушения всей вселен­ной!.. Можно было ожидать, что само творчество Божествен­ное откажется более творить и производить новые роды су­ществ разумно-свободных.

Но здесь-то и открылась преизбыточествующая бездна премудрости и силы Божией. Явился новый мир — наш, и среди него человек… Он также, как увидим, не устоит в данном ему совершенстве, подвергнется в свою чреду смерти, но как бы именно для того, чтобы на нем открылось, что для всемогуще­ства и благости Божией нет пределов, как мечтал безумно пер­вый падший архангел. Аминь.

СЛОВО О ТОМ, КАК ПРОИЗОШЛА СМЕРТЬ В РОДЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ

Мы видели, как смерть открылась в первый раз в мире, от­крылась вопреки намерению и воле Творца; видели, как произ­вел ее в себе падший Архангел и сообщил другим Ангелам. Те­перь прибавим только одно, что эта первая смерть в мире ан­гельском была самая ужасная, ибо она тотчас сделалась смертию и вечною, от коей нет воскресения.

Как ни ужасна была эта смерть, на нас она не имела ника­кого влияния, ибо нас, рода человеческого, даже нашей земли и неба, тогда, по всей вероятности, еще не существовало.

Между тем, для показания беспредельности Своего мо­гущества и благости, Творцу благоугодно было произвести наш мир видимый, чувственный и телесный. Во главу его произведено и поставлено такое существо, которое совокуп­ляло в себе и дух и тело. То был первый человек, наши пра­родители. По душе своей и по внутренности своего существа это были Ангелы; но сии Ангелы облечены были телесно­стью и в сем отношений походили на прочие телесные суще­ства нашей земли.

Тело их своим видом, частями, действиями, без сомнения, походило на наше тело, но вместе с тем оно имело великое число совершенств, коих нет в нынешнем нашем теле. А глав­ное, оно было бессмертно, не в том смысле, чтобы не могло умереть, как, например, душа, а в том, что заключало в себе возможность и способность не умирать, а жить вечно, чего нет в нынешнем нашем теле.

Таковая драгоценная способность зависела от разных при­чин, а первее всего от того, что невинный человек был образ Божий, был преискренно соединен с своим первообразом. Веч­ная жизнь из существа Божия прямо струилась в существо че­ловека, наполняя душу его, а чрез нее и самое тело мощью и нетлением. Вместе с сим, или точнее сказать, по тому самому, телесная природа первых человеков была превыше нынешнего господства над нею стихий, по коему действуют на нее столько начал разрушительных. В природе, окружавшей человека, ни­что не вредило его здравию и силам, а, напротив, все стреми­лось к поддержанию его, если бы в том была нужда. Я говорю: если бы; ибо телесность человека чистая, проникнутая силою Богоподобия душевного, вместо того, чтобы иметь нужду в поддержании своей силы, могла сама быть источником под­крепления и оживления для окружающих ее тварей, низших ее. По всему этому первый человек, несмотря на то, что в со­став существа его входило тело чувственное, обладал способностию не умирать, а жить вечно.

Но он мог и умереть. Путь к этому несчастию был один отделение от Бога, Источника жизни, причем неминуемо чело­век предоставлялся самому себе и, не имея в самом себе источ­ника живота, долженствовал подвергнуться бессилию и разру­шению вместо того, что в нем было разрушимого, то есть всей его телесности. А к разлучению с Богом путь для человека также был один — уклонение от воли Божией, грех.

Для того, чтобы не впасть в грех и противление воле Божи­ей и чрез то не потерять бессмертия, человек снабжен был всем нужным до полноты и избытка.

Но в нем была свобода, дар высокий, необходимый для су­щества разумно-нравственного, но вместе и крайне опасный; ибо по силе этой свободы и человек, как прежде Архангел на небе, мог из себя сделать что угодно, мог остаться в соедине­нии с Источником жизни — Творцом своим; мог и удалиться от Него, к величайшему своему вреду и пагубе.

Чтобы помочь человеку скорее обнаружить свою свободу и волю и чрез употребление их на доброе утвердиться в добре, Отеческий Промысл Божий дал человеку в испытание положи­тельную заповедь о невкушении от плодов одного из древ рай­ских. Сим все случаи к падению сводились в один случай, все возможные искушения невинного человека на зло (которые, как увидим сейчас, предстояли ему) сокращались в одно, самое невеликое искушение, которое преодолеть было весьма не­трудно.

Чтобы еще более оградить человека от злоупотребления своею свободою и от всех противных внушений, Всеблагий Творец указал даже на пагубные последствия нарушения запо­веди, данной человеку, и объявил прямо, что непосредствен­ным следствием того будет смерть. В онъже аще день снесте от него (от плодов запрещенного древа), смертию умрете (Быт. 2, 17), то есть, по силе сего выражения на священном языке, умрете неминуемо, ужасно, подвергнетесь бедствию ве­личайшему.

Таким образом, мы всевозможно ограждены были со всех сторон от опасности. Поелику нам необходимо было показать свою свободу, решить самим, яко существам разумным, свою участь, избрать, так сказать, себе образ бытия или в соедине­нии с Богом, по намерению и плану, или по своему мудрова­нию и прихоти, то для нас нарочно изобретен к тому самый простой и легкий случай. Но вместе с тем взяты все меры, что­бы этот роковой опыт был с нашей стороны удачен и счастлив.

Вообразим теперь положение наших прародителей в Эдеме, даже поставим себя там вместе с ними — мысленно: вот пред нами древо запрещенное с его плодами, а над ним заповедь Божия с угрозою смерти.

Не должно ли сказать о сем положении того, что пророк говорил потом от лица Божия народу израильскому: се дох пред лицем твоим жизнь и смерть (Втор. 30; сн. 15-18) — изби­рай, то есть, сам любое!

Действительно, в Эдеме была пред лицом нашим не токмо жизнь, ибо мы ею пользовались, а самое бессмертие и смерть.

Кто бы мог ожидать, что мы будем так неразумны, так, можно сказать, враждебно ненавистны к самим себе, что отвергнем и бессмертие и жизнь, а изберем произвольно    смерть?

Но так именно случилось, как увидим в следующем собесе­довании¹.

Теперь же скажем еще несколько слов в пояснение нашего эдемского бессмертия.

Некоторых, как мы заметили прежде, смущает недоумение, как бы тело человеческое могло быть не смертным? А почему бы, спросим, оно — без греха — могло быть смертным? Откуда бы возникла в нем смерть? От Бога? Но Он наполнил всего че­ловека даже Своею жизнию, которая с усовершением человека проникала бы его до обожения, как в телесной природе Спаси­теля нашего. Из мира внешнего? Но в нем не было нынешней смерти и тления. Из самого человека? Но в нем, доколе он не пал в грех, была единая жизнь. Если солнце и луна доселе жи­вы, то почему бы не быть живу человеку?

Все недоумения оттого, что мы составляем в сем случае свои суждения по телу нашему настоящему, но это тело не — первобыт­ное. Судить так стократ неправильнее, как если бы кто судил о драгоценной царской порфире, когда она обратилась в рубище.

Вспомним при сем слова ап. Павла: есть тело душевное и есть тело духовное (1 Кор. 15, 44). Первобытное тело должно быть близко к последнему, если еще и не было духовным, а в духовном нечему тлеть и разлагаться на части.

Неужели человеку, подумает еще кто-либо, не предстояло никакого изменения, неужели он должен был оставаться на земле вечно? Таким образом, совершенно недостало бы на зем­ле места для обитания рода человеческого.

Может быть, и предстояла человеку некая перемена бытия, некий восход в горняя: но разве путь к этому одна нынешняя смерть? Посмотрите на Еноха и Илию, без смерти взимаемых из нашего мира! Посмотрите на возлюбленного Спасителя на­шего, возносящегося с Елеона на небо! Аминь.

СЛОВО О ТОМ, КАКИМ ОБРАЗОМ ГРЕХ ПОРОДИЛ СМЕРТЬ

Мы видели, что смерть есть наказание за грех, что она произошла не из устройства природы нашей, а из плода запрещенного, или, что то же, из нарушения заповеди Божией. Но здесь тотчас встречает нас новый и важный вопрос: каким образом грех породил смерть? Сам ли из себя, как из ядовитого семени выходит ядовитое древо, или заставив правосудие Божие навести на нас смерть извне? Ибо наказания вообще бывают двоякого рода: одни проистекают из существа самых преступлений и следуют за ними, как тень за вещью; другие налагаются извне, правосудием Божеским или человеческим. Так, например, мучения совести естественно следуют за всеми грехами, равно как и некоторые болезни прямо проистекают из некоторых пороков. Это — наказания за грех, так называемые естественные. Но бывают наказания за грех извне, как например потоп; его навела за грех на весь род человеческий всемогущая сила Божия.

Каким же образом, повторяем, грех родил смерть — сам из себя, или заставив правосудие Божие навести на человека смерть извне?

Нисколько не сомневаемся, братие мои, утверждать пред вами первое и сказать, что и в сем отношении Бог, как говорит Писание, смерти не сотвори, а она вышла сама собою из греха. Ибо мы не видим из Священной Истории, что по падении человека сделано было какое-либо особенное распоряжение к тому, чтобы он был поражен смертью. Напротив, все действие Правосудия Божия состояло только в том, что он был предоставлен самому себе или, точнее сказать, разрушительной силе греха, в нем воцарившегося. Правда, Моисей сказывает, что прародитель наш был удален из рая именно потому, дабы не вкусил он плода древа жизни и не остался жив вовек, но это было только лишение их чрезвычайного средства к поддержанию в себе нескончаемой жизни, а не прямая причина их смертности. Причина сия сокрывалась в них самих — в грехе, заразившем их собою. Так, как если бы кто лишил больного лекарства, могущего предотвратить на время смерть, то нельзя было бы сказать, что смерть произошла от недостатка лекарств. Она произошла от болезни, а лекарства могли бы только замедлить ее.

 (Не окончено.)

СЛОВО О ТОМ, ЧТО СДЕЛАЛ ИИСУС ХРИСТОС СО СМЕРТЬЮ

Если с чем, то со смертью, по-видимому, никогда не было никакой перемены: она всегда одна и та же. Как умер первый человек, так умрет и последний. Между тем, со смертью произошла перемена великая, так что она теперь совсем не то, чем быть долженствовала и чем была бы, если бы не пришел Тот, Кто смертью Своею, как воспевает Церковь, попрал смерть.

В чем же переменилась смерть? В том, что она есть теперь разлучение души от тела не вечное, а временное; в том, что все умершие по прошествии известного времени должны выйти некогда из гробов и паки облечься телом уже бессмертным; в том, что сама смерть некогда упразднится.

Перемена, как сами видите, великая. Ее не было бы, если бы смерть осталась такою, какова она по своей природе. Тогда человек остался бы таковым вечно; тогда тело, разлучившись от души, никогда уже не соединилось бы с нею.

Кто же произвел эту великую перемену со смертью? Божественный Искупитель наш Иисус Христос. Каким образом? Тем, что Сам претерпел за нас смерть. Смертию смерть поправ, — воспевает Святая Церковь.

Каким образом смерть Христова переменила нашу смерть?

(Не окончено.)

СЛОВО ОБ УЧАСТИ САМОЙ СМЕРТИ

Доселе мы обозревали область смерти в ее прошедшем и настоящем: посмотрим теперь на нее в ее будущем, ибо и это можем мы сделать с сего священного места. Разум человече­ский ничего не может сказать об участи самой смерти; а слово Божие может и говорит.

Что говорит? Внемлите, в назидание и утешение ваше.

Владычество смерти, хотя уже и побежденной, и связанной, и предназначенной к уничтожению, должно продолжаться до конца мира над родом человеческим, для его же, как мы виде­ли, блага и вразумления. Посему безрассуден был бы из людей тот, кто покушался бы каким бы то ни было образом избежать смерти на земле: это невозможно! Все и каждый должны прой­ти путем гроба и тления в персти земной. Можем только и должны все достигать кончины мирной, непостыдной и даже безболезненной, как о том молит за нас ежедневно сама св. Церковь.

Но пред концом мира со смертию произойдет, по свиде­тельству слова Божия, великая и необыкновенная перемена, состоящая в том, что те, коих кончина мира застанет в живых (а таковых должно быть великое множество), уже не умрут, подобно всем прежним людям, а вместо смерти претерпят не­кое особенного рода изменение, которое должно произвести над ними то же, что производила над другими смерть, только другим образом; то есть вследствие сего чудесного изменения, имеющего, по уверению св. Павла, совершиться во мгновении ока, самым кратчайшим образом, — все смертное в них будет пожерто животом, и они явятся вместе со всеми воскресшими из мертвых в новом теле, не подлежащем уже тлению, но бес­смертном и вечном. Вси бо, пишет Апостол, неуспнем, то есть не умрем, вси же изменимся (пред концом мира): вскоре, во мгновение ока (1 Кор. 15, 51-55).

Таковое чудесное изменение и преложение временной ЖИЗ­НИ на вечную без настоящего нашего умирания и разрешения души от тела, очевидно, будет не естественным действием сил природы, а следствием всемогущего гласа Божия, хотя и силы природы, пред концом мира, должны прийти в особенное дви­жение и могут производить посему явления необыкновенные.

После воскресения мертвых, после обновления всего мира, после суда последнего и решения на нем участи всех и всего на всю вечность, для смерти нынешней, очевидно, не останется никакого места; почему и сказано в откровении Иоанновом, что смерти не будет к тому, и в другом месте, что смерть и ад будут ввержены в езеро огненное (Апок. 20, 14; 21,4).

Таким бы образом должно было совершенно окончиться ужасное владычество смерти и исчезнуть самые последние сле­ды ее. Но, увы, она не исчезнет совершенно и тогда! Останется, увы, останется навсегда один вид ее, вид новый, который об­наружит себя именно тогда, как настоящая смерть прекратит­ся. Священное писание называет это смертию второю. В чем будет состоять она? В том, что некоторые из воскресших лю­дей окажутся неимущими в себе жизни Божией, духа Христова, ни даже начатка того и другого, окажутся вследствие грехов своих и совершенной нераскаянности в них всецело проникну­тыми духом злобы адской, вообразившими в себе образ врага Божия, диавола. Над таковыми-то несчастными восгосподствует смерть вторая, и они, подобно праведным, будут облече­ны в тела нетленные, и на них прежняя нынешняя смерть не будет иметь никакого действия; но, не имея способности к жизни в Боге, ко пребыванию в обителях Отца Небесного, они будут удалены в ад, к духам отверженным на всю вечность. Такое бессмертие будет стократ хуже смерти, ибо вечность их будет; самая злополучная.

Очевидно, кто виновен будет в этой ужасной второй смер­ти: сами грешники. Освободиться от нее уже не будет возмож­ности. Ибо тогда все кончено, и нет возврата.

Сея-то смерти должно бояться паче всего, а не нашей телес­ной, за коей должно следовать воскресение. Аминь.

The post 🎧 Беседы о смерти. Иннокентий Херсонский (слушать, читать) appeared first on НИ-КА.

I. СЛОВА ПРИ ПОСЕЩЕНИИ ПАСТВ
Слово при вступлении на паству Вологодскую, сказанное в Вологодском Успенском соборе
Слово при втором служении по вступлении на паству Вологодскую, сказанное в Вологодской кладбищенской церкви
Слово, сказанное в Вологодской тюремной церкви
Слово при посещении паствы, сказанное в Вологодском горнем Успенском женском монастыре 
Слово при посещении паствы, сказанное в Белавинской каменной пустыни 10 сентября 1841 г.
Слово при посещении паствы, сказанное в Тотемском Феолосиевом Спасо-Мурином монастыре 
Слово при посещении паствы, сказанное в Тотемской церкви Воскресения Господня, что на соляном заводе.
Слово при посещении паствы, сказанное в Устюжском Успенском соборе.
Слово при посещении паствы, сказанное в Устюжском Иоанно-Предтеченском женском монастыре 
Слово при посещении паствы, сказанное в Сольвычеголском соборе.
Слово при прощании с паствой Вологодской, сказанное в Вологодском зимнем соборе 1 февраля 1842 г.
Слово при вступлении на паству Харьковскую, сказанное в Харьковском Успенском соборе [1842 г.]
Слово при обозрении епархии, сказанное в Святогорской сельской церкви 21 августа 1842 г.
Слово при посещении Харьковской епархии, сказанное в селе Шаровке, Богодуховного уезда 28 июня 1843 г.
Слово при посещении Харьковской епархии, сказанное в Успенском соборе города Богодухова 30 июня 1843 г.
Слово при первом посещении города Изюма, сказанное 20 августа 1843 г.
Слово при первом посещении города Чугуева, сказанное в соборной Покровской церкви 27 августа 1843 г.
Слово при первом посещении города Купенска, сказанное в Купенском Покровском соборе 28 августа 1843 г.
Слово при посещении паствы, сказанное в селе Трущевой Никитовке, Богодуховского уезда 27 июля 1844 г.
Слово при посещении паствы, сказанное в Ахтырском Свято-Троицком монастыре 4 августа 1844 г.
Слово к братии Святогорской пустыни Харьковской епархии 17 августа 1844 г.
Слово при первом посещении города Старобельска, сказанное в Старобельском Покровском соборе 22 августа 1844 г.
Слово, произнесенное в кладбищенской церкви города Старобельска перед совершением панихиды 23 августа 1844 г.
Слово при посещении Харьковской епархии, сказанное в военном поселении города Нового Екатеринослава 25 августа 1844 г.
Слово при посещении паствы, сказанное во временном молитвенном ломе села Араповка, Купянского уезда, 27 августа 1844 г.
Слово при посещении паствы, сказанное в Изюмском Преображенском соборе 29 августа 1844 г.
Слово при посещении Харьковской епархии, сказанное в Святогорском монастыре 9 мая 1845 г.
Слово при обозрении епархии, сказанное в украинском военном поселении, в слободе Ново-Андреевка 12 мая 1845 г.
Слово при обозрении паствы, сказанное в Чугуевском военном соборе 1 августа 1845 г.
Слово при первом посещении города Лебедина, сказанное в городском Успенском соборе 10 августа 1845 г.
Слово при посещении паствы, сказанное в городе Белополье 18 августа 1845 г.
Слово при посещении епархии, сказанное в Ахтырском Покровском соборе 26 августа 1845 г.
Слово при обозрении епархии, сказанное в Перекопе в августе 1848 г.
Слово при первом посещении города Сумы, сказанное в Преображенском соборе 20 сентября 1848г.
Слово при обозрении Харьковской епархии, сказанное в городе Славянске.
Слово при обозрении епархии, сказанное в местечке Алушта, что на южном берегу Крыма 
Слово при посещении паствы, сказанное в Симферопольском Александро-Невском соборе 14 сентября 1854 г.
Слово, при посещении паствы, сказанное в Симферопольском Александро-Невском соборе 15 сентября 1854 г.
Слово при посещении паствы, сказанное в Симферопольском Александро-Невском соборе 16 сентября 1854 г.
Слово при обозрении паствы, сказанное в Карасубазарском соборе 17 сентября 1854 г.
Слово при посещении паствы, сказанное в Феодосийском Александро-Невском соборе 18 сентября 1854 г.
Слово при обозрении епархии, сказанное в городе Бериславе 10 июня 1855 г.
Слово при посещении паствы, сказанное в Севастопольском соборе во время бомбардирования этого города неприятелями 16 июня 1855 г.
Слово при посещении епархии, сказанное в городе Перекопе 19 июня 1855 г.
Слово при посещении паствы, сказанное в Александро-Невском Симферопольском соборе 23 июня 1855 г.
Слово при посещении паствы, сказанное в Севастополе, в лагерной на Северном укреплении церкви 25 июня 1855 г.
Слово при посещении паствы, сказанное в Одесской Успенской единоверческой церкви 17 июля 1855 г.

II. ПОУЧЕНИЯ НА КРЕСТНЫЕ ХОДЫ...
Речь среди крестного хода при сретении иконы Успения Пресвятой Богородицы со святыми в ней мошами, присланной от Киево-Печерской Лавры, сказанная 14 августа 1844 г.
Речь при сретении на Холодной горе чудотворной Озерянской иконы Божией Матери, сказанная 30 сентября 1844 г.
Слово по случаю крестного хода, сказанное в Харьковском Покровском соборе 1 октября 1844 г.
Слово по случаю обратного крестного хода, сказанное в Харьковском кафедральном соборе [1845 г.]
Речь при втором сретении на Холодной горе чудотворной Озерянской иконы Божией Матери, сказанное 30 сентября 1845 г.
Слово по случаю крестного хода с чудотворной Озерянской иконой Божией Матери, сказанное в Харьковском кафедральном соборе 1 октября 1845 г.
Слово по случаю обратного крестного хода из города Херсона в село Касперовку с Касперовской иконой Божией Матери, сказанное в Херсонском Успенском соборе 29 июня 1851 г.
Слово по случаю обратного крестного хода из Херсона в село Касперовку с Касперовской иконой Божией Матери, сказанное в Херсонском Успенском соборе 29 июня 1852 г.
Слово по случаю новоучрежленного крестного хода из города Херсона в город Николаев, сказанное в Николаевском городском соборе 1 июля 1853 г.
Слово по случаю крестного похода, сказанное в городе Николаеве 1 июля [1854 г.]
Слово пред началом крестного хода в память основания города Одессы, сказанное в Михайловском монастыре 22 августа 1854г.
Слово по случаю крестного хода, сказанное в женском Михайловском монастыре в Одессе 22 августа 1855 г.
Слово по случаю крестного хода в Одесском кафедральном соборе 13 мая 1856 г.
Слово по случаю вновь учрежденного крестного хода с Ахтырской иконой Богоматери в Свято-Троицкий монастырь.
Слово по случаю крестного хода.

III. СЛОВА И РЕЧИ К ОТДЕЛЬНЫМ ЛИЦАМ И ПО ОСОБЫМ СЛУЧАЯМ.
Слово к игумений Анатолии, сказанное в Хорошевском женском монастыре 24 июля 1843 г.
Слово воспитанникам Второй Харьковской гимназии, сказанное в 1844 г.
Слово к монахине Емилии, сказанное в женском Никольском монастыре 7 декабря 1845 г.
Слово при пострижении одной из сестер в монахини. [1845]
Наставление студентам Академии после окончания ими курса и по объявлении ученых степеней и должностей.
Наставление новопостриженным монахам из студентов Академии, сказанное после литургии, по произнесении слов: «Благословение Господне на вас, Того благодатию и человеколюбием!» 
Слово пред освящением Георгиевских крестов, сказанное в Одесском кафедральном соборе 29 апреля 1854 г.
Речь их императорским высочествам, государям великим князьям Николаю и Михаилу Николаевичам 4 октября 1854 г.
Речь войскам 11-й дивизии 4-го пехотного корпуса, сказанная на Одесской соборной площади 9 октября 1854 г.
Речь резервным войскам 10-й дивизии, сказанная на Одесской соборной плошади 7 декабря 1854 г.
Речь Греческому батальону, сказанная в Одесском Преображенском соборе 14 января 1855 г.
Речь Болгарскому отряду, сказанная в Одесском Преображенском соборе 17 января 1855 г.
Наставление сестрам Крестовоздвиженской общины попечения о раненых воинах, сказанная в Одесском кафедральном соборе 18 апреля 1855 г.
Речь сестрам Крестовоздвиженской общины попечения о раненых воинах, сказанная в Одесском кафедральном соборе 12 июня 1855 г.
Слово защитникам Севастополя, сказанное на Николаевской площади 26 июня 1855 г.
Речь новым сестрам Крестовоздвиженской общины попечения о раненых воинах, сказанная в Одесском кафедральном соборе 14 августа 1855 г.
Речь, сказанная Смоленскому ополчению 24 сентября 1855 г.
Речь Московскому ополчению 21 октября 1855 г.
Речь Дунайскому казачьему войску, сказанная на площади пред Михайловским монастырем 8 ноября 1855 г.
Слово при вручении иконы Святителя Николая стрелковому полку императорской фамилии, сказанная в Одесском кафедральном соборе 25 марта 1856 г.

I. СЛОВА ПРИ ПОСЕЩЕНИИ ПАСТВ

Слово при вступлении на паству Вологодскую, сказанное в Вологодском Успенском соборе

Мир вам! (Лк. 24; 36)

При всей употребительности сего святого приветствия в случаях, по­добных настоящему, и при всем желании моем, чтобы мир Божий всегда водворялся в сердцах и душах ваших, я не осмелился бы те­перь употребить сих евангельских слов в приветствие, если бы мне надлежа­ло произнести их к вам от моего собственного лица. Ибо кто я, чтобы мне изрекать мир и благословение целой Церкви, которая, кроме других преиму­ществ, красуется целым собором святых угодников Божиих, по всем пределам ее почивающих нетленными и чудотворными мощами своими? Не паче ли мне самому должно предать себя молитвам сей Церкви, и от них ожидать мира душе моей и благословения служению моему? Но я уже сделал сие при самом вступлении моем в пределы паствы Вологодской. А между тем я прихожу к вам, братие, с тех святых гор, откуда воссиял свет веры для всей земли отече­ственной, из недр той Церкви, которая достойно и праведно именуется мате­рью всех Церквей российских. Приходя из такого места, от такой Церкви, как не принести с собой некоего дара духовного? — И я, оставляя святой град, при­лежно молил о том всех святых Божиих, там нетленно почивающих. Дерзая о их-то предстательстве у престола Божия, о их богатстве духовном, я отверзаю теперь уста мои, чтобы от лица Церкви Киевской изречь мир и благословение Церкви Вологодской. Мир вам и благодать от Бога Отца, Бога Сына и Бога Духа Святаго, Троицы Единосущной и Нераздельной, Которая равно испове­дуется и славится на юге и севере, востоке и западе, везде просвещает, всех и все животворит и спасает. Мир вам и благословение от Преблагословенной Девы Марии, Матери Божией, нерукотворенное изображение Которой благо­говейно созерцал и лобызал я в самоизбранном Ею для Себя доме на земле -святой п чудотворной Лавре Печерской! Мир вам и благословение от собора Архангелов и Ангелов, имени которых посвящена обитель, где обитал я досе­ле! Мир вам и благословение от святой великомученицы Варвары, нетленным мощам которой в продолжение нескольких лет благочестно предстоял я! Мир вам и благословение от преподобных и богоносных отец Антония и Феодосия и прочих чудотворцев Печерских, у подножия коих я совершал последнее слу­жение перед путешествием к вам! За молитвами толиких и таких предстателей у престола благодати я дерзаю надеяться, что мое желание вам мира и благо­словения не будет одним праздным приветствием, что благодать Божия, дей­ствительно, осенит души и сердца ваши.

И одно ли прошедшее и оставленное мной ободряет меня? Когда озираю мысленно паству Вологодскую, то мне кажется, что я из одного рая духовного переселился в другой, подобный. Куда ни посмотрю, везде вижу целые лики святых. Воззрю ли на восток? — Там святой Прокопий Устюжский отводит мо­литвами своими каменную тучу, висящую над Устюгом; там святой Феодосии Тотемский среди сланых источников открывает новый неиссякаемый кладезь соли духовной, и сам соделывается в земле Тотемской солью, спасающей от гниения души и сердца. Обращусь ли к западу? — Здесь обители святого Пав­ла Обнорского, святых Корнилия и Арсения Комельских высятся, яко тверды­ни духовные в прибежище и оплот воинов Христовых, в отражение врагов видимых и невидимых. Посмотрю ли на север? — Тут, среди волн на скале каменной, вижу несокрушимее всех скал и камней раку святого благоверного князя Иоасафа, преподобных Петра и Василия. Приникну ли к югу? — Там почивают, или, лучше сказать, стоят на страже духовной святые основатели Церкви Вологодской — священномученики Герасим, Иона и Питирим. Осмот­рюсь ли кругом себя? — Се, преподобный Димитрий Прилуцкий! Се, препо­добный Галактион Спасокаменский! Се, преподобный Герасим Киевский! Се, в самом храме сем, Антоний Вологодский!

Огражденные таким образом со всех сторон святыми ходатаями и заступ­никами, имуще, скажем словами Апостола, облежащь нас облак свидетелей (Евр. 12; 1) веры и упования, можем ли не благодушно выйти на предлежащий нам и вам подвиг спасения? — Быть не может, чтобы святые угодники оставили нас своей помощью, коль скоро мы будем обращаться к ним за ней с усердной молитвой, и будем идти неуклонно по святым стопам их. А мы будем делать сие, будем и сами идти, и вас вести туда же, куда шли и дошли они.

Что же нам именно должно делать для сего? В чем должно состоять наше служение среди вас? Чего вы вправе ожидать и требовать от нас? Чего должно желать от вас нам? — Когда я предлагал сам себе сии вопросы, то всякий раз слышал в ответ эти слова Апостола: И Той (Господь Иисус) дал есть овы убо апостолы… овы же благовестники, овы же пастыри и учители, к совершению святых, в дело служения, к созиданию тела Церкви Христовой (Еф. 4; 11-12).

То есть, братие мои, пастыри Церкви, по свидетельству Апостола, даются для того, чтобы руководить нас на пути к вечному спасению, чтобы служить нам при духовном возрождении нашем в жизнь вечную, чтобы назидать нас в вере, любви и уповании христианском, чтобы охранить нас от соблазнов мира и на­ветов духа злобы, чтобы врачевать недуги души и язвы совести нашей, чтобы соделывать нас благодатью Христовой живыми храмами Духа Святаго, чтобы приготовлять нас в (земном — ред.) мире к переходу в мир высший и лучший.

Итак, вот предмет деятельности и цель служения нашего у вас: мы долж­ны быть вашими отцами духовными и пастырями, вашими духовными судья­ми и посредниками, вашими духовными наставниками и руководителями, ва­шими духовными врачами и утешителями; должны заступать у вас место апо­столов Христовых и Самого великого Архиерея, Господа нашего Иисуса Христа.

Если бы смотреть при сем случае на скудость своих сил, на недостаток всех человеческих средств, то нам при настоящем случае сто раз надобно было бы воскликнуть с Апостолом: к сим кто доволен? (2 Кор. 2; 16). Сто раз надлежало бы сказать с Моисеем ко Господу: избери могуща иного, егоже поспеши (Исх. 4; 13).

Но Тот, Кто дал Своей Церкви пастырей и учителей, провидел нашу не­мощь и заранее сделал все для восполнения наших недостатков. В книгах пророческих и апостольских столько света, что .его станет для озарения всех заблуждающих, для отгнания всякой тьмы; в Таинствах христианских столько силы и действенности, что их достаточно для укрепления всех немоществующих духом, для исцеления всякой язвы совести. Кроме сего, всемогущий Спаситель наш всегда Сам среди Церкви Своей, и невидимо — силой и благо­датью, и видимо — Телом и Кровию Своей. Здесь же, между нами, всегда Дух истины, Коего Он, вознесшись на небо, послал нам от Отца, да будет с нами во век, да наставляет нас на всякую истину, да облекает нас силой свыше, да утешает нас во всякой скорби и обстоянии. После сего нам остается только пользоваться тем, что в таком избытке давно уготовано, остается быть слуга­ми и строителями Тайн Божиих, оказывая верность и усердие в домострои­тельстве спасения нашего.

И мы торжественно, пред лицем сего престола благодати, на котором не­видимо восседает Сам Царь славы, обещаем Ему и вам сию верность и сие усердие. Вы не услышите от нас ничего, кроме того, что содержится в слове Божием, что провещано для нашего спасения пророками и апостолами. Будем преподавать истины спасения во всей их простоте и чистоте, не льстя слуху и привычкам, не подделывая слова Божия под вкус века сего, не ища от человек славы, ни от вас, ни от инех (1 Фес. 2; 6). Не будем жалеть ни времени, ни сил, ни трудов, только бы совершать свое дело и достигнуть цели. Нужно ли будет возвестить горе безчувственным и нераскаянным? — мы возвысим с пророком яко трубу глас свой, окружим себя грозой Синая и Хорива. Нужно ли будет ободрить и утешить отчаянных? — мы сделаемся, подобно Апостолу, тихи, как кормилица у колыбели дитяти. Постараемся, по примеру святого Павла, быть всем… вся, да всяко некия приобрящем (1 Кор. 9; 22).

Вот наше намерение и обеты! Сердцеведец видит, что они исходят из глубины души, Ему преданной, от сердца, жаждущего вашего спасения. Ничто не уклонит нас с нашего пути, не заслонит священной цели, к которой стре­мимся. Мы единожды и навсегда предали себя в волю Его, Всемогущего, всецело посвятили себя на Служение Ему и делу вашего спасения; для сего готовы положить самую душу свою.

Раскрывая таким образом перед вами душу и сердце свое, мы надеемся, что и вы воскрылитесь новой ревностью к делу спасения вашего, новым усер­дием к Церкви Божией; что вы приложите все внимание к тому, что будет возвещаемо вам, примете благодушно все, что почтете нужным сделать для усиления между вами веры и любви во Христе. Надеемся, что вы будете ис­кать в наставлениях наших не слов красивых, а духа и силы евангельской; что вы без огорчения услышите самые обличения, когда они будут нужны. Наконец, мы надеемся, что вы будете воспомоществовать нам вашими мо­литвами, ибо если пастыри должны быть светильниками для паствы, то мо­литвы о них пасомых должны быть елеем для сих светильников.

Вот наши желания и наши надежды в отношении к вам! Другого ничего не желаем и не ищем.

Итак, призвав Господа на помощь, соединимся все в одном святом намере­нии и пойдем дружно все к единой общей цели — нашему спасению. Быть не мо­жет, чтобы Господь не благословил сего союза, не подал нам благодати служить вашему спасению, а вам — воспользоваться сим служением ко благу душ ваших.

Господи Иисусе, единый истинный и вечный Пастыреначальник душ и сердец! Ты Сам благоволил обещать в слове Твоем: аще (чесо) просите от Отца во имя Мое, то сотворю (Ин. 16; 23). Просите, и дано будет вам (Мф. 7; 7). Се, мы все просим у Тебя Единого: приими всех нас под Твое великое пастыреначальство и буди нашим Вождем и Наставником, а мы все люди Твои, и овцы пажити Твоея, отныне и до века. Аминь.

Слово при втором служении по вступлении на паству Вологодскую, сказанное в Вологодской кладбищенской церкви

Может быть, для некоторых кажется не совсем обыкновенным, что мы, не осмотревшись еще, так сказать, на месте нового служения нашего в граде сем, поспешили на служение сюда, к последнему месту всех и каждого, но для нас это было естественно. Ибо на пастырях Церкви лежит долг печься не о живых только, но и об умерших; и о последних, если можно (так нам сказать -ред.), более, нежели о первых, — ибо живые могут и должны печься о своем спасе­нии и сами, а умершим кто может оказать помощь, кроме Святой Церкви? Мо­литвы о них и Безкровная Жертва за них, — вот их единственное прибежище! Посему-то мы, памятуя долг свой к живым и мертвым, и совершив его, по возможности, в прошедшее служение в отношении к первым, ныне поспеши­ли сюда для принесения молитв за последних, желая скорее преподать таким образом некое утешение духовное и почившим о Господе братиям нашим.

На свои ли слабые молитвы уповая, говорим мы таким образом? — Нет, молимся ли мы о живых, или мертвых, наше упование Тот, Кто един облада­ет живыми и мертвыми. Без Его всесильной помощи, сам по себе, кто дерз­нет стать между землей и небом? Кто может явиться перед лице правды Божией даже с едиными собственными грехами? Но облеченные силой заслуг Христовых, с Кровию Завета вечного, на Голгофе за всех нас пролиянной, мы делаемся как бы всемогущи: смело приступаем к престолу благодати и воздеваем руки о успокоении душ усопших братий наших, зде почивающих.

Какой великий собор их должен быть теперь среди нас! Меня проницает трепет при мысли, что духовный взор их устремлен теперь на меня, и что неко­торые из них, может быть, жаждут услышать от меня слово спасения!..

Но, усопшие братия, научите меня, каким языком должен я беседовать с вами?! Приму ли голос наставника? — Ваше поприще кончено, время настав­лений прошло, и теперь вы лучше всех нас сами видите, правду ли говорили нам учители Церкви, когда утверждали, что едино есть на потребу человека, и что нет никакой пользы, если он приобретет весь мир, а погубит душу свою. Начну ли говорить к вам языком утешителя? — Но как дерзнуть ручаться за то, что происходит в вашем мире, который закрыт от нас непроницаемой за­весой, где все не по-нашему, хотя многое отсюда, где тысяча лет, яко день един, и, может быть, день един бывает, яко тысяча лет!.. Изреку, однако же, что внушает мне Евангелие и собственное сердце: благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любы Бога и Отца, и Причастие Святаго Духа да будет и со всеми вами! — Да будет со всеми! Ибо не все ли вы сопровождены на место настоящего покоя вашего молитвами и благословениями Святой Церкви? Не над всеми ли вами возглашено разрешение от грехов? Не у всех ли вас в руках крест Христов?

О, возлюбленные, держитесь крепко, и непрестанно держитесь сего якоря спасения! Доколе крест Христов в руках и в сердце вашем, как бы ни были креп­ки волны внутренних и внешних искушений, никакая бездна не поглотит вас. Живая вера в Распятого превозможет все, изведет от всего, управит во всем и ко всему. Всесильное ходатайство и смерть за грехи наши Сына Божия, дражайшего Спасителя нашего — вот ваша сила, ваша пища, ваше утешение, ваше спасе­ние! Стремитесь, сколько можете, горе, к Престолу благодати Его, стремитесь всеми останками ума и сердца, всеми силами совести и чувства, а для успеха в сем не озирайтесь вспять. Что вам в земле, которую вы оставили навсегда? Что вам в нашем мире, который исчез для вас невозвратно? Он, этот мир, и теперь тот же, что был при вас: так же весь лежит во зле и мраке, так же весь исполнен неправд и соблазнов; то же неведение путей живота, то же небрежение о своем спасении, та же злоба и лукавство, та же нечистота, чувственность и страсти. Вы испытали уже в час смерти всю тщету земного и временного; видели, как ничто не помогает человеку в день скончания его, — не озирайтесь же, возлюб­ленные, вспять к немощным и худым стихиям мира нашего; воздыхайте ко граду горнему и вечному, емуже художник и содетелъ Бог. Когда почувствуе­те благотворное веяние молитв, несущихся из нашего мира о вас ко Престолу благодати, расправляйте в то время и вы крыла духа своего верой и поревайтесь (стремитесь — ред.) всем существом его горе, в объятия Любви вечной! А мы, как теперь и здесь призывали, так всегда и везде будем призывать на вас милосердие Творца и всепримиряющую силу заслуг Христовых!

Что касается до вас, братие, зде стоящие, то мы сами пришли сюда не столько учить, как учиться. Пойдемте вместе на могилы братий наших и по­смотрим, что там?

Что со знатностью и славой, что с мудростью и познаниями, что с богат­ством и роскошью? Увы, самый знатный здесь так же снедь червей, как и последний бедняк; самый мудрый и красноречивый так же безгласен, как и малое дитя; кости у первого из богачей лежат равно голые, как у того, кто всю жизнь не имел, чем покрыть своей наготы; все изравнено, сглажено, стерто, обращено в прах рукой смерти! — А мы гоняемся за всем сим! в этом полагаем задачу и цель жизни, на сие самое тратим силы и здоровье, на это меняем нередко совесть и душу! Ах, братие мои, кто мог ослепить нас столь ужасным образом? Разве не перед нами могилы братий наших? Разве мы созданы ина­че, нежели они, и с нами не сделает смерть того же, что сделала с ними? Зачем же, мы повторяем одну и ту же ошибку? Зачем не поймем истинную цель жиз­ни? Не устремимся за единым на потребу?

Эти и подобные размышления сретят нас на могилах братий наших, сретят непременно, если только мы, ходя между сими могилами, не будем подоб­ны тем памятникам, которые стоят над ними; если будем помнить, что лежа­щие здесь на несколько лет, а некоторые на несколько дней были подобны нам; ходили, как и мы теперь здесь; некоторые думали, а некоторые, вероятно, и не думали, что им скоро лежать здесь; если притом перенесемся мыслью к своему последнему дню, вообразим, как и нас принесут на кладбище и опустят в землю, как и над нами возвысится дерновый холм и ляжет надгроб­ный камень, как придет любимый нами человек и оросит слезой нашу могилу, а может быть, и не придет никто, и одна Святая Церковь, сия общая матерь, не забудет нас в молитвах своих. И мы будем лежать в земле до того страшного дня, когда всем надобно будет восстать и явиться на Суд Страшный. Если вы в подобных мыслях проведете, братие, краткое время вашего пребывания здесь, то вы услышите поучение, лучше коего никто не может сказать вам.

И подобные поучения слышать здесь вы можете всегда, как только захо­тите, ибо у живых только язык изменяется и становится иногда не похож сам на себя, а у мертвых всегда един и тот же: могилы никому не польстят и не скажут неправды. Посему, когда почувствуете нужду в наставлении, спешите сюда; здесь проповедь всегдашняя: всегда услышите, что жизнь наша кратка и внезапно прерываема, что все на земле тленно и ничтожно, кроме совести и души безсмертной; что надобно отличать и обогащать себя тем, что вместе с душой переходит в вечность, то есть делами благими, что тот из нас ужасный враг сам себе, кто живет так, как бы ему никогда не умирать. Аминь.

Слово, сказанное в Вологодской тюремной церкви

В темнице бех, и приидосте ко Мне (Мф. 25; 36)

Ужели драгоценные слова сии принадлежат и нашим темницам, и мы, посещая узников, посещаем чрез то Самого Господа и Спасителя нашего? Не должно ли, напротив, относить сего изречения к тем исповедникам имени Христова, которыми наполнены были темницы языческие во времена древ­них гонений на христианство? — Или, по крайней мере, к тем, которые, по запутанности обстоятельств и недальновидности правосудия человеческого, подвергаются заключению во темницы невинно?

Воздадим каждому должное: признаем с благоговением, что святые испо­ведники веры особенно были достойны того, чтобы Начальник и Соверши­тель веры благоволил усвоить Себе Самому их темничное заключение; не усом­нимся исповедать и то, что подвергающиеся заключению без вины имеют осо­бенное право утешать себя тем, что Сам Господь и Спаситель разделяет с ними узы их. Но, вместе с тем, скажем не обинуясь, что слова Господа относятся ко всем заключенным в темницах, кто бы они ни были, так что где темница, там невидимо и Он, Искупитель всех грешных. Ибо если душа, присутствуя во всем теле, не только не отсутствует (не отступает — ред.) от членов недугу-ющих, но еще наиболее сочувствует им, то может ли душа таинственного тела Церкви — Господь наш — оставить недугующие члены сего тела, то есть пре­ступников закона, каковы заключенные? И что другое настоящий храм, как не опытное доказательство того, что слова Спасителя: в темнице бех, и приидосте ко Мне, — относятся ко всем темницам? Вы слышали, что воспевалось, ви­дели, что совершалось здесь; скажите, есть ли какое-либо различие в соверша­емом среди сего храма, на сем престоле, против других мест, против того, что совершается в церквах, находящихся среди чертогов царских? Та же Тайна и та же Жертва! то же Пречистое Тело, та же Пресвятая Кровь Сына Божия, те же Херувимы и Серафимы, предстоящие и служащие вместе с нами Царю славы!

Итак, собравшиеся здесь ныне братия и сестры о Господе, если вы при­шли сюда в духе веры и любви, и отойдете отсюда в духе смирения и сокру­шения о грехах своих, то вам не будет сказано на Страшном Суде: в темнице бех, и не посетисте Мене (Мф. 25; 43). Тем паче не скажут сего вам, братия и сотрудники, которые так благородно уделяют время от трудов общественных на служение здесь недугующему грехами человечеству. Благословен Господь, вложивший вам мысль на этот подвиг любви и смирения! — О, плоть и кровь не являют сего: это дыхание Его Всесвятаго Духа! Не ослабевайте же в вашем подвиге и самоотвержении, еже иматъ мздовоздаяние велико. Наступит день, когда, может быть, вместо всех прочих прав и отличий наших одна сия жертва любви уцелеет на весах правды вечной.

Но если мысль о пребывании Самого Спасителя в темницах с узниками должна располагать каждого последователя Христова смотреть на темницы с неким особенным вниманием и даже уважением, и стараться оказывать по­сильные услуги заключенным, то заключенные, кто бы ни были, тем паче долж­ны иметь в сей мысли неиссякаемый источник назидания и всегдашнее побуж­дение к признанию своих проступков, к обращению заключения своего в сред­ство изменить себя на лучшее. «Господь Премилосердый, — так должен рассуждать со своей совестью каждый узник, — благоволил сказать: в темнице бех, и приидосте ко Мне; итак, Он Преблагий не оставляет меня и в темнице. Слава Его любви и милосердию! Доколе Он со мной, нет места отчаянию; с Ним Всемогущим я могу и в темнице стяжать свободу духа, получить вечное спасе­ние. Но кто заключил Его в темницу? — Я, моими грехами и преступлениями! Какая ужасная неблагодарность! Он омыл меня благодатью Духа Святаго в Кре­щении; Он питал меня Телом и Кровию Своей в Таинстве Причащения; Он от­крыл мне вход в Царство Небесное, — а я, неблагодарный, будучи членом тела Его, заключил Его, в лице своем, — в темницу. Ради меня, непотребного, страж­дет пресвятое имя Его! ибо я, христианин, коему должно отличаться от неверу­ющего паче всего чистотой совести и жизни… я стал делами своими хуже неверно­го! Еврею, магометанину, идолопоклоннику простительнее грех, ибо он не знает пути правды, не имеет в руках Евангелия, не знаменует себя крестом. Я имел все это и впал в такие преступления! Чувствую мою вину, осуждаю свою прежнюю жизнь, даю обет жить впредь, как прилично христианину. Пусть закон карает меня: временное наказание, мною заслуженное и перенесенное, освободит меня от казни вечной. Лучше в сей жизни все перетерпеть, только бы омыть грех, нежели, укрываясь от правосудия здесь, подвергнуться вечному мучению там. Что значат все земные наказания перед пламенем адским? Посему, вместо ропо­та, я благодарю Тебя, Господи, что Ты запял (остановил, запнул — ред.) стопы мои на пути беззакония и предал меня в руки правосудия. Теперь я имею все средства исправиться и окончить жизнь в покаянии; а укрывшись от правосу­дия, я, без сомнения, продолжал бы идти далее во глубину зол, зашел бы в такую пропасть, откуда нет возврата, умер бы во грехе и соделался бы жертвой ада! Благо мне, яко смирил мя еси, яко да научуся оправданием твоим! » (Пс. 118; 71).

Так, или подобным образом, должны размышлять сами с собой вы, ко­торые находитесь за сими забралами. Не для обличения вас пришли мы сюда, а чтобы преподать вам утешение и назидание. Видите сами, как святая вера со всеми Таинствами своими приблизилась к вам; не удаляйтесь же и вы от нее; приблизьтесь к ней верой, покаянием и исправлением своих нравов! При всех грехопадениях ваших вы имеете еще все средства к тому, чтобы соделаться паки добрыми людьми и христианами истинными. У вас есть ум, что­бы познать путь правды и отличать его от пути беззакония; есть воля, чтобы избрать доброе и избегать злого; есть совесть, чтобы восчувствовать свои грехи и возненавидеть их; есть очи, способные плакать о содеянном; есть уста, готовые изрекать молитву и исповедь. Вспомните благоразумного раз­бойника, на кресте покаявшегося, — он со креста пошел в рай! Что мешает и вам подражать его святому примеру? Спаситель и теперь простирает со Кре­ста руки ко всем кающимся: покайтеся и вы и прейдете от смерти в живот!

Но что слышу я? — Изведи из темницы душу мою, исповедатися имени Твоему! Кто вопиет столь жалким воплем? Обремененный злодеяниями пре­ступник? — нет! Обыкновенный узник? — нет! Человек, невинно страждущий в темнице? — нет! По крайней мере человек, находящийся в темнице? — нет! Кто же это? — Царь и пророк, мудрец и Псалмопевец — святой Давид! Но, дру-же Божий, кто мог заключить тебя в темницу? И где сия темница, когда ты управляешь всем Израилем, когда кедровые чертоги твои так пространны, что могут вместить всех жителей Иерусалима? На какое же заключение жалуешь­ся ты? Откуда хочешь быть изведенным? — «Из темницы плоти моей, — ответ­ствует святой Давид, — той плоти, которая непрестанно омрачает, связует, тес­нит и измождает безсмертный дух мой; той плоти, которая со всеми желания­ми моими влечет меня долу, приковывает к земле, заставляет работать нетлению, не позволяет даже воздыхать свободно о горнем Иерусалиме. Чего не делал я, чтобы растерзать узы моих греховных навыков, возникнуть от рова страстей, изыти на широту свободы чад Божиих? Обращался за помощью к мудрости и мудрым; советовался с умом и сердцем; постился и плакал; даже связывал себя клятвой не преступать закона правды, — но тщетна надежда на мои собственные усилия! Остается одна надежда на милость и всемогущество Того, Кто един может воссоздать сердце чистое и обновить в утробе моей дух правый. И вот, я вопию к Нему, подобно последнему из преступников: Изведи из темницы душу мою! Возьми меня из сего суетного и мятежного мира в светлые обители Твои, — туда, где живет одна чистота и правда, где нет печали, ни воздыхания. Или, по крайней мере, облегчи благодатью Своею тяжесть плоти моей, укроти всемогущим словом Твоим бурю страстей, подаждь свободу серд­цу и силу духу, да возмогу сразиться с полчищем нечистых помыслов и стра­стей, и потом безпреткновенно до конца жизни ходить в оправданиях закона Твоего. Изведи из темницы душу мою, исповедатися имени Твоему! » (Пс. 141; 8).

Что мы должны заключить из сего молитвенного вопля царя Израилева? То, что у всякого из нас, кто бы он ни был, есть свое заключение и своя темница; что всем нам недостает свободы духа, недостает и возможности освободиться от раб­ства греховного собственными силами, без всемогущей помощи свыше. Восполь­зуемся же этим великим примером и, выходя из сей темницы, обратим испыту­ющий взор на самих себя, низойдем во глубину и мрак своего внутреннего за­ключения и, найдя там томящийся в оковах чувственности дух наш, возревнуем о его освобождении, взывая, подобно царю Израилеву, к великому Разрешителю всяких уз: Изведи из темницы душу мою, исповедатися имени Твоему! Аминь.

Слово при посещении паствы, сказанное в Вологодском горнем Успенском женском монастыре

Уподобися Царствие Небесное десятим девам, яже прияша светилники своя и изыдоша в сретение жениху (Мф. 25; 1)

Если есть какое место в Писании, которое вам всем должно знать на­изусть, то это притча Спасителя о десяти девах. Тут ваша судьба настоящая и будущая, тут ваше спасение или ваше осуждение. Почему я и беру сию прит­чу в предмет собеседования с вами.

Что изображает она? Изображает состояние душ, ожидающих пришествия Небесного Жениха, их приготовление к сретению Его, самую встречу и неоди­наковый прием их Женихом по причине разновременности прихода и недо­статка у некоторых брачных принадлежностей. Такое изображение явно все клонится к тому, чтобы показать нам, как должно ожидать Жениха Небесного, как исходить в сретение Его, чем запасаться и что иметь для того, чтобы не остаться за дверьми чертога брачного. Теперь войдем в самый состав притчи.

Сколько было дев? — Десять. Все они были девы, то есть души, уневестившие себя Господу, все ожидали пришествия Жениха. И, однако же, не все допущены на брак Женихов; пятерым сказано: не еем вас! (Мф. 25; 12). Откуда такая разность в жребиях? Не оттого ли, что сии пять недопущенных были юродивы (неразумны — ред.)? Но они были юродивы не по природе, а сами себя учинили такими. Когда бы захотели, и они могли бы сделать все то, что сделано девами мудрыми. Притча называет их юродивыми за их без­рассудные действия, за то, что они, стремясь к цели, небрегли о средствах, без которых она не может быть достигнута.

Что же помешало им войти на брак Женихов? — Сон и недостаток елея в светильниках. Уснув, они не скоро проснулись; проснувшись, вместо того что­бы вдруг идти на встречу Жениха, пошли искать елея. Таким образом пропуще­но время; пришли, когда уже были затворены двери, и потому остались за ними.

И мудрые девы не совершенно были свободны от сна, медленность при­хода Женихова навела дремоту и на них: воздремашася вся и спаху. Но сон мудрых дев был сон тонкий, не чуждый бодрствования, сон, подобный тому, о котором говорит невеста в песни Соломоновой: Аз сплю, а сердце мое бдит (Песн. 5; 2). Платя дань немощи природы, и они засыпали иногда, ослабляли свою духовную деятельность, по видимому даже прекращали ее; но сердце их бдело и было с Женихом, душа их всегда находилась там, где ее сокрови­ще. Притом у них были готовы не одни пустые светильники, но и елей дел благих. Потому, едва только раздался глас: Жених грядет, исходите в срете­ние, — они встали и пошли на встречу.

Нужно ли подробно изъяснять, что значит этот опасный сон, и что изобра­жает недостаток елея? Сон этот есть забвение нашей смерти и Суда, нас ожида­ющего, есть предание себя плоти и миру и погружение в чувственность, есть нерадение о своей душе и прекращение дел благих. А недостаток елея есть недостаток чистой любви к Богу и ближнему, которая одна может поддержи­вать горение в светильнике веры. Как душа погружается в этот сон? — От мыс­ли, как показывает притча, что Жених не скоро идет и, может быть, не придет. С одной стороны видят, что смерть еще далека, что потому будет время пока­яться и заняться делом спасения; с другой — видят прелесть мира и благ его, чувствуют влечение к ним своей греховной природы и поникают под этим ис­кушением; сначала предаются одной дремоте, одному ослаблению в делах сво­его звания, потом мало-помалу засыпают совершенно, теряют духовное созна­ние и чувство, «земленеют», делаются мертвыми духом и предаются делам тьмы.

Отчего небрегут вовремя запастись елеем? По той же самой причине. Ду­мают, что еще будет время приобрести его или занять у других, как, вероятно, обольщали себя этой мыслью и юродивые девы. То есть у кого занять? У свя­тых Божиих, как иногда думают грешники. Ибо не часто ли бывает, что по упованию на молитвы какого-либо угодника Божия небрегут об исправлении своей жизни и нравов? Ставят перед иконой свечи, служат молебны, — а о том, чтобы осветить душу теми добродетелями, которыми украшался угодник Бо­жий, омыться теми же слезами покаяния, которыми всю жизнь омывался он, -о том и не думают. Некоторые до самого прихода Жениха, до самой смерти своей даже не знают, есть ли елей в их светильниках или нет. Имея светильни­ки, то есть содержа веру православную, ходя в церковь, нося монашеское пла­тье, выполняя наружно уставы монастырские, думают, что этим все сделано. А как все сделано, когда в сердце нет чистой, постоянной любви к миру и ближнему? Когда в нем гнездится нечистота, любовь к миру и страсти? Как все сделано, когда обида какая-либо огорчает нас так же, как и мирян, когда чувственность так же прельщает, как и мирян? Ничего не сделано, доколе мы не предадим навсегда всего существа своего Господу; ничего не сделано, до­коле мы не соделаемся мертвы для мира и живы для одного Господа; ничего не сделано, доколе мы не готовы положить ради славы Его и из любви к братиям нашим самую жизнь.

Памятуйте это, возлюбленные, и блюдитесь сна греховного и нечувствия. Живущим в мире, обязанным (окруженным — ред.) житейскими попечениями извинительнее, если иногда утомленные самыми трудами жизни воздремлют на страже своего спасения; а нам что и помнить, о чем и думать непрестанно, как не о конце своем, не о Суде Страшном, не о муках вечных?

Итак, отходя ко сну, говорите: «Не это ли ночь, в которую придет Жених и надобно исходить в сретение Его со светильниками?» Встав от сна, говори­те: «Не это ли день, когда в последний раз осветит меня солнце, и я пойду мраком сени смертной?» Осмотритесь кругом себя: сколько сестер, с кото­рыми вы жили, вместе молились, вместе радовались и плакали, теперь уже там, — или в чертоге, или за дверями чертога! И всем нам предстоит то же; смерть не останавливается, каждый год берет по нескольку, возьмет и всех; все ляжем во гроб, покроемся землей, пойдем на Суд.

Постараемся же запастись елеем добрых дел, доколе есть время. Пой­дем заблаговременно к продающим — к обиженным нами, и испросив проще­ние, получим елей мира и незлобия; пойдем к бедным и нищим, и оказав им пол-.ощь, получим елей милосердия; оградимся постом и молитвой, и будем стяжать елей чистоты и целомудрия; будем как можно чаще иметь перед оча­ми висящего на Кресте Спасителя нашего, стяжав елей терпения и преданно­сти в волю Божию. Капля по капле — и составится полный светильник, и мы не будем принуждены никогда вопиять: дадите нам от елеа вашего, яко светилницы наши угасают (Мф. 25; 8). Аминь.

Слово при посещении паствы, сказанное в Белавинской каменной пустыни 10 сентября 1841 г.

Терпя потерпех Господа, и внят ми и услы­ша молитву мою: и возведе мя от рова страс­тей и от брения тины, и постави на камени нюзе мои и исправи стопы моя: и вложи во уста мои песнь нову, пение Богу нашему. Узрят мнози и убоятся, и уповают на Господа (Пс. 39; 2-4)

Достигши вас путем новым и доселе непроходимым (вследствие чрезвычайной засухи, бывшей в 1841 году, к острову открылся сухой путь с восточной стороны), видев на этом пути, подобно древнему Израилю, острану себя сюду и сюду (со всех сторон себя, там и там — ред.) волны, и восшедши потом на скалу вашу, окруженную шумящим озером, я невольно вчера привел себе на память сии слова Давидо­вы, и теперь обращаю их к вам вместо праздничного приветствия. Чтобы это приветствие не показалось, однако же, кому-либо неясным, воскресим в па­мяти нашей обстоятельства жизни Давидовой, послужившие поводом к про­изнесению вышеприведенных слов.

Известно, что царь и пророк в продолжение своей жизни подлежал множе­ству всякого рода опасностей: и внешних гонений — от Саула, и внутренних -от преследований того врага, который самого Саула сделал из помазанника Божия человеком отверженным. Спасаясь от преследований Саула бегством, святой Давид не раз обтекал горы и холмы иудейские, и одна из утесистых скал послужила ему к решительному торжеству над гонителем (1 Цар. 26; 13). Сей-то случай, конечно, имел он в виду, когда вдохновенной тростью писал благодарственную песнь: на камень вознесе мя… вознесе главу мою. Но у Да­вида была и другая скала, другой камень прибежища, на котором спасался он от преследования духовного Саула, с ним, как известно, жестоко ратовавше­го, — а также от собственного малодушия и от бури страстей. Этот духовный камень был тот самый, из коего, по свидетельству Апостола, пили некогда из­раильтяне в пустыне воду жизни (1 Кор. 19; 4), камень, который Навуходоно­сор в чудном сновидении видел некогда отторгшимся от горы… без рук, пора­зившим собой и обратившим в прах истукана царств земных, ставшим потом великою горою и наполнившим собой всю землю (Дан. 2; 34-35). Камень, на коем стоит Церковь Христова, не боясь врат адовых, на Котором утверждаются и от Которого пьют воду жизни все верующие, — есть Господь наш Иисус Хри­стос. Если какой камень, то сей, без сомнения, не забыт был Давидом, когда от полноты благодарного сердца за оказанное благодеяние он восклицал: на ка­мень вознесе мя: обыдох и пожрох жертву хваления и воскликновения!

Видите теперь силу слов Давидовых, и почему они обращаются к вам от меня вместо праздничного приветствия? И вы вознесены на сугубый камень -чувственный и духовный; и под вами две скалы — видимая и невидимая! Креп­ка скала видимая: сколько веков озеро борется с ней, хочет опрокинуть ее и всегда возвращается вспять, так что вы каждый день видите перед собой ис­полнение глагола творческого: до сего дойдеши и не прейдеши: но в тебе со­крушатся волны твоя. Но стократ крепче и несокрушимее скала невидимая, на коей утверждается внутренний человек ваш. Что может против Господа и Спасителя нашего весь мир с его соблазнами, сам князь мира с его темным оружием и воинством? — Стойте же, возлюбленные, стойте непоколебимо на сем духовном камени, утверждайтесь, возвышайтесь и сами яко камение живо зиждитеся в храм духовен, святителство свято, возносити жертвы… благо­приятны Богови Иисус Христом (1 Пет. 2; 5). Доколе вы на сем камне веры, дотоле не страшны никакие волны искушений, никакие бури страстей: пошу­мят и пройдут, не дадут внешнему человеку вашему несколько ночей спокой­но уснуть, но не отнимут мира у духа; оторвут, унесут какой-либо кусок земли, то есть что было в вас земного и нечистого, но не опровергнут храмины спасе­ния, утвержденной на камени. Когда восшумит вокруг вас буря, и свирепые волны начнут бить в стены обители вашей, помышляйте при сем, что на море житейских попечений свирепствуют еще большие ветры (сколько там несчас­тий! сколько потоплений! сколько слез и стонов!), и, представляя вашу здесь духовную безопасность, повергайтесь с благодарностью перед Тем, Кто извел вас от рова страстей, от брения мирской тины и поставил на камени нозе ваши. А между тем, памятуя, что среди бури и волнений всегда могут быть люди на озере, вас окружающем, в эту минуту, может быть, борющиеся с опасностью смерти, — воздевайте как можно чаще руки ваши к небу и молитесь о спасении их.

Да, возлюбленные, не напрасно скале, вас на себе носящей, повелено стать на самой средине бурного озера; это значит, что святая обитель ваша с ее крестоносными главами должна служить в знамение спасения и прибежи­ща для всей страны окрестной, для всех погибающих телом и духом. Не за­бывайте сего божественного предназначения! Да обретают у вас все прите­кающие сюда приют радушный и благовременную помощь! А вместе с этим, да обретают они у вас пристанище и покой душам своим! Давид за то, что вознесен был на камень, приносил Господу, его вознесшему, в жертву овнов и тельцов; а вы за то же самое приносите неленостно Жертву Безкровную, молясь о мире всего мира, о плавающих и труждающихся на озере вашем, и об отпущении грехов тем, кои за этим самым и приходят к вам, особенно во дни Святой Четыредесятницы. Да не исходит из таковых никто ненаставлен-ным, неуврачеванным, неутешенным! Располагайте к покаянию и трогайте их не столько словами, сколько слезами вашими. Таким образом безводная и бесплодная скала ваша соделается благодатью Божией, неиссякаемым источ­ником благословений для целой страны и превзойдет плодоносием духов­ным все нивы и вертограды мирские.

Что сказать вам, кои с таким усердием, несмотря на трудность пути, оставив домы и все занятия свои, собрались сюда на праздник пустынный? По самому усердию вашему к сему месту видно, что шум мира не заглушил вашего слуха духовного, что блага земные не могут наполнить вашего сердца, что вы знаете цену уединения и жизни отшельнической, и, может быть, завидуете тем, кои обитают здесь. Благословенно чувство, вас сюда приведшее! Питайте святую тоску по Небесному отечеству, укрепляйте ее всеми средствами, а для сего не оставляйте притекать под мирный кров этой святой обители. Но не скучайте, братие, своим состоянием, и не мыслите, чтобы оно мешало вам быть истин­ными христианами. Нет, святые праотцы все жили в супружеском состоянии, и, однако же, Авраам заслужил имя отца верующих. Моисей имел семейст­во, и, однако же, был пророк, вождь народа Божия, чудотворец и друг Божий.

Надобно только, живя в мире, не порабощать духа миру, не прилепляться сердцем к тленным благам его, не забывать обязанностей евангельских, уда­ляться грехов и каяться в тех, которые совершены волей или неволей; кто будет жить таким образом, тот и в мире получит спасение. Ибо от чего зави­сит спасение? Не от платья и одежды, не от места и звания, а от веры и дел добрых. Кто же не в состоянии иметь веру и творить добро? Тебе нельзя, на­пример, быть часто на службе Божией? Вместо этого, что ни делаешь, делай во славу Божию, и ты всегда будешь на службе Божией. Закидываешь ли мре­жи и проводишь ночь на озере, или возделываешь землю и проводишь день на поле? Коль скоро ты делаешь то и другое, призвав имя Господа Иисуса, оградив себя крестом, с намерением употребить добытое трудом на дело бла­гое, то с тобою Ангел Хранитель, с тобой сама благодать Божия. То худо, если дела житейские совершаются по-язычески: с ропотом и клятвой, с корысто­любием и обманом, для похоти и прихотей, — тогда подлинно губится душа и тело. Но кто велит совершить свое дело таким образом? Это зависит от нас, как от нас же зависит все положения и все дела свои освящать молитвой.

Этими и подобными размышлениями утешайте и ободряйте себя, братие, и будьте уверены, что Царство Небесное равно отверсто для всех — иноков и мирян; и что если в мире, — как иногда и в обителях иноческих, — погибают, то от самих себя. Погибают не по недостатку средств ко спасению, а потому, что не пользовались ими, не радели о душе своей. Аминь.

Слово при посещении паствы, сказанное в Тотемском Феолосиевом Спасо-Мурином монастыре

Преподобный отче Феодосие! Я твердо верую, что ты, почивая здесь не­тленными мощами своими, никогда не оставляешь братию обители твоей без должного наставления, — что не только она, но и все притекающие с верой к святым и многоцелебным мощам твоим не отходят от тебя без тайного вразум­ления в душе и совести. Но долг пастыря, лежащий на слабых раменах моих, велит и мне благовествовать слово истины.

Итак, благослови отверзнуть уста для собеседования с братией твоей и подкрепи слабое слово мое твоей крепкой молитвой.

В глубокую полночь достиг я, братие, обители вашей и, однако же, зас­тал вас всех бдящими и исшедшими на сретение меня с горящими светиль­никами. О, если бы всем нам сретить таким образом того Великого Архи­ерея, прошедшаго небеса, Который приидет некогда в полунощи и удосто­иться войти с Ним в светлый чертог Его! И почему нам и вам не иметь сей благой надежды? Не для сего ли самого вы притекли на обитание под кров сей святой обители? Не для сего ли оставили все, что имели и могли иметь в мире? Не для сего ли произнесли святые обеты и облеклись во вся оружия Божия? Не для сего ли переносите все трудности и подвиги жития иноческо­го и постнического? При стольких средствах не достигнуть цели? От стольких жертв не получить плода? После стольких сражений не заслужить венца? Что может быть, не говорю горестнее, — постыднее? Что скажут о нас в та­ком случае святые угодники Божий, которых имена мы носим, у подножия которых живем, по следам которых пошли, молитвами которых ограждаемся и укрепляемся? Что скажет о нас тогда самый мир, нами оставленный, когда из среды его явятся люди, которые удостоятся войти в светлый чертог Жени­ха? Страшно, братие, и подумать о сем, — но должно думать! Когда великие подвижники до конца жизни нередко бывали в страхе за свое спасение, то нам ли предаваться безпечности и самодовольству? Когда сам святой Павел, восхищенный до третьего неба, бывший еще во время земной жизни в раю, говорит: аз себе не у помышляю достигши (Флп. 3; 13), то нам ли возлагаться спокойно на ложах своих в том мнении, что мы уже достигли? Забывая, по слову этого же Апостола, задняя, всегда простиратися в предняя, — вот наше правило и наша обязанность! Каждый день мы должны начинать так, как бы еще ничего не было сделано нами для своего спасения; и каждый день окан­чивать так, как бы нам уже нельзя было делать ничего более.

Горе тому, кто от гордости и самомнения, или от нерадения и хладности -все равно — воздремлет на страже души своей! Враг спасения нашего не упу­стит сего случая, не замедлит во время нашей дремоты унести оружие духов­ное, постарается опутать, как Далида Сампсона, сетями чувственности дух наш, набросить смертоносную петлю на выю и повлечь за собой в пропасть адскую. Сугубое горе тому, кто с полным сознанием отвращает очи от высокой цели святого звания своего и устремляется вспять, во Египет духовного раб­ства! О, возлюбленные, блюдитесь сего возвращения вспять, а для того поми­найте чаще, по заповеди Самого Спасителя, жену Лотову. Что погубило ее и обратило в столп сланый? — Воззрение вспять на Содом погибающий! Этот погибающий град есть мир лукавый и грешный, вами оставленный. И его ожи­дает та же участь, какая постигла грады, преогорчившие Господа, — огнь и жупел. Ангелы Хранители ваши извели вас из сует житейских, препроводили в Сигор духовный, — здешнюю богоспасаемую обитель; не озирайтесь же вспять, к благам мира, вами оставленным. Что вам в них? Вы и теперь, в сей жизни, уже нашли блага лучшие — беззаботность от суеты мирской, свободу духа, покой душевный; но это один залог благ будущих.

Там, по свидетельству слова Божия, уготовано истинным подвижникам то, чего око не видело, ухо не слыхало, что не восходило на самое сердцу чело­веческое. Есть чего подождать, есть для чего потрудиться! А мир, обольща­ющий настоящим, разве вдруг дает, что обещает? Когда потребует поклонения себе, он каждый раз говорит: сия вся… дам ти (Мф. 4; 9), но поклонись ему и увидишь, как он лишит тебя всех твоих собственных совершенств и, вместо награды, пошлет пасти свиния. В самом деле, присмотритесь к лицу людей, посещающих вашу обитель: много ли увидите светлой радости на сем лице, много ли довольства и мира душевного? Все воздыхают и стонут: бедные и богатые, безславные и славные; все приходят у вас искать утешения и отрады души и сердцу. Научитесь же, хотя их чуждого, ежедневного опыта познавать преимущество вашего состояния и пользуйтесь им как должно.

Отчего наиболее всегда страдала и теперь страдает жизнь иноческая? Отче­го гибнут нередко труды долголетние, прежние подвиги самоотвержения и на­божности? — От невоздержания. Решиться прямо на дела неподобные не могут многие из самых миролюбцев; инок тем паче защищен от того многими, даже внешними преградами. Но чувственность и плотоугодие, особенно в уме­ренном виде, как это бывает сначала, кажутся невинными утешениями пло­ти, даже неким родом необходимого подкрепления сил, тем паче слабости телесной. Но поток чувственности, единожды открывшись в душе и не за­гражденный тотчас святым воздержанием, подобен потокам горным: стремит­ся долу и растет, растет и ширится, ширится и свирепеет, рассвирепев, все опровергает и уносит с собой. Что вначале могло быть заграждено рукой мла­денца, против того тщетно силится стать потом и великан. О чем в состоянии воздержания и думать почиталось за грех, то в состоянии невоздержания совершать считается едва не за добродетель. Не так ли низвергаются в без­дну греха иногда те, которые подавали о себе самые прекрасные духовные надежды, которые долго трудились, высоко взошли и долго стояли на высоте?

Имея в виду сие, возлюбленные, никогда не слагайте с себя святых уз воздержания. А для того поминайте чаще Лота и его злоключение. Пример страшный! Живя в Содоме, он был чист и удостоился посещения ангельско­го; а достигши Сигора, пал, как не падают многие из самых грешников. От­чего? оттого, что, живя в Содоме, бдел над собой и ограждался постом; а пребывая в Сигоре, забыл на время святое воздержание. Если с праведником случилось такое ужасное падение от невоздержания, то чего не сделает оно из/нас, слабых и поползновенных ко греху? Но Лот загладил свое падение; а о нас, един Бог ведает, можно ли сказать, что мы, падши, восстанем.

Впрочем, если бы кого и постигло искушение, не отчаивайся. Рана и сокрушение обратятся на главу врага, коль скоро покаешься и оставишь грех. Смирение есть наилучшая из добродетелей, а кому естественнее иметь его, как не падавшему? Этот драгоценный плод, то есть смирение, всегда можно пожинать после самых грехопадений.

Не надобно только медлить в бездне, должно тотчас вопиять о помощи и дать себя извести из рова страстей. Мало ли у нас помощников и предстате­лей духовных? Кроме благодати Божией, никогда не оставляющей грешни­ка, на это готовы все святые Ангелы и все угодники Божий, тем паче препо­добный Феодосии, ваш началовождь и хранитель. К нему прибегайте, ему исповедайте грехи свои, у него просите помощи: он не оставит чад своих!

Прочее же, братие (моя), елика истинна, елика суть честна, елика пра­ведна… елика прелюбезна… аще кая добродетель и аще кая похвала, сия по­мышляйте (Флп. 4; 8). Бог же всякия благодати, возведый из мертвых Па­стыря овцам великаго, Кровию завета вечного (Евр. 13; 20), и призвавый нас в вечную Свою славу о Христе Иисусе, Господе нашем, Той нас, мало пост­радавших, да совершит, да утвердит, да укрепит, да оснует, и да сокрушит сатану под ногимаши (Рим. 16; 20). Аминь.

Слово при посещении паствы, сказанное в Тотемской церкви Воскресения Господня, что на соляном заводе

Добро соль: ащеже соль не слана будет, ним осолится… Ни во чтоже будет ктому, точию да изсыпана будет вон и попираема человеки… Имейте соль в себе (Мк. 9; 50. Мф. 5; 13)

Как богата и неисчерпаема сокровищница слова Божия! И как легко .хри­стианским проповедникам делать свое дело! Стоит только обращаться к сей сокровищнице и взимать из нее, что нужно.

Сами согласитесь, братие, что промысел, которым постоянно занимаетесь вы здесь, не из самых обыкновенных занятий и промыслов. Мне хотелось, однако же, преподать вам наставление по роду самых занятий ваших. И вот, едва только я помыслил об этом, как представились мне вышесказанные слова Спасителя. Сами видите, как они близко идут к вашему состоянию, и что в них содержится богатый урок для вас. Углубимся же в сей божественный источник назидания для приобретения из него соли духовной.

Добро соль. Итак, само слово Божие похваляет предмет ваших занятий. Обстоятельство немаловажное для вас, кои проводите (в занятиях — ред.) над солью, можно сказать, всю жизнь вашу.

Хотя никакой предмет труда не может унизить трудящегося, коль скоро он честен и полезен обществу, однако же лучше, без сомнения, для трудящегося, если самый предмет его всегдашних занятий чист и здоров, тем паче если и поучителен для него. Предмет вашего труда таков именно, по свидетельству самого слова Божия. Добро соль… Чем добро? — тем, что это одна из самых чистых стихий земных; тем, что соль придает в устах человека всему вкус и приятность; тем, наконец, что соль есть употребительнейшее средство к со­хранению слабых вещей от порчи и тления. Посему-то соль издревле служила у всех народов символом совершенств духовных, особенно мудрости, твердо­сти и постоянства, верности и целомудрия. Посему-то, без сомнения, когда предписывалось через Моисея израильскому народу приносить Господу раз­ные жертвы, то вменено в обязанность, чтобы каждая из них была осолена солью (Лев. 2; 13). Посему-то, наконец, Господь самих Апостолов своих срав­нивал с солью: Вы есте соль земли (Мф. 5; 13).

Как не добро после этого соль? И как не добро иметь ее перед очами, дабы полюбить те прекрасные добродетели, которые она выражает собой? Вы слы­шали, какие добродетели: чистота, постоянство и нетление. Старайтесь же иметь их, братие; будьте и в нравах, и в жизни чисты, как соль, постоянны, как соль, благоприятны всем, как соль, удалены от порчи и тления, как соль. Постыдно было бы целый век трудиться над солью и, между тем, оставаться растленным в своих нравах, быть гнилым в речах и словах.

Как соль получает свои прекрасные качества? — Посредством огня. Без огня не было бы хорошей соли. Заметьте это и старайтесь благодушно пере­носить скорби и лишения, неизбежные в жизни каждого! — это огонь, необ­ходимый для нашего очищения. Кто пользуется сим огнем как должно, тот сам становится чистой солью на трапезу Господню.

Добро соль… аще же соль обуяет, ним осолится; ни во чтоже будет кто-му, точию да изсыпана будет вон и попираема человека (Мк. 9; 50. Мф. 5; 13).

Несмотря на добротность состава своего, соль при некоторых обстоятель­ствах может терять свои прекрасные качества: становится несоленой и недей­ствительной. Нет ничего хуже такой «обуявшей» соли, — она решительно не способна ни к чему, даже вредит той земле, на которую ее высыпят. Так быва­ет с солью — так бывает и с людьми. Если служители алтаря престанут учить здраво, священнодействовать со страхом Божиим, если не будут подавать при­мера благой жизни, — то что они, как не соль обуявшая, и что остается сей соли, как быть высыпанной на всеобщее попрание? Если начальники и при­ставники работ и трудов не будут оказывать справедливости в требованиях и воздаяниях, не будут снисходить к немощи и нуждам трудящихся, не будут служить им примером усердия к Церкви Божией, воздержания и кротости, -то что они, как не соль обуявшая? И куда годна сия соль, как не на то, чтобы ее иссыпать вон и попирать ногами? И вы, отцы и матери, если младые дети наслушаются от нас слов срамных, насмотрятся дел неподобных, — то что вы, как не соль обуявшая? Чем после этого осолитъся юному поколению и из­быть раннего растления нравов? И что ожидает некогда вас самих, когда вы явитесь пред Отца Небесного с детьми, развращенными примером вашим? -Ни во чтоже будет… точию да изсыплется вон в попрание человекам.

Имейте соль в себе. Заповедь крайне примечательная для всякого, тем паче для вас, которые трудитесь постоянно над солью. Слышите ли? мало иметь соль вне себя, под своими стопами и в своих руках; надобно, по слову Господа, иметь соль в самих себе. Что это за соль внутренняя? — В теле человеческом, как в малом мире, находятся все стихии; есть и соль, как необходимая часть целого. Но сия соль не зависит от нас; нельзя по произволу ни иметь, или не иметь ее, хотя недостаток естественной солености в теле всегда сопровожда­ется его расстройством и болезнями. Бывает и в душе человеческой природная соль; это самое выражаем мы, когда говорим: «такой-то человек с солью», «в его словах много соли», — то есть он остр и умен, его слова замысловаты и приятны. Но и такой соли, с одной стороны, нельзя иметь, кто не получил ее от природы; а, с другой, — сия соль, как показывает опыт, не только не спасает от тления, а нередко сама производит тление духовное, обнаруживаясь в вольно­мыслии и шутках зловредных, в кощунстве, пересудах и злоречии.

Какую же соль заповедуется нам иметь в самих себе? Соль благодати, ответствует апостол Павел. Слово ваше, — говорит он, — да будет всегда… солию благодати растворено (Кол. 4; 6). Если слово должно быть растворено солью благодати, то и мысль; если мысль, то и ум; если ум, то и душа. Благо­дать, и только она одна, своим действием, своим огнем всеочищающим об­разует в нас соль духовную, исправляет и соделывает благопотребной и соль естественную. У человека, облагодатствованного Духом Святым, все бывает растворено солью благодати — мысль и чувство, слово и взгляд; самый телес­ный состав, проникнутый этой солью, забывает свое тление, как показывает пример нетленных телес святых угодников Божиих.

Но нам ли, подумает кто-либо из вас, иметь в себе такую чудную соль и такую великую благодать? В нашем ли состоянии думать о таком совершен­стве? А почему бы не только думать о нем, но и не иметь его? Разве мы кре­стились все не Духом Святым? Разве у Него недостанет зиждительного огня для образования во всех нас соли благодатной? Кто теперь преподобный Фео­досии Тотемский? — Друг Божий, собеседник и сожитель Ангелов, украше­ние Церкви Православной и светило страны нашей. Но и он жил некогда на сем же месте, трудился над тем же делом, которым занимаетесь вы; подобно вам, копал землю, рубил дрова, сидел у огня день и ночь. Не помешали же ему все эти, так называемые, черные труды убелиться душой своей паче снега; не воспрепятствовали же ему эти грубые и плотские занятия утончить свой дух, сделаться сосудом благодати, духовной солью земли тотемской. Как он мог совместить такой род жизни с такими совершенствами духовными? — Тем, что среди всех занятий ограждал себя смирением и страхом Божиим, тем, что на все вокруг себя смотрел чистыми очами веры и из всего умел извлекать назидание и пользу духовную. Чувственная соль, которую обрабатывал он, непрестанно напоминала ему слова Писания, побуждала стараться о сниска­нии тех благих качеств, которые выражает собой соль. Сидя у огня, на кото­ром варилась соль, Феодосии всегда переносился мыслью к огню адскому и размышлял сам с собой так: «Если огонь, который разведен моими слабыми руками, так нестерпим и ужасен, то каков должен быть огнь, возжженный десницей Всемогущего для грешников? Если в этом нашем огне нельзя и пол­минуты пробыть без жестокого мучения, то каково должно быть мучение тех, которые ввержены будут во огнь вечный?» Так размышлял сам с собой препо­добный и страхом вечных мук спасал себя от всякого поползновения на грех.

Что мешает, братие мои, и вам всем иметь подобные мысли и, просижи­вая целые дни и ночи над огнем, вместо того, чтобы скучать от бездействия, воспоминать об огне вечном и, воспоминая, рассматривать себя и свою жизнь, нет ли в ней такого, что неминуемо подлежит горению в нем? Святой угод­ник Божий для того, конечно, и был на нашем месте, дабы вам оставить при­мер. Подражайте ему, и тогда огонь, почти неугасаемо горящий у вас, будет производить сугубое действие: образуя соль в руках ваших, он будет дей­ствовать к образованию соли духовной внутрь вас. Аминь.

Слово при посещении паствы, сказанное в Устюжском Успенском соборе

Прежде всего, благодарю Господа, что даровал мне быть в вашем бого­спасаемом граде и поклониться святым мощам угодников Божиих, в нем по­чивающих! Благодарю Господа, что сподобил меня воздеть молитвенно к Нему слабые руки мои на том месте, где воздевали их святолепно преподобные Прокопий и Иоанн, Корнилий и Леонтий! Немалое преимущество, братие, жить в таком граде, у подножия святых Божиих! Кто бы, например, отвратил ужасную каменную тучу, висевшую некогда над градом сим, если бы в нем не было тогда святого Прокопия? Без сомнения, и по успении своем святые угодники не оставляют особенным заступлением своим те места, где почи­вают нетленными останками своими, и живущие на этих местах имеют доб­рый залог упования во всякой скорби и обстоянии.

Но, братие мои, видимая близость к нам святых угодников Божиих, толико полезная для нас во всех отношениях, требует и от нас особенного преспеяния в вере и добродетелях христианских. Иначе мы подвергнемся гораз­до большему осуждению, в сравнении с другими, за нашу нечистоту и нера­дение, как имевшие пред собою особенный пример благочестия, особенное побуждение быть истинными христианами.

Итак, позвольте мне, по долгу пастыря Церкви, войти с вами в рассмот­рение духовного состояния вашего и для сего предложить любви вашей не­сколько вопросов.

И во-первых, храните ли вы в целости драгоценный залог веры, предан­ный каждому из нас при Святом Крещении? Памятуете ли, что все мы, кто бы ни были, есмы существа падшие, которые, быв созданы невинными, украше­ны образом Божиим, поставлены в рай сладости, предназначены к бессмертию и блаженству вечному, не умели стоять на высоте богоподобия, послуша­лись совета змииного, низверглись произвольно в бездну преслушания и гре­ха, разбились в прах и потеряли все, что имели и могли иметь? Памятуете ли, что для восстановления нас от этого ужасного падения, для изведения из без­дны греха и тления, сошел на землю Сам Сын Божий, облекся нашей плотию, жил подобно нам, претерпел все роды бедности и поношений, умер за нас на Кресте, сошел во ад и потом, воскресши из мертвых, вознесся на небо, дабы с Престола славы управлять всем миром к нашему спасению? Памятуете ли, что сей возлюбленный Искупитель наш, вознесшись на небо, послал нам вме­сто себя иного Утешителя, Духа Пресвятаго, дабы Он пребывал с нами во­век, наставлял нас на всякую истину, утешал нас во всякой скорби? Что сей Всеблагий Дух просвещает нас в пророках и Апостолах, освящает и врачует в Таинствах Церкви, что Он обитает благодатью Своею в каждой душе, кото­рая не изгоняет Его из себя своей нечистотой и нераскаянностью? Памятуете ли, что у всех нас есть общая, Самим Богом данная матерь — Церковь Хри­стова, которая отрождает (возрождает -ред.) всех нас водой и духом в Таин­стве Крещения, питает всех нас словом Божиим, и Телом, и Кровию Христо­вою в Таинстве Причащения, врачует души и совести в покаянии и исповеди, сопровождает нас в самые двери гроба разрешением и молитвами своими, что связанное или разрешенное служителями ее вязуется или разрешается в то же время на небе, и что всяк, противящийся святым уставам Церкви, по­этому самому есть хуже мытаря и язычника? Памятуете ли наконец, что все мы здесь, на земле, на краткое время, что всех нас ожидает смерть и Суд, что настанет время, когда все видимое прейдет, все умершие восстанут, дабы восприять по делам своим, и что тогда истинно покаявшиеся получат блажен­ство нескончаемое, а нераскаянные подвергнутся вечным мукам во аде?

Вот сущность святой веры нашей! Она высока и вместе открыта каждому, как свод небесный; глубока, неисчерпаема и вместе доступна всякому, как море; неисследима в существе и вместе благотворна для всех и везде, как солнце. Хра­ните, братие, сию святую веру: за нее мученики пролили всю кровь свою, ей святые подвижники посвятили всю жизнь свою; для нее скитались в горах… и в пропастех земных те, которых, по слову Апостола, не бе достоин (весь) мир (Евр. 11; 38). Стыдно и грешно будет нам, если мы не сохраним сей святой веры теперь, когда ничто не отвращает от нее, а все побуждает хранить ее в целости.

Соблюдая веру правую, стараетесь ли, братие, жить по правилам сей свя­той веры? Вы знаете, чего требует она от нас, — чтобы мы не любили мира, ни яже в мире, чтобы избегали похоти плоти, похоти очес и гордости житей­ской, чтобы провождали жизнь в целомудрии, благочестии и правде, чтобы были милостивы, кротки, великодушны, чтобы помышляли и исполняли, по слову Апостола, вся, елика суть истинна, елика честна, елика праведна, елика пречиста… аще кая добродетель и аще кая похвала (Флп. 4; 8). Такова ли наша жизнь, возлюбленные? Кого Бог благословил дарами счастья, благода­рит ли тот Бога и употребляет ли сии дары во славу Его и на пользу ближних? Кого Бог благословил несчастьем, смиряется ли тот под крепкую руку Божию, носит ли свой крест благодушно и пользуется ли им для очищения и освящения души своей? — Отцы и матери, воспитываете ли детей ваших в страхе Божием, и подаете ли им пример жизни святой и богоугодной? Чада и домочадцы, вознаграждаете ли своей любовью и послушанием родителям заботы и труды, для вас подъемлемые, услаждаете ли своим усердием и неж­ностью их старость и немощи? — Господа и властители, памятуете ли что и над вами есть Владыка, Коему должны вы будете некогда дать отчет в участи подручных вам, и не страждут ли они от вашей жестокости и ваших прихо­тей? — Слуги и рабы, служите ли господам своим по-христиански, трудясь от души, а не пред очами точию работающе? Знаете ли, что вы служите не че­ловекам, а Господу, Который поставил вас при рождении в это состояние, и что чем труднее жребий ваш здесь, тем большая ожидает вас награда там? Христианство не уничтожает различия званий и состояний земных, но оно облагораживает и освящает их все. Христианин превыше земных отношений; каждое звание для него есть только переход к одному званию — всеобщему, небесному. Там все изравняется, все вознаградится сторицей; там соединим­ся все и составим единое семейство Отца Небесного.

Имея в виду эту высокую цель бытия нашего и зная, что в будущее вечное Царствие Божие не внидет ничто же нечистое, стараетесь ли, братие, очищать себя от всякия скверны плоти и духа и украшать себя теми добродетелями, которые приличны наследникам сего Царствия? Бегаете ли греха и соблазна, как язвы? Ищете ли дел благих, как сокровища? Стремитесь ли к истине? Любите ли правду? Услаждаетесь ли чистотой? Держитесь ли воздержания? Храните ли кротость и смирение?

Господь Премилосердый, ведый всю существа нашего немощь, преподал нам наидействительнейшее средство к изглаждению самых грехопадений на­ших; я разумею покаяние и исповедь. Пользуетесь ли вы этим драгоценным средством, как должно? И производит ли оно в вас то, что должно? Пользуетесь ли? — Мы ежедневно омываем лицо и руки; почитаем за необходимое чистить платье, обувь и внутренность домов наших; как же хотя раз в год не омыть души и сердца слезами покаяния? Не очистить совести исповедью? Но покая­ние действительно тогда только, когда оно сопровождается истинным раская­нием во грехах; исповедь сильна тогда только, когда мы не возвращаемся паки на те грехи, в которых прияли отпущение. Итак, стараетесь ли избегать тех мрач­ных и скользких стремнин, куда падала и где сокрушалась ваша добродетель? Принимаете ли все меры к тому, чтобы нежный росток невинности, возника­ющий в Таинстве Покаяния, был огражден и храним от новых бурь, от новой засухи и ожестения греховного, от нового наводнения потоками чувственно­сти? Без этого вы будете восставать токмо для того, чтобы упасть снова и еще глубже, доколе не погрузитесь в ту глубину зол и нечестия, откуда нет исхода.

Последний вопрос: памятуете ли, братие, о своей смерти и приготовля­етесь ли как должно к последнему часу вашему? Неминуем и грозен час сей; страшно разлучение души от тела! Тогда все оставит нас; все, что занимало, обольщало, радовало и печалило! Позади мир и жизнь; впереди вечность и Суд! Одна вера, одни добрые дела, одно покаяние и сокрушение сердца пой­дут за нами и будут в помощь нам, если мы стяжали их. Памятуете ли сие, возлюбленные, и готовитесь ли к переходу из суетного мира сего в вечность? Если мы, предпринимая какой-либо временный путь, заранее готовимся и обдумываем, как совершить его, где и в какое время остановиться, что где сказать и что где сделать, то не крайнее ли безрассудство — иметь пред собою вечность и не думать предварительно, как вступить в нее? не стяжать надле­жащего запаса на бесконечное странствование? не употребить всех сил и средств на то, чтобы последний грозный час не застал нас внезапно негото­выми? Ибо кто положил завет со смертью? Кто может сказать, что он увидит завтрашний день, не пойдет ныне же путем всей земли? Благо тому, кто жи­вет так, что всегда готов окончить жизнь и предстать на Суд Божий! Но горе тому, кто потерял из виду последнюю цель бытия своего, кто поработил себя похоти и страстям, кто, имея еще возможность принести покаяние во грехах своих и очистить их верой и слезами, не спешит воспользоваться средствами к спасению грешной души своей! Пройдет драгоценное время милосердия, -и двери затворятся! Начнет плакать и вопиять, — и никто не услышит! Да не постигнет сия страшная участь никого из вас! Аминь.

Слово при посещении паствы, сказанное в Устюжском Иоанно-Предтеченском женском монастыре

Среди пастырского странствования моего, проповедуя в разных местах слово Божие, я всегда старался о том, чтобы, по крайней мере, возродить в слушателях моих печаль по Бозе и сетование о грехах своих, пробудить в них мысль и тоску по Небесному Отечеству. Ибо между опасностями жизни мир­ской самая главная та, что человек, преданный земным заботам, сам непри­метно «земленеет» и делается нечувствительным к своему спасению; забы­вает совершенно, для чего он создан и к чему предназначен; живет, как бы ему никогда не надлежало умирать и явиться пред Страшным Судом Божи-им. Имея в виду эту опасность, я всегда в моих беседах непосредственно обращался к душе и совести моих слушателей; тотчас вступал в брань с ми­ром и его соблазнами и, срывая с сего врага личину его мнимых прелестей, показывал все земное и временное во всем его ничтожестве.

Здесь, думаю, нет нужды говорить мне таким языком, обращаться к этим средствам убеждения. Ибо кого я вижу пред собою? Вижу многочисленный сонм жен, которые, несмотря на слабость своего пола, давно дерзнули сами вступить в брань с миром и доказали победу над ним уже самым удалением от него навеки; которые, по заповеди евангельской, оставили все, чтобы восприять благую часть Мариину и начать искать единого на потребу. Таких слушателей к чему побуждать? От чего отвращать? В чем наставлять? — Всту­пив в такой священный круг, не паче ли должно сорадоваться, благодарить Господа и славить? И мы, предстоя у престола сего, не оставили принести должную жертву хвалы и благодарения за вас, и вас самих приглашаем как можно чаще делать то же самое. Ибо без Его всесильной помощи вы не толь­ко не разорвали бы уз мира, на вас лежавших, но, может быть, и не подумали бы разрывать их когда-либо. В самом деле, мало ли в мире людей, которые, вполне чувствуя тяжесть своего мирского положения, желали бы выйти и убе­жать из области духовного рабства, но не могут сделать этого. Сто раз может быть собирались, подобно древним израильтянам, в путь, и доселе сидят в плену на реках Вавилонских; тоскуют и плачут о родном Иерусалиме, но оста­ются в Вавилоне. То же было бы и с вами — без особенной благодати Божией к вам. Памятуйте же, возлюбленные, благодеяния Божий и пользуйтесь для своего спасения преимуществами вашего звания и вашей свободы духовной.

Чего недостает вам для спасения? Мир со своими соблазнами не смеет преступить за праг (порог — ред.) святой обители вашей. Если является кто здесь, то не в виде грозного владыки, требующего от рабов своих жертв и поклонения, а в виде странника и пришельца, чтобы послушать вашего бого­служения, поучиться вашим примерам. Церковь со всей святыней, со всеми Таинствами, со всеми обетованиями своими так близка к каждой из вас, что вы все, подобно Преблагословенной Матери Божией, живете под сенью дома Божия, а некоторые из вас, подобно Ей, могут входить в самое Святое святых.

Страждет ли какая-либо сестра от старости, — руки младых сестер готовы на услуги и помощь. Страждет ли какая-либо сестра от младости, — уста и сердца сестер опытных готовы на утешение и на молитву за нее. Приходит ли недуг телесный, — недалеко врачевство и телесное, если его требуют, а духов­ное всегда является, хотя бы его и не требовали почему-либо. Приходит ли конец самой жизни, — не о чем думать и пещись, кроме души своей; спокойно можно закрыть глаза, будучи уверенной, что оставшиеся в живых сестры сде­лают все, что нужно, для поминовения души отшедшей. Можно ли желать со­стояния лучше этого тому, кто воистину ищет своего спасения?

Но мы, помыслят при сем некоторые из вас, не можем, к сожалению, по­свящать всего времени нашему Богу и молитве, должны трудиться и работать для снискания себе хлеба насущного, — это заставляет иногда даже оставлять богослужение или стоять на нем с рассеянной мыслью и думать о земном.

Такого рассеяния мыслей надобно всячески избегать, возлюбленные. Но что виной его? Труд ли телесный? Напротив, известно, что праздность порождает еще более рассеяние и земные помыслы. Среди труда, если мысль и обращается в земном, то, по крайней мере, около предметов труда, все еще довольно чистых и невинных, а там, у праздности, мысль любит парить и извиваться около предметов самых чувственных и нечистых. Это рассеяние мыслей, на которое в вашем состоянии так часто жалуются, вообще сродно нашей падшей и нечистой природе; и доколе мы не освободимся от него ду­ховным бдением и молитвой, доколе не победим благодатью Божией зла, в нас живущего, не подчиним воображения уму, ума — духу, духа не заключим в воле Божией, — дотоле, где бы мы ни были, хотя бы на самом небе, будем рассеянны и преданы мыслям земным. А что касается собственно труда те­лесного, то он сам по себе не только не вредит духовной жизни, а напротив, служит для нее помощью и оградой. Посему-то именно у древних подвиж­ников благочестия время и делилось всегда между занятиями духовными и трудом телесным. Духа праздности они почитали величайшим врагом ду­ховной жизни, особенно родителем духа уныния, и потому молились первее всего о удалении его от себя, как это показывает молитва святого Ефрема, так часто повторяемая в Святую Четыредесятницу.

Посему же, без сомнения, Сам Господь и Пречистая Матерь Его благоволи­ли Своим примером в поучение наше освятить труд телесный. Ибо кто, думаете, доставлял пропитание Господу, когда Он жил до тридесяти лет в дому Иосифовом, в Назарете? Архангелы и Ангелы? Нет, руки старца и древоделя Иосифа и Его собственные! Чем после молитвы и слова Божия занята была обыкновенно Матерь Божия? Сотворением чудес? Изречением пророчеств? Нет, обыкновен­ными делами своего пола, трудами телесными, плодом которых был и тот нешвенный хитон, который покрывал наготу Божественного Сына Ее пред Распятием. Видите, Кто трудился и работал! Нам ли после этого жаловаться на труд и ду­мать, что он мешает жизни духовной? Нет, если какая из сестер находится в необходимости труда, та благодари за это Господа, Который поставил ее в состо­яние, подобное бывшему состоянию на земле Его собственному и Матери Сво­ей; а если какая сестра не находится в сей необходимости, та ставь как можно чаще сама себя в состояние труда, дабы не лишиться мзды трудящихся, дабы избегнуть опасностей праздности, дабы не подпасть под строгое, но совершен­но праведное изречение Апостола: не трудивыйся да не ястъ! Другое дело, не­мощь телесная и неспособность к труду: когда заметите ее в какой-либо из се­стер, то спешите остановить трудящуюся, помогайте ей соединенными силами, кто от избытка, кто от усердия, дабы излишек труда, обременив тело таковой (утрудив ее — ред.), не повредил и ее душе! Когда будете поступать таким обра­зом, тогда все пойдет хорошо, и между вами не будет воздыханий от трудов.

Что еще сказать вам, возлюбленные о Господе сестры? Не забывайте це­ли, с которой пришли вы сюда; не забывайте обетов, вами произнесенных; не забывайте смерти и Суда Страшного! Никакие ограды не защитят нас от на­падений врага, если мы не станем ограждать себя непрестанно именем Господа Иисуса, смирением и бдением духовным над своим сердцем; никакие молитвословия и службы не освятят нас, если в душе нашей не учредим непрерывного служения Богу духом и истиною, кротостью и чистотою, покаянием и исповеда­нием пред Сердцеведцем грехов своих. А учредить внутри нас этого Божествен­ного служения никто не может, кроме Самого Духа Святаго. К сему-то Пресвя­тому Духу обращайтесь как можно чаще с молитвой о том. Он не только наста­вит вас на всякую истину, но и подаст силы исполнить всякую правду. Аминь.

Слово при посещении паствы, сказанное в Сольвычеголском соборе

Принесши на алтаре сем Безкровную Жертву о благосостоянии вашего града, воспомянув над нею молитвенно живых и мертвых, я по долгу пастыря должен теперь обратиться к вам, братие, со словом назидания христианского. Желал бы побеседовать с вами о многом, желал бы повторить вместе с вами все учение о благочестии христианском, но краткость времени не позволяет сего. Впрочем, если бы мы имели и много времени, то можно ли сказать с сего места все? — Могут ли сделать это даже здешние пастыри ваши и наставники, беседуя с вами часто? Кто хочет знать все, что нужно для его спасения, тот необходимо должен размышлять и учиться сам. И, благодарение Господу, у каждого из нас есть средства к тому. На эти-то средства хочу я указать вам теперь, дабы вы пользовались ими, когда захотите. Ибо, к сожалению, многие ими вовсе не пользуются и потому остаются во тьме и неведении.

Самое первое средство к научению себя у каждого человека есть его со­весть. У кого из людей нет совести? Кто не слышит, хотя по временам, голоса, повелевающего ему то или другое делать, а это или сие оставить? Что же такое совесть, как не глас Самого Бога? Он, Отец Небесный, посылая нас в мир сей, дает нам это драгоценное напутие; Он вложил в душу нашу этот глагол неумолкающий. Если бы мы слушались своей совести, сохраняли, как должно, сие зерцало истины и правды, то внутрь нас непрестанно совершалось бы не­посредственное откровение воли Божией, и мы без наставников знали бы все, что нам должно делать. Но вот наше несчастье! Вместо того, чтобы поступать по совести, мы большей частью идем вопреки ее; водимся чувствами, привыч­ками, страстями, а о совести небрежем, заглушаем ее, подавляем. От этого зер­кало совести тускнет и, покрываясь прахом сует, не может отражать в себе и показывать нам ясно образа нашего; от этого голос совести слабеет, становит­ся невнятен, наконец умолкает, так что мы остаемся — без совести! Правда, что такой человек самый несчастный, — горе тому, кто погубил совесть! Но кто виной такого горя? — Сам человек; притом всегда есть средство выйти из это­го несчастного состояния. Омой зерцало совести слезами покаяния, и оно паки станет светлым и будет отражать и показывать тебе весь образ бытия твоего; очисти и освободи дух душевный от страстей, и паки будешь слы­шать внутри себя глас Божий, — ибо совесть, как мы сказали, есть открове­ние в нас воли Божией.

Второе средство к научению себя у каждого есть собственная жизнь. Не напрасно жизнь называют школой и говорят: «Век живи, век учись». Жизнь подлинно есть школа, и притом Божия. Ибо в чьих руках наша жизнь, и Кто управляет ею? — Бог. Без Его воли, как учит слово Божие, не падает с головы нашей ни одного волоса. Если без воли Божией не может упасть волос, кольми паче не может произойти с нами что-либо важное. Посему на все, что ни случается с нами в жизни, мы должны смотреть как на уроки премудрости Божией и во всем видеть благую волю Божию, нас вразумляющую. Если бы мы смотрели таким образом на свою жизнь, то непрестанно получали бы наставление. Но вот наше несчастье! Мы обыкновенно думаем, что за нами с неба никто не смотрит, и что нашей жизнью никто не управляет. От этого драгоценные уроки, преподаваемые нам свыше в событиях нашей жизни, остаются непринятыми, непонятными и потому бесплодными. Особенно нельзя не пожалеть в этом отношении о так называемых несчастьях жизни. Если Промысл посылает их на нас, то всегда с особенной целью, — научить нас чему-либо, или для обуздания в нас чувственности, гордости и прочих страстей. В таком случае несчастья именно подобны тем сильным средствам, которые опытные врачи предписывают больным в крайности, и которых свой­ство то, что они или производят решительный поворот на лучшее, или исто­щают силу жизненную. Посему несчастья всегда должны бы оказывать са­мое благотворное действие на дух наш; но часто бывает совсем напротив. Почему? Именно потому, что мы, находясь в несчастье, вместо того, чтобы признать на себе руку Божию, возвести очи к небу и слышать глас Отца Небесного, глаголющего к нам в несчастье нашем, предаемся малодушию, ропоту, клянем людей и судьбу, а о Боге и душе своей не хотим и подумать.

Наконец, сама природа, нас окружающая, самые вещи бездушные могут и должны служить для нас в научение полезное. Ибо что такое природа? Ужели сбор вещей, не имеющих никакого смысла? Нет, это зерцало, в котором, по сви­детельству апостола Павла, отражаются совершенства Божий, самая присносущная сила Творца и Его Божество (Рим. 1; 4-5). В самом деле, посмотрите на кипящее волнами море или на тучу, рассекаемую молнией и громом: не образ ли это всемогущества Божия? Посмотрите на свод небесный, усеянный звезда­ми, на восходящее и заходящее солнце: не образ ли это премудрости Божией?

Посмотрите на весну, украшенную цветами, ведущую за собой хоры перна­тых: не образ ли это благости Божией? Что мешает тебе, смотря на все эти картины, восходить мыслью к совершенствам Творца твоего? Ты видишь, как в природе все течет стройно и в порядке; должен стараться, чтобы все текло так стройно и в твоей жизни. Видишь, как солнце сияет не только на благия, но и на злыя; старайся и сам быть благим ко всем, самым ненавидящим и злым. Услышишь гром, — вспомни о гласе Божием к Адаму падшему: Адаме, где еси? -и обрати сей глас к своей душе. Увидишь радугу, — вспомни о потопе, истре­бившем за грехи первый мир, после чего радуга поставлена Богом в знамение мира. Настанет затмение луны или солнца, — перенесись мыслью к тому време­ни, когда солнце померкнет вовсе и луна не даст света. Самые обыкновенные занятия наши житейские могут служить нам в поучение. Ты вышел на поле посмотреть на посеянное тобою осенью: семена были все равны, рука твоя бросала их одинаково, — но всход и рост вышел различен: что пало на землю худую и каменистую, то едва взошло, редко и слабо; что пало возле дороги, то хотя взошло и хорошо, но пострадало от проходящих и проезжающих; что пало на землю нехорошо выбороненную, то хотя также взошло нехудо, но подавле­но сорными травами; хорошо растет и веселит твое сердце одно то, что уселось на земле хорошей и хорошо очищенной. Вот изображение наших душ и сердец в отношении к слову Божию! Осмотрись же, — не камень ли твое сердце? не поросло ли и оно тернием и волчцами — похотями и страстями житейскими?

Подобным образом ты работаешь в своем саду и из диких деревьев делаешь деревья садовые. Вникни, как это делается. — Посредством двух смертей! Во-первых, ты срезаешь дикое дерево едва не до корня; потом обрезаешь ветвь от хорошего дерева и приставляешь к дикому, и таким образом поправляешь его. Из двух смертей происходит новая, лучшая жизнь! Вот тебе символ того, что долж­но быть с тобою для твоего исправления и перерождения духовного; нужны и для этого две смерти — смерть твоего Спасителя, и она подъята за тебя на Кресте; и смерть твоя для Него, то есть смерть твоего ветхого человека, греха в тебе живу­щего. Когда ты верой привьешься к сей Божественной лозе — Спасителю твоему, то из смерти Его за тебя и смерти твоей для Него выйдет твоя новая жизнь; вся природа твоя изменится, ты соделаешься человеком новым, плодоносным, до­стойным того, чтобы быть пересаженным, в свое время, в Вертоград Небесный.

Столько у нас к научению средств естественных! Так можем мы учиться у своей совести, от своей жизни и природы, нас окружающей! Но мы — христиане, у нас, кроме естественных средств к научению, есть немало сверхъестественных, данных нам свыше. Таково слово Божие, писания пророков и Апостолов. Чему не могут они научить нас? Слово Божие, по свидетельству Апостола, полезно на все, ко учению, ко обличению, ко исправлению, к наказанию еже в правде, да совершен будет Божий человек, на всякое дело благое уготован (2 Тим. 3; 16-17). А кто не может иметь святые книги, если захочет? Ибо цена их менее цены тех орудий, которыми ты работаешь. «Но многие не умеют читать». Так слушай, когда читают слово Божие в Церкви. Здесь в продолжение года прочитываются все Евангелия, все послания апостольские, большая часть писаний пророческих. Но вот несча­стье нашего времени! Ныне многие умеют читать и небрегут о том, чтобы узнать и прочитать слово Божие, бросаются на самые негодные книги, на самые жалкие и душетленные басни, пожирают их с жадностью, а не хотят узнать, что написано к ним с неба о их вечном спасении! Во всех других отношениях водятся любопыт­ством, а тут нет и любопытства. Бесчувствие самое непростительное! «Ибо если бы ты, — говорит святитель Златоуст, — получил письмо от царя, то не поспешил ли бы его прочитать? Не умея сам читать, не просил ли бы о сем тотчас другого, умеющего? Не перечитывал ли бы сто раз сего письма и не показывал ли бы его при всяком удобном случае другим?» А Царь Небесный написал к нам письмо, и мы, умея даже читать, не хотим ни разу прочесть его? Может ли быть большей неблагодарности, бесчувствия преступнее? Или если бы кто нищему оставил по смерти своей завещание на богатое наследство, и этот нищий не смотрел бы на это завещание и не захотел прочесть его, что сказали бы мы о сем человеке? Не то ли, что он сошел с ума и враг сам себе? А нам всем оставлено завещание Спасителем нашим на целое Царство Небесное, завещание, написанное не чер­нилами, а, можно сказать, Кровию Его, и, мы, имея всю возможность, не хотим даже прочитать и узнать его! Что может быть преступнее такого невнимания?

Второе сверхъестественное средство к наставлению у каждого из нас есть Церковь. Я говорю «сверхъестественное», ибо мы можем строить только сте­ны храмов, а Церковь создана единожды и навсегда непосредственно Самим Богом; она основана на чудесах, держится чудесами и производит чудеса, ибо основана на краеугольном камени — Сыне Божием; держится силою Духа Святаго, воскрешает умерших грехами для жизни вечной. Что же есть Цер­ковь, как не богоучрежденное для всех училище? Тут в одной литургии ты услышишь всю жизнь своего Спасителя и всю тайну своего спасения; тут на одном иконостасе изображен пред тобою весь собор святых, дабы ты мог избрать любого для подражания его жизни. В продолжение года в церкви пройдут пред тобою все праздники с их таинствами и величием, все дни свя­тых с их добродетелями и подвигами, все посты с их слезами и умилением душевным, все дни поминовения усопших с памятью о смерти и Суде Страш­ном. И много ли нужно для того, чтобы каждому учиться в церкви? Нужны только глаза и слух, внимание и смысл. Приходи кто угодно, всем отверсты двери; не потребуют справок, кто ты и имеешь ли право учиться; не подвер­гнут испытаниям в способности и познаниях. Приходи поутру, услышишь заутреню, и в ней изображение сотворения мира; приходи среди дня, услы­шишь литургию и будешь приглашен к трапезе Тела и Крови Христовой; при­ходи вечером, застанешь вечерню и поучишься скончанию мира и собственной жизни. — Такова Церковь! — истинная мать во всех отношениях! Истинная наставница для всех и каждого! И чем же многие отвечают на любовь сей матери? — тем, что почти никогда не ходят в церковь; тем, что и прийдя в нее, загнанные каким-либо случаем, стоят рассеянно, дерзко, мятежно, предают­ся разговорам, даже смеху! Что может быть преступнее таких поступков?

Поелику худые ученики и при многих наставниках успевают слабо, (а от нас трудно было ожидать должного прилежания к науке, несмотря на то, что это наука нашего спасения), то любовь Божия, кроме вышеозначенных наставников видимых, приставила к каждому из нас еще двух наставников невидимых.

В самом деле, каждый из нас, как учит Святая Церковь, имеет Ангела Хранителя. Что же такое Ангел Хранитель, как не вместе и Ангел-учитель? -Может ли такой наставник не знать что-либо нужное для нашего спасения, или, зная, не сказать нам того? Его радость, его честь состоит в том, чтобы хранимый им человек не оставался в тьме неведения. Посему, если кто оста­ется, то виною того сам. И мало ли виновных в сем отношении? Многие ли обращаются с молитвой к своему Ангелу Хранителю за наставлением? Сколь­ко таких, которые даже и не ведают того, что у них есть Ангел Хранитель! Здесь с горестью я должен принести вам жалобу на вас самих, и желал бы, чтобы сия жалоба услышалась по всем пределам паствы Вологодской. Везде по церквам, мною посещенным, и вне церквей, где случалось спрашивать де­тей о вере, я с утешением видел, что малые дети ваши почти все знают Символ веры и молитву Господню. Но при вопросе об Ангеле Хранителе они останав­ливались, смущались, не знали, что сказать и даже что думать; видно было, что это для них лицо вовсе неизвестное. Как не восскорбеть о сем, и как не обратиться с упреком к отцам и матерям? Почему бы не внушить дитяти, что у него есть Ангел Хранитель? — Пусть бы, по крайней мере, знал о сем. Если бы мы имели какого богатого родственника, или знатного покровителя, то, без сомнения, не опустили бы внушить это детям; а Ангел Хранитель для нас ни­чего не значит, о нем трудно сказать хотя два-три слова детям?! Так мало це­ним мы сего небесного наставника! Так платим любви Божией за то, что она приставила к каждому из нас такого высокого и святого пестуна и хранителя!

Наконец, братие, у всех нас есть такой наставник, выше, Божественнее Ко­торого нельзя не пожелать, ни представить, — ибо это Сам Дух Святый — третье Лице Пресвятой и достопоклоняемой Троицы. Припомните, что говорил Спаси­тель пред Вознесением на небо ученикам Своим, когда они скорбели о Его отшествии. Лучше, говорил Он, дабы Я отшел от вас; ибо если не отойду Я, то Уте­шитель не приидет: аще же пойду, послю Его к вам; Он, Дух истины, пребудет с вами в век и наставит вас на всякую истину. В день Пятидесятницы сей Пресвя­тый Дух, действительно, сошел в виде огненных языков на Апостолов и из рыба­рей соделал их учителями вселенскими; но Он сошел на Апостолов раз и видимо с тем, чтобы потом пребывать всегда в Церкви Христовой, сходить невидимо на каждого из нас в Таинстве Крещения, сходить для того, чтобы потом руководить и просвещать, и наставлять каждого в жизни вечную. Посему каждый из нас, вследствие Таинства Крещения, имеет полное право обращаться за настав­лением к Самому Пресвятому Духу. Как обращаться? С самой простой и крат­кой, только искренней и от сердца молитвой. Например, когда почувствуешь особенную нужду в наставлении, а видимых наставников нет, то обратись внутренно ко Пресвятому Духу и говори так: «Душе Святый, посланный для наставления меня Спасителем моим! видишь, что я не знаю, как поступать мне в настоящем случае, видишь и желание мое поступать право и истинно: просвети убо и наставь меня благодатью Своею». — Быть не может, совер­шенно не может быть, чтобы Дух Святый не исполнил Своего дела, не внял такой молитве, не сказал тебе, как поступить, что сделать или оставить.

Итак, вот сколько имеем мы учителей и наставников, и естественных и сверхъестественных, и видимых и невидимых! И могло ли быть иначе? — Тот, Кто пролил за нас на Кресте всю Кровь Свою, мог ли пожалеть для нас настав­лений? И если бы нужно было, то не стало ли бы у Него средств воздвигнуть для всех нас училища, приставить ко всем нам самых умных наставников? Но для спасения нашего это не нужно, а что нужно, то все сделано: вне нас раски­нут над нами огромный свод небесный и простерта под нами земля с их поучи­тельным разнообразием; внутри нас начертан неизгладимый закон совести, и внедрены начала разума; по всей земле устроены Церкви Божий; на всех язы­ках слышится слово пророков и Апостолов; к каждому приставлен пестуном Ан­гел Хранитель; над всеми носится и всех просвещает Дух Святый. Не у этих ли учителей учились все святые Божий человеки? Многие из них не знали никакого земного образования, не умели ни писать, ни читать, — и при всем том не толь­ко сами просветились светом небесным, но и сделались светилами вселенной.

Не будем же сожалеть, что большая часть из нас незнакомы с земными науками? — для Царствия Божия они не нужны; будем пользоваться Богом данными средствами к наставлению нашему, паче же всего постараемся по­знанное, хотя и малое, всегда оправдывать делами. Тогда мы опытно узнаем, что путь на небо не прегражден никому, и что если в чем, то в познании пути этого нет ни для кого недостатка. Аминь.

Слово при прощании с паствой Вологодской, сказанное в Вологодском зимнем соборе 1 февраля 1842 г.

Ныне — день предпразднества Сретения Господня; а для меня — день про­щания с тобою, возлюбленная паства Вологодская! О, если бы и мне, подоб­но Симеону, можно было сказать при сем: Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром; яко видеста очи мои спасение Твое! По крайней мере, и я отхожу отселе не по воле своей, а по глаголу Твоему, Гос­поди, изреченному устами Помазанника Твоего. По крайней мере, среди крат­кого служения моего здесь я не желал видеть и над собою, и над всей па­ствой Вологодской ничего более, кроме спасения Твоего. Твоей вседержавной воле угодно, чтобы я шел возвещать сие спасение в страну другую; с благоговением приемлю исходящую от Лица Твоего новую судьбу мою! По­кой или труд, радость или скорбь сретят меня на новом месте служения, — я равно приму их, ибо они от руки Твоей. Ты не подашь вместо хлеба камней тем, которые чают к Тебе, Тебе единому!

Не дивно, братие, если жезл служения пастырского так часто обращается в жезл страннический. Кому же, как не пастырям Церкви приличнее показывать самым внешним образом жизни своей, что мы все не имеем зде пребывающаго града, но грядущаго взыскуем (Евр. 13; 14)? Единого надобно желать и просить у Господа, чтобы наше странствование было подобно странствованию древних свя­тых пастырей и учителей Церкви, которые, откуда ни отходили, всюду оставляли мир и благодать; куда ни являлись, всюду приносили радость и благословение.

Един вечный и неизменный Архиерей, прошедый не землю токмо, но и небеса, — Господь наш Иисус Христос; к Нему обращайте постоянно взоры и сердца ваши; ибо Он един вчера и днесь Тойже, и во веки (Евр. 13; 8). А мы все, кто бы ни были, есмы токмо временные приставники и соработники в великом дому Его, который есть Церковь: один посеял, другой полил, третий оградил посеянное, а возрастить — дело Его, Его Единого!

Если что может и должно служить к утешению нашему при разлуке, то это весть, что к вам грядет пастырь, какого только могли желать и вы и я, — пастырь, бывший для меня некогда наставником в науках, и которого доселе желал бы иметь наставником в жизни духовной, который от лица целой Церкви Российской при­сутствовал при восстании, можно сказать, из гроба целой Церкви Новогреческой, который сам потом, в качестве сопастыря, предстоял уже трем великим Церквам отечественным. Такой пастырь может ли не продолжить, если что было у нас действительно доброго? Не усовершить, если что требует усовершения? Не на­чать и не сделать всего, что окажется нужным для блага паствы Вологодской?

Предав, таким образом, судьбу свою снова в волю Всеблагого и Всемо­гущего, будучи спокоен духом и за судьбу твою, Богом хранимая паства, я с миром оставлю ему жезл пастыреначальства, освященный преподобной дес­ницей толиких святителей Божиих и освятивший мои слабые руки.

Простите, святые угодники Вологодские, простите и благословите на путь дальний, продолжайте обитать духом во храме, посвященном вашему имени; но не оставляйте одушевлять молитвами и слабого создателя его! Прости, Ангел Церкви Вологодской, и вознеси в последний раз последнее здешнее моление наше о благе страны сей, прости и покрой твоею любовью и молитвами недо­статки служения нашего! Простите, пастыри Церкви, и продолжайте являть ту ревность к делу Божию, то забвение для сего всех выгод земной жизни, кото­рым вы утешали нас! Простите, живые и мертвые, — живые, которых нам дол­жно было наставлять, мертвые, к которым мы сами ходили учиться!

Что сказать в последний раз тебе, возлюбленная паства Вологодская, пер­вая паства моя, — Рувим, первенец мой (Быт. 49; 3), начало и духовных трудов, и духовного веселия моего в служении пастырском? Чего пожелать вам, бра­тие, расставаясь с вами навсегда? Скажу то же и пожелаю того же и в послед­ний раз, чего желал при первом свидании: благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любы Бога и Отца и Причастие Духа Святаго да будет со всеми вами! Да будет всегда и везде! Да почиют сия благодать и сей мир на вас и чадах ваших, да вселятся в домы и сердца ваши, да утвердят вас во всем бла­гом и праведном, да сретят вас в тот последний час, когда ничего не будет нужно вам, кроме благодати и милости Божией! И сия благодать и мир не обыдут и не оставят вас, если только вы, занимаясь каждый делами звания своего, не будете забывать единого на потребу; если, располагая жизнь и поступки свои не по духу века, а по заповедям Евангелия, будете со смирением и верою пользо­ваться теми средствами ко спасению, которые в таком обилии предлагает всем и каждому Святая Церковь. Если, наконец, среди самых слабостей, и вольных и невольных грехопадений, не будете предаваться ни бесчувствию душевному, ни отчаянию и ожесточению, омывая пятна совести слезами покаяния.

О, братие, не забывайте Бога и вечности, не забывайте души и совести, не забывайте смерти и Суда Страшного, не забывайте покаяния и любви христи­анской! Все видимое, славное, прелестное минет, обратится в прах, исчезнет навсегда, а душа и совесть останутся, — итак, не забывайте их! Се мое послед­нее желание, мой последний совет и завет вам! Для меня не будет большего утешения и радости духовной, как слышать, что вы ходите в любви и истине, что среди вас живет дух смирения, взаимного уважения и милосердия христи­анского, что домы и семейства ваши украшаются чистотой нравов и скромно­стью. О сем молил я Господа здесь, о сем же буду молить и везде.

Подобной памяти, то есть молитв о мне, прошу и у вас. Когда будете собираться паки в сем храме на молитву, то вспомните, что у этого престола предстоял человек, который, несмотря на недостоинство свое, укрепляясь верой, с дерзновением воздевал о вас руки к небу; и воспомянув об этом, излейте молитву, да Господь благопоспёшит и путь, и новое служение мое. Отныне един союз между нами — союз веры, любви и молитвы! Да не разры­вается он никогда! Да дарует Господь сретиться нам некогда и там, где все пастыри и все пасомые составят единое стадо, под единым вечным Пастыре-начальником, где, свидевшись, уже никогда не разлучаются. Аминь.

Слово при вступлении на паству Харьковскую, сказанное в Харьковском Успенском соборе [1842 г.]

И аз пришед к вам, братие, приидох не по превосходному словесц или премудрости воз­вещая вам свидетелство Божие: не судих бо ведети что в вас, точию Иисуса Христа, и Сего распята… И слово мое и проповедь моя не в препретелпых человеческия премудрости словесех, но в явлении духа и силы, да вера ваша не в мудрости человечестей, но в силе Божи­ей будет (1 Кор. 2; 1-2, 4-5)

Так писал некогда апостол Павел Коринфянам, приводя им на память, как он в первый раз явился пред ними, и как образ явления его был противополо­жен их ожиданиям. Коринф, как известно, славился науками и мудростью зем­ной; Павел обладал умом Христовым и мудростью небесной; казалось, что к мудрым язычникам и учитель языков явится с мудростью, а Павел явился с буйством проповеди Евангельской!.. Коринфяне надеялись, вероятно, услы­шать от нового наставника христианского новое решение тех вопросов, кото­рыми занимались их мудрецы и философы; а Павел, явившись пред ними, не хотел казаться знающим что-либо, кроме Иисуса Христа, и Сего распята! Противоположность разительная, явно удаленная от всех видов и рассчетов обыкновенного благоразумия человеческого, — но Павел знал, что делал! -Святое буйство проповеди Крестной недолго оставалось соблазном для лю­бознательных коринфян. Сопровождаемое явлением Духа и силы оно не замед­лило взять верх над всеми безплодными хитросплетениями их софистов; и те, для которых распятый Бог Павлов казался вначале безумием, с благоговением признали в нем Христа, Божию силу и Божию премудрость (1 Кор. 1; 24).

И ваш град, братие мои, подобно Коринфу, известен любовью к просвеще­нию и наукам. Неудивительно посему, если и вы обыкли смотреть на все не очами токмо веры, а и взором ума испытующего. Поелику же и нам выпал жребий про­вести немало времени не только при ногу (Деян. 22; 3), но и на самом седалище Гамалиилове, то легко может статься, что некоторые ожидают от нас слова высо­кого и проповеди по всем правилам витийства человеческого. Да будет же извест­но вам, братие мои, что и мы, подражая великому учителю языков, приходим к вам не с премудростью слова, не с выспренными умозрениями, не с блестящими обо­ротами витийства, а с простотой веры Евангельской и с единой, если даст Гос­подь, силой чувства христианского. Да будет ведомо, что и мы во время нашего пребывания с вами, не желали бы казаться знающими что-либо, кроме Иисуса Христа, и Сего распята. Иисус и Крест Его — се наша мудрость! Изображение Его пред вами в том самом виде, как Он представлен у святых пророков и Апосто­лов — вот наше красноречие! Большего мы не знаем и не обещаем; лучшего — не можем и не хотим. И если бы когда-либо уклонились мы от сего святого правила и обета и предались суетному желанию блистать пред вами мудростью чело­веческой и витийством, то вместо внимания слову нашему, закройте тогда слух от него, остановите нас и напомните, что мы говорили теперь пред вами.

Пожелает ли кто узнать причину, почему мы не хотим возводить с собою на церковную кафедру мудрости и витийства человеческого, и почитаем их здесь неуместными и даже вредными? Таковому скажем, что мы поступаем так потому же, почему поступал таким образом в свое время апостол Павел. Он избегал в деле проповеди мудрости человеческой по двум главным причи­нам: во-первых, потому, чтобы премудростью слова не упразднить силы Кре­ста Христова: не в премудрости слова, да не испразднится Крест Христов; а, во-вторых, потому, чтобы вера учеников его основывалась не на мудрости че­ловеческой, а на силе Божией: да вера ваша не в мудрости человеческой, а в силе Божией будет. Две причины, из которых каждая такова, что одна могла быть совершенно достаточной. Ибо если Крест Христов упраздняется от муд­рости земной, то кто будет столько неразумен, чтобы тотчас не отвергнуть этой мудрости, яко враждебной Кресту Христову? Равным образом, если от нас за­висит, на чем утвердить веру нашу — на премудрости ли человеческой или на силе Божией, то опять можно ли сомневаться хотя минуту, чтобы не предпо­честь последнего основания первому? После этого, для оправдания пред вами будущего образа проповеди нашей, остается только вникнуть в эти причины и показать, что они столь же сильны и по отношению к нам с вами, сколько были важны для святого Павла и коринфских учеников его; и мы уверены, что вы не откажете нам для сего в нескольких минутах вашего внимания.

Итак, Крест Христов и премудрость слова, по учению Апостола, не со­вместимы между собой в деле проповеди христианской: не в премудрости слова, да не испразднится Крест Христов (1 Кор. 1; 17). Несовместимость сия не вдруг, однако же видна для всякого. На первый взгляд, может показаться даже, что премудрость слова, если не составляет необходимости, то весьма полезна для Креста Христова, дабы приблизить его к нашему понятию и соделать бла­гоприятнее для ума и сердца. Но при надлежащем углублении в дело скоро оказывается, что мнимая услуга сия от мудрости и витийства для Креста Хри­стова более вредит, нежели приносит пользы. Ибо что делают они в таком слу­чае для достижения своей цели? Делают именно то самое, чрез что Крест Хри­стов теряет — для мудрствующих — свою живоносную силу. Поелику Крест сей, яко имеющий основание во глубине Божества и объемлющий собою весь мир и всю вечность, есть беспределен, а разум наш, как бы ни был велик и силен, по самому существу своему, заключен в тесные границы, — то мудрость че­ловеческая, не имея возможности изравняться в понятиях своих с этой беспредельностью Креста и желая, однако же, обратить его из предмета веры в предмет разумения, всегда, как показывает тысячелетний опыт, прибегала к одному и тому же жалкому средству: то есть всегда под каким-либо предло­гом отнимала у сего Креста его Божественную беспредельность и переделы­вала его по-своему, так что, пройдя сквозь ее руки, это бывает уже не Крест Божий — дивный, неизмеримый, предвечный, святый, достопокланяемый, а, если можно так изъясниться, рукодельный крестик — человеческий, с кото­рым можно обращаться, как угодно. Умаляясь таким образом по внешнему протяжению и виду своему, Крест Христов в нечистых руках мудрости зем­ной, по необходимости, теряет вместе с тем и внутреннюю свою силу и жи­вотворность. Ибо как бы он удержал в себе эту Божественную силу, когда сам в таком случае невольно представляется каждому уже не столько таин­ством премудрости Божией, сколько произведением ума человеческого? Вме­сто того, чтобы смириться пред ним, благоговеть, молиться, освящаться и принимать благодать и силу из живоносных язв страждущего на Кресте за грехи мира Богочеловека, каждый в таком случае почти невольно предается помыслам многим (Еккл. 7; 30), недоумевает, смущается, вопрошает; и, не находя твердой опоры для своей веры, никнет душой долу, потому что видит пред собою уже не Крест, досязающий небеси и ада, не всеизъясняющее зна­мение всемирного спасения, а одну неопределенную и зыбкую тень его, ко­торая сама требует изъяснений и способна более возмутить и устрашить, неже­ли успокоить и ободрить кающегося грешника.

Чтобы все, сказанное теперь нами, не показалось плодом каких-либо пре­увеличенных опасений, раскроем историю Церкви. С чего начинала боль­шая часть еретиков? С похвального по видимому желания изъяснить то, что есть в христианстве непостижимого. А чем оканчивали? Тем, что вместо сего высокого, непостижимого, но чистого, святого, Божественного, воодушевля­ющего, являлось близкое, постижимое, но слабое, безобразное, человече­ское, безжизненное. Крест Христов, яко средоточие всей веры христианской, всегда страдал от этого более всех прочих тайн Евангельских. Уже самые первые еретики утверждали, например, что распят и умер на Кресте не Сын Божий, а другой вместо Его, или что Он только казался страждущим и уми­рающим. Почему так? Потому что для близорукой мудрости человеческой страдания и смерть Богочеловека — действительные — представлялись совер­шенно несовместимыми с достоинством и величием Сына Божия.

Что видим и у новейших любомудров, которые при созерцании Креста Христова имели неосторожность увлечься желанием понять и изъяснить его, так сказать, до основания? — Видим также уже не Крест всеобъемлющий и Животворящий, каков он на Голгофе, у пророков и Апостолов, а также одну, как мы сказали, зыбкую, безжизненную и потому бездейственную тень его. Одни из них в гордом самомнении доходили до такого неразумия и дерзости, что, не обинуясь, утверждали, якобы учение Нового Завета о Кресте Спасите­ля мира нужно было только по снисхождению к чувственным понятиям на­рода еврейского, дабы жертвой заменить в уме его все жертвы ветхозавет­ные, к которым он привык издетства. Другим, менее дерзким, но не менее безрассудным, казалось, что хотя в смерти Христовой, яко жертве за грехи, имел нужду не один ветхий Израиль, а и весь тогдашний род человеческий, но опять не по другой какой-либо причине, а потому только, что и все прочие народы также издетства привыкли почитать необходимым чувственное удов­летворение за грехи и закалать для этого жертвы. И из всех прочих умозре­ний, как они ни были разнообразны и противоположны, всегда выходила, наконец, одна и та же ложная и пагубная мысль, что Крест и смерть Сына Божия были нужны только случайно и временно, а не составляют, как учат Апостолы Христовы, от вечности предызбранное и на всю вечность необхо­димое средство к спасению погибавшего во грехе рода человеческого.

После сего будете ли дивиться, братие мои, если мы, имея в виду все сие, заранее отрекаемся пред вами от всяких покушений излагать слово крестное (о Кресте -ред.) по началам мудрости человеческой? если даем вам и себе, или па­че невидимо зде присутствующему Господу и Спасителю нашему, обет говорить о святейших Таинствах веры нашей не более и не менее того, сколько открыто в слове Божием, говорить так, как открыто, и для того именно, для чего откры­то. Может быть, Крест Христов, выставленный во всей голгофской наготе сво­ей, покажется и ныне для некоторых погибающих, как назвал их Апостол, юрод­ством: что (в том -ред.) нужды? по крайней мере, для спасаемых он постоянно будет являться силой Божией во спасение всякому верующему. В этом виде -неукрашенный, облитый Кровию, — он победил мир, привлек к подножию Рас-пятаго мудрых и буйих, еллинов и варваров; в этом же нерукотворенном, бе­зыскусственном, Божественном виде да действует он над душами и сердцами вашими! Для нас же довольно будет и той святой чести, чтобы, подобно сот­нику римскому, стоять, так сказать, на страже сего Креста прямо (Мк. 15; 39) и в слух всех взирающих на него вещать: воистину… Сей Сын бе Божий.

Вторая причина, побудившая святого Павла и побуждающая нас, по при­меру его, в деле проповеди идти путем простоты Евангельской, а не ученых умозрений и витийства, состоит в том, чтобы в противном случае не потерять для веры нашей ее единственно верного и непоколебимого основания: да вера ваша не в мудрости человечестей, но в силе Божией будет (1 Кор. 2; 5).

Горе было бы, братие мои, и вам и нам, если бы святая вера наша не име­ла другого основания и опоры, кроме ума и мудрости человеческой! Тогда и она подлежала бы тем же жалким превратностям, которым всегда подлежали и будут подлежать произведения деятельности человеческой. Тогда, вместо того чтобы служить незыблемой опорой и успокоением для души нашей во всех искушениях жизни, святая вера сама была бы непрестанно обуреваема недо­умениями, колеблема возражениями и спорами и имела бы нужду в защите от наветов того же разума, который и во всех случаях, тем паче в делах веры, гораздо способнее (может — ред.) сомневаться и вопрошать, нежели отвечать и решать сомнения.

Чтобы убедиться в этом совершенно, вспомним судьбу веры в древнем мире языческом. Всемудрая Греция, с ее Сократами и Платонами, основыва­ла, как известно, свою религию на уме человеческом, и, несмотря на всю образованность свою, многого ли достигла? Того, что среди столицы тог­дашнего всемирного просвещения явился алтарь «неведомому Богу»! Гор­дый Рим, с его Катонами и Цицеронами, клал в основание своих верований ум и красноречие; и что вышло из этого? То, что в римском Пантеоне оказа­лось, наконец, столько же богов, сколько страстей в сердце человеческом. И вот почему Премудрость Божия, как свидетельствует святой Павел, видя, что мир не только ничего не успевает в делах веры посредством своей мудрости, а, напротив, обольщаясь ею, превращает и губит все благое в сердцах чело­веческих, положила спасти людей уже не премудростью слова, а буйством проповеди. И чтобы первая, по сродной ей самонадеянности и страсти всю­ду мешаться, снова не покусилась на владычество и распоряжение в делах веры, положила отвергнуть и погубить ее. Погублю, сказано, премудрость премудрых, и разум разумных отвергу, — и что сказано, то и сделано. Где премудр; где книжник; где совопросник века сего; Не обуй ли Бог премуд­рость мира сего! (1 Кор. 1; 19-20).

Теперь судите сами, братие мои: Премудрость Божия положила устранить от благовестия христианского мудрость человеческую, яко неудобную и вредную; а мы, служители этого благовестия, стали бы призывать ее и возводить с собою на кафедру христианскую? Поступать таким образом не значило ли бы идти во­преки предопределений Божественных? Ужели премудрость человеческая в наших руках может оказаться лучшей, нежели каковой оказалась пред очами Божиими, в руках Павлов и Иоаннов? И для чего бы мы, вопреки примеру их, дерз­нули употреблять ее? Чтобы утвердить на ней веру вашу? Но может ли Божест­венное утвердиться на человеческом? — И не значило ли бы это, что мы не доволь­ствуемся тем основанием для веры, которое дано свыше Самим Богом? Положим, что мы, рассыпая пред вами и умозрения, и красоту слов, произведем в вас не­кое убеждение в истине проповедуемого и некую расположенность к принятию тайн Евангелия. Но много ли все это будет иметь твердости в сердце вашем, коль скоро не будет другого основания, кроме доверия к уму и слову проповедующего?

Ныне мы сказали одно потому, что указанное казалось нам лучшим из всего, что представлялось уму; завтра скажем другое, потому что оно покажется еще лучшим; и где конец этим переменам и новостям? Судите сами, можно ли на та­ком зыбком основании утверждаться столь важному делу, каково дело вашего веч­ного спасения?

«Но что же, — спросите вы, — возьмем мы в помощь нашей проповеди? На чем утвердим наши убеждения, отказавшись от пособий земной мудрости и обык­новенного витийства?» Апостолы могли обходиться без этого, ибо были вдохно­венны свыше и обладали даром чудес; а у нынешних проповедников нет такого дара, посему для них необходимо пособие искусства, дабы слово и проповедь их не остались без силы и действия.

Благодарение Господу, для провозвестников святого слова Его не было и ни­когда не будет этой опасности! Почему? — потому, что та же всемогущая сила Бо­жия, которая действовала в пророках и Апостолах и производила чудеса над их слушателями, — та же сила и доселе не престает действовать на души и сердца человеческие и производить в них то, что необходимо для обращения их от тьмы в свет и от области сатанины к Богу (Деян. 26; 18).

Да, братие мои, когда вы видите пред собою проповедника христианского, то не мните, чтобы он вещал к вам один; нет, вместе с ним всегда присутствует невидимо и действует другой, высший Наставник — Сам Дух Святый. Без Него все наше красноречие и все наши убеждения были бы (яко) медь звенящи, или кимвал звяцаяй (1 Кор. 13; 1); а с Ним самая простота и безыскусственность всесильны. Кроме того, в самых истинах и Таинствах веры христианской заклю­чается такая внутренняя мощь и жизнь, что они вполне могут заменить собой всякое искусство проповедника, тогда как их ничто заменить не может. Если истины Евангелия, нами возвещаемые, вы будете принимать не слухом токмо и умом, а сердцем и совестью, если не оставите обращать их в правило для своего поведения, располагая по ним не одни понятия и мысли свои, а самые нравы и жизнь, — то они произведут такую благотворную перемену во всем существе вашем, что вы не потребуете уже после того никаких новых доказательств на их Божественное происхождение.

Если, продолжая поступать таким образом и (продолжая — ред.) быть не слышателями только, а и творцами слова (Иак. 1; 23), вы сами вступите в живой со­юз со Спасителем и Духом благодати, Им для нас низпосланным, то будьте уве­рены, тогда не окажется более нужды даже в том, да кто учит вы, ибо, как свидетельствует Апостол Христов, само помазание (1 Ин. 2; 27) от Святаго наставит вы на всяку истину (Ин. 16; 13).

И вот к этому-то ознакомлению всех и каждого с животворным духом Евангелия Христова, к этому-то введению внутрь нас деятельного христиан­ства, к этому-то подведению душ наших под непосредственное осенение и действие Самого Духа благодати и истины, к этому-то, наконец, говоря сло­вами святого Павла, вселению верою (Еф. 3; 17) в сердцах наших Самого Спасителя нашего Иисуса Христа, — направлены будут все силы и труды наши. Для этого мы употребим все средства, даже, где нужно, самую мудрость и знания человеческие; будем действовать, по примеру Апостола, оружии прав­ды десными и шуими (2 Кор. 6; 7), быть всем… вся: мудрым яко мудрые, нера­зумным яко неразумные, подзаконным яко подзаконные, — да всяко некия Христа приобрящем (1 Кор. 9; 22).

С сими чувствами и мыслями, с этой простотой веры и избытком упова­ния (Рим. 15; 13), с этим совершенно свободным удалением от мудрости зем­ной и столь же свободной и полной самопреданностью истине небесной при­ступаем мы, братие мои, к священнодейству между вами благовествования Божия (Рим. 15; 16), в твердой уверенности, что Тот, Кто обещал проповедни­кам слова Своего дать уста и премудрость, Кто воспретил им даже заботу о том, како или что (Мф. 10; 19) возглаголют, Тот не оставит и нас без вразумле­ния и помощи, коль скоро мы будем всегда и во всем искать не собственного самоугождения, а Его славы и вашего спасения.

Нисколько не сомневаемся и в том, что, углубившись в истины, вам те­перь предложенные, вы сами не замедлите разделить наши мысли и чувства касательно святого дела, нам предлежащего. Ибо ваша любовь к просвеще­нию и наукам не может быть похожей на суетную мудрость коринфян, не ведав­ших Бога истинного. Напротив, из уст прежде бывших пастырей ваших, живых и почивших, из собственного размышления и опыта, и из истории той же самой мудрости человеческой, вам, без сомнения, давно известно, что если в каком случае, то в деле веры и спасения нашего ум и мудрость человеческие суть самые слабые и недостаточные руководители, и что для этого, как признавали и испове­довали еще лучшие из мудрецов языческих, необходимо для всех и каждого откровение свыше. Только перст с неба может указать верный путь на небо.

Вознесем убо едиными устами и от единого сердца усердную молитву ко Господу, да избрав нас, недостойных, в служение спасению вашему, призрит благоутробно на немощь нашу и ниспослет нам дар быть верными истолковате­лями пред вами Его пресвятой воли и заповедей, а вам да подаст благодать прини­мать возвещаемое нами не аки слово человеческо, но, якоже есть воистинну, сло­во Божие (1 Фес. 2; 13), и немедля обращать принятое в дело и жизнь, памя­туя, что не в словеси бо Царствие Божие, но в силе (1 Кор. 4; 20). Аминь.

Слово при обозрении епархии, сказанное в Святогорской сельской церкви 21 августа 1842 г.

Не без глубокой горести совершили бы мы ныне служение в этом храме; не без смущения и, может быть, не без слез начали бы настоящую беседу свою с вами, братие мои, если бы нам довелось священнодействовать и беседовать в этом храме не теперь, а в прежнее время. Ибо что видим мы здесь вокруг себя? Видим большей частью развалины, свидетельствующие о благочестии времен древних и об охлаждении в вере времен новых. Место, рукой Самого Творца преукрашенное и видимо выставленное на удивление всем зрящим, которое посему из всех подобных мест в краю нашем одно удостоилось носить в устах народа название святого; обитель благочестия, упредившая бытием своим едва не все прочие обители отечественные, со всей верностью отразившая в себе великотруженический образ жизни святых отшельников Киево-Печерских и перестоявшая все ужасы времен Батыя и Тамерлана; храм, куда целый юг древ­ней России стекался славить имя Божие — и в часы счастья, и в годину искуше­ний, в котором, идя на брань, проливали мольбы за Отечество и брали благо­словение благоверные князья российские и где, по окончании брани, находили для себя первое и ближайшее успокоение; пещеры, бывшие свидетелями под­вигов самоотвержения самого высокого, увлажненные слезами святых труже­ников и, без сомнения, кровью многих мучеников, — все это, оставленное без внимания, преданное запустению, отданное на попрание бессловесным!.. И в какое время? — Когда страна наша давно ограждена миром и благоденстви­ем; когда домы наши непрестанно расширяются и едва не спорят в высоте с горами; когда отыскиваются, поддерживаются и хранятся со всеусердием, как святыни, всякого рода памятники древности!.. При таком положении сего святого места, среди этих развалин и запустения, духовному пастырю стра­ны, пришедшему для посещения сих Святых гор, явно приличествовало бы не тихое и спокойное собеседование Иакова или Петра, а горький плач Иеремиин и громкое рыдание Иезекиилево…

Но, благодарение Творцу времен и Владыке мест, держащему в деснице Своей судьбы всех и всего! Не знаем в награду за что, но чувствуем, что нам суждено явиться здесь в то самое время, когда вместо выражения общей пе­чали мы можем быть провозвестниками всеобщей радости.

Да, братие мои, нашлись, наконец, долго ожидавшиеся ревнители благо­честия, явились души, которые по примеру великих восстановителей Иеруса­лима — Ездры и Неемии, пламенеют ревностью к вознаграждению этого свято­го места. Прольем теплые молитвы к Воссоздателю всяческих, да низпослетна преднамереваемое ими дело Свое всесозидающее благословение и подаст добро­те их силу совершить все, что взошло и взойдет на сердце христолюбивое. А меж­ду тем, для собственного назидания, обратимся от внешнего ко внутреннему.

И для нашего ока нечистого тяжело видеть развалины дома Божия, запу­стение обители благочестия. Но это — развалины стен, воздвигаемых и со­крушаемых рукой человеческой, которым, по самому существу их, нельзя оставаться вечными. Как же тяжело должно быть для пречистого ока Божия, когда оно взирает на развалины храма нерукотворенного, вечного, находя­щегося в душах человеческих! — Между тем, сколько этих драгоценных раз­валин по земли! Говорю «драгоценных», ибо что значат все издержки и тру­ды, употребляемые на сооружение зданий, в сравнении с тем, чего стоило для любви Божией основание и создание храма Своего в душах наших? Для этого надлежало Самому Сыну Божию сойти на землю, принять плоть нашу и положить за нас на Кресте душу Свою. После таких средств, при столь великих строителях как бы храму Божию не быть прочным и твердым в душе человеческой, не блистать всегда благолепием и святостью?

Но приходит в душу грех с полчищем страстей, — и все превращает (раз­рушает -ред.)\ Мирное служение Богу — мыслями, чувствами и деяниями, ве­рой, любовью и упованием, прекращается; вместо его начинают слышаться дикие вопли страстей, буйные порывы гнева, ненависти и сладострастия, то есть начинается служение сатане… Вслед за этим, по духу разрушения, неот­лучному от духа разврата, все во внутреннем храме души слабеет и клонится к падению. Ум приходит в развалины: светлые и чистые понятия о Боге и Его святом законе, о вечности и воздаянии за добро и зло, о истине, правде и благо­лепии тускнут, покрываются пылью, выходят, так сказать, из своих мест и те­ряют силу поддерживать человека. Сердце приходит в развалины: нет более стройности чувств, нет согласия во внутренних движениях, нет воодушевле­ния на добро, нет любви чистой, николиже отпадающей (1 Кор. 13; 8). Самая совесть приходит в развалины: от нее остаются токмо слабые, и то не всегда слышимые внушения добра и отвращения от зла.

Прийдя в развалины (разрушившись — ред.), и храм душевный, подобно хра­мам чувственным, становится виталищем ночных птиц и гадов нечистых, — я разумею мрачные плотские помыслы и душетленные пожелания греховные. Ма­ло того; как среди развалин, в дремучем лесу нередко избирают себе пристани­ще люди, отверженные обществом — тати и душегубцы, так между развалина­ми храма душевного — всегдашнее, любимое жилище духов злобы поднебесной…

Судя посему, как бы бедному грешнику не чувствовать своего ужасного положения? Но он не чувствует этого, не видит своих внутренних развалин, почитает себя целым и безопасным, радуется даже нередко своему блажен­ному, как он думает, состоянию! До того грех и страсти ослепляют грешни­ка, портят его мысли и суждения, извращают его ум и сердце! Эти духовные развалины кажутся нередко и для других прелестными, подобно развалинам вещественным, потому что они также покрыты мохом, увиты павиликой, ис­пещрены цветами, — то есть потому, что в развращенном человеке остаются следы модного образования, проблески вкуса мирского, цветы воображения, остроумие, бездушная уветливость и любезность плотская.

Посему-то, братие, первое правило человека, не отрекшегося от своего спасения, — никогда не доверять своей наружной честности, своим, так на­зываемым на языке мира, прекрасным качествам. Пусть удивляется и любу­ется ими мир, а мы должны смотреть на них испытующим оком совести. Почему? Потому, что все это может быть ни что иное, как одни жалкие разва­лины внутреннего храма души, приобретшие некий вид красоты и занима­тельности от самой давности своего разрушения.

Как же, вопросит кто-либо, узнать, что храм души нашей цел и благо­устроен? — Так же, как узнают это в отношении к храмам наружным: сравне­нием состояния и вида их с чертежом, по которому они строены. «Чертеж» внутреннего храма — в Евангелии и совести нашей, потому с ними должно как можно чаще справляться о своем душевном состоянии тому, кто не хочет быть подобен развалинам. Вместе с этим, прилежно да помним, что в нас, доколе остаемся на земле, все еще нет целого и полного храма души в том совершен­стве, какое он должен иметь по намерению Небесного Архитектона.

Во всю жизнь нашу должен он воссозидаться и благоустраиваться; вер­шину же и крест на нем ставит один ангел смерти… Наш долг потому смот­реть ежедневно, не прекращается ли духовная работа, нет ли отступлений от плана, надлежащие ли употребляются материалы, с усердием ли и прочно­стью происходит дело, — то есть не оставляется ли нами когда-либо попече­ние о душе нашей и усовершение себя в делах благих? на вере ли в Господа Иисуса и всеискупляющем Кресте Его зиждем мы свое спасение? скрепляет­ся ли зиждимое терпением и самоотвержением, украшается ли любовью и милосердием, возвышается ли от всепревосходящего смирения? Вот о чем должны мы прилагать попечение, а не думать, что внутренний храм наш уже кончен и нам остается только праздновать его освящение. Нет, это великое празднество совершится не здесь, а там, если даст Господь, в светлых обите­лях Отца Небесного. Аминь.

Слово при посещении Харьковской епархии, сказанное в селе Шаровке, Богодуховного уезда 28 июня 1843 г.

Ходяще же проповедуйте… глаголя… приближибося Царствие Небесное (Мф. 10; 7. 3; 2)

Если бы мы по слабости человеческой и забыли когда-либо священный долг, на нас возлежащий, то нынешнее Евангелие этими словами напомина­ло бы нам о нем. Будучи, хотя не по достоинству, преемниками Апостолов Христовых, и мы, подобно им, должны не пребывать на одном каком-либо месте, а переходить по временам из града во град, из веси в весь ко боговрученной пастве, преходить не с жезлом только пастыреначальническим, а и с словом назидания и утешения: ходяще же проповедуйте!

Что проповедывать? Могло бы иногда встретиться и касательно этого недоумение. Но Божественный Законоположник единожды и навсегда уст­раняет его указанием самого предмета: ходяще же проповедуйте… яко приближибося Царствие Божие.

Как не исполнить такой заповеди? Должно бы исполнить ее и тогда, если бы поведено было проповедывать приближение не Царствия и блаженства, а Страшного Суда и мук вечных. И тогда, подобно древним пророкам, хотя во вретище и пепле, хотя употребляя вместо слов слезы и рыдания, но надлежало бы проповедывать. Ибо кто не отверзет уст, когда Господь неба и земли пове­левает вещать? Но, благодарение любви вечной, как Сам Спаситель наш при­ходил на землю не судить мир, а спасти его, так и нам, недостойным слугам Своим, повелел Он возвещать не Суд и горе, а радость и блаженство: ходяще же проповедуйте, яко приближибося Царствие Божие/

Поелику это Царство и приближение его не от нас первых вам возвеща­ется, поелику с сего же самого места уже, может быть, сто раз слышалась эта радостная весть, — то очень возможное дело, братие мои, что Царствие Бо­жие не только приблизилось к некоторым из вас, но и их самих приблизило к себе, что оно вошло внутрь вас и вы вошли в него, что оно сделалось вашим достоянием, равно как и вы его собственностью, что оно объемлет все ваше существо и ждет токмо уреченного часа, дабы из царства благодати обра­титься для вас в Царство славы. От таковых, вместо того, чтобы им возве­щать приближение Царства Божия, мы сами готовы были бы услышать о тай­нах сего Царствия. С другой стороны, легко может случиться, что некоторые из вас, и слышав многократно о приближении Царствия, не вняли доселе, как должно, этой радостной вести; некоторые и вняли, но не приложили по­печения о том, что требуется от нас приближением Царствия Божия; а неко­торые, несмотря на приближение его, устремившись в противную сторону, удалились от сего Царствия, и теперь, может быть, воображают, что оно слиш­ком далеко от них, что им уже нельзя быть в нем, хотя бы и захотели того.

Итак, да услышится всеми вами снова и из наших уст благая весть о Царствии!

Мудрые и неразумные, богатые и бедные, малые и великие, господа и слу­ги, внемлите: приближибося Царствие Божие!

Приблизилось Царствие, в сравнении с которым все царства земные, все блага настоящей жизни ничего не значат; приблизилась совокупность таких со­вершенств, ихже око не виде, и ухо не слыша (1 Кор. 2; 9), и которые не восходили на самое неистощимое в желаниях сердце человеческое. Приблизилось Царствие Божие, и вместе с ним все сокровища мудрости есть яко буйство, — и вместе с ним правда и святость, пред которыми наша праведность и честность суть яко блестящий порок, — и вместе с ним мир и спокойствие духа и сердца, которые, по выражению Апостола, превосходят всякий ум, — и вместе с ним блаженство и радости, которых мир не только не дает, но и дать не может, поелику не знает их.

И к кому приблизилось это Царствие? — ко всем и каждому; равно к ве­ликолепным чертогам, как и к бедной хижине, или, сказать точнее, — еще более к бедной хижине, нежели к великолепным чертогам, — еще более к ху­дородным мира, нежели к славным земли.

Для чего приблизилось ко всем и каждому Царствие Небесное? Немало бы значило, если бы оно приблизилось для того токмо, дабы мы могли насла­диться хотя лицезрением неизреченных благ, в нем заключающихся; ибо для того, чтобы посмотреть на вещи и не столь важные и величественные, многие оставляют свои домы и занятия, переходят с трудом сушу и море, подвергают себя даже опасностям жизни. Но Царствие Божие приблизилось к каждому не для показания себя ему кратковременного, не для заключения с нами какого-либо союза внешнего; нет, оно приблизилось — кто бы мог подумать? — для того, дабы мы могли тем удобнее вступить в него сами, и не только вступить, но и приять его в свое достояние, соделаться его наследниками и владыками!

Да, братие мои, намерение, с которым приблизилось к нам Царствие Бо­жие, состоит не в том, чтобы мы только размышляли о нем, или чтобы удив­лялись ему, любовались им и насыщали свои взоры, не в том даже, чтобы оказать им какую-либо временную помощь или утешение; нет, оно прибли­зилось для того, чтобы войти в наше сердце, наполнить собою все наше су­щество, сделаться вечным и неотъемлемым достоянием нашего ума, нашей воли, всех наших способностей и желаний.

И мы не должны удивляться этому и недоумевать. При всей нашей на­стоящей бедности, нашей слепоте, наших нечистотах, нашей бренности, нашего тления, происшедших от греха, все мы по природе сыны Царствия, наследники благ вечных. Для того именно создан был наш прародитель; к тому же самому предназначены были и мы все, потомки его. Если бы он, устояв в испытании, не нарушил, по совету змия, заповеди, и не был за это самое изгнан из рая, то мы все были бы облечены таким могуществом, таким вседовольствием, таким бессмертием, такой славой и блаженством, какими ныне, при отчуждении нас от первобытных прав наших, не обладает самый могущественный владыка на земле, или, лучше сказать, каких мы ныне и представить себе не можем.

Грех лишил нас всего этого; но Божественный Ходатай наш Господь Иисус уплатил за грехи наши Своею смертью, возвратил нам все это. Те­перь, благодаря любви Его, мы паки можем быть тем, чем были бы до нашего несчастного падения; паки можем получить все первобытные права, взойти на высоту, где стояли, и наследовать небо и землю.

Сие-то самое выражает Евангелие, когда возвещает в слух наш, яко приближибося Царствие Божие.

Когда Спаситель наш еще не являлся на земле, тогда сие Царствие, хотя уже давно обещанное всем, еще было, можно сказать, далеко — на небе. Но когда Он низшел на землю, то и оно низошло к нам; когда Он явился во плоти, то и оно приблизилось ко всякой плоти. Теперь каждый может видеть сие Цар­ствие своими очами, слышать своими ушесами, осязать своими руками. Ибо не видим ли мы все Креста Христова и совершения Жертвы Безкровной? не слышим ли Евангелия, Апостола и пророков? не вкушаем ли Тела и Крови Христовой? Но в этом видимом, слышимом, вкушаемом заключено Царствие!

Кто видит, слышит, вкушает ненапрасно, кто видимому, слышимому дает место в своем сердце, кто с видимым, слышимым, вкушаемым сообразует свои мысли, чувства и действия, — пред тем Царство Божие не остается вне, входит внутрь его, проникает все существо его, очищает его от всякой сквер­ны, просветляет, умиряет, насыщает и живит, возносит его над всеми пре­вратностями жизни, вознаграждает его за самые тяжкие скорби и искушения.

Христианин истинный, воскрешенный от греха благодатью для нескон­чаемой жизни в Боге, в каком бы состоянии ни находился, хотя бы в самой последней доле, всегда есть истинный царь и владыка над своими пожелани­ями и страстями. Внешний человек его может быть лишен всего, может быть подвергнут мученияем, самой смерти, — но человек внутренний превыше всего, не только выше прелестей и соблазнов мира, но и выше гонений и злобы человеческой: он в Боге и Его святом законе; живет не столько на зем­ле, сколько на небе; менее во времени, нежели в вечности.

Так царствовали все святые Божие человеки. По внешнему своему состо­янию они большей частью бедствовали и страдали: но по внутреннему они блаженствовали, как не блаженствуют никакие счастливцы мира. Почему? Потому что* внутрь их было Царствие Божие; потому что они носили в душе своей Своего Спасителя, Который заменял для них Собою все.

Миролюбцы напротив, обладая по видимому всем, ничем не довольны: в душе их пусто, хладно, мертво! Блага земные, радости плотские наполняют собою некоторым образом эту пустоту, приводят в забвение эту внутреннюю бедность, но это токмо по видимому и притом до времени; появляется какое-либо тяжкое несчастье, и грешник остается с своей душевной пустотой; поража­ет сильный недуг, и грешник подобен человеку утопающему, который, не видя брега, не знает, за что ухватиться; приходит, наконец, смерть, и бедный греш­ник, как самозванец, владевший незаконно наследием, восторгается навсегда из сего рукотворенного рая, дабы прейти на место вечного лишения и мук.

Для истинного христианина, напротив, смерть есть начало его торже­ства и полного воцарения; кончина его есть исход из темницы, возвращение в дом Отца Небесного, радостный переход от земной нищеты к наследию благ вечных.

Престанем же, братие мои, быть хладными к тому, что возвещается нам в Евангелии; обратим внимание на Царствие Божие, приблизившееся к нам еще с тех пор, как мы начали жить и действовать; постараемся и сами приблизить­ся к нему всем существом и всей жизнью своей; дадим ему место не в очах только, не одном слухе и памяти нашей, а в самой душе и сердце нашем; будем свято и верно выполнять все, что требуется для соделания его нашей соб­ственностью; не пожалеем для того никаких трудов и жертв, неизбежных по нашей нечистоте греховной; сделаем все, дабы в противном случае за крат­ковременную сладость греха вместо Царствия не улучить уз нерешимых и мучения вечного, от чего да сохранит нас Господь Своею благодатью. Аминь.

Слово при посещении Харьковской епархии, сказанное в Успенском соборе города Богодухова 30 июня 1843 г.

Ищите же прежде Царствия Божия и прав­ды его, и сия вся приложатся вам (Мф. 6; 33)

Царствие Божие, братие мои, есть состояние столь вожделенное, до того превосходящее все радости и утехи земные, что одно позволение искать его могло бы составить милость великую и расположить каждого к тому, чтобы, оставив все, употребить все силы и средства к приобретению сего Царствия. А если бы вместе с этим заверено было совершенно, что всякий, кто только надлежащим образом будет искать Царствия Божия, непременно получит его, то оставаться хладным к этому Царствию и не искать его, значило бы уже (проявить — ред.) крайнее нерадение о своем благе и неразумие величайшее.

Но человек, в настоящем его состоянии греха и смерти, так действитель­но неразумен и невнимателен к истинному благу своему, что, несмотря на не­престанно делаемое ему предложение искать Царствия Божия, искать в веч­ную свою собственность, несмотря на все заверения, что искомое им непре­менно обрящется и будет получено, большей частью вовсе не думает об этом Царстве, и вместо того, чтобы искать его и употреблять для того надлежащие средства, занимается приобретением самых ничтожных благ и вещей, а от Царствия Божия, когда оно даже сретает его, отвращается и убегает, как от некой потери и несчастья.

Что же делает любовь Отца Небесного? — Она могла бы со всей справед­ливостью лишить неразумного и неблагодарного человека всех прав на это Царствие, воспретить ему, яко недостойному, даже желать его. Но она не дела­ет сего, а обращается к другому средству. Видя, что предложение одного Цар­ствия не трогает человека, зная в то же время, что исканием этого Царствия он не озабочивает себя между прочим и потому, что считает нужным заботиться о снискании других малоценных и ничтожных вещей, но кажущихся ему необ­ходимо нужными, любовь Отца Небесного присовокупляет к предложению Царствия и обещание этих самых вещей, за которыми гоняется бедный чело­век, как бы говоря так: «Ты не хочешь искать Царствия Божия, а желаешь стре­миться за благами земными, — пусть будет по-твоему! Поскольку и последние, равно как и первое, в Моей власти, то Я отдаю тебе их вместе с Царствием; ты получишь и их, — только ищи прежде Царствия, яко блага высшего и вечного: Ищите… прежде Царствия Божия и правды его, и сия вся приложатся вам».

Обетование удивительное, показывающее крайнюю степень снисхожде­ния к самым слабостям нашим любви Отца Небесного! После этого, самое искание благ земных должно бы располагать нас к исканию того Царствия, которое ведет за собой довольство и счастье даже земное. Но, к сожалению, и эта чрезвычайная мера снисхождения остается большей частью без дей­ствия и не обращает на себя должного внимания. Ибо покажите мне челове­ка, который бы, желая провести на земле жизнь свою безбедно, решился по­тому самому искать прежде всего Царствия Божия, яко средства к тому! -Хотя такой образ действия показывал бы еще весьма невеликое уважение к самому Царствию Божию, (ибо в таком случае его искали бы не для него самого, хотя оно вполне того стоит, а ради земного благоденствия, — как сред­ство для цели низшей), но и этого нет! И для такой цели Царствие Божие почитается средством как бы ненадежным и потому неупотребительным!

Что виной такого жалкого и безрассудного образа мыслей? — В одних незнание, в других неуверенность. То есть мы так мало знаем Евангелие и его обетования, что многие, вероятно, и не знают того, что ищущим прежде всего Царствия Божия, по непосредственному распоряжению свыше, прила­гается все прочее; знающие же это обетование не уверены, что оно непре­менно исполняется над теми, которые, последуя ему, действительно ищут прежде всего Царствия Божия.

Служителям слова Евангельского и предлежит потому повторять в слух всех обетование — для незнающих, и показывать непреложность его испол­нения — для неуверенных в том. Первое мы сделали уже; последнее постара­емся сделать теперь же, при помощи благодати Божией.

Для этой цели прежде всего определим в точности силу обетования Еван­гельского: что именно обещается ищущим Царствия Божия и под каким условием?

Обещается ли ищущим сего Царствия счастье земное в том смысле и ви­де, как его представляют себе миролюбцы? — То есть что честолюбивый до­стигнет всех видов человеческих почестей и отличий? что любостяжатель-ный накопит груды сребра и золота и должен будет непрестанно расширять житницы для помещения собираемых плодов? что роскошный получит воз­можность утопать во всякого рода чувственных наслаждениях?.. — Нет, такое обетование было бы, очевидно, несовместно с самым Царствием Божием, ко­торое, как замечает апостол Павел, несть… брашно и питие, но правда и мир и радость о Дусе Святе (Рим. 14; 17). Исполнение обетования в таком виде при­носило бы самому человеку не’ благо, а вред и пагубу для его души и тела.

Что же обещается? Обещается довольство во всем необходимом, обеща­ется безбедная в земном отношении жизнь, обещается, говоря раздельно сло­вами самого Евангелия, пища, одежда, кров и прочие необходимые для чув­ственной жизни потребности. Все это тотчас видно из предшествующей бесе­ды Спасителя, для которой слова: Ищите же прежде Царствия Божия, и сия вся приложатся вам, служили заключением. В беседе сей Господь обличал многозаботливость иудеев о пище, одежде и прочих земных потребностях, и чтобы отвратить их от этой многозаботливости, которая поглощала у них все время и силы и не давала им помыслить, как должно, о Царствии Божием, изрекает вышеприведенное обетование. Все это, как бы так говорил Он, вы будете иметь, коль скоро займетесь по-надлежащему исканием Царствия Бо­жия. Будете иметь не чудесным каким-либо образом, так чтобы пища сходила вам с неба, одежда ваша составлялась сама собою, домы и кровы ваши выхо­дили из земли, и вы находили все прочее готовым, — нет, все это должно быть следствием вашей же деятельности, только с той разностью, что теперь, не думая о снискании Царствия Божия, вы и трудитесь и истощаете свои силы, но часто не только без плода, даже со вредом и разорением вас. А когда начнете прежде всего искать Царствия, то, по тайному распоряжению всемогущего Промысла, труды ваши будут увенчиваться желанным успехом, вы будете менее озабочены земным, нежели чада века сего, и, однако же, не будете тер­петь недостатка в нужном для вашей жизни.

Определив таким образом силу обетования Евангельского, посмотрим теперь — исполняется ли оно над теми, которые верно следуют ему.

Самый лучший в этом случае свидетель исполнения или неисполнения есть опыт. А над опытом в подобном роде кто может вернее наблюсти (смот­реть — ред.), как не вождь, например, и владыка целого народа, занимавший­ся, притом, подобным наблюдением особенно? Послушаем же, что говорит об этом святой царь Израилев: не видех праведника оставлена, ниже семене его просяща хлебы (Пс. 36; 25). Можно ли желать лучшего свидетеля и сви­детельства точнее подобного? — И приметьте, как оно совершенно сходно с замечанием, нами выше предложенным! И святой Давид не говорит, чтобы он видел человека праведного всегда наверху почестей, богатства и удоволь­ствий земных, а только что? — (что) видел только то именно, что обещается в Евангелии, то есть — в честном довольстве и мирной жизни: не видех правед­ника оставлена, ниже семене его просяща хлебы.

Умеренно, если угодно так назвать, исполнение обетования; но зато, смот­рите, как благоразумно и великодушно распределено это исполнение! Вместо того, чтобы самого праведника одного ущедрить всеми благами, как иногда мир делает с своими любимцами, и всегда — к вреду им самим, праведник не облагается с ног до главы земными благами; нет, он только не оставляется в нищете, то есть и пренебрежении; но зато благословение, на нем почивающее и им заслуженное, простирается на целое потомство его, даже не такое, которое не идет иногда с той верностью по стезям заповедей Господних, с какой ходил в них сам прародитель. С грешниками и миролюбцами в этом отношении бывает неред­ко совершенно противное: отец живет в чертогах и не знает счета своим сокрови­щам; а сын, подобно Евангельскому расточителю отеческого наследия, принуж­ден бывает иногда желать насытиться от рожец, яже ядят свиния.

Если, по примеру Давида, посмотрим на жизнь человеческую и собствен­ными очами, то немного нужно труда и усилий, чтобы приметить и вокруг себя то же самое, что видел в свое время святой Давид. Люди, ищущие преж­де всего Царствия Божия, не часто достигают верха земного благоденствия, и это может быть вследствие того же тайного распоряжения Промысла, щадя­щего их от искушений и соблазнов, с которыми всегда сопряжен бывает из­быток земного счастья. Но, вместе с тем, несомненна истина, что люди богобо­язненные и добродетельные обыкновенно живут в мире и довольстве; гораз­до менее, нежели миролюбцы, терпят от коловратности обстоятельств; более других уцелевают среди общественных бедствий и превращений; служат не­редко опорой и прибежищем для самых временщиков во время их падения и нищеты. Присмотритесь внимательнее, и вы увидите эту истину, во всякое время и во всех местах исполняющейся над тем, кто искренно верует обетова­нию Евангельскому. Миролюбцы, напротив, хотя восходят нередко слишком высоко, но нет ничего обыкновеннее, как их падения с той высоты. Мнимое счастье (истинно счастливым грешник никогда не бывает), восхищенное не­правдами и лукавством, никогда не продолжается в домах грешников и прохо­дит как весенняя вода, оставляя по себе одни голые пески и разрушение.

Утверждая это, мы не опускаем из виду некоторых особенных случаев, когда люди самые добродетельные едва не всю жизнь бывают как бы обрече­ны на потери и страдания. Но особенные случаи сии составляют не правило, а исключение и вместе тайну Промысла, которого судьбы для нашего ограниченно­го ума суть бездна многа, и которого пути отстоят от путей наших, как небо от земли. Случаи эти нисколько не удивительны, впрочем, уже потому, что праведни­ки сами не ищут на земле наград, а нередко, по примеру Давида, просят себе, яко милости от Бога, быть искушенными седмерицею, дабы, прейдя от земного стран­ствия в Отечество, явиться там во всей чистоте и благолепии. А с другой стороны, люди, ищущие всего на земле, разве всегда достигают счастья земного? Не боль­шая ли часть миролюбцев, проведя всю жизнь в искании этого счастья, истощив на это все силы и способности, и, что всего хуже, потеряв для того добродетель и совесть, под конец жизни должны бывают с горестью сказать: обнощъ всю, то есть в продолжение всей жизни, труждшеся ничесожеяхом (Лк. 5; 5)!

После всего этого, как сами видите, братие мои, самое желание земного бла­годенствия должно располагать нас к исканию прежде всего Царствия Божия, то есть к благочестию и правде, поскольку с этим Царством прилагается (человеку -ред.), по распоряжению Промысла, и все прочее, необходимое для безбедного жития на земле. Возьмем же из этого урок для жизни и действий наших; перестанем гоняться безумно за благами мира и поставлять их главной целью нашей деятель­ности; посвятим способности и труды свои Господу и Его Царствию. Таким обра­зом, приобретая для себя небо и вечность, мы вместе с тем восприимем в награду за это от Него же все, что нужно для нас из земного и временного. Аминь.

Слово при первом посещении города Изюма, сказанное 20 августа 1843 г.

Любопытствуя о судьбе града вашего, я пожелал, между прочим, узнать и о том, что служит для него, по обычаю градов отечественных, отличитель­ным символом гражданским, и узнал, что этот символ составляют три ветви виноградных. Прекрасный символ! Ибо виноград вообще есть знак плодоносия, мира и радости. Возлюбленный некогда Богом народ израильский все­гда в Писании сравнивается с виноградом. Сам Спаситель уподобляет Себя лозе виноградной: Аз есмъ лоза, — говорил Он Апостолам, — вы (же) рож-дие: (и) иже будет во Мне, и Аз в нем, той сотворит плод мног (Ин. 15; 5).

Этот, а не другой символ избран в отличие вашего града, конечно, потому, что с ваших пределов начинается земля, способная к возращению винограда, и что им, как показывает самое название города, обиловали некогда здешние окрестности. Ныне нет этого: деятельность жителей здешнего края давно об­ратилась к другим видам промышленности. Но отличительный символ ваш не потерял чрез то своего значения, а скорее приобрел его в новом и лучшем смыс­ле: ибо кроме винограда чувственного, есть виноград духовный, который может расти на всякой земле, во всех климатах, во всякое время года. Этот духовный виноград — суть добродетели христианские. Лишиться этого святого виногра­да кому бы и где бы то ни было — вот истинное лишение и потеря невозна­градимая! Но это зависит от нас самих; и если бывает, то по собственной вине.

Да произрастают же у вас всегда, да приносят плод, да питают души и сердца ваши три лозы виноградных — от трех Лиц Пресвятой Троицы, во имя Коей они, без сомнения, и избраны в символ града вашего!

Первая ветвь — от Бога Отца — вера правая и живая! — Она насаждена в ду­ше человека при самом сотворении его в раю сладости. Змий-искуситель ужас­но повредил ее, наведя на ум праматери нашей пагубное сомнение в запове­ди и благости Творца, но Небесный Делатель не оставил Своего насаждения.

К тому, что от сей лозы осталось живым в душе человека, тотчас привил снова небесный росток веры посредством обетования о будущем Искупителе. С тех пор животворная лоза эта растет в роде человеческом: всемирный потоп омыл ее от пыли и насекомых, закон Моисеев оградил ее от позобания зверями ди-вими (дикими — ред.), пророки являлись для ее очищения и отребления, Сын Божий напоил ее Своею Кровию, Дух Святый оросил Своею благодатью, Апо­столы увязали ее правилами и законоположениями, преемники их — пастыри Церкви, приставлены блюсти и хранить ее до скончания века. Лоза сия — от Бога Отца, ибо святая вера живет в области всемогущества; а Он, как испове­дуем в Символе веры, есть Вседержитель, Творец видимых и невидимых.

Желаете знать, каких должно ожидать плодов от этой дивной лозы? -Знамения же веровавшим, — говорит Сам Сын Небесного Вертоградаря, -сия последуют: именем Моим бесы ижденут: языки возглаголют новы: змия возмут: аще и что смертно испиют, не вредит их: на недужныя руки возло­жат, издрави будут (Мк. 16; 17-18). Аще имате веру, — говорит Он в другом месте, — яко зерно горушно, речете горе сей: прейди… и верзися в море… бу­дет (Мф. 17; 21. Мк. 11; 23). Вот что может производить вера истинная! И все это производила она в тех, которые проникнуты были ею, которые не мыслили токмо, но и жили по сей вере, ибо где вера, там и всемогущество.

Желать ли вам плодов этих? Могий вместити, да вместит! А вместив­ший, более или менее, да блюдет свято приятое! Ибо сокровище чрезвычай­но важно и может возрастать до безконечности, так как верующему, по слову Спасителя, вся возможна суть, а сосуд естества нашего, как бы мы ни укреп­ляли его, всегда скуделен и ломок.

Есть другие плоды от драгоценной лозы — веры, не столь редкие и див­ные, но тем более необходимые для всякого, без которых сама вера есть рас­тение неплодное и напрасно, так сказать, занимающее землю. Это те плоды, на которые указывает святой апостол Иаков. Вера бо чиста и нескверна пред Богом и Отцем, — пишет он, — сия есть, еже посещати сирых и вдовиц в скорбех их, (и) нескверна себе блюсти от мира (Иак. 1; 27). То есть необходи­мый плод истинной веры, по Апостолу, состоит в непорочности нравов и жизни и в человеколюбии к своим ближним.

Одна вера может произвести этот прекрасный плод, ибо одна вера может вознести человека над всеми соблазнами мира, над всеми слабостями плоти; одна она может расположить самолюбивое сердце наше к тому, чтобы во вся­ком человеке видеть брата во Христе и употреблять все силы и средства свои на помощь ему. В ком убо есть сей святой плод веры, того вера истинная и живая; а в ком нет его, кто провождает жизнь во грехах и нечистоте, кто жесто­косерд к своим ближним, тот сколько бы ни говорил о своей вере и как бы ни показывал себя верующим, в том нет истинной веры, а только один ее призрак.

Такая безплодная лоза будет, наконец, извергнута из вертограда Христова и предана на сожжение.

Вторая ветвь виноградная — от Бога Сына — упование жизни вечной, на­дежда христианская!

Лоза сия насаждена на Голгофе, у подножия Креста Христова, полита Кровию Единородного Сына Божия. Ибо Кто упование наше? — Христос, -ответствует Апостол. Без Искупителя нет прощения, без Посредника нет мира, без Ходатая и Испоручника нет упования.

В самом деле, какое может быть упование у грешника, каковы все мы? -Грешник по необходимости должен страшиться казни, ибо он — преступник воли Божией, а Бог и Творец его правосуден. Грешник по необходимости должен трепетать смерти, ибо за пределами времени — вечность, а вечность нелицеприятна и мздовоздаятельна.

Но является Ходатай Бога и человеков — Богочеловек Иисус, и все изме­няет вид. Место страха и отчаяния заступает надежда и дерзновение. Обле­ченный заслугами Искупителя грешник с упованием взирает на самое пра­восудие Божие, ибо гнев Его истощен на Кресте, долг закону и правде упла­чен сполна на Голгофе. Одушевленный силой Победителя ада и смерти, грешник со дерзновением вступает во врата самой смерти. Аще бо и пойду, -восклицает он с Давидом, — посреде сени смертныя, не убоюся зла, яко Ты, Всемогущий, со мною еси (Пс. 22; 4).

Таков корень и таковы плоды упования христианского! Корень — Хри­стос, Искупитель наш; плоды — чаяние жизни вечной и презрение скорбей и лишений жизни временной. О, питайте, братие мои, возращайте и блюдите сию животворную лозу упования. Для этого размышляйте чаще о том, что соделано за нас и для нас возлюбленным Спасителем нашим, и что было бы с нами без Него, переноситесь чаще мыслью в будущее, к благам вечным, которые ожидают за гробом тех, иже подвизались здесь яко доблии воини Христовы; представляйте себе чаще тот великий и славный день, в который Господь приидет воздати комуждо из нас по делом его.

В ком есть истинное упование, для того размышление об этих предме­тах — паче меда и сота; но в то же время жизнь по упованию — паче злата и сребра. Взирая постоянно в будущее, он не прельщается ничем настоящим; благодушно проходит искушения и скорби, ибо знает, что они служат зало­гом вечной славы; с радостью приносит, где нужно, жертвы, ибо уверен, что там, на небе, ничто не будет забыто, за все воздастся с лихвою; не страшится самой смерти и всегда готов встретить ее, ибо видит во гробе дверь к возвра­ту в дом отеческий, — и над всем этим постоянно блюдет себя от скверн мир­ских или измывает их в себе слезами покаяния, ибо иначе он посрамил бы упование свое и потерял бы все дерзновение, яко не соблюдший верности.

Тако, братие мои, тецыте в уповании и вы, да постигнете и насладитесь некогда вполне тем, что теперь только изредка дает нам предвкушать себя в минуту святых восторгов душевных.

Третья ветвь виноградная — от Бога Духа Святаго — любовь чистая и свя­тая! — О, как многоплодна Божественная лоза сия! Где любовь, там все доб­родетели, все совершенства. Любы, — говорит Апостол, — не завидит, не пре­возносится… не радуется о неправде… не мыслит зла… всему веру емлет, вся уповает, вся терпит. Любы николиже отпадает (1 Кор. 13; 4, 6-8). Где любовь — там взаимная помощь и услуга; там высший служит низшему, там нет рабов, все братия о Христе. Любовь самый ад могла бы сделать раем, если бы только ад мог вместить ее в себе.

Стремитесь, братие мои, к этой пренебесной добродетели. Но блюдитесь думать, что святая и животворная любовь могла произникнуть из наше­го ума или сердца, из наших познаний и образования, из нашей плотской чувствительности и нашей мирской ласковости, — все это может дать только любовь языческую, своекорыстную, ограниченную, легко отпадающую, но никогда не даст любви чистой, совершенной, которая не ищет своих си, гото­ва положить душу за други своя, которая объемлет всех, благословляет са­мых врагов своих. Такая любовь изливается в сердца наши точию свыше, от Духа Святаго. И Он всегда готов излить ее, ибо для того и сошел с неба в виде огненных языков, чтобы воспламенять ею нас, хладных. И воспламе­нить, коль скоро мы представим Ему для этого сердца свои упраздненными от нечистой привязанности к миру и его суетным благам и удовольствиям.

Посему, кто хочет быть сосудом любви Божественной, тот должен, во-первых, упразднить сердце свое от пристрастий плотских, а, во-вторых, как можно чаще обращаться с молитвой к Духу-Утешителю, да приидет к нему и да приведет с собою в сердце любовь чистую и святую.

Стремясь к сему, тем паче блюдитесь, братие мои, от всякой ненависти, вражды, злобы и мщения. Как всякая истинная любовь от Духа Божия, так вражда и злоба всегда есть от духа злобы. Где ненависть — там ад.

Вот к каким размышлениям привел нас символ града вашего! Вот что пробудили в памяти нашей три ветви ваши! Явно, число их избрано во образ Святой Троицы. Потому мы не думаем, чтобы размышлением своим уклони­лись от намерения тех, которые избрали их в отличительный признак сего града. Да будет же отличием его вера, надежда и любовь христианская!

Да растут они, да цветут между вами, да приносят плод и да питают им души и сердца ваши в жизнь вечную! А мы, как приставники, посланные от Небесного Вертоградаря, будем по временам посещать вас, осматривать рост и плод, поливать растущее, ограждать и подкреплять плодоносящее, и отреблять, по слову Спасителя, бесплодное. Аминь.

Слово при первом посещении города Чугуева, сказанное в соборной Покровской церкви 27 августа 1843 г.

Давно хотелось нам побеседовать с вами, христолюбивые воины, с этого священного места; хотелось уже потому, что вы принадлежите к духовной пастве Харьковской, а мы еще ни разу не имели случая возвестить вам слова спасения, между тем как звание ваше, будучи отлично во многом от всех про­чих званий, имеет потому нужду в особенном наставлении. Но кроме этого, нам хотелось вступить в беседу с вами и потому, что мы давно одолжены вам немалой благодарностью, и до сих пор ничем не выразили ее перед вами. Желаете знать, чем мы обязаны вам? Тем, братие мои (спешу назвать вас тем, чем вы всегда для нас во Христе Иисусе), что во время собеседований наших с паствой по разным местам, вы постоянно служили для нас вместо живого примера и доказательства на самые важные истины нравственности христи­анской. По долгу звания пастырского не раз доводилось нам говорить пред своими слушателями о самоотвержении христианском, внушать и доказывать, что христианин, по заповеди Спасителя, должен быть готов в случае нужды оставить для своего спасения все: имение, дом, жену, детей, самую жизнь. В этом самоотвержении состоит сущность деятельного христианства и жизни благочестивой. Но где взять для него примеров? Обращаться за этим ко вре­менам древним, воспоминать мучеников, исповедников, святых отшельников пустынь и пещер? В примере их, действительно, нашлось бы самоотверже­ние христианское, осуществленное во всей полноте; но при этом многие из слушателей наших могли бы подумать, вопреки нашему слову, что тогда были другие, лучшие времена, свет веры сильнее, любовь христианская живее и чище, самые дары благодати обильнее и явственнее; другие, с видом еще боль­шего права, начали бы отклонять от себя это пример, говоря, что то были люди избранные, святые, пред которыми нашей немощи свойственнее благо­говеть и преклоняться, нежели подражать их величию и подвигам.

Что же мы делали в таком случае? Оставляя, большей частью, времена древние, мы обращались за примером к вам. Посмотрите, говорили мы своим слушателям, на воинов наших, не на избранных, а на всех и каждого. Чего не приносят они в жертву своему званию? Не готов ли каждый из них, и всегда, сделать то, чего требует от всех нас Евангелие? Не готов ли оставить дом, жену, детей, чтобы идти на край света и нести жизнь свою на смерть, даже очевидную? И все это делают они все, — и самый первый, и самый последний, не разбирая, почему так делается, выйдет ли что, и что выйдет из их жертвы, нет ли средств иначе достигнуть того, за что они должны проливать кровью свою. Если же, продолжали мы, воины делают все это по гласу и велению своих начальников, которые как бы ни были мудры, всегда, яко человеки, могут подлежать ошиб­кам и погрешностям, то что удивительного, если все мы будем готовы сделать то же по гласу не человека, нам подобострастного, а Спасителя нашего, Кото­рый Сам за всех нас положил живот Свой на Крест, — сделать не по усердию к чуждой пользе или славе, а ради искупления собственных душ наших, имея за это в виду награду благ вечных? — Так говорили мы своим слушателям; так пользовались вашим примером, вашим самоотвержением; и, благодарение Гос­поду, не раз видели с утешением, что слова наши и ваш пример не оставались без действия, производя в слушателях уверенность, что заповеди Евангелия, самые по видимому строгие и тяжкие, не суть заповеди неисполнимые.

Как же нам после того не быть к вам признательными и не желать побе­седовать с вами? не сказать вам, по крайней мере то, о чем мы сейчас говори­ли пред вами?

Для чего сказать? — и для утешения и для назидания вашего.

И во-первых, для утешения. Если в каком, то в вашем состоянии, братие мои, может приходить иным на мысль: не слишком ли оно далеко от звания христианина? Не противно ли духу любви христианской едва не всю жизнь по­свящать на упражнение себя в искусстве отнимать жизнь у подобных себе людей? Совместим ли Крест Христов с мечом воина? Такая мысль может тревожить душу, ослаблять усердие к своему званию, заставлять завидовать другим родам жизни, доводить до уныния и даже отчаяния духовного. Да будет же известно всем и каждому из вас, что подобная мысль есть самая неосновательная.

Звание воина, если смотреть на него поверхностно, — точно, может по­казаться несродным христианину. Этот шум оружия, этот грозный вид брани даже среди мира, этот ряд движений, целью которых (является — ред.) искус­ство отнимать жизнь у людей, нам подобных, — все это таково, что друг чело­вечества не может не желать, дабы скорее пришло то блаженное время, ког­да, по предречению пророка, все раскуют мечи своя на орала и копия своя на серпы… и не навыкнут ктому ратоватися (Ис. 2; 4). Но, доколе не водворят­ся на земле правда и истина, доколе останутся не только люди, но и целые царства, имеющие нужду в том, чтобы к долгу и справедливости принужда­ли их силой, — до тех пор, очевидно, необходимы вооруженные защитники Церкви и Отечества. Потому-то Сам Бог мира и любви не только позволял, но и повелевал некогда избранному Им народу израильскому исходить на брань против врагов; Сам даже исходил невидимой силой в Его воинствах и благоволил именовать Себя Богом браней. И что говорить о земле? — На са­мом небе, после того, как мятежный архангел возмутил покой Его, на самом небе открылась нужда ополчаться и ратовать; сонмы Ангелов образовали из себя сонмы воинств, вследствие чего Архистратиг их — Михаил изображает­ся постоянно во всеоружии воина.

После этого думать, что звание воинское противно в чем-либо званию хри­стианина, значит не знать того, что говорит о нем слово Божие, что происходило некогда между Ангелами на самом небе. Об одном надобно думать воину, чтобы носить звание свое по-христиански, а не по-язычески. Иоанн Креститель давно указал к этому средство. Когда между множеством приходящих к нему для креще­ния явились и воины с вопросом: что им делать, чем засвидетельствовать истину своего покаяния? — он не сказал им: оставьте свое звание, сложите с себя оружие; а что сказал? — ни когоже обидите, не оклеветавайте: и доволни будите оброки вашими (Лк. 3; 14). Кто исполняет сию заповедь, не делает обиды и притеснения, (к чему среди брани и сражений столько случаев); кто с терпением переносит ли­шения и тягости, которым так много и так часто подвержено бывает состояние воина, тот может быть уверен, что труды и подвиги его, необходимые для Оте­чества земного, не будут оставлены без внимания и в Отечестве Небесном.

С другой стороны, звание воина, как мы уже показали отчасти в начале нашего слова, по самому существу своему весьма близко к самой высокой степени совершенства христианского. Ибо в чем состоит это совершенство? Не в том ли, чтобы не любить ничего, паче Бога, чтобы не прилепляться серд­цем ни к чему в мире и быть выше всего, чтобы для вечности и спасения уметь оставить, в случае нужды, все, самое любезное, как то: отца и мать, жену и детей, все радости жизни и самую жизнь? Но пересмотрите все со­стояния мирские и увидите, что ни одно из них не требует подобных жертв; звание воина, напротив, из них именно и состоит. Потому звание сие сходит­ся в этом отношении с состоянием самого строгого подвижничества христи­анского и постоянно напоминает собой о временах древних, когда христиане приносили в жертву своей вере все, самую жизнь.

Не должно ли все это радовать и утешать вас, братие мои? Ибо о чем же человеку радоваться более на земле, как не о том, что к нему близко небо, что на нем и в его жизни исполняются требования Евангелия, что он идет тем драгоценным тесным путем, который, по уверению Спасителя, ведет прямо к Царствию? Пока находящиеся в других состояниях успеют (только — ред.) вступить на этот путь, вы уже поставлены на нем десницей Божией; пока другие достигнут возможности отказаться добровольно от привязанности к миру и его благам, с вас иго этих привязанностей снято рукой Самого Про­мысла. После того остается только благоразумно пользоваться духовными преимуществами своего звания и проходить его так, чтобы не погубить мзды своей. Да, братие мои, надобно прилежно смотреть и блюсти, чтобы не погу­бить венца за труды свои. Апостол Христов не напрасно сказал: Аще же и постраждет кто, не венчается, аще не законно мучен будет (2 Тим. 2; 5). Не горько ли и не постыдно ли было бы всю жизнь лишаться и терпеть, как лишаетесь вы, и не получить ничего в то время, когда будут награждаться все труды и заслуги? — Да сохранит вас Господь от сей жалкой участи!

Спросите: что значит подвизаться законно? — Значит переносить труды и лишения без ропота, исправлять дело своего звания без лжи и неправды, воодушевляясь при сем не столько чаянием наград земных и отличий времен­ных, сколько упованием венца небесного. Подвизаться законно значит уметь отражать не одних врагов Отечества видимых, но и врагов своего спасения невидимых, которые суть наши злые пожелания и страсти; значит среди всех самых тяжких положений жизни хранить в сердце веру в Царя Небесного и верность царю земному, послушание к начальникам и любовь ко всем; значит быть кротким, воздержным, богобоязненным и правдолюбивым. Без этого все труды и подвиги наши приимут, может быть, некую малую награду на земле, но не помянутся потому, что мы среди них сами взирали на одну землю и не памятовали о небе. Да сохранит вас Господь от этой потери венца небесного, который един может наградить по достоинству труды и подвиги ваши! Аминь.

Слово при первом посещении города Купенска, сказанное в Купенском Покровском соборе 28 августа 1843 г.

Ожидая пастырского посещения нашего, братие мои, вероятно, немалая часть вас любопытствовала знать предварительно: кто мы и каковы? есть ли в нас какие-либо совершенства и нет ли каких недостатков? — Не осуждаем это­го любопытства — такова природа человеческая! В дополнение к слышанному вами мы сами скажем теперь, что мы есмы не только подобострастные вам человеки, но и грешники, ожидающие, подобно вам, помилования и спасения души своей не от собственных каких-либо добродетелей и подвигов, а от пре-изобилующего богатства благодати Божией и всевосполняющих заслуг Спа­сителя нашего; что если есть в нас что-либо доброе и благопотребное, то это плод не собственных наших усилий, а дар Того, Который, избрав нас в служе­ние слова и Таинств, Сам, в лице нас, поддерживает честь Своего горнего избрания. Сознание недостатков наших и неверностей духу благодати всегда тяготит нас; и мы чувствуем душевное облегчение исповедать это пред вами, дабы вы не возомнили о нас паче, нежели есмы. А между тем, это открывает нам благоприятный случай просить любовь вашу, дабы вы содействовали нам вашими молитвами пред Богом, да возможем понести великое иго пастыреначальства духовного, право правя слово истины.

После этого самоисповедания пред вами, которое мы готовы повторить в слух целого света, позвольте, братие мои, и нам вопросить вас: кто вы и како­вы? в чем ваши совершенства? в чем наши недостатки? Не суетное любопыт­ство заставляет нас предлагать эти вопросы, нет, — мы водимся чувством свя­того долга. На нас лежит обязанность бдеть о душах ваших, и мы должны будем некогда вместе с вами стать на Страшном и нелицеприятном Суде Спа­сителя нашего и свидетельствовать за вас или против вас.

Итак, кто вы? — Нам не нужно знать: знатны вы или бесславны, богаты или бедны, счастливы в мире или злополучны, — для Евангелия это все равно; в Царствие Небесное открыт вход всякому: и самому славому и самому пре­зренному, и мытарю Евангельскому и богачу Евангельскому, счастливцу мира и отребью мира. Мы даже с большим удовольствием готовы узнать, что вы не пользуетесь благоприятством земных обстоятельств, потому что счастье зем­ное редко не ослепляет людей гордостью или сладострастием, и всегда почти уклоняет их на распутия лжи и неправды. А узкий и прискорбный путь, напро­тив, прямо ведет к цели. Много надобно благоразумия и борьбы, много бдения и слез, чтобы, воспринимая все здесь, иметь еще что получить и там.

Но кто бы вы ни были в земном отношении вашем, для нас это не важно; нужно знать одно — христиане ли вы?

Не удивляйтесь такому вопросу и не почитайте его необыкновенным. У нас звание христианина унижено, вменено в малое, предано забвению; но оно важнее всех званий и отличий в мире, ибо оно одно прославит или по­стыдит нас некогда пред лицом всего мира. Раб ли кто и находится в самой презренной доле? — если он истинный христианин, то его ожидает престол и Царство, с которыми не могут сравняться все престолы земные. Властелин ли кто и правитель? — если он не христианин истинный, то его ожидает такая тьма, такая бедность, такие узы, пред которыми все темницы земные, все лишения, скорби и казни человеческие суть малое только подобие.

Итак, еще вопрошу: христиане ли вы? — Не спешите ответом. Нам очень хорошо известно, что вы все крещены во имя Отца и Сына и Святаго Духа; что вы, по временам, ходите в храм Божий и совершаете известное число поклонов и молитв, что раз в году, во время Святого поста, являетесь к Ис­поведи и Причащению Святых Тайн, что вы не убегаете и прочих Таинств и обрядов Святой Церкви, — все это принадлежит к званию христианина, но все это одно не составляет еще истинного христианства. Ибо, исполняя все это, можно быть худым человеком, неверным супругом, жестоким господи­ном, мздоимным судьей, лукавым продавцом, вредным гражданином; мож­но ли таких людей назвать христианами? Нет, христианину как обещано чрез­вычайно многое, так и требуется потому от него немалого.

От христианина требуется, чтобы он не имел своей воли и своих правил, занятых от мудрости земной или обычаев века, а следовал во всем воле Божи­ей и правилам Евангелия.

От христианина требуется, чтобы он не поблажал своей падшей природе, не давал воли над собою страстям, а сражался с ними и побеждал их, отсекая всякое нечистое желание, уклоняясь духа гордости, роскоши и любостяжания.

От христианина требуется, чтобы он во всех действиях и при всех обсто­ятельствах своей жизни имел в виду не одно свое благосостояние, а первее всего славу Божию и благо своих ближних.

От христианина требуется, чтобы он, живя в мире, пользуясь дарами при­роды и искусства, плодами труда собственного и чуждого, не прилеплял ни к чему сердца своего, был всегда готов все оставить, чтобы не потерять своей совести и своего спасения.

От христианина требуется, чтобы он не столько водился настоящим — ви­димым, сколько взирал на невидимое и ожидал грядущего, приготовляя себя к мирному переходу, путем смерти, в вечность, к Искупителю своему и Господу.

От христианина требуется, чтобы он был превыше не только соблазнов, но и скорбей мира, чтобы вел явную и тайную брань с пороком, господствую­щим в сердцах сынов века сего, чтобы всегда и для всех служил примером любви, смирения, благодушия, терпения, незлобия.

Вот требования от христианина! Требования необходимые, без которых христианство останется праздным именем.

Теперь осмотритесь, братие мои, и ответствуйте: христиане ли вы? — то есть исполняются ли в вас эти требования и условия истинного христианства? есть ли в вас те добродетели и святые качества, без которых оно быть не мо­жет? Ответствуйте на эти вопросы не нам, а вашей совести и Спасителю ваше­му, Который невидимо находится теперь посреди нас. Зная немощь нашу, Он не требует от нас того безгрешения и невинности, какими на земле был облечен Сам; не взыскует от нас тех великих подвигов самоотвержения и любви, которыми радовали и утешали Его святые Божий человеки: Он ищет в каждом из нас и требует точию необходимого, того, без чего совершенно невозможно наше спа­сение, то есть чтобы мы, во-первых, имели живую веру, без которой невозможно угодить Богу (Евр. 11; 6), без которой Он Сам не может быть нашим посредником и ходатаем о грехах наших; чтобы, во-вторых, в нас была живая любовь к Богу и ближним нашим, которая одна приводит нас в содружество с небом, чтобы мы, если и падем, то восставали бы от падения, чтобы при всей слабости нашей постоянно ненавидели мы зло и отвращались греха, яко яда смертоносного, чтобы стремились к исполнению заповедей Божиих, в которых наше истинное благо, чтобы пользовались неленостно средствами к спасению, нам преподан­ными, и хотя слабыми, хотя колеблющимися стопами, но шли к Небесному Отечеству, а не стремились безрассудно в плен врага, к собственной погибели.

Есть ли в вас все это, братие мои? Можете ли сказать, что спасение душ ваших для вас дороже всего в мире? что хотя половина, хотя третья часть вре­мени и сил ваших употребляется вами прямо и непосредственно на усовершение себя в добродетелях, на приготовление себя к вечности, на покаяние во грехах ваших?

Блажен, кто чувствует в своей совести, что он не напрасно носит драго­ценное имя христианина, что он старается быть верным последователем запо­ведей Христовых, что грех и страсти не владычествуют в душе и сердце его, что мир с его соблазнами не имеет для него прелести. Таковой благословен от Бога Отца, благословен от Бога Сына, благословен от Бога Духа Святаго! Та­ковой спокойно может пребывать в своем звании, каково бы оно ни было; спо­койно может взирать на все, с ним случающееся, с твердой уверенностью, что верующим в Бога вся споспешествует во благое; спокойно может ожидать сво­ей кончины, которая приведет для него с собой награду за все труды и подвиги.

Но стократ злополучен тот, кто идет путем противным и, быв доселе предан суете мирской и страстям, не помышляет о своем исправлении. Ка­ким бы счастьем ни наслаждался он в этом мире, как бы ни были огромны его житницы, светлы чертоги, богата прислуга, многочисленны знаки почес­тей, пышны и велики титулы, — участь его достойна слез и воздыханий, ибо все это нисколько не спасет его от гнева грядущего. Настанет грозный час, когда все, что забавляло, радовало, наполняло душу и сердце, рассыплется в прах и исчезнет как сон; и бедный грешник останется один с прокаженной грехом душой своей и должен будет терпеть и страдать вечно.

Памятуйте это, братие мои, и не попускайте ослеплять себя суетой и со­блазнами мирскими. Сладость греховная обольстительна, но привременна и скоропреходяща, а вред, от нее проистекающий, вечен и ужасен. Добродетель, напротив, требует борьбы и подвига, но награда за нее несомненна и безконеч-на. Кроме того, человек добродетельный и здесь уже находит покой в сердце и утешение в совести, а злочестивые и здесь страдают невидимо, и видимо ред­ко не посрамляются напоследок. Памятуя сие, будем тверды и непоступны в добродетели, хотя бы она и соединена была с лишением; станем отвращаться греха, хотя бы он обещал нам рай сладости. Аминь.

Слово при посещении паствы, сказанное в селе Трущевой Никитовке, Богодуховского уезда 27 июля 1844 г.

Скоро, братие мои, наступит жатва; и каждый из вас пойдет на поле свое для собирания того, чем благословил Господь. Благодарение любви Его, ныне есть что собирать! Если к радости о собирании присовокупится благоразумное упо­требление собранного, то плодов единого нынешнего лета станет не на один год.

Но, готовясь принять плоды от Господа, — ибо ни насаждаяй, ни напаяяй есть что, но вся возращаяй Бог, — надобно подумать, братие мои, и о плодах для Господа. Не напрасно слово Божие сравнивает души наши с нивами и вертоградами, а Самого Господа — с Вертоградарем и хозяином поля. Это знак, что Господь также ожидает плодов от всех нас, как мы ожидаем их от полей и садов наших. И да будет известно вам, братие мои, что и мы, если являемся к вам по временам, то для того именно, чтобы от лица Небесного Домовладыки, Которого есмы, хотя недостойные, посланники и слуги, напомнить вам о необходимости такого духовного плодоношения.

Впрочем, вы сами можете судить об этой необходимости уже по одному простому сравнению того, что мы делаем для полей наших, и что Он сделал и делает для душ и сердец наших. Самый прилежный из вас что сделал для сво­его поля? Разодрал недра земли плугом, размягчил вспаханное и очистил от сора, разбросал по нему семена и потом заборонил посеянное землей. Вот наши труды. Много, если среди них упала с лица нашего на поле какая-либо капля пота. А Домовладыка Небесный, Спаситель наш? Он для соделания душ на­ших плодоносными для добродетели, кроме многих других естественных средств, сошел для этого Сам на землю, принял на Себя нашу плоть, провел тридесять три года в непрестанных трудах, нищете и озлоблении (угнетении, бедствиях -ред.), претерпел наконец ужасные мучения и смерть на Кресте.

Каковы же мы на самом деле? Что можем представить ныне своему Гос­поду? Известно, каких плодов ожидает Он от нас: веры живой и правой, дел чистых и благих, милосердия к бедным и покаяния во грехах наших.

Итак, уродилась ли ныне у вас вера правая? Изгнала ли она из среды вас мрачное полчище суеверий, гаданий и примет суетных? Престали ли вы ве­рить неразумно глупым ворожеям и знахарям? Престали ли бояться напрас­но некоторых дней в году? Престали ли ожидать успеха в делах, облегчения от недугов — не от Господа и молитвы, как бы надлежало, а от праздных слов и действий? — Всего этого избегают и чуждаются люди разумные и из нехристиан; христианам ли быть рабами суеверия? Молитва и крест святой — вот наша сила и наше духовное оружие.

Уродилось ли в нынешнем году у вас святое воздержание и целомудрие? Умаляется ли между вами число людей, преданных богопротивному пьянству и нечистотам плотским? Менее ли на стогнах ваших шумных кличей, безчиы-ных плясок, бесовских игрищ, сатанинских телодвижений? Христианин мо­жет пользоваться благами мира. — Но как? Чтобы они насыщали и услаждали его, а не выводили из себя, не лишали образа Божия и обращали его в бессмысленное животное. Христианину позволительны удовольствия и радости. — Но какие? Умеренные, чистые, которые не ведут за собой ссор и вражды, не губят здравия и имущества, не служат к соблазну ближних и на радость сатане.

Уродились ли ныне между вами нравы благие? Дети буйные и стропти­вые начали ли слушать и уважать своих родителей? Лгун перестал ли лгать, сквернослов кончил ли свое срамословие, завистливый освободился ли от зависти, ленивый полюбил ли прилежание? Старшие подавали ли благой пример и добрые советы младшим? Ссорившиеся супруги бросили ли взаимные распри и огорчения?

Уродилось ли в нынешнем году боголюбезное милосердие? Бесприютные сироты нашли ли между вами отцов и матерей? Обнищавшие от пожаров и других случаев видели ли со стороны вашей вспоможение братское? Болезнь и увечья не оставались ли в хладе и гладе? Христианин должен знать, что Всемилосердому Господу нашему ничем так нельзя угодить, как милосердием к бедным. К немилосердным и жестоким Он и Сам обещался не быть милости­вым; а без Его благодати и милости что все мы со грехами нашими?

Уродилось ли в нынешнем году между вами смирение и терпение христи­анское? Вместо обыкновенного ропота в несчастьях научились ли вы преда­вать себя в волю Божию и обращаться к молитве? Узнали ли, что для вас в этой жизни полезнее горе, нежели веселье, — ибо первое отводит от греха и обраща­ет к Богу, а последнее служит пищей страстям и беззакониям.

Уродилось ли в нынешнем году раскаяние во грехах ваших? Несомненное дело, что мы все грешники, и никакой грешник Царствия Божия не наследит. Что же мы делаем со грехами нашими? Сбрасывали ли их посредством испо­веди с плечей своих, как тяжкое бремя, или копили как любимое сокровище? Горе нам уже тем, что мы грешники, ибо всякий грех — как язва на душе; но еще большее горе, если, греша тяжко, не каемся в том и не отстаем от злых дел. Нераскаянный грешник есть несомненная добыча диавола. Посему, когда впа­дем в какой-либо грех, тотчас надобно воздохнуть из глубины души ко Госпо­ду и сказать: «Прости меня, Премилосердый! я не дам более врагу губить мою душу и тело», — сказать так и беречься потом того же греха, как змеи и яда.

Предложив вам столько вопросов, касающихся вашей жизни и совести, мы не ожидаем от вас ответов теперь же. Мы хотели только возбудить в вас внима­ние и навести мысль вашу на состояние душ и сердец ваших. Ответ же дайте не нам, а, во-первых, вашей совести, потом — вашему отцу духовному, который бу­дет беседовать во время Поста с каждым из вас и, следовательно, будет иметь все удобство узнать внутреннее состояние ваше, ваше плодоносие или безплодие духовное, и преподать вам совет полезный, указать врачевство необходимое.

Мы вместо этого скажем теперь всем вам единожды и навсегда, что если вы добрыми делами окажетесь безплоднее нив и вертоградов ваших, то виной тому вы сами, а не кто другой, тем паче не Господь и Спаситель наш.

Ибо, судите сами, чего недоставало душам и сердцам вашим, в сравнении с полями и лугами вашими, для того, чтобы украситься цветами добродетелей и принести жито правды? Нужно было солнце, — над вами постоянно сиял свет Христов; нужны были семена добра и правды, — ваш слух оглашался чтением Евангелий и Апостола, где каждое слово есть семя жизни вечной. Нужен был дождь благовременный, — вы орошались потоками молитв церковных и росой святых Таинств. Нужна была ограда от безсловесных животных, могущих по­вредить почве сердца, — Церковь брала все меры, чтобы между вами не было лжеучителей и общественного соблазна. Нужен был страж, — и в нем не было недостатка, ибо при каждом из нас Ангел Хранитель.

Как после того не принести бы плодов веры и добрых нравов? И чем изви­ниться, если их не окажется у кого-либо?

А сколько можем судить, не окажется у некоторых! И даже все мы немно­гим, кажется, можем обрадовать Небесного Домовладыку нашего. Ибо, взирая беспристрастно на духовную ниву вашу, тотчас видишь на ней немало плевел. В самом деле, не плевелы ли, что некоторые из вас без всяких особенных при­чин даже в большие праздники не посещали храма Божия и оставались безрас­судно дома? Не плевелы ли то, что между вами есть люди, не бывшие в про­шедший Пост на исповеди и не принявшие Животворящих Тайн Тела и Крови Господней? Не плевелы ли то, что многие из детей ваших не умеют доселе положить на себя правильно крест Господень и не знают Отче наш и Символ веры? Не плевелы ли то, что стогна мирной веси вашей в некоторые дни огла­шались бесчинными кликами, словами гнилыми и смрадными? Не плевелы ли то, что иной [человек] последний чванец муки и елея готов отдать за чашу вина и сикера? Не плевелы ли, наконец, и то, что у иного осталось невозделан­ным поле тогда, когда он имел к тому и время, и силы? Кто всеял все эти и подобные им плевелы? Враг Бога и человеков, диавол сотвори сие, ответству­ет Евангелие. Когда и как сотворил? Нам спящим, — прибавляет оно. Следова­тельно, хотя во всяком зле виновен и диавол, яко первоначальный источник греха и зла в мире и яко непрестающий искуситель к тому, но не менее того виновны и мы сами. Если бы мы не спали, а бодрствовали верой и духом, то и диавол не мог бы нам сделать никакого вреда. Пришла бы какая-либо худая мысль на ум, — мы оградились бы крестом, призвали бы на помощь Ангела Хранителя, и греховный помысл угас бы как искра, у которой нет воздуха. А мы, вместо того, чтобы обращаться к молитве и кресту Христову, еще рады были худым мыслям, раздували их, как искру, в душе своей посредством ча­стого воображения сладостей греховных; удивительно ли, если они обраща­лись таким образом в пламень страсти и мы горели душой и телом?

Известно, что последует, наконец, с плевелами, то есть с грехами наши­ми, или, точнее сказать, с грешниками. Последует, как писано в Евангелии, то, что их соберут — токмо не в житницу небесную, а во ад — на сожжение. Ибо как для душ праведных уготован рай и Царство Небесное, так нераскаянных греш­ников ожидает ад и геенна. Убоимся, братие мои, этого огня неугасимого! Прежде, нежели будут посланы, как говорится в притче Евангельской, жатели небесные, то есть Ангелы, для собрания со всего мира плевелов, или греш­ников, изыдем сами на поле душ и сердец наших, очистим их, как очищаем поля и луга наши, от всех худых и вредных растений, то есть от грехов и страстей, дабы приносить потом, как того ожидает Небесный Домовладыка наш, святые плоды чистоты и правды, истины и милосердия. Аминь.

Слово при посещении паствы, сказанное в Ахтырском Свято-Троицком монастыре 4 августа 1844 г.

Аще же и подвизается кто, не венчается, аще не законно будет подвизатися (2 Тим. 2; 5)

Один из печальных, но вместе с тем необходимых уроков содержится, братия мои, в этих словах апостольских. Урок печальный, ибо как жалко было бы трудиться, терпеть, лишаться, страдать — и не получить никакого плода от своих трудов, никакого венца за свой подвиг. А между тем, этот горький слу­чай весьма возможен: аще же и подвизается кто, — говорит Апостол, — не вен­чается, аще не законно будет подвизатися.

Что убо значит — подвизаться законно и не законно? Чтобы уразуметь сие, надобно прежде пояснить, что вообще значит подвизаться.

Подвизаться — значит проходить какой-либо подвиг, или совершать какое-либо трудное дело во спасение души своей. Кто, например, обладая богатством, раздал имение свое бедным и избрал для себя произвольную нищету, — тот подвизается. Кто жил всегда в неге и роскоши, потом наложил на себя воздер­жание и пост строгий, — тот подвизается. Кто, будучи выше многих, осыпан честями и достоинствами, и отверг всю славу мира и возлюбил смирение и послушание иноческое, — тот подвизается. Вообще, тот подвизается, кто ради спасения души своей сражается с самим собою, то есть со своим плотским человеком и злой волей, кто ради этого подвергает себя различным лишениям и самоумерщвлению духовному. Таковым подвижникам Сам Спаситель обе­щает мзду велию во Царствии. Но для получения такой награды мало того, чтобы только подвизаться; а надобно, по Апостолу, подвизаться законно: аще же и подвизается кто, не венчается, аще не законно будет подвизатися.

Кто убо подвизается из подвижников не законно? Тот, кто в подвиге име­ет целью не святую и чистую любовь к Богу, не уподобление себя Ему в истине, любви и правде, не соединение с Ним чрез то самое в духе, а какие-либо другие цели, плотские и нечистые; например, постится или молится, подобно древним фарисеям, для того, да видим будет человеки. Таковой восприемлет мзду в животе своем, то есть суетную славу человеческую, и не должен ожидать венца от Господа. Подвизается не законно тот, кто не хо­чет подвизаться, как велит Господь, как узаконила Святая Церковь, как опре­делили и показали своим примером святые отцы, а суемудренно изобретает для себя новые роды и виды подвигов, без особенной нужды, не рассмотрев хорошо дела и своих обстоятельств, а только чтобы угодить своему вообра­жению и наклонности к самочинию. Истинный подвижник всегда прост и смирен сердечно, он боится выставлять себя напоказ чем-либо.

Подвизается не законно тот, кто, вследствие каких-либо особенных подви­гов своих, думает уже, что имеет право возноситься над другими, презирать сла­бых и, по его мнению, неподвизающихся. Такой образ мыслей отъемлет всю цену у подвига; истинный подвижник, подобно святому Павлу, почитает себя послед­ним из грешников и никого не осуждает, а за всех молится; когда и где нужно, он вразумляет брата согрешающего, но делает это всегда с любовью и смирением.

Не законно подвизается тот, кто по самонадеянности берет на себя более надлежащего и, не справляясь со своими немощами, вдается в подвиги, пре­вышающие его силы. Таковые, естественно, подвергаются тяжким падениям, следствием которых бывает хула на самые подвиги, яко невозможные и вред­ные; так, например, неблагоразумно предавшись неядению пищи, можно сде­латься больным, и через то в уме людей легкомысленных подвергнуть наре­канию святой пост.

Не законно подвизается тот, кто под предлогом безмолвия и созерцатель­ной жизни будет избегать труда телесного. Не так поступали святые отцы: у них с созерцанием и молитвой всегда шел рука об руку труд. Поступающие против­ным образом редко не подвергаются мечтательности и изнеженности в мыслях, духовной гордости и удалению от пути царского (то есть среднего — ред.).

По этим малым намекам проразумевайте, братие мои, и о других видах незаконного подвижничества. Их столько же, сколько может быть разных под­вигов. Потому-то при всяком подвиге, каков бы он ни был и в чем бы ни состо­ял, необходимо для нас духовное рассуждение. Ибо для доброго вообще мало того, чтобы оно было само по себе добрым, но кроме того нужно, чтобы оно совершалось для цели благой, совершалось притом правильным образом. Недостаток какого-либо из этих качеств самое благое дело может, в приложе­нии к нам, сделать недобрым.

Не забывайте этого, возлюбленные, и старайтесь обогащать себя не толь­ко делами духа, но и духовным рассуждением. А для того прочитывайте по временам одно сказание об этом, находящееся в Прологе под 29-м числом ме­сяца февраля. Там увидите, что значит духовное рассуждение, и как необходи­мо оно и для всякого христианина, тем паче для инока.

Бог же всяким благодати, призвавый нас в вечную славу Свою о Христе Иисусе, и поставивый посредством обетов, данных нами при вступлении в звание иноческое, на путь особенных подвигов духовных, Той Сам нас, малопострадавших и малоподвизавшихся, да совершит, да утвердит, да укрепит и да оснует. Тому слава и держава во веки веков. Аминь (1 Пет. 5; 10-11).

Слово к братии Святогорской пустыни Харьковской епархии 17 августа 1844 г.

Чтобы изобразить ощутительнее свойства человека праведного, Священ­ное Писание, как небезызвестно вам, братие, употребляет для того, между про­чим, и разные сравнения. Из круга существ одушевленных праведник уподобля­ется льву и голубю; первому — по его мужеству и великодушию, последнему -по чистоте и незлобию. Из царства растений праведник сравнивается с лилией и фиником: с одной — за свое смирение и благоухание духовное, с другим — за оби­лие плодов веры и любви. Из царства неодушевленного праведник уподобляет­ся твердой и непоколебимой скале: Надеющийся на Господа, яко гора Сион: не подвижится в век (Пс. 124; 1).

Поелику мы теперь находимся в сердце этой дивной скалы, и она же слу­жит, можно сказать, отличительным символом вашей святой обители, то не безвременно и не неуместно будет углубиться нам ныне общим размышлени­ем в это последнее сравнение и рассмотреть, каким образом скала изображает собой человека праведного, дабы таким образом посредством слова, при помо­щи всемогущей благодати Божией, извести вам единожды и навсегда воду нази­дания духовного из этого камени, который выну стоит над главами вашими.

Праведник (высится — ред.), яко скала, во-первых, — своей высотой ду­ховной. И мир толкует и мечтает нередко о высоком; но в душе миролюбца (то есть любящего земное -ред.) не может быть высоты истинной. Ибо отку­да и как она зайдет в эту бедную душу, которая вся и всегда обращена к зем­ле, день и ночь влачится мыслями и чувствами долу, вокруг предметов сует­ных и ничтожных? Явись честь и знаменитое отличие пред миролюбцем, — и он, как бы ни был горд, для получения их готов пасть пред кем нужно во прах. Покажись богатство и успехи миролюбцу, — и он для наслаждения ими готов Отказаться не только от своего ума, а от самой совести. В самом деле, братие мои, к каким низким и постыдным средствам не прибегают миролюб­цы для достижения своих целей, для доставления себе высоты мирской? -Но высота эта не возвышает их собою, когда они и достигают ее. Напротив, в таком случае они кажутся еще меньше и ничтожнее сами по себе, подобно малому животному, случайно как-нибудь зашедшему на высокую скалу. Каж­дый тотчас видит и чувствует, что это не их место.

Не таков праведник! В какой бы юдоли ни стоял он, его окружает некое тайное величие. Он выше богатства и могущества земного, выше силы и сла­вы человеческой, выше самой мудрости и познаний века сего. Поскольку он не ищет ничего на земле, то над ним — един Бог!

Праведник, во-вторых, яко скала — постоянством и крепостью. Не имея опо­ры внутри себя, кроме ломкого самолюбия, водясь и увлекаясь непрестанно внеш­ними случайностями, грешник, какой бы ни обладал властью, всегда непостоя­нен, изменчив и малодушен. Мысли и чувства его непрестанно возметаются от ветра страстей, которые не дают ему покоя ни днем, ни ночью, ни в самом сне. Случись при этому еще какое-либо несчастье, и грешник из человека самонадеян­ного, каким он любит показывать себя, тотчас обращается в самого малодушного и робкого. В сие-то наипаче время он, по замечанию Премудрого, бегает даже ни единому же гонящу (Притч. 28; 1). Ни единому же — то есть совне, ибо внутрь грешника есть, кто его всегда преследует и гонит, — это злые дела его и совесть.

Праведник свободен от этого шатания чувств и мыслей, от этого малоду­шия и страхов. Имея, как выражается святой Давид, закон Бога его в сердце своем, он вместе с сим законом не подвижется во век. Ибо о чем ему смущать­ся и ради чего волноваться? Спаситель его Един и Той же вчера и во веки, и тех, которые принадлежат Ему, никто не восхитит из руки Его, Всемогущего; Церк­ви, в которой, как в ковчеге, блюдется праведник от всемирного потопа гре­хов и беззаконий, никогда не одолеют самые врата адова; души бессмертной, которой единой дорожит он в мире, не может коснуться никто, кроме Бога; благ небесных, которые обещаны за земные подвиги, не похитит никакой тать.

Что же касается до земных отношений, до приобретений или потерь вре­менных, то праведник взирает на них, яко на пелены младенческие, от всех которых чем скорее отрешиться, тем лучше. Чего не употреблял некогда мир для искушения и низложения веры и мужества в мучениках Христовых?! Но ничем не мог поколебать их, всегда сам сокрушался об их терпение, как вол­ны сокрушаются о скалу морскую.

Праведник, наконец, есть яко скала, (являясь-ред.) покровом для нужда­ющихся и безпокровных, указанием пути для блуждающих. Мир смотрит на лю­дей праведных нередко так же, как неопытные смотрят на горы и скалы, думая: к чему служат они? — Но во время бурь скала есть благонадежное прибежище для странника, она же указывает нередко путь заблудившемуся. Так и во время всена­родных бедствий праведники — вместо покрова от гнева небесного для целых царств и народов. Несмотря на множество грехов Содома и Гоморры, злополуч­ные грады были бы, как засвидетельствовал Сам Господь Аврааму, пощажены от погибели, если бы среди их нашлось хоть десять праведников. Даже молитва еди­ного праведника спасала целые грады: так Назиба спасена от плена молитвами святого Иакова, Солунь — предстательством святого великомученика Димитрия.

Служа таким образом, подобно скалам, в духовный покров и защиту для целых стран, праведники, подобно скалам же, указывают заблудшим путь воз­вратный. Они не проповедуют с кафедр церковных, подобно нам, но их жизнь и деяния громче и действительнее всякой проповеди. Смотря на них, каждый грешник невольно чувствует, что он сам не живет, как должно, и что гораздо лучше было бы, если бы он оставил свой путь греха и неправды.

С подобными мыслями, братие мои, взирайте на скалу вашу; и она вер­но представит вам в себе гораздо более назидания, нежели сколько мы по краткости времени можем указать его теперь. И не взирайте токмо на скалу, а старайтесь и подражать ей. Чем? Возвышенностью мыслей и чувств ваших над всем земным, постоянством и твердостью в законе Господнем, упокое­нием под кровом обители и молитв ваших всех труждающихся и обременен­ных. Ибо не напрасно воздвигнута она здесь и стоит день и ночь, можно сказать, над главами вашими, — это непрестающий знак свыше, чем и како­выми должно быть в духовном отношении вам самим. Аминь.

Слово при первом посещении города Старобельска, сказанное в Старобельском Покровском соборе 22 августа 1844 г.

Уже три года, как имя наше, по чину святой Церкви, молитвенно воспо­минается у вас, братие мои. Три года, как и мы, по долгу пастырства, возносим ежедневно моление о вас ко Господу, яко о вверенных нашему духовному во­дительству, — а между тем еще ни разу не зрели мы лица вашего и не являлись среди вас, подобно как посещали другие грады и веси. Причиной этого была не холодность какая-либо к вам и невнимание, — Бог свидетель, что мы не еди­ножды и не дважды имели желание прийти к вам, дабы соутешиться общей верой и любовью, яже о Христе Иисусе, — но частью отдаленность вашего края, частью усиленные занятия в других пределах паствы, [которые] доселе лиша­ли нас этого утешения. Взамен того мы можем теперь сообщить вам немало радостного для сердца христианского.

И во-первых, на святой горе Ахтырской, небезызвестной многим из вас, бла­годатью Божией паки вместо печальных развалин начинает возвышаться оби­тель Святой и Живоначалытой Троицы, и Богоматерь Ахтырская, общая По­кровительница страны нашей, видимо приняла ее под всемогущий покров Свой, ибо отселе ежегодно будет посещать ее в чудотворном лике Своем. Дивная скала Святогорская, служившая столько времени предметом одного печального лю­бопытства, паки сделалась тем, чем была некогда, — убежищем душ, отрек­шихся мира и всего, яже в мире, взыскавших единого на потребу. И благосло­вение святой Лавры Киево-Печерской с иконой Богоматери и мощами тамош­них угодников Божиих служит залогом, что Святые горы будут соответствовать своему имени святыми подвигами новых жителей своих, и что на них паки воссияет благодать Божия. Кафедральный град паствы нашей также удостоил­ся приять нескудный залог новой милости Божией, ибо Богоматерь Озерянская соблаговолила ежегодно приходить в него в чудотворном лике Своем, и пре­бывать в нем во все продолжение дней зимних.

В этих и подобных занятиях упражнялись мы, братие мои, и не спешили к вам, зная и издали, что вы пребываете в мире, под кровом Святой Церкви и осенением благодати Божией.

И вот, как бы в награду за долговременность нашего и вашего терпения и ожидания, дано нам, братие, увидеться с вами в один из самых радостных дней в году, в день венчания на царство возлюбленного монарха нашего. Ознаменуем же наше первое свидание усердной молитвою о нем. Молиться за помазанника Божия есть всегдашний священный долг наш уже потому, что в судьбе царя заключена судьба всего царства, следовательно, и наша собствен­ная. Но теперь должно особенно усугубить нам сию молитву, ибо вы слыша­ли, без сомнения, каким тяжким ударом поражено сердце царево: он лишился одной из дщерей своих, лишился в цвете лет ее, не успев нарадоваться ее недавним венцом брачным! Известно чадолюбивое сердце царя нашего; мо­жете судить поэтому и о тяжести настоящей его печали. В ком же другом он может найти себе теперь утешение, как не в Том, Которого образ на себе но­сит! И что скорее и вернее может низвести на него Дух утешения от Лица Царя царствующих, как не усердная молитва о нем верных сынов Отечества? Помолимся убо о царе нашем со всей силой веры, со всей полнотой любви, со всем духом упования христианского. А между тем из того, что совершает­ся в доме царевом, извлечем, братие мои, урок и назидание для наших домов.

Могущественнейший в мире монарх поражен скорбью и плачет над гро­бом любимой дщери, подобно последнему из своих подданных. Он ли не имел в своем распоряжении всех средств искусства врачебного? Он ли не хотел упо­требить их? Употреблено и истощено все возможное, — и ничто не отвратило удара и потери! — Значит, нет на земле состояния, изъятого от лишений и скор­бен: тяжко иго на всех сынех Адамлих! Отчего так? Ужели небо веселится нашими слезами? Ужели мы созданы на нужды и страдания? Нет, думать та­ким образом, значило бы оскорблять благость Отца Небесного, которая не ме­нее любви земных отцов хочет нам радости, и сама печалуется нашими печа­лями. Нет, было время, когда и на земле не было для человека ни болезни, ни печали, ни воздыхания. Все это произвели мы сами, не умев пользоваться бла­женством нашим. Известно, как произошло наше несчастье. Послушав совета змиина, мы впали в преступление заповеди Божией, — и все превратилось. Рай с земли перенесен на небо — для достойных; самая жизнь наша сокращена в малое число лет. Теперь мы все здесь как преступники, сосланные в заточение на известное время. Посему никакое величие и могущество человеческое не может защитить от скорби. Всем остается одно — терпеть и страдать, искупляя земными лишениями и скорбями вдруг (сразу — ред.) две вещи, — прошедшую прирожденную всем нам порчу и будущее блаженное состояние. Поймем же, братие мои, истинное значение нашей жизни на земле. Перестанем искать здесь полного удовлетворения душе и сердцу нашему. Мы никогда не найдем его на земле. Начнем жить для неба, которое ожидает всех нас и нам предназначено. Примиримся с самыми скорбями и печалями нашими — яко залогом будущих радостей вечных. Трудно не плакать и не скорбеть во время искушений и напастей. Но что делать, когда они необходимы для нас, — как страждущим тяжкими недугами неизбежны горькие врачевства, даже иногда огонь и же­лезо? Ибо чем иначе умертвить преступное самолюбие наше, этот корень всякого греха, как не скорбью? Если мы не видим нужды в этом, то потому что мало знаем самих себя. А Господь видит пагубу, нас облежащую, и яко Врач душ посылает во исцеление нас слезы и скорби.

Кто уразумел все это, как должно (а трудно ли уразуметь каждому, науча­ясь и Евангелием, и самым опытом?), тот не будет среди скорбей роптать и предаваться малодушию, и скорее возрадуется, что Господь не забывает его, возрадуется по крайней мере столько, сколько бывают обрадованы, когда ис­кусный врач осмотрит нашу язву и пропишет для нее спасительный рецепт, хотя бы сей последний состоял из огня или железа.

Небесный Врач душ и телес Сам да подаст нам такой разум и да наставит нас, еже подобает нам творити во время скорбей и искушений наших! Аминь.

Слово, произнесенное в кладбищенской церкви города Старобельска перед совершением панихиды 23 августа 1844 г.

Вчера мы молились среди живых; а ныне молимся среди мертвых. Но кто истинно жив и кто действительно мертв, — един Господь весть. Истин­ная жизнь человека не в том, когда он ходит и движется, вкушает пищу и сон, берет что-либо и отдает — все это делают и бессловесные, а в том, ког­да он исполняет закон Божий, соединен со Христом, водится Духом Свя­тым. Равно и смерть человека не в том, что он лежит во гробе или могиле, не существует для нашего мира, а в том, когда он предан греху, тлеет в похотях прелестных, удален от источника жизни — Бога.

Посмотрите на святых Божиих: они также низошли во гроб, почивают в утробе земной, кажутся яко мертвы, — но кто живее их? Из гроба они соверша­ют такие дела, которые не может совершать вся наша мудрость и вся наша сила. А грешник нераскаянный, хотя бы он цвел здравием и красотой, хотя бы двигал мановением своим тысячи попавших в его зависимость, — есть мертв в очах Божиих и яко труп гниющий. Итак, еще повторю, един Бог весть, кто из нас истинно жив, и кто действительно мертв.

Одно несомнительно, что везде немало таких, к которым со всей спра­ведливостью должно обратить слова Тайновидца: имя имаши яко жив, а мертв еси (Откр. 3; 1). В самом деле, что сказать о том пастыре Церкви, который служит алтарю для того токмо, чтобы питаться от алтаря, а не для того, чтобы хлебом жизни питать души, алчущие правды и спасения; кото­рый заставляет в Таинстве исповеди открывать пред собою все раны душев­ные и ни на одну из них не умеет или не хочет возложить пластыря; который непрестанно окружен свечами и фимиамом, а сам в своих делах и жизни пред­ставляет одну тьму грехов и издает воню беззакония и смерти? Должно ска­зать: имя имаши яко жив, а мертв еси! Если бы в тебе, недостойный па­стырь, была истинная жизнь, то ты примером благих дел был бы яко све­тильник для пасомых тобою, и слово твое яко свеча, горящая во тьме; паства твоя никогда не оставалась бы гладной духом, не блуждала бы по дебрям неправых мнений, добре ведала бы, куда идти и чего отвращаться.

Что сказать властелину, который, захватив в свои руки жребий целых тысяч собратий своих во Христе, смотрит на них, как на простое орудие сво­их выгод и рассчетов, стесняет их в самых необходимых потребностях жиз­ни и свободы, чтобы самому все иметь для удовлетворения самомалейших прихотей? Должно сказать: имя имаши яко жив, а мертв еси! Если бы в тебе билось сердце человеческое, то ты не забывал бы, что подвластные тебе суть люди единой с тобою природы, что они искуплены не тленным златом и среб­ром, как ты стяжал их от других, а бесценной Кровию Сына Божия, что их ожидает в вечности та же участь, что и тебя; и что там — не как на земле, — потребуют от тебя строгого отчета в каждой слезе, которую ты за­ставляешь проливать день и ночь.

Что сказать богачу неправедному, который для приобретения богатства жертвовал всем: и правдой, и совестью, и верой, и законом, — а приобретя это­го идола, не хочет пожертвовать Богу и ближним ничем для искупления не­правд своих, который, имея возможность доставить счастье многим и стольких же спасти от бедствий, никому не делал и не намерен делать добра? Должно сказать: имя имаши яко жив, а мертв еси! Мертв ты сердцем, ибо тебя не тро­гают ни слезы, ни вопли бедных собратий; мертв ты умом, ибо ты не видишь собственной погибели от своего богатства; мертв ты совестью, ибо ее нет в том, кто, подобно тебе, все ценит одним золотом и не знает любви к ближним.

Обратившись с подобным размышлением к самим себе, вникая в свою жизнь и свои нравы, может быть и каждый из нас найдет причину сказать душе своей: увы, бедная душа моя, я мнил, что ты жива, ибо движешься не­престанно по внушению похотей и страстей, — а в самом деле ты мертва, ибо в тебе нет жизни Божией, нет истины и правды, нет любви, смирения и чис­тоты, нет того, что должно быть в тебе, яко в образе Божием, яко в существе разумном, предназначенном не к этому суетному и скоропреходящему миру, а к вечному сожительству с Богом на небеси.

А мы, братие мои, не обращая внимания на эту ужасную смерть духов­ную, которая вместе со грехом гнездится в нашем сердце, все страшимся и трепещем токмо одной смерти телесной! Но что значит смерть телесная? Страш­ной и лютой ее делает один грех. Без того она не страх, а радость, не казнь, а освобождение. Ибо что делает смерть? Лишает нас тела бренного, тяжелого, многоболезненного. Но это тело не наше; его дал нам грех. Наше истинное, духовное, бессмертное тело осталось в раю и может возвратиться к нам не прежде и не иначе, как только тогда, как рукой смерти будет совлечено с нас это нищенское рубище тленной плоти, которым мы теперь одеты, подобно без-словесным. Что делает смерть? Разлучает нас с этим нашим миром, о котором люди, даже не ведущие Евангелия, говорили, что он весь во зле лежит, ибо в нем ложь и неправда торжествуют нередко над истиной и правдой, сильный притесняет слабого, брат ставит ковы брату и сестра сестре.

Что делает смерть? Возвращает нас в дом отеческий из долгого и много­трудного странствования по мрачной и тернистой юдоли этой жизни, возвра­щает на лоно Отца Небесного, откуда мы низпали в это море житейских по­печений. Престанем же бояться смерти и начнем бояться греха, который один может сделать смерть действительным злом для нас. Ибо если мы умрем во грехе, то и новое бессмертное тело, которое мы получим в день всеобщего воскресения, будет для нас источником не радости, а страданий. Если умрем во грехах, то новый мир, куда смерть представляет нас, несмотря на его со­вершенства, будет не по нас, и мы явимся там яко младенцы, насильственно извергнутые из утробы матерней. Если умрем во грехах наших, то светлый чертог Отца Небесного затворится пред нами, мы будем отринуты от лица Божия и пойдем навеки во тьму кромешную.

Многочисленное ныне стечение ваше сюда, братие мои, и не ныне токмо, айв другие дни, как слышали мы, показывает, что вы помните о своей смер­ти. Благолепие этого храма, украшенного вашим усердием, свидетельст­вует, что сие место будущего покоища вашего во утробе земной ценится вами по-надлежащему. Все это, братие мои, хорошо и похвально. Остается только, чтобы и ваше хождение сюда, и ваше усердие ко храму сему не оставались без духовного плода для вас. Для того, будучи здесь, не ограничивайтесь вос­поминанием токмо почивших в Бозе сродников и знаемых ваших, а вместе с тем воображайте всегда и собственный конец ваш. Идя из града, представ­ляйте себе каждый раз, как этим же самым путем понесут вас некогда сюда; придя на кладбище и став среди сонма почивших братий ваших, представ­ляйте, что между ними находится и ваше место, и что ваша могила уже ожи­дает вас; войдя во храм сей, не забывайте взглянуть на средину его, где будет стоять ваш гроб; видя и слыша, как совершают чин погребения над другими, переноситесь мыслью к той минуте, как оно совершится и над вами.

Таким образом, вы будете погребать часть ветхого человека вашего, и каж­дый раз от этого в душе вашей будет замирать что-либо злое и богопротивное, и вместе с тем оживать какая-либо благая мысль и чувство.

А идя из храма и возвращаясь домой, размышляйте так: «Долго ли еще мне велит Господь возвращаться в дом свой? Жизнь моя видимо клонится к концу, и мне уже не много раз возвращаться сюда. Для чего же я буду преда­ваться суете земной и неправде человеческой? Что пользы, если я приобрету весь мир и погублю душу свою? что пойдет за мной из приобретенного? -ничего: наг я вышел из чрева матернего, наг и отыду. К кому? — к Судии Праведному и Всевидящему, Который взвесит и разберет все не только дея­ния, а самые мысли и слова мои, и воздаст за каждое. Не буду же более гу­бить себя грехом и неправдами; начну приготовляться к смерти и Суду Страш­ному. Благо мне, что есть еще время и средства к тому!»

Когда вы, братие мои, будете посещать таким образом это место, то каж­дое подобное посещение его соделается для вас вместо поучения самого дей­ствительного, ибо не напрасно сказано в слове Божием: поминай последняя твоя, и ктому во веки не согрешиши. Аминь.

Слово при посещении Харьковской епархии, сказанное в военном поселении города Нового Екатеринослава 25 августа 1844 г.

В то время, как внимание ваше, христолюбивые воины, с утра до вечера занято звуком трубы военной и приготовлением к познанию опытов в искусст­ве поражать врагов Отечества, мы являемся пред вас с жезлом и свирелью па­стырской. Но являемся не для того, чтобы заставить вас сложить с себя доспе­хи бранные и расковать мечи своя на орала и копия на серпы. Благословенное, обещанное чрез пророка, время сие еще в будущем и, вероятно, долго-долго не явится на земле, мятущейся то там, то там от самолюбия и страстей человече­ских. Нет, мы пришли от лица Святой Церкви благословить оружие ваше, при­нести вместе с вами молитву об успехе занятий ваших, но вместе с тем напом­нить вам, что воин христианский силен на брани не одним видимым оружием, а еще более верой и упованием жизни вечной; что он употребляет мужество свое не на поражение токмо врагов Отечества, а и на низложение собственных страстей; что он к перенесению трудностей звания своего одушевляется не похвалой только начальников, не достижением внешних, в чем бы они ни со­стояли, отличий, а постоянно устремляет взор к тем нетленным венцам, кото­рые на главу победителей возложит некогда Сам Владыка неба и земли.

Излишне ли для кого-либо из вас напоминание об этом? Дай Бог, чтобы оно не было ни для кого нужным! Чтобы все вы так же твердо памятовали правила веры и Евангелия, как твердо знаете и разумеете правила своего во­енного искусства! Но, братие-воины, если при всей опытности и успехах ва­ших в деле военном, не почитается, однако же, излишним ежегодно упраж­нять снова неоднократным упражнением силы и способности ваши, то по­чтете ли необыкновенным, если и мы являемся пред вас по временам, дабы воззывать вас от воинствования по плоти к воинствованию по духу?! Дело стоит того, чтобы вникать в него как можно чаще. Ибо как ни важно звание воина и как ни необходимы вооруженные защитники для Отечества, но вы сами чувствуете, что это звание, как и все прочие земные звания, лежит на каждом токмо на время и служит для одной земной жизни. Должно быть посему такое звание, которое полезно навсегда, которое бы никогда не остав­ляло нас и переходило с нами в самую вечность. Таково звание христианина! Потому, в каком бы мы ни были состоянии, никогда не должно забывать это­го первого и последнего звания, и того, чего требует оно от всех нас.

Спросите: чего же требует от нас наше христианство? — Того, чтобы мы имели веру правую, какая нам открыта в слове Божием и преданиях Свя­той Церкви; того, чтобы мы жили по правилам этой святой веры, в чистоте и целомудрии, в трезвости и воздержании, в правде и истине, были человеколю­бивы, кротки, смиренномудры и не мстительны; того требует звание христиа­нина, чтобы мы сражались со своей наклонной ко греху природой, посекали в себе худые мысли и пожелания, искореняли в своем сердце злые навыки, усовершались и преуспевали во всякой добродетели.

Вот чего требует христианство от всех нас: от духовного и мирянина, от воина и поселянина! Можно не выполнять этих требований, можно думать, говорить и жить как хочешь, не по-христиански, — Церковь не так, как мир, никого не принуждает к самой добродетели, разве токмо пастырь Церкви напомнит иногда о забытом нами долге; разве только обличительный глас Еван­гелия или Апостола коснется иногда слуха и совести нашей. Но, братие мои, не мыслите, что так будет всегда: Царь Небесный долготерпелив потому, что Он вечен, и мы не безсмертны. Но с нашей кончиной прекращается это время долготерпения Божия и уступает место воздаянию. Лежит человеком… умрети, — говорит Апостол, — потом же суд (Евр. 9; 27). Суд же не такой, как судят люди, но как судит Бог. Кроме сего частного, так сказать, осмотра жизни каж­дого тотчас по его смерти, нас всех, в конце мира, ожидает еще смотр общий, или Суд всемирный. Благо тем, которые окажутся на том Суде воинами благи­ми и христолюбивыми, ибо их ожидает за это награда некончаемая — Царствие Небесное! Но горе тем, которые явятся вознерадевшими в земной жизни своей о победе над миром и плотью! Ибо таковых ожидает исключение навсегда из святого воинства Царя Небесного, всегдашнее удаление во тьму кромешную к адским полчищам сатаны. Да сохранит вас Господь от сего ужасного несча­стья! Да дарует вам подвизаться подвигом добрым и, соблюдши веру и лю­бовь, удостоиться вступить в светлые сонмы воев Ангельских!

Се, глас духовныя трубы нашея! Аминь.

Слово при посещении паствы, сказанное во временном молитвенном ломе села Араповка, Купянского уезда, 27 августа 1844 года

Мал и низмен дом сей, но он — дом Божий, а дом Божий всегда важнее всех чертогов человеческих. Ибо что в этих чертогах? То же, что и в хижинах -грех и страсти, болезни и смерть, печаль и воздыхание; а в доме Божием, как бы он ни был мал и темен, все противное тому: здесь грехов отпущение, в печалях утешение, болезней исцеление, самой смерти попрание. Посему-то святой царь Израилев говорит: Возвеселихся о рекших мне: в дом Господень пойдем (Пс. 121; 1). Он жил в пространных чертогах кедровых, а дом Божий состоял из Скинии свйдения, которая была не больше этого храма, — и, однако же, при одном напоминании о том, что наступало время идти в сей дом на молитву, сердце Давида каждый раз исполнялось такой радостью, что он готов был лучше лежать во прахе у врат дома Божия, нежели веселиться и прохлаж­даться в чертогах миролюбцев: изволих приметатися в дому Бога моего паче, неже жити ми в селениих грешничих (Пс. 83; 11).

Утешительно после того для нас было заметить и приятно сказать теперь о замеченном, что и здесь есть люди, имеющие образ мыслей не чад века сего, а Давидов. Вселившись на этом, недавно еще совершенно пустынном месте, они тотчас начали думать не о чертогах для себя, а о храме Богу живому. Зная, что при всем усердии создание его неминуемо продлится не на один год, они не могли перенести и этого недолгого времени без места общественного бого­служения, и потому воздвигли для того сей временный дом молитвы. О, если бы благой пример этот, пришедши в известность, нашел себе подражателей по всей стране нашей! — Тогда не увидели бы мы по некоторым местам простран­ных чертогов для помещения гордости житейской и острану их (рядом с ними -ред.) — дома Божия, едва не приходящего в развалины!

После того нет нужды возбуждать здесь в ком-либо усердие к оконча­нию начатого храма. И без этого нетрудно быть уверенными, что он получит не только окончание, но и все подобающее ему благолепие скорее, нежели как можно было ожидать.

Но тот впал бы в опасное заблуждение, кто бы подумал, что для начала дела своего спасения нужно ожидать ему, пока совершится строение храма. Нет, великое дело сие ни от чего на земле не зависит так, чтобы уже без того не могло быть начато. Здесь же и теперь, очевидно, нет недостатка ни в одном из средств к нашему освящению, ибо еще повторим: и в этом доме молитвы, как он ни мал, есть все, чем благодать Святаго Духа обыкла действовать на нас.

И пространных ли жилищ ищет для Себя, между нами, Господь и Спаси­тель наш? Его собственное, самое любезное для Него, жилище есть душа наша. Сыне, — говорит Он, — даждь Ми сердце твое (ср.: Притч. 23; 26). Где обрета­ется это искомое Господом сердце, там нет для Него тесноты, там пространнее всей земли, пространнее самого неба, ибо небо и небеса небес не довлеют ко вмещению одной славы Его, а чистое сердце вмещает Его Самого; и как вме­щает? — со всей полнотой Божества: любяй Мя, — говорит Спаситель, — воз­люблен будет Отцем Моим, и к нему приидема и обитель у него сотворима (Ин. 14; 24, 23).

И чтобы мы не подумали, что это благодатное вселение в нас Господа зависит от каких-либо качеств, которые не может иметь каждый, смотрите, что поставляется в условие к тому! — Не мудрость какая-либо и познания земные, не важность звания и достоинства человеческие, даже не добродетели какие-либо особенные и подвиги необыкновенные, — а просто любовь: любяй Мя.

Кто же способен к любви? И мудрый, и самый простой, и великий, и малый, и первый из повелителей, и последний из слуг, — все и каждый. И кого легче и естественнее любить, как не Господа, Создателя и Искупителя нашего? Того, Кто Сам возлюбил нас, еще грешников сущих, возлюбил до того, что умер за всех нас на Кресте?

Итак, будем любить Господа! Любить не словом и языком, а делом и исти­ною, то есть исполняя все то, что Он повелевает, и уклоняясь всего, что Он вос­прещает. Такая действительная любовь заменит для Него в нас все, приблизит нас к Нему и Его к нам до того, что мы сами соделаемся живыми храмами Его, в которых Он будет выну обитать Своей благодатью. Аминь.

Слово при посещении паствы, сказанное в Изюмском Преображенском соборе 29 августа 1844 г.

«Предтечево славное усекновение смотрение бысть некое Божественное, да и сущим во аде Спасово проповесть пришествие» (из Кондака празднику Усекновения главы Пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоанна).

В священнопечальный день достигли мы до вас, братие мои, ибо ныне день Усекновения главы Предтечевой и день поминовения воинов, павших на брани за Отечество. Но если где приличнее было провести сей день и помо­литься о упокоении душ их, то у вас. Ибо град ваш служил, как известно, нема­лое время оплотом для всей страны нашей от хищных орд татарских, в окрест­ностях его всего более пролито крови на защиту Церкви и Отечества. Где наи­более пролито крови воинами православными, там наиболее должно быть изливаемо молитв за них. Ибо чем другим можем воздать им за их жертву для нас? Но молитва важна и нужна для них, ибо для нее нет мертвых, все живы и все едино во Христе.

Нынешний день избран Церковью для подобной молитвы потому, что ны­не последовало заклание величайшего из воинов Христовых. Не воста в рож­денных женами, — сказал Сам Спаситель, — болий Иоанна Крестителя (Мф. 11; 11). Всю жизнь сражался он с пороками своей страны и своего века. Все прекло­нялось пред оружием уст его; сам Ирод страшился праведника; сам ад трепетал сына Захариина. Но явилось последнее орудие духа злобы — Иродиада, и глава праведника принесена в жертву безстудной страсти. Впрочем, торжество порока в этом случае было токмо по видимости. Иоанну допущено скончать от меча Иро­дова земное течение свое не потому, что так угодно было Иродиаде, а для того, дабы, как воспевает Святая Церковь, он предварил во аде приход туда Искупи­теля и предвозвестил Его умершим, как возвещал о явлении Его для живых. «Предтечево славное усекновение смотрение бысть некое Божественное, да и сущим во аде Спасово проповесть пришествие». Без этого все Ироды и все Иродиады в мире не могли бы коснуться и единого волоса на голове праведника!

И это не с одним Иоанном; все мы находимся под управлением всеведу­щего и всемогущего Промысла Божия, который не воздремлет, нижёуснет, храняй Израиля. У каждого, как уверяет Сын Божий, и власи главнии изочтени суть Отцем Небесным; тем паче жизнь и смерть наша в деснице Всевышнего, и если токмо мы сами не восхочем пагубы себе и не привлечем ее на себя нашими поро­ками, то никакое могущество человеческое, никакая злоба ада не могут повредить нам, хотя бы отнята была ими у нас даже жизнь наша. Ибо что же? Эта жизнь телесная, спустя некоторое время, и сама собой не может не прекратиться; а, с другой стороны, всемогущий Правитель мира всегда силен не попустить прерваться ей иначе, как во время самое безвредное для нашего вступления в вечность.

Утверждаясь на этой вере в премудрость, всемогущество и благость Про­мысла Божия, мы вполне убеждены, братие мои, что и кончина воинов право­славных, хотя произошла от руки врага, но допущена была каждый раз свыше; и поелику допущена свыше, то, без сомнения, в такую минуту, которая была самой лучшей для окончания жизни. На земле, хотя бы и хотел, никто не может сделать этого; но Тому, в деснице Которого небо и земля, это так возможно, как для нас что-либо самое малое и легкое. И не потому ли иной из воинов, среди самых неизбежных опасностей от оружия вражеского, остается как бы неким чудом цел и невредим? — то есть что Промысл Божий не нашел для него эту минуту благопотребной для окончания жизни, потому и спас его из челюстей смерти?

Этим, однако же, не предполагается того, чтобы смерть каждого воина была потому смерть истинно христианская; а только то, что час смерти каждо­го был таков, что в это время лучше было ему умереть, нежели в другое. Ибо в это время он умер, по крайней мере, сражаясь за веру, Церковь и Отечество; а в другое он, может быть, окончил бы жизнь в плену страстей и пороков. При­том вместе с этим, так сказать, преимуществом своего звания в отношении к смерти, воины по тому же самому званию своему подлежат и многим недо­статкам касательно приготовления к смерти по-христиански. Ибо где и как совершить это приготовление в лице (видя в лицо — ред.) неумолимого непри­ятеля? Самое мужество воинское в обыкновенном виде его (а многие ли из воинов в состоянии возвыситься до геройства христианского?) во многом противоположно тем чувствам, которые требуются при кончине христианина. Сражаясь насмерть с врагом, как удержать себя в минуту смерти, не говорю уже в пределах любви к врагам, заповедуемой Евангелием, даже в пределах простой любви к ближнему? Как даже не зайти чувствам в область ненависти? А всяк ненавидяй брата своего, по непреложному глаголу Истины, в смерти есть, — и какой смерти?! — не телесной, временной, — а духовной, вечной!

Правда Божия, которая тем и отличается, между прочим, от правды чело­веческой, что может видеть все обстоятельства нашего положения и судить нас не по тому только, что мы сделали, а и по тому, что могли или не могли сделать, без сомнения, окажет всю снисходительность к положению воинов, павших на брани*. Но тем не менее духовная нечистота, в каком бы виде она ни была в душе, соделает ее не способной войти в светлый град Божий, в него же, по слову Тайновидца, не внидет ничтоже скверно (Откр. 21; 27).

По этой-то причине, при всей надежде на благость Божию в отношени к вои­нам, положившим живот свой за веру и Отечество, мы должны как можно чаще возносить за них вместе с Церковью моления ко Господу, да Он Сам восполнит в них недостающее, усовершит несовершенное и, имиже весть судьбами, подаст им средство соделаться способными войти в светлые лики Воинства Небесного. Ина­че, скажите, чем же мы заплатим этим воинам за их смерть за нас? Они сделали для нас все, что могли; положили за свободу и благоденствие наше самую душу свою. И мы потому должны делать то, что можем, то есть совершать молитву о успокое­нии душ их. Это единственная благодарность, которую мы в состоянии воздать им. Кто чувствует справедливость этого долга (а не чувствовать может разве токмо тот, кто не имеет души и сердца), тот не ограничится молением за павших на поле брани воинов только в некоторые известные дни, а будет воспоминать о них в каждой молитве своей в церкви и дома, утром и вечером. Ибо, судите сами, за кого же и молиться, как не за тех, которые положили за нас жизнь свою? Аминь.

Слово при посещении Харьковской епархии, сказанное в Святогорском монастыре 9 мая 1845 г.

Везде ныне праздник, а здесь, у вас, сугубый. Посему, хотя память Свя­тителя и чудотворца Николая благочестно ублажается по всей стране нашей, но никуда не стекается ныне столько чтителей его памяти, как в вашу оби­тель. Причина очевидна. Праздник всегда светлее и торжественнее там, где наиболее являет свое присутствие лицо празднуемое, а здесь, у вас, Святи­тель Николай явно присутствует неким особенным образом, как то показывает всем и каждому его святая и чудотворная икона. Явилась ли бы она чудесно на скале вашей, если бы не восхотел этого сам чудотворец? А когда он благо­волил даровать обители вашей чудотворный лик свой, то, без сомнения, пото­му и для того, что особенно возлюбил место сие и избрал его как бы в некое жилище себе. Достойно убо и праведно обитель сия с сугубой светлостью празд­нует день настоящий; достойно и праведно и мы в таком множестве стеклись ныне сюда для прославления памяти Святителя Христова.

Что касается до нас самих, то мы поспешили сюда еще и по особенной причине. До сих пор не воздали мы торжественной благодарности Святителю за недавнее восстановление обители вашей. Ибо кто, как не он охранил место сие в продолжительную годину разрушения, его постигшего? Когда за семьде­сят лет пред этим напала на него ужасная буря, то все тотчас удалилось отсю­да: и люди, и вещи. Не оставил этого места один угодник Божий. Продолжая пребывать здесь в чудотворном лике своем, он по-прежнему привлекал целые тысячи душ к самым развалинам обители; питал во всех жителях страны же­лание видеть ее восстановленной из небытия, и хранил незримо то, что разру­шенное не могло бы уже восстановиться руками человеческими.

Признаюсь, братие мои, когда я пришел в первый раз на место это и уви­дел его внутреннее оскудение людьми и совершенную беззащитность, когда услышал притом, сколько было и явных недоброжелательств и тайного враж­дования против него от тех, которые могли сделать со Святыми горами все, что хотели, и сделали с окрестностями их все, что могли, когда при всем этом я увидел сии горы облеченными еще во всю лепоту, которой украсила их десни­ца Творческая, — то пришел в недоумение и вопрошал сам себя: какая невиди­мая сила в продолжение стольких лет охраняла место это и изъяла его из об­щей участи, которой подверглись все его окрестности? Но когда вспомнил, что здесь находится чудотворный лик Святителя Христова Николая, то недоуме­ния мои тотчас окончились. Против таких стражей, подумал я, ничто не значит ни вражда, ни лукавство человеческое. Не в первый раз Святителю спасать от конечного истребления и людей и места; тем паче не мог он предать беззащит­но на жертву алчности человеческой сего святого места, которое он видимо избрал для пребывания в чудотворном лике своем. Все это воодушевило меня, братие, упованием на то, что как ни велико было запустение места сего, но рано ли, поздно ли, ему надлежало прейти (исчезнуть, отойти в прошлое -ред.). И вот, оно прешло, и гораздо скорее, нежели как можно было ожидать. И кто главной виной этого?

Воздадим должную справедливость влаголюбивым домовладыкам места сего, их усердию к святой обители, их готовности служить Господу, подобно упоминаемым в Евангелии женам, от имений своих (Лк. 8; 3). Но они первые, думаю, не отрекутся признать и исповедать, что был кто-то, который постоянно возбуждал и питал в сердце их желание послужить восстановлению здешней оби­тели. Без этого воспящаемое (отвлекаемое -ред.) в исполнении многими против­ными обстоятельствами и самой продолжительностью времени желание сие сто раз могло ослабеть и угаснуть. Между тем, не ослабело и не угасло, а, можно сказать, усилилось в них от самого времени, потому что было действием не плоти и крови, а духа веры, подкрепляемого тайным влиянием Святителя на их душу. И смотрите, как знаменует себя это влияние в самом имени того, чья державная рука утвердила паки бйтие святой обители! Не одно царствование прешло над ее развалинами, но подняться из них ей суждено не прежде, как в благословенное владычество самодержца, соименного Святителю Николаю!

Не довлеет ли убо, братие мои, и нам ознаменовать чем-либо нашу при­знательность угоднику Божию за его видимое и невидимое покровительство этому святому месту? И первее всего тем, что для него теперь особенно нуж­но, ибо и святые Божий, сходя к нам с неба, некоторым образом как бы подвер­гаются нашим нуждам. Что же, спросите, потребно для Святителя Христова, или, точнее сказать, для его чудотворного лика? Потребно пристанище постоянное; ибо с того самого времени, как была упразднена здесь обитель, доселе он не имеет постоянного местопребывания и странствует, так сказать, ежедневно нисходя с горы долу и паки восходя на скалу. Но первобытное место, ознаменованное чудесным явлением его там — на скале, цело доселе и ждет только нашего усердия, дабы, облекшись приличной лепотой, воспринять паки на всегдаш­нее пребывание икону Святителя. Поспешим же, кто чем может, содейство­вать этому благому делу, да обретет он себе успокоение в лике своем, и да познает из того, что мы не бесчувственны к его подвигу во благо сей обители.

И как бы хорошо было, братие мои, если бы в следующем году, в настоящий же праздник, мы могли взять икону Святителя отсюда, и вознесши на скалу, по­ставить на месте первобытного явления ее, совершить там святую литургию и оставить ее там на постоянное пребывание! Это было бы радостью и торжеством для всей страны здешней и для каждого из нас. А Святитель Христов, вследствие этого, усугубил бы, без сомнения, за нас молитвы свои пред Господом, исходатай­ствовал бы нам прощение во грехах наших, а вместе с тем — избавление и от тех бедствий, которые за сии грехи в разных видах гнетут и удручают каждого из нас.

Начнем же с нынешнего дня заниматься этим благим предприятием. Оби­тель, как видите, сама не может сделать в этом отношении ничего — по сво­ей новости (как вновь учрежденная — ред.). Все зависит потому от нашего усердия. Ужели недостанет его в ком-либо? — нет, настоящее собрание наше ручается за противное. А мы, в поощрение веры и любви вашей, скажем то, что писал апостол Павел Коринфянам, поощряя их на подобное благое дело, то есть что доброхотна бо дателя любит Сам Господь! (2 Кор. 9; 7). Аминь.

Слово при обозрении епархии, сказанное в украинском военном поселении, в слободе Ново-Андреевка 12 мая 1845 г.

Обращали ли вы, православные воины, когда-либо внимание на то назва­ние, которое постоянно дает вам Святая Церковь в молитвах своих о вас ко Господу? — Она могла бы усвоять вам при этом разные наименования; могла бы называть вас воинством верным, воинством храбрым, воинством победо­носным; но минуя все эти заслуженные вами названия, постоянно именует вас «воинством христолюбивым». Не без причины избрано для вас Церковью та­кое, а не другое название; оно избрано потому, что в нем содержится и самая лучшая похвала, и самый назидательный урок, и самое сладкое ободрение и воодушевление для воина.

Много можно сказать в похвалу воинства российского, в похвалу его под­вигов и поведения; но все, что можно сказать в похвалу эту, заключается, как часть в целом, в одном наименовании его воинством христолюбивым. Похвала воину, когда он верен своей клятве, послушен своим вождям, далек и самой тени измены; но кто вернее, послушнее, неизменнее воина христолюбивого? Честь воину, когда он неустрашим, мужествен, презирает опасности и самую смерть; но у кого более и мужества, и самоотвержения, презрения смерти и самых мук, как не у воина христолюбивого? Слава воину, когда он среди победы великодушен, умеет быть львом на поле брани и агнцем под кровом бедной хижины земледельца, способен не только поражать врага надменно­го, а простереть руку сострадания ко врагу падшему; но в ком скорее можно обрести все эти прекрасные качества, как не в душе воина христолюбивого?

Так много выражает одно название воина христолюбивого! Это титло са­мое почтенное и, вместе, самое поучительное! — Для обыкновенного воина довольно, если он как бы то ни было, хотя без любви, хотя с ропотом, но ис­полняет то, чего требует от него долг звания его; воин христолюбивый испол­няет все это по совести, от души, со всем усердием и верностью. Обыкновен­ный воин заслуживает уже немалую похвалу, когда с терпением переносит раз­ные лишения и недостатки, трудности и искушения; воин христолюбивый не только поступает так же, но и радуется в самых страданиях, зная, что он ими уподобляется святым Божиим человекам и Самому Спасителю своему. Обык­новенному воину простительно, если он силится восхитить награду у всех сво­им мужеством и неусыпностью; воину христолюбивому прилично быть пер­вому в трудах и последним у награды, подвизаться, где можно, и за других, но выставлять по окончании подвига не себя, а других. И воин обыкновенный решается на смерть, почитая ее, однако же, злом, только неизбежным; воин христолюбивый смерть за Отечество и веру приемлет как дар Божий, ибо это дверь в чертог Отца Небесного.

Много, как видите сами, требуется от воина христолюбивого; но не ме­нее заключается для него и ободрения в любви ко Христу. Не будем отнимать силы и у прочих побуждений и средств, которыми вожди обыкли возбуждать мужество и дух в воинах, располагая их к чему-либо, особенно трудному и опасному. Слава и честь — от мужества и победы, равно как стыд — от пораже­ния. Необходимость оградить край родной от врага, невозможность отступить назад, не поразив его, и прочее, на что указывают в таком случае, не может, конечно, не действовать на душу воина; но сколько случаев, где воин не ви­дит для себя ни славы, ни почестей? сколько случаев, где нет по видимому опасности родной земле и крову, и где он, однако же, видимо должен идти на смерть? — Кто вознаградит его вполне за потерю жизни, которая для человека драгоценнее всего, и с которой он оставляет на земле все? — Очевидно, уж не Отечество земное. Это может сделать только Тот, в деснице Которого не одна жизнь настоящая, а и будущая, — то есть Спаситель наш и Господь. С таким Вождем для воина нет опасности, нет потери: награда верна, венец неотъем­лем! Потому воин христолюбивый есть воин самый мужественный и неуст­рашимый, и Святая Церковь, украшая вас постоянно именем христолюбивых, этим самым указует на источник, из которого вам должно почерпывать вооду­шевление во всех трудах и опасностях.

Но, братие мои, чтобы имя Иисуса Христа было для вас истинным вооду­шевлением и утешением, для этого надобно, чтобы вы принадлежали Ему не по одному имени, чтобы были на самом деле воинами христолюбивым. Ибо сила не в имени, а в вещи.

Итак, старайтесь быть на деле такими, как постоянно именует вас Цер­ковь: любите Христа первее и паче всего, любите не языком и словом, а делом и истиною, то есть благоговея пред Крестом Его и Евангелием, исполняя свя­тые заповеди Его, убегая невоздержания, срамословия, лжи, буйства и притес­нения. Любите таким образом Христа, и Он возлюбит вас, и вы, не преставая быть воинством царя земного, соделаетесь вместе с тем воинами Царя Небес­ного, станете яко христиане превыше всех трудностей вашего звания, выпол­ните самым лучшим образом все, чего требует от вас долг звания вашего, и, окончив подвиг на земле, приимете венец славы на небеси. Аминь.

Слово при обозрении паствы, сказанное в Чугуевском военном соборе 1 августа 1845 г.

Видев же сотник стояй прямо Ему, яко тако возопив издше, рече: воистинну человек Сей Сын бе Божий (Мк. 15; 39)

Много было людей на Голгофе, но не много таких, у которых можно было бы научиться чему-либо! В самом деле, какой пример найти в перво­священниках иудейских, которые не хотят войти в преторию Пилатову, да не осквернятся на праздник Пасхи от жилища язычника, и в то же время влачат­ся весь день из одного судилища в другое, прибегают к клеветам и даже воз­мущению народному, только бы достигнуть осуждения на смерть Праведни­ка? — Чему поучиться у римского областеправителя Иудеи, не обретающего ни единой вины, как сам говорит, в Иисусе, омывающего в знак невинности Его даже руки свои пред народом, и в то же время предающего Его на жесто­кое бичевание, а потом на смерть мучительную и поносную? — Как жалки и ничтожны потом книжники и мудрецы иудейские, которые, почивая всю жизнь на законе, зная на память писания Моисея и пророков, непрестанно толкуя в синагогах о пришествии Мессии, не могут узнать Его, когда Он с Божествен­ным учением и чудесами видимо стоит теперь перед ними!

Но были и на Голгофе люди, достойные стоять у Креста Спасителя мира. Это — Матерь Иисусова, пример чистоты, смирения, преданности в волю Бо­жию и терпения. Это — возлюбленный ученик Иисусов Иоанн, не обещавший­ся, подобно Петру, умереть за Учителя, но дошедший за ним до Креста, когда все прочие оставили Его. Это — Иосиф и Никодим, князья иудейские, из кото­рых первый дерзнул потом даже внити к Пилату и просить тела Иисусова для погребения. Это — благоразумный разбойник, за свою веру и исповедание со креста прешедший в рай. Это, наконец, — мудрый сотник римский, стоявший на страже у Креста Иисусова и един из всех удостоившийся исповедать Его Сыном Божиим: Видев же сотник стояй прямо Ему, яко тако возопив издше, рече: воистинну человек Сей Сын бе Божий!

Предоставив прочие лица благочестивому вниманию каждого, остановимся с размышлением, христолюбивые воины, на этом последнем лице и поучимся из примера благочестивого сотника, как можно и среди воинского звания сохранить неврежденно страх Божий и веру в сердце и достигнуть спасения вечного.

Действие, предстоявшее на Голгофе, Корнилию (так звался сотник), само по себе, было так обыкновенно и так незначительно, что могло произойти без вся­кого особенного впечатления на его душу. Ибо что он должен был там сделать? Присмотреть за воинами, как они совершат казнь распятия, потом присмотреть за ними же, как они будут стеречь распятых на кресте до их кончины, то есть до вечера, долее которого по закону иудейскому не позволялось оставлять в живых повешенных на древе. Что могло быть обыкновенное подобных дел для сотника римского? Судя по свойству поручения, оно могло быть даже весьма неприятным для благородного римлянина, который любил встречаться со смертью на поле ратном, а не на лобном месте. Самая невинность казнимых крестом, как это было теперь с Иисусом, в незнакомом с истинной верой язычнике могла про­извести впечатление самое мрачное, как подтверждение господствовавшей во многих тогдашних умах мысли, что в мире все зависит от слепого случая, что праведник может в нем погибнуть безвозвратно еще скорее грешника, и что потому нет особенной причины стоять крепко за правду, тем паче до смерти.

Все это легко могло быть; между тем в Корнилии произошло на Голгофе, как увидим, совершенно противное: из воина он становится здесь евангели­стом. У Креста, на котором Сам Сын Божий доходит до последней степени истощания, Корнилий возвышается до исповедания верховного из Апостолов, и в слух всех восклицает: воистинну… Сей Сын бе Божий!

Что возвело его на сию высоту богословия? Признаем с благоговением необыкновенность событий голгофских и чудесных знамений, последовавших за распятием; но эти события и знамения совершились пред лицом целого на­рода иудейского. Между тем один сотник только римский произнес это торже­ственное исповедание Иисуса Сыном Божиим. Можно ли после этого не спро­сить: почему благодать Креста Христова отразилась в нем с такой силой? Явно, что в душе Корнилия было нечто особенное, почему он взирал на происходившее на Голгофе иначе, нежели другие; потому и ощутил в себе то, чего не ощутили другие. Что это такое? — Неуклонное последование своей совести; благочести­вое расположение мыслей и чувств; иначе — страх Божий и внимание к путям Промысла, соединенное с желанием видеть во всем происходящем не случай слепой или произвол человеческий, а перст Божий. Не зная предшествующей жизни Корнилия, мы не можем сказать, как образовались в его душе эти драго­ценные качества; но что они были в ней, за то ручаются все действия его на Гол­гофе, и после — до конца жизни. Ибо посмотрите, как он поступает на Голгофе!

Не без причины евангелист Марк замечает, что сотник во время страданий Господа на Кресте стоял прямо (Мк. 15; 39) лицу Иисусову. Это было самое лучшее место для благоговейного созерцания! И сотник предался ему всей си­лой души, расположенной к наблюдению в судьбе человеческой путей Божиих. Немало длилось это наблюдение. Воины, совлекшие ризы с Иисуса, вознесли Его и пригвоздили ко Кресту; сотник стоял, видел и молчал. Один из разбойни­ков хулил Иисуса, другой Его же молил о своем спасении; сотник стоял, слышал и молчал. Иисус преподал с Креста последнее прощальное завещание Матери и возлюбленному ученику; сотник, стоя прямо Креста, не мог не заметить того и безмолвствовал. Священники й книжники шумными толпами проходили под Крестом и богохульствовали; сотник не мог не слышать хулы их и оставался безгласен. Даже когда солнце начало сокрывать свет свой, как бы не терпя быть свидетелем происходившего на земле, сотник продолжал по-прежнему стражу свою и не говорил ни слова. Но когда распятый Богочеловек, вопреки обычаю распятых, возгласив гласом велиим: Отче, в руце Твои предаю дух Мой! — и тотчас потом преклонь главу, предаде дух, то безмолвное созерцание сотника кончилось, — сердце и уста разверзлись, и он, как бы подражая Умершему, так же громогласно возгласил: воистинну человек Сей Сын бе Божий. Почему так? Потому, что громкое восклицание с Креста, казалось, обнаруживало еще при­сутствие сил телесных и неблизкое наступление смерти; между тем Распятый, несмотря на все это, как только изрек: Отче, в руце Твои предаю дух, — то Отец Небесный немедленно внял сей мольбе и принял дух Его. Последнее обстоя­тельство это, в цепи прочих событий, также не укрывшееся от благоговейного внимания сотника, окончательно и совершенно убедило его в том, что умер­ший пред его глазами такой поносной смертью есть не человек обыкновен­ный, тем менее преступник, но величайший Праведник и даже Сын Божий.

Не видите ли вы здесь души, внимательной к путям Божиим, привыкшей смотреть на все очами веры, не спешащей заключением о происходящем, но и не коснящей в преступном неверии, не терпящей сокрывать, как делали муд­рецы Греции и Рима, познанной истины в неправде общего мнения, а готовой возвестить ее на кровах и стогнах? Как прежде, несмотря на все дивное в ви­денном, доколе не образовалось в душе святой решимости, сотник безмолв­ствовал, так теперь, освободившись от недоумений своих, он сознает истину во всей силе и провозглашает ее, несмотря ни на какую опасность от того для себя. Ибо сказать громко на Голгофе: воистинну… Сей Сын бе Божий, — значи­ло сказать, что синедрион иудейский умертвил своего Мессию, принес в жерт­ву своей личной ненависти к Иисусу благо всего народа иудейского. Сказать: воистинну… Сей Сын бе Божий, — значило сказать, что начальник сотника, Пилат, поступил в деле Иисуса не как нелицеприятный судья и защитник не­винности, а как низкий человекоугодник, ставящий свое благо выше всякой правды, что он омывал руки не в воде, а в Крови Праведника. Сказать: воис­тинну …Сей Сын бе Божий, — значило сказать, что я не хочу быть даже другом кесаря, коль скоро для этого нужно отказаться от совести и правды. Сотник лучше нас видел и знал все сие, вполне понимал, какая участь ожидает того, кто дерзнул таким образом поставить себя против синедриона и римского про­куратора Иудеи. Но уважение и страх человеческий, собственная выгода и опасность для него были ничто, в сравнении с познанной истиной.

Не видите ли, паки вопросим вас, не видите ли во всем этом души муже­ственной, человека, верного своей совести? Корнилий не был подобен тем поверхностно добрым и мнимо чувствительным душам, которые, при извест­ных случаях, не знают меры своим выражениям удивления или преданности, и не далее, как на другой день забыв, что говорено ими, действуют вопреки прежним убеждениям. Нет, чувство, овладевшее им у Креста Христова, обра­тилось в господствующее правило всей его жизни. Не быв никогда в числе учеников Иисусовых, он, подобно Апостолам Его, соделался с этого времени провозвестником Его имени и Божества и, подобно им же, обратив на себя за сие ненависть иудеев и Пилата, яко доблий воин Христов, удостоился приять за исповедание распятого Иисуса венец мученический и предначать собою, подобно первомученику Стефану, лик страстотерпцев христианских. Можно ли после этого не признать, братие мои, что лицо сотника римского, стоявшего на страже у Креста Христова, есть лицо необыкновенное и достойное подра­жания для всех, тем паче для вас, которые, подобно ему, носите звание воина? И этот сотник был язычник, не ведущий истинного Бога, незнакомый, подобно нам, с упованием жизни вечной! — Чем после этого оправдает себя воин хри­стианский, если не сумеет быть верным своей совести и внимательным к пу­тям Божиим, если забудет страх Божий и потеряет веру в Крест Христов?

Не забывайте же, христолюбивые воины, поучительного примера Корни-лиева! Памятуйте, что из уст воина впервые на земле распятый Спаситель наш исповедан и провозглашен Сыном Божиим; памятуйте, что самая одежда Гос­пода со Креста досталась в наследие не другому кому-либо, а вам — воинам. Продолжайте, подобно Корнилию, стоять на страже у Креста Христова, кото­рый доселе иудеем убо соблазн, еллином же безумие; храните драгоценную одежду Его и не позволяйте раздирать ее ни гордому неверию, ни мрачному суеверию. Старайтесь соответствовать тому священному названию, которым постоянно отличает нас Святая Церковь, именуя воинами христолюбивыми; и воинствование ваше под знаменами царя земного послужит для вас не препят­ствием, а ближайшим и вернейшием средством ко вступлению некогда в побе­доносные легионы Царя Небесного. Аминь.

Слово при первом посещении города Лебедина, сказанное в городском Успенском соборе 10 августа 1845 г.

Между таким множеством слушателей, нас теперь окружающих, без со­мнения, есть душа, и может быть не одна, которая жаждет услышать от нас теперь не красного слова в услаждение слуха и воображения, а, якоже подоба­ет воистину, слова спасения. Что и нам желать возвещать с сего места, как не это слово спасения? и кому, как не таковым душам? Ибо что нам до тех слуша­телей, как бы они ни были мудры и славны о себе самих, которые слушают проповедующих только из одного любопытства, для того, чтобы после хва­лить или осуждать слышанное? Это — не наши слушатели, а мы — не их пропо­ведники! Нам нужна не похвала, а спасение слушающих! Таковых ищем мы для собеседования, и хотя бы нашлась одна таковая душа, мы готовы раскрыть для нее все сокровища Евангельских истин, все источники утешения духовно­го во Христе Иисусе Господе нашем.

Что же, однако, возвестим мы тебе, душа, жаждущая своего спасения? Чтобы преподать тебе теперь то, что именно требуется по твоим обстоятель­ствам, для этого надлежало бы знать их нам и ведать, чего недостает твоему уму или твоему сердцу. Но мы не знаем сего: это доведомо единому всеиспытующему Духу Божию. К Нему убо и обратим мы внимание твое. Ибо для чего Он сошел некогда с неба в виде огненных язык? Для того, чтобы, заняв место восшедшего на небеса Спасителя нашего, быть для всех нас Наставником и Утешителем, вразумлять и руководить нас во всем, что необходимо для наше­го спасения. Для чего и мы все знаменуемся печатью сего Духа при Крещении и в Таинстве миропомазания, как не для того, чтобы иметь право обращаться к Нему во всех наших недоумениях, нуждах и скорбях? — Итак, к этому всеведу­щему Наставнику, к этому всемогущему Утешителю обращайся, возлюблен­ная душа, и за наставлением во время тьмы и мрака, и за утешением в час скорби: Он научит всему, утешит во всем, скажет и возвестит то, чего нельзя * услышать ни от кого на земле.

А между тем и мы, по должности служителей слова и Таинств, дерзнем о Его же пресвятом имени сказать тебе нечто. Если ты, душа, воистину жажду­щая спасения, то ты должна помнить, что мы здесь ходим верою, а не видени­ем, и потому должна стяжевать и хранить веру правую как первое и главное сокровище в жизни. Разум для тебя должен быть уже вторым руководством, а первым и главным — Евангелие. Церковь должна быть для тебя такой матерью, которая выше и почтеннее всякого родства на земле.

Если ты воистину душа верующая, то Крест Христов должен быть для тебя драгоценнее всего, ибо в нем наше оправдание и спасение. Без него мы -грешники, а для грешников Бог неприступен. Посему, чем бы чада века не хвалились и в чем бы не полагали своего упования, наша с тобою похвала -Крест, наше упование — Распятый на нем!

Если ты воистину душа верующая, то должна твердо знать, что христиан­ство не в слове… но в силе (1 Кор. 4; 20), что истина во Христе состоит в том, чтобы совлечься ветхого человека со всеми страстями и похотями его и облечься в чело­века нового, созданного по Богу в правде, преподобии и истине; что Христос Спа­ситель наш должен быть в нас и мы в Нем, что в Нем токмо можем мы приносить плод правды и всяких добродетелей, а без Него — с одними своими силами, как бы они велики ни казались нам и другим, мы — как ветвь без корня и влаги.

Если ты воистину душа верующая, то ты душа, проникнутая любовью ко всем братиям твоим по плоти той любовью, которой правила и образцы бе­рутся не из обычаев мира, а из Евангелия, которая, по свидетельству апостола Павла, никому не завидит, ни над кем не превозносится, нигде не ищет своих си, никогда не радуется о неправде, радуется же о единой истине, которая не раздражается… не безчинствует… вся терпит… вся уповает, вся покры­вает, николиже отпадает и готова положить за спасение ближнего самый живот свой (см.: 1 Кор. 13; 4, 5, б, 7, 8). Если ты воистину душа верующая, то ты вместе с этим душа уповающая. Ты постоянно ожидаешь века грядущего и пришествия Господа своего. Знаешь, что Он придет в полунощи, то есть в час, о котором никто не знал и в который никто Его не ожидал, кроме рабов, бдящих на своей страже выну, — и потому всегда готовишь себя к сретению Его, то есть держишь в запасе не одни праздные светильники, но и елей благих дел, особенно смирения и мило­сердия к бедным. Если ты воистину душа верующая, то быть не может, чтобы ты не терпела от мира и его поклонников (сластолюбцев -ред.), чтобы правила твои не казались странными, чтобы тебя не сопровождали иногда пересудами, насмеш­ками, а, может быть, и гонением. Не дивись этому; удивительнее было бы против­ное, то есть если бы мир возлюбил тебя и твои правила, ибо он поступил бы в таком случае против своей природы и своих выгод, даже поступил бы против твоих истинных выгод, — ибо для тебя гораздо полезнее ненависть мира, неже­ли любовь его. Первая, волей или неволей, удаляет тебя от его соблазнов; а последняя могла бы усыпить и ослепить твой дух. Если ты душа воистину верующая, то ты душа смиренная и выну кающаяся. Сколько бы мы ни стара­лись, по примеру святого Давида, ненавидеть всяк путь неправды (Пс. 118; 128) и устремляться к исполнению всякой заповеди, сколько бы при помощи благодати Божией действительно ни успевали в том и другом, — все еще много остается в нас от ветхого Адама, много если не дел прямо худых и богопротив­ных, то мыслей нечистых, желаний порочных, движений сердца плотских, много неверностей благодати Божией, хладностей преступных, нерешитель­ности нехристианской, недоумений языческих. Посему доколе живем и дей­ствуем, дотоле должны ежечасно повторять молитву мытаря: Боже, милостив буди мне грешному! — и прибегать к бане пакибытия, то есть слезам покаяния. Если ты душа воистину верующая, то ты душа всегда самоумирающая. Зада­чей твоей жизни, целью твоих трудов на земле должно быть не то, что у миро­любцев: не достижение славы мирской, почестей земных, богатств тленных, -нет, ты должна достигать другого, высшего, лучшего, нетленного, того, чтобы умереть духом и сердцем для всего на земле: для стяжаний, для почестей, для самой дружбы, для самого родства, — чтобы всецело принадлежать Господу, чтобы, подобно птице, быть свободной от всех уз и тенет и готовой в каждый час воспарить туда, где Господь Спаситель твой, — не озираясь вспять, не неся с собой сожаления ни о чем земном. Если ты душа воистину верующая, то ты пребываешь под особым Промыслом Божиим. Может быть, Он находит нуж­ным не являть тебе Своих действий видимо и ощутительно, да не превозно­сишься, но тем не менее Он хранит и будет блюсти тебя, яко зеницу ока, доколе ты пребудешь верной Его тайным мановениям. Посему, если бы тебе, по Его же премудрому попущению, досталось идти и посреди сени смерт­ный, не убойся зла, памятуя, что Он, Всемогущий, всегда с тобою, хотя бы тебе и казалось, что ты оставлена всеми. С другой стороны, может быть, ты из числа тех, от которых, яко друзей и присных, нет ничего закрытого, кото­рые удостоены близости и ущедрены явными дарами благодати: в таком слу­чае блюди, еже имаши, за десятью замками, ибо врагов и татей много, а со­суд наш скуделен, внутренняя клеть наша некрепка и небезопасна. Что еще сказать тебе, возлюбленная душа? — Благодари Господа, изведшего тебя из области тьмы, в которой доселе остаются столь многие, озарившего тебя чуд­ным светом Своим, который безплодно светит для всех прочих, и удостоив­шего тебя даров благодати своей, без которых ты, и поставленная на путь жизни, не могла бы сделать ни одного шага, благодари и неослабно тецы (беги и приближайся — ред.), дондеже достигнешь, забывая задняя и выну простираясь в предняя. Трудись и молись; молись и уповай; уповай и терпи; терпи и радуйся! Еще бо мало, и Грядый приидет и неукоснит (Евр. 10; 37). Придет и мзда Его с Ним. Тогда (не прежде) почием от трудов, приимем за все сторицей, узрим якоже есть, все постигнем и за вся возблагодарим. Тогда вспомним, может быть, и сию краткую беседу нашу и познаем друг друга лицом к лицу, а не в гадании токмо, как теперь. Аминь.

Слово при посещении паствы, сказанное в городе Белополье 18 августа 1845 г.

Из всех градов наших позднее всех увидел я ваш град, возлюбленная бра­тия. Увидел позднее, но тем более радуюсь духом, находя у вас в такой степени усердие к вере и храмам Божиим, как свидетельствует о том и число их, и вид — внутренний и внешний. Так и должно быть! — Окрестности ваши славят­ся обилием хлеба; худо, если бы для тела было у вас много брашна, а для души мало, ибо душа наша стократ важнее тела. А что может напитать ее, кроме слова Божия? И где услышать это слово, как не в храме? Тут приемлет пищу всякий: и богатый и бедный, и ученый и невежда, и старец и отроча. Посему горе тем градам, которые процветают торговлей и промыслами, и увядают благочестием! Горе тем домам, которые возвышаются камением и железом, и упадают благими нравами от роскоши и нечестия.

Блюдитесь, братие мои, этого духа сластолюбия и гордости житейской. Тем паче блюдитесь основывать благосостояние свое на лжи и обмане, на притеснении ближних и слезах наемничих. По грехам нашим ныне многие увлекаются тлетворным духом мира, предаются невоздержанию и сладо­страстию, доходят даже до нарушения всех законов совести и правды. Как бы таковые ни высились и ни процветали по наружности, не соблазняйтесь их примером! Долго ли на земле может благоденствовать грешник? Придет смерть и развеет как прах, все неправедно стяжанное, а бедная душа за малое время суетных удовольствий пойдет на мучения вечные. Лучше всю жизнь, если Господь так даст, провести в нищете и лишениях, нежели, поправ со­весть и страх Божий, обогатиться неправдой. Лучше весь век страдать от гонений и клеветы, нежели лишиться благодати Божией. Лучше на одре бо­лезни лежать или в темнице сидеть, нежели убить грехом душу.

Не дивитесь, если вы, и поступая во всем честно, не будете иногда счаст­ливы в этом мире. Мир сей, после падения нашего в раю, существует уже не для счастья нашего на земле, а для приготовления нас к блаженству вечному на небе. Посему-то в этой жизни нередко страдали люди самые святые. Даже добрым людям свойственнее иногда лишаться, нежели блаженствовать, ибо радости земные редко не портят человека, приводя у него в забвение небо и вечность, а скорби и скудость, напротив, служат ему во спасение, невольно заставляя его помышлять о смерти и ожидать жизни будущей.

Впрочем, честность и здесь нередко бывает награждаема от людей и от Господа. Есть неотъемлемые даже у веры и добродетели блага, как лучи у солн­ца. Добродетельный, во-первых, спокоен внутри, в совести, тогда как человек злотворный, как бы ни казался по наружности доволен и весел, всегда внутри смущен и боязлив. Во-вторых, люди, как ни (были бы-ред.) злы, но всегда любят больше смиренного, нежели гордого, доброхотливого, нежели упрямо­го и неуслужливого, кроткого, нежели гневливого, умеренного и воздержного, нежели мота и пьяницу. В-третьих, добродетель ведет за собою здравие и дол­голетие, а порок умаляет здравие, рождает болезни и ускоряет смерть. Поэто­му уже самому лучше быть добродетельным, нежели порочным.

Но еще скажем: если бы и довелось ради правды и истины претерпеть что-либо хотя бы тяжкое, то лучше, призвав на помощь Бога, потерпеть и пострадать, нежели перейти на сторону лжи и неправды. Ибо за малое терпе­ние здесь следует вечная награда там, — как, напротив, за временную сла­дость греха угрожает наказание вечное. Подобными мыслями ободряйте себя, возлюбленные, на пути земной жизни. Взирайте чаще в будущее, помышляйте о смерти, о вечности и Суде Страшном; и все земное не будет так обольщать вас, вы сделаетесь благодушнее среди скорбей и лишений, а в счастье будете уме­реннее и смиренномудрее. Аминь.

Слово при посещении епархии, сказанное в Ахтырском Покровском соборе 26 августа 1845 г.

В продолжение целого минувшего лета лишены мы были обычного уте­шения видеть вас, братие мои, и поклоняться вместе с вами чудотворному лику Матери Божией, святолепно украшающему храм сей и град ваш. Без нас совершались у вас два празднества в честь Ее; без нас посещала Она новую обитель на древнем Фаворе вашем. Но удаленные телом, мы присущи были вам в эти дни духом: вместе с вами воспевали похвальные песни Избран­ной Воеводе; вместе с вами преходили реку и восходили на гору; вместе с вами возвращались во град, во след за святыней. Ибо человек бывает не столько там, где его тело, сколько там, где его дух, — а наша мысль и наше желание в оные дни были здесь, с вами, у подножия этого чудотворного лика.

Недалеко были мы от вас духом и в другие дни, особенно в те горестные дни испытания, когда свирепый огонь ходил по стогнам вашим и обращал в кучу пепла то, что стяжевалось неусыпными трудами многих лет. Вполне со­чувствуя лишениям и скорбям вашим, мы воссылали молитвы ко Господу, да даст пострадавшим духа веры и терпения, а не пострадавшим — духа любви и щедрот на братское вспоможение нуждающимся. Ибо благость Божия для того, между прочим, и попускает подобные бедствия, дабы доставить душеполез­ное упражнение: одним — в терпении, другим — в любви и благотворении. Худо, если пострадавшие не перенесут своих потерь в духе веры и преданности; та­ким образом они лишатся мзды своей. Худо, если не пострадавшие останутся хладными зрителями своих бедствующих собратий; они потеряют драгоцен­ный случай к стяжанию милости Божией, которая ничем так не привлекается, как христианским состраданием к нашим ближним во время их несчастий. Да уразумеют же свою обязанность и те и другие, и да совершит каждый свое дело, как должно. То есть пострадавшие да вооружатся благодушием и упова­нием, а не пострадавшие да окажут с усердием возможную помощь братскую. Тогда постигшее град сей бедствие не только не произведет никакого суще­ственного вреда, но и обратится на пользу общую, подав случай всем — каждо­му своим образом — приобрести успех в добродетели. Об этом именно в отно­шении к вам молили мы Господа дома; об этом молили благость Его и теперь в сем храме; об этом же самом будем молить и после, доколе не изгладятся сле­ды опустошения, произведенного огнем.

Обратимся теперь ко дню настоящему и поищем себе в нем общего для всех наставления, ибо не напрасно сказано в слове Божием: День дни отрыгает глагол, и нощь нощи возвещает разум (Пс. 18; 3). Это верно и в отношении к природе видимой, но тем вернее в отношении к кругу церковному: здесь каж­дый день представляет урок тем поучительнейший, что он изображается не мертвым течением вещей, как в природе, а в живых лицах и действиях.

Что же в этом ряду представляет нам день нынешний? — Представляет чудесное спасение Отечества нашего от нашествия Тамерланова [1395 г.] за­ступлением Богоматери. Ничего не может быть разительнее того чуда. Ибо представьте, что грозный завоеватель, пред которым пало уже полсвета, с бесчисленным воинством стоит на пределах России, с твердым намерением раз­громить все ее грады и веси; представьте, что Отечество наше ничего не мо­жет противопоставить ему, кроме малого и слабого ополчения ратного, что он знает нашу немощь и свою силу, — и вдруг, никим же гонимый, возвращается вспять, возвращается не вследствие какого-либо соображения воинского или политического, а, как сам исповедует, по грозному мановению Жены, виден­ной им во сне с воинством несметным. Кто не узнает в этой Жене Матери Божией, пред чудотворным ликом Которой в это самое время молилась со сле­зами вся Москва, ожидая от Нее спасения Отечеству? — Так очевидно явила себя сила веры и молитвы! В этом случае над нашими предками исполнилось во всей силе то, что святой Павел говорит о праведниках Ветхого Завета, то есть что они верою… возмогоша от немощи и верою же обратиша в бегство полки чуждих (Евр. 11; 33, 34). Без такой веры и молитвы, подвигших Матерь Божию на заступление против врага гордого и жестокого, един Бог ведает, что было бы с нашим Отечеством!

«А мы, — подумает при этом кто-либо, особенно из пострадавших от запа-ления огненного, — не удостоились заступления Владычицы!…». Да, возлюб­ленный, не удостоились; но что же мы заключим с тобою из этого? — То ли, что у Матери Божией недостало силы к угашению огня, от которого мы пострада­ли? — Думаю, что ты сам не скажешь этого, даже и в уме не будешь держать подобной мысли. Ибо это значило бы, что огонь истребил не только твой дом, но и твою веру, и сделал из тебя язычника. Могла убо, могла Владычица защи­тить нас с тобою от напасти, но не восхотела. — Почему не восхотела? Не по недостатку ли любви в Ее сердце? — Опять, думаю, не дерзнешь сказать так, ибо где же после того будет любовь, если ее не стало в сердце Матери Божией? Должна быть, значит, какая-либо особенная причина на то, что мы были оставлены без помощи; и эта причина должна скрываться не в другом чем, а в нас самих, то есть в известном состоянии нашей души. Каком? — Таком, ска­жем вообще, что для нас нужнее, видно, и полезнее было подвергнуться несчастью, нежели остаться невредимыми. Ибо как Промысл Божий вообще, так и Матерь Божия, Которая есть первая Служительница и орудие Провиде­ния Божественного, всегда избирает для нас то, что для нас полезнее, имея притом в виду пользу нашу не одну телесную и временную, а паче духовную и вечную. С этой высоты взгляда на нас и нашу пользу легко может оказаться, что для души нашей полезнее, например, болезнь, нежели здравие, нищета, не­жели богатство. Ибо избыток здравия и богатства редко не увлекает нас к гор­дости и плотоугодию. Увидела, конечно, эту опасность для нас и Матерь Бо­жия, и попустила огню объять и истлить домы наши, — да огражденные недо­статком спасемся от запаления душевного. Наш долг потому вникнуть теперь в свою жизнь и свою совесть, осмотреть свою душу и сердце, узнать, какие в них есть язвы и раны. Когда увидим свою духовную болезнь, то поймем нужду и в лекарстве; а вместе с тем, получим возможность и употребить его, как долж­но; то есть, перенеся зло, нас постигшее, в духе веры и смирения, терпения и преданности. Ибо, пожалуй, легко может случиться и то, что по нашему невни­манию и неразумию самое лекарство, нам посланное, самое испытание огнен­ное, над нами совершенное, могут остаться без действия спасительного и произ­вести даже вред. Когда это? — Тогда, если мы из чрезмерного сожаления к тому, что потеряли, предадимся не вере и молитве, а ропоту и ожесточению сердеч­ному, если будем ожидать вознаграждения своих потерь не от благословения Божия, исправления наших нравов и честного труда, а от своих суетных замы­слов, от хитрости и неправд. Блюдитесь сего, братие мои, ибо это значило бы, как мы прежде сказали, потерять мзду от искушения, нас постигшего. Аминь.

Слово при обозрении епархии, сказанное в Перекопе в августе 1848 г.

По устремленным на меня взорам вашим, братие, ясно видно, что вы вполне заняты настоящим мгновением, а я едва не всеми мыслями невольно уношусь в прошедшее. При всей тишине и порядке, здесь теперь господствующих, никак не могу забыть, что нахожусь вблизи тех ужасных врат, из которых в продолжение целых веков огромными разливами исходила пагуба на возлюб­ленное Отечество наше. Мне кажется, вижу я, как толпы варваров, подобно лаве из жерла, текут из этих врат, разливаются по югу, западу, востоку и само­му северу России, как обширные города пустеют, цветущие веси исчезают, самые леса редеют, самая земля чернеет, самый воздух стонет и теряет чистоту.

Вижу далее, как эти орды, возвращаясь вспять, влекут за собою толпы старцев и юнот из плененных мест, как идут стада верблюдов, обремененные добычей, как святые сосуды делятся и отдаются на употребление постыдное, — и все это продолжается не годы, не десятки лет, а целые века. Если бы собрать воедино всю кровь, здесь пролитую, то, кажется, разделенные этим тесным перешейком моря соединились бы снова. Как после сего не сказать словами древнего праотца: страшно место сие (Быт. 28; 17).

Дадим же славу и благодарение Господу за то, что теперь мы о том же самом месте можем повторить и следующие слова того же патриарха: несть сие, но дом Божий, и сия врата небесная! Да, братие мои, уже более полувека, как место это престало быть страшным. На всем пространстве России нет про­странства земли, где бы путник менее был теперь подвергнут опасности, как здесь. Вступая на землю вашу и встречая глубокую тишину и безмолвие, труд­но представить, что здесь некогда все звучало оружием и кипело слезами и кровью. Несть сие!

Что же сталось и что видим? Против самых, прежде ужасных, врат-прекрасный храм, в котором мы теперь молимся и беседуем. Врата остались, но страх исчез. Остались притом не те врата, которые сделаны руками чело­веческими на погибель приступающих к ним, а те, которые устроила сама природа между двух морей, которым покров не земля и камни, а безгранич­ное небо. Сия врата небесная!

Кто произвел эту перемену, совершил это чудо? Пусть, кто хочет, перено­сится мыслью своей за ответом на это к тем ужасным битвам, когда грудь рус­ская шла против стен и врат сих, не раз ниспровергала их и, наконец, сломила навсегда, и подобно Сампсону, возложив на плечи, унесла за последние преде­лы России и поставила в ограду себе против тех же самых врагов. Мы с радо­стью отдаем всю честь отечественному оружию и мужеству воинов православ­ных, но под покровом этого видимого явления не можем не приметить друго­го, еще величественнейшего. У врат этих была последняя в стране нашей брань Магомета со Христом: здесь Крест победил и затмил луну!

Да, братие, здесь, как и везде, обнаружилось пред лицом целого света, как истинно верующим, по слову Апостола, все наконец обращается во благое. Магомет искал опоры в одной земной силе; сила эта вначале покорила ему об­ширные царства, но, не основанная на силе духа, наконец начала слабеть и види­мо стремиться везде к концу своему Христианство, напротив, основано на смерти и отвержении себя: оно вынесло тысячи гонений и преследований, но поелику внутри него есть сила и крепость духа, то отовсюду выходило, наконец, с по­бедой, и теперь видимо принадлежит ему господство над целым светом.

Желал бы я знать, как бы рассуждал о подобной судьбе христианства иудей, доселе столь же неразумный, как отвергающий в нем собственное спасение. А мы, если бы он был здесь, сказали бы ему следующее: «Вот, ты, иудей, не приемлешь Иисуса Христа за обетованного Мессию потому, что Мессия, по мнению твоему, должен явиться в виде царя и доставить последователям Сво­им господство над всем миром. А Иисус Христос явился в виде бедного Учи­теля, не имел, где преклонить главу, и умер на Кресте поносной смертью».

Такое умствование о Мессии, хотя и ложное, ибо пророки говорили о Нем другое, могло сильно действовать на иудеев, современных началу хри­стианства, ибо тогда христиане были всюду гонимы и слабы. Но теперь оно должно потерять всю силу, ибо смотри: кто могущественнее всех народов? -Племена христианские. Кто управляет судьбой всего света? — Христиане. Вместе с благами духовными Иисус Назарянин доставил последователям Сво­им, наконец, и могущество земное, доставил не вдруг, чтобы испытать их верность и бескорыстие, доставил неприметно, чтобы оно у них вышло само собою, из их внутренних качеств, но доставил так, что уже оно от них на­всегда неотъемлемо.

С намерением упоминаем, братие мои, о иудеях, ибо они издавна жили на вашем полуострове, отсюда приходили прельщать своим учением нашего кня­зя Владимира и доселе не только витают здесь по древним ущельям гор, но и приседят (живут рядом, угнетают-ред.) поморье. Да видят они, как в христи­анстве, и именно в нашем Православном Отечестве, и именно здесь, в стране вашей, во всей силе исполнилось предсказание пророка о временах Мессии, то есть что тогда раскуют мечи своя на орала и копия на серпы, и не навыкнут к тому ратовати язык на язык (ср.: Мих. 4; 3). Ибо где прежние мечи, стрелы и копия? все расковано и употреблено на орала и серпы. Народ, который не мог года прожить без грабежа и набегов на земли чужие, от колыбели, можно сказать, воспитывался не столько млеком, сколько кровью, — этот ужасный на­род теперь самый мирный из племен. Мало того, этот же народ, который всю­ду разносил с появлением своим смерть и пагубу, теперь всюду же разносит предметы наслаждения, плоды вертоградов и трудов своих. Сюда же, в страну вашу, о которой прежде и помыслить было страшно мирному обитателю Рос­сии, ежелетно текут необозримые ряды колесниц за первой потребностью жизни и условием здравия — разумной солью, без которой самые роскошные трапезы — ничто! Так дивно изменилась судьба страны этой! Так преславно восторжествовал здесь Крест! — Восторжествовал так, как обыкновенно тор­жествует он, то есть что победа его не менее благотворна для побежденных, как и для победителей!

Вам, братие мои, досталось жить именно на главном месте той дивной победы и торжества. Помышляете ли вы об этом? — А помышлять надобно, ибо отсюда, от места жительства нашего, выходят новые особенные для вас обязанности, исполнение и неисполнение которых важно не для вас одних, а для всего Отечества, особенно для Церкви Православной. Вы тотчас поймете свойство и важность этих обязанностей, коль скоро мы скажем вам, что вы среди поклонников Магомета представляете собой и Россию, и христианство. Как, следовательно, много значит ваш пример!

Святитель Златоуст не напрасно восклицал некогда, что если бы христиа­не вели себя как должно, по Евангелию, то давно не осталось бы ни одного язычника. Благая жизнь, чистые нравы последователей Христовых есть самая лучшая проповедь в пользу христианства.

Посему мы, подражая Златоусту, не обинуясь скажем вам, что если вы будете вести себя по-христиански, то с избытком замените собою нашу про­поведь поклонникам Магомета. «Не может быть, — будут они рассуждать сами с собою, — чтобы вера их не была лучше нашей, когда они ведут себя гораздо лучше нас. Откуда бы взялась у них эта доброта, эта кротость и честность, это снисхождение к нам, прежним врагам их, если бы Евангелие не внушало им всех сих добродетелей, о которых не знает ничего наш Алкоран!» — Не забывайте же этого, возлюбленные!

Какая несчастная противоположность была бы, если бы земля ваша, про­изводя соль, снабжала целые страны залогом здравия и нетления, а вы сами, жители ее, отличались бы порчей нравов, душетленными мыслями, словами и делами вреждающими (душевредными -ред.)\ Пустынность этого места жи­тельства вашего по необходимости заставляет нас искать в облегчение трудов звания развлечения душевного.

Ищите его в том, что чисто, невинно, благородно, что истинно питает, облегчает, увеселяет душу и сердце. Всякая прочая забава сладка на время и оставляет за собою вечную горечь. Истинный христианин в малом круге се­мейном и дружеском находит то, чего миролюбец не может найти на торжи­щах Тира и Сидона. Не имея других мест для общественных собраний, соби­райтесь чаще в сей дом молитвы: он заменит вам все прочие места собрания, а его не могут заменить все они, как бы ни были благоустроены. Аминь.

Слово при первом посещении города Сумы, сказанное в Преображенском соборе 20 сентября 1848 г.

В первый раз, братие мои, мы видимся с вами. Увидимся ли в другой раз, един Бог весть. Может быть, только на Страшном Суде Христовом. Но и там мы будем не чужды друг другу, ибо между нами есть союз вечный, не­разрывный, союз духовного пастыреначальства. И там вопросят нас, что мы делали для вашего спасения? Возвещали ли вам пути живота вечного? Ука­зывали ли на гибельные последствия порока и неверия? Врачевали ли раны вашего сердца и язвы вашей совести? Гремели ли, когда нужно было, гроз­ным гласом закона и прещением Суда Божия?

Вопросят нас о том там, братие мои; и когда мы помышляем об этом, то всегда приходим в некий невольный трепет: страшимся за тех, которые вверены духовному водительству нашему, страшимся и за себя самих. Ибо кто мы, чтобы нам надеяться на свои силы и иметь их столько, чтобы быть — для пасомых на­ми — всем вся, по заповеди Апостола? С другой стороны, если худо оказаться не­верным и слабым приставником даже в обыкновенных делах житейских, то ка­кой ответственности, какому Суду и прещению не будем подлежать мы, на кото­рых возложено попечение о спасении душ, искупленных Кровию Сына Божия?

Но, братие мои, как бы мы ни оказались безответны на том будущем Суде Страшном, все это не послужит, однако же, к оправданию вашему и не воспре­пятствует Судии вопросить и вас: помышляли ли и вы как должно о душе сво­ей и вечности? пользовались ли ко спасению своему теми средствами, кото­рые для всех нас независтно предложены — выну и туне — благодатью Божией? не тратили ли времени и сил своих на то, что под конец жизни оказалось яко суета и ничтожество? ослепившись соблазнами мира и удовольствиями плоти, не меняли ли совести и правды на угождение своим страстям?

И на земном суде не отговариваются неведением, тем паче нельзя бу­дет отговориваться там. Нельзя будет сказать: я не умею читать… я не слы­хал красноречивых проповедников… Все мы слышим непрестанно такое слово, пред которым все человеческое витийство есть яко медь звенящи (1 Кор. 13; 1). Ибо все мы слышим пророков и Апостолов; слушаем в Еванге­лии Самого Господа и Спасителя нашего. Какой храм не оглашается их сло­вом? И где нет храмов? И кому воспрещен доступ в них? Приходи всякий и учись; учись всему, что тебе нужно знать для твоего спасения. Что действи­тельно здесь, в храмах, можно изучиться делу спасения, — свидетель этого многочисленный сонм святых Божиих, которые, будучи не знакомы ни с ка­ким человеческим просвещением, ничего не слыхав и не знав, кроме Еванге­листов и Апостолов, преуспели, однако же, в вере и благочестии до того, что на земле сделались равными Ангелам и озарили светом своей благой жизни, а некоторые — и своих чудес, всю вселенную.

Но, увы, нас всех губит не скудость и недостаток познаний, необходимых для нашего спасения, а неупотребление в дело познанного: мы, подобно бесплодной и каменистой земле, хотя и приемлем в себя семена истины и жизни вечной, но не даем им возрастать и питать нас. Ибо стань каждый пред этим престолом вечной любви и правды и скажи: исполнял ли ты, что знаешь? Зна­ешь, что должно любить Бога всем сердцем и паче всего, — но любишь ли? Знаешь, что должно избегать невоздержания, злобы, прелюбодеяния, скупости, сквернословия, — но избегал ли? Ведаешь, что для каждого из нас необходимо покаяние во грехах, для каждого необходимо приготовление к смер­ти, — но каешься ли, как должно? Готовишь ли себя к смерти, как должно?

Очевидно, братие мои, что редкие из нас в состоянии выдержать такое испы­тание; большая часть должны сознаться, что они не исполняют познанного, не поступают так, как бы следовало поступать по внушению Евангелия и совести.

Что же делает нас такими? Не уверенность ли, что наша злая жизнь не будет иметь для нас худых последствий, что мы, и проведя на земле время во грехах и беззаконии, не сделаемся, однако же, через то несчастными в вечно­сти? — Но это невозможно, решительно невозможно. На земле, вследствие пре­вратности (изменения — ред.) вещей, произошедшей от падения во Едеме на­ших прародителей, счастье может разлучаться и часто отлучается от добродете­ли, а несчастье и казнь — от порока; но за пределами земли, в вечности — никогда. Там непорочность и блаженство составляют одно и тоже, равно как порок и муче­ние также суть едино. Иначе в чем бы, скажите, состояла самая святость и правда Божия? какая бы разность была между добродетелью и пороком? — В таком слу­чае и они были бы одно и тоже, если бы, то есть, не давали от себя совершенно разных плодов: первая — мира, радости и блаженства, а последний — мрака, горести и разрушения. И стал ли бы Господь угрожать нам тем, что не суще­ствует? Стал ли бы объявлять в слове своем, что грешников ожидает мука веч­ная, если бы не было ни ада, ни геенны? Так могут поступать токмо люди слабые и лживые, а не Бог Всемогущий и верный во всех словесех Своих.

Но многие нисколько не сомневаются ни в будущих наградах праведным, ни в наказании, ожидающем грешников, и, однако же, не оставляют греха и неправд своих. Их что удерживает на пути беззакония? Удерживает, большей частью, мысль и надежда, что они со временем освободятся от уз страстей, начнут жить по внушениям веры и совести. Не обольщайтесь, братие, подоб­ной надеждой, ибо можно ли так явно отдавать вечное спасение свое на произвол слепого случая? Ежедневный опыт показывает, как самые крепкие по видимо­му здравием люди вдруг падают бездыханны. Вообразим, что мы подверглись такому случаю: где будет тогда наше покаяние? И что за покаяние в крайности, пред смертью, хотя бы и довелось принести его? Если мы по началам святой веры нашей не можем отвергать вовсе его действительности, то, с другой сто­роны, как трудно ручаться за нее? Ибо кто, видя смерть пред собою, не скажет, что «я грешен… прости и разреши…»? — Но покаяние состоит не в словах, а в перемене сердца и духа на доброе. А как произойти этой перемене, когда вся мысль умирающего сосредоточена в чувстве страданий телесных? Где тут сво­бода и где вера и любовь, столь необходимые для истинного покаяния? Итак, не попускайте, братие мои, обольщать себя мыслью о будущем вашем покаянии пред смертью. Расторгните узы страстей, доколе они не соделались яко железо на вые (шее — ред.) «вашей, свергните с себя тяжесть грехов, доколе она не подавила вас собою. Враг душ ничем так не уловляет бедных грешни­ков, как отложением покаяния на будущее время. Ибо внушать грешнику нераскаяние (ненужность покаяния — ред.) во грехе, как нераскаян он сам [враг душ], слишком дерзко и неуместно; и вот сей нераскаянный дух непре­станно будет говорить тебе, что ты покаешься, — а между тем, отлагая со дня на день покаяние, этим ты со дня на день соделываешь его для себя более трудным и потому менее возможным. Не так ли именно многие, собираясь ежедневно исправить свою жизнь, продолжают грешить до смерти? Увы, вос­клицает один учитель Церкви, большая часть узников ада состоит не из неверующих и ожесточенных, а из тех, которые всю жизнь собирались ка­яться и умерли, однако же, во грехах своих! Аминь.

Слово при обозрении Харьковской епархии, сказанное в городе Славянске

Особенность и преимущество здешнего града в том, что вблизи его находят­ся воды целебные, — преимущество немалое! Оно причиной, что град ваш, несмот­ря на малолюдность свою, не безызвестен по всем краям обширного Отечества нашего; оно причиной, что к вам ежегодно стекается даже из отдаленных мест немалое число посетителей, ищущих в водах славянских исцеления от своих недугов; оно причиной, что среди вас возникает и усиливается всякого ро­да промышленность, и град ваш начинает украшаться лучшими зданиями; оно, наконец, причиной, что само правительство обращает на здешнее место особен­ное внимание и готовит для него новую судьбу и разные общественные учреж­дения. Не будь здесь врачебных вод, — и град этот поступил бы в разряд обыкно­венных селений, потерял бы, наконец, по всей вероятности, самое имя града.

Кто же дал граду сему это великое преимущество? Тот, в деснице Которо­го жребий всей земли, Кто посылает источники в дебри, велит — и на горах станут воды; Кто с такой же легкостью исчисляет песок, лежащий вскрай моря, как и нарицает имена светилам небесным. Его вседержавный перст указал под стопами вашими расположиться благотворным слоям соли врачебной, от кото­рой воды ваши сделались цельбоносными. Искусство человеческое может, сколько ему угодно, разнообразить употребление этих вод, но не может изменить, тем паче заменить собой дара Творческого. Чувствуете ли убо, братие мои, ми­лость и благодеяние Божие, к вам чрез то явленные? стараетесь ли быть при­знательны к Небесному Благодетелю вашему? Нет нужды много размышлять и доискиваться, чем вам можно засвидетельствовать в этом случае свою бла­годарность пред Ним, — средства к тому представляются сами собой.

И во-первых, вы засвидетельствуете свою благодарность Господу за от­крытие у вас цельбоносных источников, если будете иметь особенное усердие к храмам Божиим и попечение о их благолепии. Храм не напрасно называется домом Божиим: что делается на пользу дома, то, яко дар, приемлет Сам Домовладыка. Что Господь неба и земли неравнодушен к тому, что делается для Его видимых жилищ на земле, или храмов, — свидетели тому Давид и Соломон. Первый — за одно намерение создать храм и приготовление материалов к тому, а второй — за приведение этого намерения в действие, получили благослове­ние Божие не только себе, но и всему своему потомству.

И для тех, которые прибывают к нам для врачевания, немалая разница, как они найдут у вас храмы Божий — в состоянии благолепия или безобразия. Увидев храмы ваши благоустроенными, они возрадуются духом, возымеют о вас благоприятное понятие, с большей благонадежностью предадутся враче­ванию, говоря самим себе: «Здесь живут люди благочестивые, видно, что Гос­подь на месте сем!» Что недугующие обращают на это внимание, не подле­жит сомнению: пораженный болезнью всегда, более или менее, набожен; за­бывают Бога и Церковь только среди здоровья и счастья…

Во-вторых, вы засвидетельствуете благодарность свою Господу, если с прибывающими к вам для врачевания будете поступать не по рассчетам сво­екорыстия и желания обогатиться неправедно, а по духу любви и милосер­дия христианского. Некоторые из них, без сомнения, могут не жалеть ничего для удобства своего пребывания; а иные по необходимости должны доро­жить каждой лептой. Не забывайте сего, возлюбленные! — Пророк воспре­щал некогда Израилю иметь две меры и два веса; а мы, нисколько не проти­вореча гласу пророческому, советуем вам иметь их по две — одну для имущих и богатых, а другую для неимущих; или, лучше сказать, когда увидите пред собою Лазаря, не имущего чем воздать вам за даваемое ему, то оставьте все весы и меры и снабдите немощь его туне. Господь узрит это, как бы ни было мало даяние ваше, хотя бы то была чаша студеной воды. Только бы она пода­на была во имя Его, — то ей, глаголем вам, не погубите мзды вашей!

Да, братие мои, преизвестная истина, что Господь и Спаситель наш паче всего любит милосердие; преизвестная истина, что когда Он будет судить нас в день он (тот -ред.), то паче всех добродетелей и подвигов воспомянутся дела любви. Взалкахся бо, — скажет Судия Небесный, — и даете Ми ясти: возжадахся, и напоисте Мя… болен, и посетисте Мене: в темнице бех, и приидосте ко Мне (Мф. 25; 35-36). После этого нечего много думать о том, каким образом снискать каждому свое спасение, нечего исследовать и разыскивать о пути к Царствию: он пред каждым; ибо везде есть бедные и требующие, всюду можно найти, в лице их, Самого будущего Судию и оказать Ему помощь. Питай, напаяй, одевай, посещай, врачуй, — и таким образом искупляй грехи твои.

Если везде можно это делать, то у вас тем паче. Сколько Лазарей еже­дневно является в граде вашем, ища ослабы своим страданиям! Да не найдут они между вами богачей, затворяющих от них и врата и утробу свою! Да не будут псы ваши человеколюбивее домовладык своих! Любовь Христова уже воздвигла из среды вас видимых ревнителей и служителей милосердия; уже вы давно слышите глас их, призывающий всех и каждого на помощь ближне­му; уже видите пример их, влекущий и вас вослед себе. Не будьте же, умоля­ем вас, глухи к этому гласу; не смежайте очей своих при взоре на бедность и раны. Что вы сделаете для болящего брата, то усвоит Самому Себе Господь и Судия всех. Мене сотвористе, — скажет Он и вам.

В-третьих, град ваш засвидетельствует свою благодарность Господу за низпослание цельбоносных вод, если вы, жители его, будете отличать себя чистотой нравов и жизни; если прибывающие к вам для врачевания не будут находить у вас искушений и соблазнов. Не будем скрывать печальной исти­ны: места, отличающиеся многочисленностью посетителей, по развращению человеческому всегда почти являются страждущими от обилия всякого рода соблазнов. Да отличается же ваш град недостатком их! Получающие исцеле­ние телу да не найдут у вас язв для души и совести! Да возвратятся в домы свои с чувством уважения к нравам и чистоте вашей! — Се ваша наибольшая похвала и се ваша наилучшая благодарность Тому, Который облагодетель­ствовал град ваш Своей Творческой десницей!

Когда Он узрит, что благодеяние, вам дарованное, содействуя временному благосостоянию домов и семейств ваших, не вредит нисколько вечному пре-спеянию душ и сердец ваших; когда увидит, что славные воды производят в вас не жажду неправедного прибытка и алчность благ тленных, а возбуждают в вас благодетельную жажду спасения, — то, будьте уверены, Он усугубит бла­гословение Свое над силой вод ваших; слава их распространится и привлечет к вам еще большее число посетителей, и вы, не оставляя родного крова своего, будете находить через них все способы к безбедному существованию. А когда, напротив, вы окажетесь в нравах и поступках своих непризнательными к Небесному Благодетелю, злоупотребляющими Его дарами, не готовыми со­страдать бедствующему человечеству, а стремящимися бедствия ближних об­ращать на одну свою низкую пользу, то кто знает, что может быть? Не сбудется ли тогда и над вашим градом притча о соли обуявшей (потерявшей силу —ред.)?

Сколько есть на земном шаре вод, изменивших свое качество! Долго ли останется тогда целебная сила и ваших вод, когда не будет над ними благо­словения Божия? И пребудет ли благословение там, где иссякли вера и лю­бовь? Размыслите об этом. Аминь.

Слово при обозрении епархии, сказанное в местечке Алушта, что на южном берегу Крыма

Мы хотели, братие, явиться к вам утром, и могли бы сделать это, а прихо­дим под вечер и, может быть, некоторых заставили таким образом ждать нас. Простите нашей медленности, она имела свои причины. Нас уклонило от пути желание побывать на вершине высочайшей из гор ваших, посмотреть на этот шатер, устроенный не руками человеческими и не для обитания смертных. Будете ли осуждать нас за любопытство? Ах, братие, вы с малолетства уже привыкли к этим величественным картинам, для вас они не редкость; а мы, которые родились и жили под другим небом, видели токмо неглубокие юдоли и невысокие холмы, мы не можем не останавливаться с благоговением пред подобными явлениями.

В противном случае мы показали бы равнодушие, стократ не извинитель­нее того, с которым некоторые проходят изящные произведения славных ху­дожников. Если их винят в таком случае за недостаток вкуса и чувства, то нас можно было бы повинить еще в большем. Ибо тут пред нами особенное произ­ведение не земного художника, а Зодчего Небесного, Который хотя во всех делах и произведениях Своих дивен, но на некоторых положил, так сказать, особенные следы Своей длани всемогущей. Для чего положил? Конечно, не для того, чтобы существа разумные ходили мимо их с равнодушием, но чтобы обращали на них особенное внимание, восхищались ими, наслаждались и по­учались! — И вот почему в истории святых людей мы находим, что они любили избирать жилища свои среди таких мест, которые ознаменованы величием и — красотой природы. Роскоши и изысканного убранства городов и чертогов они бегали и отвращались, а великолепие земли и неба любили и стремились к нему. Так, древние праотцы всю жизнь проводили под открытым небом. Боль­шая часть пророков витала в горах и дебрях и являлась в грады и веси для возвещения воли Божией, как пришельцы из другого мира. Предтеча был вос­питан и жил в пустыне Иорданской. Сам Спаситель большую часть времени проводил вне жилищ человеческих: то на поле, среди жатв, то у брега озера Тивериадского, то в вертоградах. Горы, кажется, особенно привлекали Его вни­мание. На Фаворе преобразился Он, на Голгофе распят, с Елеона вознесся. С гор произнесены Им разительнейшие из Его проповедей, как то: о блажен­ствах и последних днях мира. И по распространении христианства в мире, где образовались общества людей, похожих на Ангелов? Где явились всемирные светила, как Антоний Великий, Пахомий, Макарии, Саввы, Евфимии? — в пу­стынях Фиваиды и Палестины, среди гор Аравии и утесов Нила.

Итак, не ставьте нам в вину, братие мои, если мы так любим природу, если — не скроем и это от вас, дабы вы знали нас не по нынешнему только случаю, — нередко готовы бываем, оставив все, сокрыться навсегда в какой-либо нагорной высоте или мрачной юдоли (долине-ред.). Ах, надобно мало знать мир, чтобы не желать удалиться от него; надобно не быть знакомым с нечистотой страстей человеческих, чтобы не иметь решимости променять обращение с подобными себе на собеседование с природой!

Общество человеческое! — Это собрание существ свободных и потому могущих быть обществом равноангельным, но которых испорченная свобода устремлена на зло, которых все силы, все мысли и желания устремлены на то, чтобы каждому быть выше всех и владеть всем; отсюда вечное взаимное недо­брожелательство, борьба, обманы, клеветы, явные удары, тайные козни, то есть малое, но разительное иногда подобие ада.

Природа! — Здесь нет по видимому свободы, все недвижно, — но это не­движность порядка и правды, эта по видимому мертвая картина, в которой непре­станно виден живой Художник. И что мы говорим о недвижности и мертвенно­сти? Не останавливайся на поверхности, углубись мыслью и откроется море силы, движения и жизни. Вот, горы сошлись с облаками; ветр восколебал рощи и дубра­вы; молнии режут воздух и землю, потоки шумят и низвергаются реками, — что может быть величественнее? Гроза прошла, и солнце восходит паки над обнов­ленной землей; все стихло, все светлеет, радуется. Хор птиц звучит (поет-ред.) веселие и хвалу Создателю! На земли, на небе — новый день творения!

Что же, спросите, представилось взору и уму с вершины гор ваших? -Представилось, братие, то же небо и та же земля (ибо доколе мы заключены в узах плоти, дотоле не можем [ничего] видеть, кроме чувственного), но не в том виде: небо как будто ближе, земля видимо далее. К небу хотелось унестись, а от земли удалиться еще более. Не так ли бывает с человеком во время смерти?.. Ибо болезнь, как гора, отделяет человека от земного и возвышает над всем.

Опомнившсь от первого впечатления, мы поверглись пред Тем, Кто бла­говолил именовать Себя Богом гор и юдолей! Близок и велик Он везде, но на таких высотах как будто еще ближе, еще величественнее. Вполне чувству­ешь, что никто другой, кроме Его, не мог воздвигнуть шатра сего! Естество­испытатели, как известно, силятся изъяснить происхождение гор — то водой, то огнем, то тем и другим. Пришли нам на мысль все эти изъяснения, и все они скоро уступили место изъяснению святого Давида, который говорил: выходят горы, и нисходят поля вместо, еже основал еси им (ср.: Пс. 103; 8). Приметьте, братие, силу последнего выражения Давидова: в место, еже ос­новал еси им. Значит, в произведении (создании — ред.) гор действовало не случайное устремление разъяренных вод, не сильный взрыв огня подземно­го, а сила Творческая, действующая во всем по числу, мере и весу. Еже осно­вал еси им, — то есть указал, приуготовил, определил, как следовало по зако­ну Творческого зодчества. В составе земли, следовательно, горы произошли так же, как происходят кости и возвышения в нашем теле, по закону внут­реннего развития его, положенному в основание тела человеческого Самим Творцом. Вместе с подтверждением этой истины, мы видели на высоте гор и другое поучительное явление — это следы всемирного потопа! — Кто мог взне­сти в таком множестве на такую высоту останки морских животных, кроме волн потопных? И были же люди, называвшиеся светилами века, которые поставляли себе за честь глумиться безбожно над сказанием Моисея об ис­треблении водой первого мира! И есть же столь несмысленные умы, которые доселе продолжают верить клеветам лжефилософов! Земля в этом случае умнее живущих на ней; она до сих пор верно хранит следы гнева Божия, и это всего виднее на вершинах высоких гор.

Сказать ли вам еще, братие, о тех чувствах и желаниях, которые рожда­лись в душе нашей при взгляде с высоты на весь полуостров ваш? — Эти чувства, увы, были большей частью печальны! — Страна, где так рано восси­ял свет Христов, откуда благодать Крещения изнесена святым Владимиром во всю землю Русскую, в которой посему уже надлежало быть полдневному свету солнца духовного, — во многих местах освещается только мерцанием луны (речь идет о довольно многочисленных тогда татарских поселениях и устроенных там мечетях)… О, братие, помолимся, да ночь прейдет, и да явится всюду свет Хри­стов! И он не замедлит явиться, если мы, ходя сами в этом свете, будем рас­пространять его и вокруг себя. Вот некая часть того, что мы снесли в душе своей с горы вашей! Для чего мы открываем это пред вами? Для того, что­бы и вы не были хладными зрителями величия природы, вас окружающей.

Много содержит она поучений для вас не только в настоящем ее виде, но и в судьбе прошедшей. Прекрасный вид гор да напоминает вам о тех горах, о которых среди вечернего богослужения поется в церкви: «На горы, душе моя!» — о тех горах, о которых святой Давид говорил: Возведох очи мои в горы, отнюдуже приидет помощь моя (Пс. 120; 1)! Аминь.

Слово при посещении паствы, сказанное в Симферопольском Александро-Невском соборе 14 сентября 1854 г.

Мир вам! (Лк. 24; 36)

Такими словами Спаситель и Господь наш приветствовал возлюбленных учеников Своих, когда, явившись им по Воскресении Своем, нашел их в стра­хе и смущении от ужасных событий голгофских. Эти же самые слова любви и успокоения мы дерзаем обратить ныне к вам, жители богоспасаемого града сего, к вам, которые так много смущены теперь от вторжения в страну нашу иноплеменников: мир вам! Мир не от нашего безсилия и немощи, а от Бога Отца Всемогущего! от Бога Сына Всесодержащего! от Бога Духа Святаго Все-животворящего!

И что, — скажем словами же Спасителя нашего, — так смущени есте; и почто боязливые помышления входят в сердца ваша (Лк. 24; 37), — [так] что многие из вас готовы оставить все, искать спасения вне града и страны здеш­ней? Ужели по той причине, что злобный враг наш вторгся в пределы ваши?* Но разве вы не были давно предварены о том им же самим? И что в этом слу­чае слишком необыкновенного? Впервые ли во время брани вторгаться врагам в землю Русскую? Вторгнуться в нее по ее неизмеримому пространству всегда возможно; трудно только, как показывает опыт, выйти из нее, не доставшись в снедь птицам небесным и зверям земным…

Не смущают ли некоторых из вас небольшие успехи врага, пришедшего в таком множестве из-за моря? — Не такие успехи оказывались, и не раз, в подобных обстоятельствах; но чем всегда оканчивались они? — Совершен­ным поражением врагов и посрамлением их пред целым светом. — Кто пом­нит 1812 год? Тогда колебался не один какой-либо край, как теперь колеблет­ся ваш, а сотрясалась от конца до конца вся Россия; самое сердце ее — Моск­ва, была в руках врага; многим казалось потому, что уже все потеряно; а между тем вскоре оказалось, что держава Русская цела и несокрушима; сокруши­лись только, несмотря на их силу, искусство и успехи, полчища врагов и ис­чезли как призрак.

Подобное тому, даст Господь, последует и теперь! Ибо приметили ли вы, в какой день враги появились на земле вашей? В тот самый день, в кото­рый вошли они некогда в Москву, как бы в предвестие, что в Крыму их ожи­дает та же горькая участь, которой подверглись они по занятии первопре­стольной столицы нашей.

Не чаяв уже почти в это время врага, мы, подобно девам в притче Еван­гельской, невольно предались было некоему дреманию; и вот Господь попу­стил ему занять внезапно берега наши и стеснить нас, — да будет надежда наша не на свои силы, а на Его всемогущую помощь. Но если это вторжение причи­нило безпокойство и смущение нам, то будьте уверены — оно послужит не на радость и врагу нашему: отраженный от берегов наших, или пораженный тот­час по выходе его на сушу, он, конечно, удалился бы еще с великим силами, и потому долго бы мог изливать ярость свою на другие места.

Теперь же, несмотря на его кичливость и мнимый успех, он, выйдя из мо­ря на сушу, весь уже некоторым образом в руках наших и, пораженный до кон­ца, потеряет охоту и средства к продолжению самой брани. Для этого нужно толь­ко усилиться храбрым дружинам нашим, чтобы враг не подавлял нас своим многолюдством. И у России ли недостанет ратников? Она может покрыть ими весь полуостров ваш, не обнажая других пределов своих. Храбрые воины наши, как то я видел на всем протяжении пути своего к вам, спешат уже сюда со всех сторон, подобно громоносным облакам, дабы составить вскоре страшную тучу над головой врага. Пройдет несколько времени — и весь свет увидит, что ожида­ет того, кто с мечом в руках осмелился проникнуть нагло внутрь России…

К сожалению, некоторые из самых сообитателей ваших в сей стране (вы знаете, кого разумею я) имели несчастье увлечься безумно на сторону наших врагов. Но, во-первых, этого нельзя было не ожидать при их давно извест­ном неразумии и при тех обольщениях, которыми умели окружить их враги наши; а во-вторых, что в этом так важного и страшного, чтобы искать уже безопасности себе не в другом чем, а в бегстве?

Это восстание злонравных, конечно, и неверных отцу, но вместе с тем слабых и неискусных детей, которым, по неразумию их, противна самая оте­ческая опека над ними, но которые при одном грозном поднятии начальни­ческой руки, тем паче при наложении ее на главу, тотчас готовы пасть на колени и просить милости (речь идет о крымских татарах).

С этими так называемыми туземцами, а на самом деле жалкими при­шлецами, некогда завладевшими нагло здесь чуждым достоянием, произош­ло то же самое, что бывает во время бури со слабыми листьями и ветвями на дереве, которые отстают тогда от стебля и падают на землю; произошло то же, что бывает с прахом на пути, который во время вихря тотчас поднимает­ся, летит вверх и помрачает собою — на несколько минут! — воздух. И это ли может отнимать присутствие духа у истинных сынов Отечества?! Пройдет буря с вихрем, и дерево — без слабых листьев и ветвей — будет свежее и креп­че; и путь, освобожденный от праха, сделается чище и лучше.

Никогда нехорошо и неблагоразумно предаваться воображению опасно­стей, тем паче в настоящих обстоятельствах. Если бы, устремившись к вам, я хотя вполовину приложил веру тому, что слышал о нынешнем положении вашем, что разные и нелегковерные люди говорили мне об ожидающих меня на пути опасностях, — то мне тотчас надлежало бы остановиться и отказать­ся от намерения посетить и утешить вас.

Но, по милости Божией, слышанное мной нисколько на меня не подей­ствовало, и я теперь — опытный и очевидный свидетель для вас в том, что положение страны нашей отнюдь не так опасно, как могло казаться некото­рым, и что если была какая-либо опасность, то она со дня на день уменьша­ется и скоро должна пройти совершенно.

Доселе беседовал я с вами как посетитель, искренно усердный к вам, но взирающий на положение и обстоятельства ваши глазом обыкновенным; время теперь возвысить голос и сказать вам несколько слов устами пастыря страны сей, хотя и недостойного. Не здесь ли, не у вас ли колыбель нашего христи­анства? Не отсюда ли воссиял свет веры Православной на всю землю Рус­скую? Не за эту ли страну положили душу свою наши приснопоминаемые священномученики Херсонские? И вы попустили себе, возлюбленные, хо­тя на минуту подумать, что все это может остаться втуне, и Крест Христов уступит здесь место луне Магометовой?!.. Так ли, — простите моему дерзно­вению о любви к вам, — так ли должно мыслить и чувствовать сынам России, чадам Церкви Православной? Разве напрасно и вотще молится она ежеднев­но на коленах о победе над врагами и супостатами? — Если мы нечисты и по грехам нашим недостойны того, чтобы Господь услышал молитву нашу, то на неизмеримом пространстве земли Русской не может не быть душ чистых и святых, которых молитва за Отечество сильна пред Господом, и которые теперь не дают веждам своим дремания, воздвигая преподобные руки свои день и ночь за Церковь Православную, за царя благочестивейшего и за его христолюбивое воинство.

А ваши священномученики, положившие души свои за страну здешнюю, думаете ли, что они праздно стоят теперь пред Престолом Божиим и не по­вергают себя и мученических венцов своих пред Седящим на нем, ходатай­ствуя за спасение вас от настоящих зол и искушений? А великий князь Вла­димир, приявший здесь крещение и в нем залог славы небесной, которой ныне наслаждается, может ли забыть, чем он обязан стране вашей и не по­спешит ей на помощь против объюродевших безверием пришельцев Запада? Нет, если мы любим искренно свое Отечество, то небожители тем паче не могут забыть его и не предстательствовать за него у Господа.

А за успех врагов наших кто может стать и ходатайствовать на небе? Не предки ли этих безумных пришельцев, те несчастные предки, которые, обу­янные безбожием и страстями, низпровергли алтари и престолы, поклоня­лись «богиням» разума и, проповедуя «всеобщее братство», плавали сами в крови своих ближних и знаемых?

Не ханы ли крымские, которые, завладев этой страной, некогда цвету­щей, довели ее до всеконечного опустошения, которые всю жизнь проводили в набегах и плотоугодии, питаясь и питая полчища свои слезами и кровью стран сопредельных? Не прежние ли служители здесь веры магометанской, которые, последуя душевредному Алкорану, и сами всю жизнь шли, и дру­гих слепо вели за собою в пропасть адскую?

Видите, что я хотя и по любви к вам, но ожесточаю слово!.. Для чего? Дабы пробудить во всех вас чувство веры и упования, приличное чадам Церк­ви Православной, дабы удалить вас от опасений и малодушия, столь несрод­ных сынам земли Русской.

Вместо безотрадного и бесплодного смущения займемся тем, чего тре­буют настоящие обстоятельства. К вам на защиту спешат храбрые войска наши, для которых, по самой быстроте их шествия, невозможно было иметь со собой всего нужного. Не замедлите оказать усердие и уготовать для них пищу и питие. У вас будут уязвленные на брани: да не окажется недостатка в том, что необходимо для их успокоения.

Для всего этого не пожалейте ничего, ибо стыд и горе нам, если пролив­ший за нас кровь свою принужден будет сказать, что он не призрен, как дол­жно, своими!.. А вместе с этим обратитесь все к молитве и покаянию, ибо это оружие на врагов самое действительное, которым, притом, может вла­деть всякий. Коль скоро мы через покаяние истинно примиримся с совестью своей и Богом, то и вокруг нас все обратится к тишине и миру, которыми да благословит скорее Господь всех нас! Аминь.

*Истинные причины Крымской войны заключались в непрекращавшихся по­пытках Запада распространить Унию на всю Русскую Православную Церковь, для чего в 1853 г. в Риме, под покровительством папы Пия IX и при помощи иезуитов, создается «Христианское Восточное общество». С его помощью Ватикан думал «облегчить» диалог Николая I и Наполеона III по поводу воссоединения Церквей. Французский император, будучи в душе истинным карбонарием, далеким от религии, начинает, однако, проводить политику, угодную Риму.

По его требованию французские агенты в Константинополе добились от султана из­менения политики на Святой земле. Дело в том, что еще в начале XIX в., благодаря русско­му покровительству православным на Святой Земле, турки вернули грекам ключи от Виф­леемской церкви, до этого времени находившиеся в руках латинян, господствовавших при дворе султана. А в 1808 г. греки выстроили новый храм при Гробе Господнем, вместо сго­ревшего старого, и тысячи паломников устремились в Иерусалим. Однако в 1853 г. турки, уступая требованиям Франции, отобрали у греков ключи от Вифлеемского храма и вер­нули их латинянам. Николай I немедленно объявил протест Порте, так как в Иерусали­ме начались беспорядки, жестоко усмиряемые турками. Испуганный султан уже скло­нился было на требование России, но в дело вмешались, кроме Франции, Австрия и Англия, которые заверили Порту в поддержке против России. Более того, они стали играть роль посредников в переговорах России с Турцией! На требование Николая 1 соблюдать условия договора 1774 г. Оттоманская Порта, заверившись обещаниями за­падных стран, ответила отказом и осенью 1853 г. начала войну против России. После разгрома турецкого флота в бухте Синопа союзники открыто выступили на стороне Тур­ции. То, что эта война была религиозная, «священная», открыто признавал и парижский архиепископ Сибур. (Прим. ред.)

Слово, при посещении паствы, сказанное в Симферопольском Александро-Невском соборе 15 сентября 1854 г.

Мир вам (Ин. 20; 19)

Не опечалил ли я вас вчера чем-либо, возлюбленные? По той же любви к вам о Христе и по той же ревности по вас можно было, пожалуй, сказать что-либо и слишком горькое… Но вы поймете, надеюсь, и уразумеете, как должно, причину и цель всего сказанного, и не будете огорчаться нашим словом, памя­туя слово Священного Писания, что достовернее суть язвы друга, нежели льстивые лобзания врага (Притч. 27; 6).

В самом деле, лучше ли для вас, если по разным местам Отечества будут говорить, что вы, сверх ожидания, оказались ниже ваших обстоятельств, что в вас не обнаруживалось того великого духа, той твердости и мужества, ко­торыми воодушевлена теперь вся Россия? Ибо не надобно забывать, что на вас смотрят отовсюду, о вас говорят, и долго еще будут говорить везде, что все истинные сыны Отечества, сам благочестивейший монарх наш ожидают теперь от вас не малодушия, даже не одного обыкновенного мужества и при­сутствия духа, а какого-либо особенного подвига любви к Отечеству и само­отвержения, сообразно чрезвычайности ваших нынешних обстоятельств. Как потому поступите вы в это время великого испытания, какой подадите при­мер, — такая вам воздана будет от всех и честь! Чем более и чем чище будут принесеные на алтарь Отечества жертвы, тем вы станете выше в глазах всех; а если — что да отвратит Господь! — вы окажетесь так малодушны и не­дальновидны, что предпочтете свои частные выгоды пользам общим, то неми­нуемо подвергнетесь за то всемирному (общенародному — ред.) нареканию, и позор ваш — будьте уверены в том! — ляжет всей тяжестью своей не только на вас, но и на отдаленных потомков ваших…

Потому-то я и говорю с вами таким решительным и откровенным языком; для этого-то самого я и прибыл к вам, несмотря на все трудности пути: мне дороги спокойствие и честь ваши, — и еще дороже честь, нежели спокойствие… Будьте же, говорю, внимательны, возлюбленные, и взирайте не на один город и полуостров ваш, а на всю Россию, которая теперь не сводит с вас глаз, мыс­лит, рассуждает и молится о вас, и, без сомнения, готова, если бы возможно, лететь к вам на крылах, чтобы разделить с вами все труды и опасности.

Кратко: пред вами теперь слава — или стыд вечный, благословение — или укоризна неизгладимая!

Поспешите же, возлюбленные, прославиться — славой чистой и святой, показав, что вы не напрасно живете у самой колыбели нашего христианства, не безплодно обитаете на земле мучеников и святых, что вас всех движет и одушевляет тот же самый дух веры и упования на Бога, который провел без­бедно Отечество наше среди всех самых великих и вековых бед и искушений, возвел его на крайнюю высоту всемирного могущества и славы и соделал но­вым, не досягаемым никаким врагам Араратом для ковчега Православия.

Поспешите, возлюбленные, прославиться славой чистой и святой, явив в мыслях и действиях своих любовь к Отечеству таким образом и с той силой, как любили являть ее в подобных случаях древние сыны его, блаженные пред­ки наши, которые не думали спасать себя, когда Отечество находилось в опас­ности, а, забывая все собственные выгоды, готовы были принести в жертву для него не только все достояние, но и самую жизнь свою.

Поспешите, возлюбленные, прославиться славой чистой и святой, упо­требив все силы и средства, все искусство и умение ваше на содействие и помощь христолюбивому воинству нашему, которое, стекаясь сюда со всех концов России на защиту страны вашей, в порыве святой ревности ожидает, как празднества, того дня и часа, когда можно будет, не щадя своей крови и живота, за царя и Отечество ринуться победоносно на толпы богопротивных иноплеменников. Кто может отрицать лютость настоящей войны, тяжесть нынешнего вашего положения? Все видят и ценят это; каждый знает, что нам должно стоять здесь не против одних изуверных поклонников Магомета, а едва не против всего лжехристианского Запада. Каждый уверен и ожидает, что во вред нам будут употреблены с их стороны все средства разрушения, изобретением которых так жалко прославил себя этот же несчастный Запад; что доколе правое дело наше, при помощи Божией, не восторжествует, от нас потребуется еще немало великих и тяжких жертв, — но в то же время сколько имеем мы, в подкрепление и утешение себя, побуждений самых сильных, надежд самых чистых и христианских!

Вспомните, почему и для чего решились мы на брань настоящую? По самолюбию ли и гордости, ради земных ли каких видов и приобретений, как это со всей верностью можно сказать о врагах наших? Нет, мы стали за це­лость веры Православной и святость Креста Христова, за освобождение от невыносимого ига мусульманского единоверных и единоплеменных собра­тий наших, за достоинство и величие России, за собственное, можно сказать, духовное бытие наше. Что же, скажите, было иначе делать нам? Разве в уго­ду темному Западу отказаться от светоносного Востока? Разве преклонить венчанную Крестом главу под кровавый серп луны Магометовой, исчеза­ющей по закону самой природы? — Вообразите, что это великое дело отдано было в собственные наши руки: ужели бы нашелся хотя один из нас, кто бы, взвесив все обстоятельства, в каких находились мы пред настоящей бранью, не сказал от всей души: «Нет, Россия по великодушию может перенести мно­гое и давно переносит, но она никогда не откажется от великого и святого призвания своего — быть защитницей веры Православной; никогда не пре­даст ковчега Завета, ей свыше вверенного, в нечистые руки филистимлян!..»

Тяжко и трудно положение наше, но необходимо и неизбежно, ибо укло­няясь от него, мы изменили бы не человекам, а Самому Богу! — Скорбны до времени и горьки обстоятельства наши, но вместе с тем величественны и душеотрадны, ибо дело наше есть не столько дело наше, сколько дело Божие, защищая которое мы небоязненно можем предстать на суд всему потомству, на суд самых Ангелов небесных. Немало еще жертв потребуется от нас, много еще прольется слез и крови, но плоды этого слезного и кровавого сеяния будут неисчислимы — не только для всего православного христианства, не только для величия и могущества России, но и для вашего собственного благоденствия!..

Спросите, что же может выйти благотворного из этой лютой брани? -Это во всей полноте доведомо теперь единому Богу, но и мы с упованием на того же Господа можем указать вам на немалое.

Конец брани этой должен показать, что Православная Церковь Вселен­ская основана и стоит не на зыблющихся и пременяющихся подпорах чело­веческих, а на едином, несокрушимом креугольном камени, иже есть Хри­стос Господь, — и врата адова не одолеют ей; и искренно последующие ма­тернему водительству ее (Церкви — ред.), не постыдятся во веки не токмо на небе, но и на земле.

Конец брани настоящей должен показать, что возлюбленное Отечество наше не напрасно, презирая все усеянные цветами распутия мирской мудро­сти, следует неуклонно по пути Божию, каким был он ни был иногда покрыт тернием, ибо за это именно предуставлено свыше, чтобы скипетр всемирного могущества и влияния оставался не в других каких-либо руках, а в деснице Богом венчанного Самодержца Всероссийского.

С концом брани настоящей для самого полуострова вашего должен на­ступить новый образ бытия, лучшего и совершеннейшего. К вам особенно обратятся взоры и сердца монарха; за вами последует искренное уважение всей России; на вас прольются новые благословения от Самого Царя и Вла­дыки Небесного, Который не может забыть труда любве, подъятого вами во имя Его, и воздаст вам за него сторицей. Может быть, я предаюсь слишком надежде; но мне кажется, что я как бы вижу уже, как Таврида сотрясает, на­конец, с себя вретище и прах жалкого полубытия общественного, несчаст­ный остаток прежнего дикого владычества ханов татарских, как все части здешнего полуострова теснее и приискренне входят в живой и мощный со­став России, заемля от него новую жизнь и крепость; как Херсонесу Таври­ческому возвращается вполне его древний характер христианский, и веко­вые святыни его поднимаются из развалин; как сама природа здешняя, най­дя, наконец, кому открыть, раскрывает еще более тайные сокровища свои на пользу человека… Тогда мы сами, которые теперь так сетуем и смущаемся, мы сами, восседая в мире кийждо под смоковницей своей, с радостью и весе­лием будем повторять и прилагать к себе слова святого Давида: Сеющий сле­зами, радостию пожнут. Ходящий хождаху и плакахуся, метающе семена своя: грядуще же приидут радостию, вземлющерукояти своя (Пс. 125; 5-6).

От слова и беседы обратимся все паки к молитве, ибо хорошо и полезно в духе веры и любви беседовать человеку с человеком, но еще лучше беседо­вать каждому в сердечной молитве с Богом, потому что никакое слово и ни­какая беседа не могут заменить единого глубокого молитвенного воздыха­ния ко Господу души чистой или истинно кающейся. Аминь.

Слово при посещении паствы, сказанное в Симферопольском Александро-Невском соборе 16 сентября 1854 г.

При всем желании моем продолжить мое пребывание у вас и разделить с вами до конца чашу постигшего вас искушения, я должен расстаться с вами, дабы посетить и другие грады и места вашего полуострова, которые не менее вас смущены теперь от нашествия иноплеменников. Благодарение Богу, что я могу оставить вас с доброй надеждой на будущее, ибо вчера, собственными очами и в недальнем расстоянии, видел я и стан воинства нашего, и место, занятое врагами. Все показывает, что крайняя черта бывшей опасности для нас уже пройдена; и благодаря искусству опытного военачальника вашего, как бы особенно на сей раз вдохновенного свыше, — мы стали теперь в такое положение, что храбрые войска наши, угрожая непрестанно врагу, в то же время непроходимой стеной заслоняют от его нападений весь ваш полуост­ров. Ярость и силы врагов потому должны истощиться теперь именно там, где все уготовано для их отражения. Еще несколько недель, а может быть, и дней терпения, — и кичливый враг начнет преклонять главу и озираться вспять, залогом чего служит уже его нерешительность и медленность в нападении на нас. Кипевшая вокруг нас внутренняя крамола потеряет всю надежду и силу, а храброе воинство наше получит возможность обнаружить во всем блеске свое мужество и доблесть. Возблагодарим же Бога, возлюбленные, и будем тверды и благодушны! явим себя достойными сынами Отечества и Церкви Православной! Да не посмеет сказать враг наш, что он сретил в нас не преж­них россиян, что мы переродились! — Нет, все за веру, всё для Отечества! Ли­шимся всего, но не дадим возрадоваться о нас наглым иноплеменникам!

Не мыслите, возлюбленные, что вы, как мирные жители, не можете сде­лать ничего для успеха оружия нашего: нет, вы можете сделать многое — и в вещественном, и в невещественном отношении… Можете сделать многое и важное, вспомоществуя от всей души нашему воинству в его вещественных нуждах, ибо по самой близости вашей к месту брани вы составляете для него ближайшую домашнюю опору и приют. Кто ближе вас может в случае нужды доставить необходимое продовольствие? Кто скорее вас успокоит и призрит уязвленных на брани собратий наших? Уготовьтесь же, не медля нимало, к этим подвигам любви, ибо время не терпит! — Сколько градов ве­ликой России желали бы теперь быть на месте вашем! Покажите же, что и вы были на своем месте, и что Россия не будет иметь причины стыдиться за вас и сожалеть о том, что ее на это время здесь не было!..

А вместе с этим, как я прежде не раз говорил вам, обратитесь всем серд­цем и душой к вере, молитве и покаянию! Вместо страхов человеческих возы­мейте все страх Божий! Ибо если в каких обстоятельствах, то в подобных ва­шим совершаются на земле судьбы не человеческие, а Божий. Потому-то в подобные дни и распростирается, как видите, на все как бы некая таинствен­ная мгла: никто не может сказать, что будет завтра, даже ныне; но из этой мглы и мрака, как молния из туч, проявляется по временам для имеющих очи видеть перст Самого Бога, проявляется так, что самое неверие нередко принуждено бывает сознаться в этом случае, что кроме сил человеческих есть сила высшая, Божия, единая непобедимая и всемогущая, поборающая по своих (побежда­ющая за своих -ред.) избранных и низлагающая противников своей воли.

Но чем другим можем мы преклонить на свою страну эту помощь Божию, если не верой и покаянием? Молитесь же, возлюбленные, от сердца; кайтесь во грехах ваших от всей души, дабы Господь был не с супостатами нашими, а с нами! Если всевидящее око Его узрит в нас то же, что узрело некогда в оных древних ниневитянах покаявшихся, — то есть действительную и нераскаянную (2 Кор. 7; 10) перемену духа и сердца на лучшее, то жребий брани немедля решится в нашу пользу там — горе, и здесь — долу, никто не будет в состоянии воспрепятствовать исполнению предопределения небесного.

В знак пастырской любви моей к вам о Христе и в залог упования приимите от меня изображение чудотворного лика Богоматери, который, как вам известно, уже более дванадесяти лет озаряет страну нашу знамениями и чу­десами. Водимый каким-то предчувствием я давно мыслил, что этот источ­ник благодати открылся среди нас так внезапно не без особенной цели, а пред какой-либо годиной находящих на нас великих искушений, открылся для того, чтобы мы, видя в этом событии особенную к нам милость Божию, не потеряли в это время надежды на счастливое окончание постигших нас бедствий. Половина предчувствий моих, как видите, оправдалась опытом; верую, что оправдается и другая половина: восставшая против нас ужасная буря скоро пройдет, и над нами паки воссияет солнце мира и радости, еще светлее и краше прежнего. Ибо если бы Господь восхотел за грехи наши от­вратить от нас лице Свое навсегда, то Пречистая Матерь Его не явила бы нам в это самое время толиких чудес и знамений от пресвятого лика Своего.

Приимите же изображение сего чудотворного лика с такой же верой и любовью о Христе, с какой оно преподается вам теперь от меня. Да будет святой образ этот во успокоение и отраду душ ваших, в подкрепление вашей веры и упо­вания на Бога! — Притекайте к нему как можно чаще и проливайте пред ним ваши молитвы и слезы с полной верой, что они не будут презрены и отвергнуты.

Мати Божия, Заступнице всех обидимых и Утешительнице всех скорбя­щих! Приими под всемогущий покров Твой град сей и всю страну здешнюю, находящиеся ныне в толиком озлоблении от врагов!

Приими и поспеши на помощь христолюбивому воинству и вождям его, да уразумеют все концы земли и самые враги наши, что Ты не вотще имену­ешься Взбранной Воеводой Воинств христианских и Оградой царств право­славных, и что мы не напрасно на Тебе паче всего надеемся и Тобою единою хвалимся; Твои бо есть, аще и недостойнии, раби — да не постыдимся, Вла­дычице, (из кондака Богоматери.) Аминь.

Слово при обозрении паствы, сказанное в Карасубазарском соборе 17 сентября 1854 г.

Мир вам! (Лк. 21; 36)

По всему видно, возлюбленные, что вы нисколько не ожидали меня и не думали, чтобы я мог явиться среди вас в настоящее время. А я, по милости Божией, уже несколько дней странствую по вашему полуострову и поспе­шил бы к вам тотчас по нашествии на вас иноплеменников, если бы узнал о том прежде. И как бы мне, скажите, можно было поступить иначе?

Пастырь, по слову Спасителя, должен в случае нужды самую душу свою полагать за овцы (Ин. 10; 11); а у вас еще отнюдь не такая опасность, чтобы опасаться уже за свою жизнь. Ибо не видите ли вы сами, сколько мужествен­ных ратников наших проходит ежедневно через ваш город, с бодростью спе­ша на место брани для поражения врага? Но все это еще малая токмо часть нашего христолюбивого воинства, так как и путь ваш небольшой; посмотре­ли бы вы, какими многочисленными дружинами покрыт теперь тот царский путь, который соединяет вас с великой Россией!

И все они устремляются на брань со врагом, как на некий праздник; все они скорее положат за веру и Отечество жизнь свою, но не дадут врагам и инопле­менникам утвердиться на священной земле вашей. Посему-то внутренняя крамола ваша и измена, так было поднявшие главу со вторжением врагов (имеются в виду случаи измены России со стороны крымских татар), уже начали стихать и замирать при одном приближении наших храбрых и победоносных воев.

Отложите же, возлюбленные, тот страх и смущение, которые, как бывает в сходных случаях, подобно бурному потоку безотчетно овладели многими из обитателей страны вашей; успокойтесь духом и продолжайте в мире и тишине заниматься по-прежнему делами звания вашего, в твердой уверенности, что опасность нашего настоящего положения отнюдь не такова, как представилась в воображении людей легковерных и неопытных. Нет, Господь не оставит Своим заступлением верную ему Россию, которая во избежание кровопролития гото­ва была принести столько жертв; и если вышла, наконец, на поле брани, — не для нападения притом, а для отражения врагов, — то вышла не прежде, как совершенно убедившись, что нет более другого средства спасти не только соб­ственную честь, но и целость веры Православной по всему Востоку.

Поелику же эта брань, как сами видите, и по началу, и по цели своей есть брань священная, — не за мирские выгоды, а за святость и честь Креста Хри­стова, — то и вам, возлюбленные, сообразно самому свойству брани, к обыкно­венным занятиям вашим немедля должно присоединить особенные дела бла­гочестия христианского, которыми привлекаются благословение и милость Божия. Дела эти, по свидетельству самого слова Божия, суть усердная молит­ва, святой пост, милосердие к бедным и искреннее покаяние во грехах наших.

Надобно молиться и каяться, ибо хотя мы, как я сказал, ревнуем в настоя­щей брани не по своим выгодам, а по славе Божией, и потому можем надеяться на помощь свыше, но не должно забывать и того, что Господь по чистоте и святости Существа Своего отвергает, как видно из Писания, самых ревните­лей славы Своей, коль скоро находит, что они не оправдывают веры своей де­лами благими и в жизни своей не лучше язычников и неверных. Послушайте, что говорит о том святой Давид: Грешнику же рече Бог: векую ты поведавши оправдания Моя и восприемлеши завет Мой усты твоими? Ты же возненави­дел еси наказание и отвергл еси словеса Моя вспять… обличу тя и представлю пред лицем твоим грехи твоя (Пс. 49; 16-17, 21).

Чтобы не сказано было того же самого и о нас, и чтобы не поступлено бы­ло также и с нами, несмотря на то, что мы ревнуем в настоящей брани по славе Божией, — для этого всем нам должно прибегнуть к покаянию, ибо не напрас­но говорит Апостол Христов, яко много бо согрешаем еси (Иак. 3; 2). Все со­грешаем, — все должны принести и покаяние во грехах наших. Тогда не воспящаемое грехами нашими и нераскаянностью в них правое дело наше непре­менно восторжествует, несмотря ни на какую силу и искусство врагов наших, ибо тогда Сам Господь сил будет с нами и за нас; а аще Бог будет по нас, -скажем словами другого Апостола, — то кто на ны! (Рим. 8; 31).

Между тем, возлюбленные, не опустите из виду одного весьма важного для вас обстоятельства, которое может обратиться вам в честь или в безче-стие. Я разумею то, что несмотря на недальность вашу от места брани, буду­чи заслонены от врагов горами, вы потому самому пользуетесь гораздо боль­шей, в сравнении с другими градами вашими, удобностью оказывать всякого рода помощь христолюбивому воинству нашему, которое по необходимости нуждается теперь во многом. Не пренебрегите же этим редким для вас слу­чаем для показания вашей любви к Отечеству. Не ожидайте в этом отноше­нии даже примера, а спешите подать сами пример другим. Время брани бы­стротечно пройдет; тогда и захотели бы сделать что-либо для Отечества, но уже не будет в том нужды. Смотрите же, не подайте повода собственным детям вашим иметь право сказать когда-либо вслух вам: «Нет, не так посту­пили бы мы, если бы были в это время на месте отцов наших…».

Еще одно слово, возлюбленные! Между сообитателями вашими нема­лое число принадлежит к тому племени, которое по некоторым местам полу­острова не имело твердости устоять против обольщения злохитрых врагов наших и попустило себя увлечь к нарушению священного долга верности монарху и Отечеству. Событие весьма печальное во всех отношениях! Но да не услышат сограждане ваши из уст ваших горьких нареканий и поношений за своих неразумных соплеменников!

В подобном случае каждый должен отвечать за себя самого, и суд о проис­шедшем принадлежит не нам, а власти предержащей, которая отличит винов­ных от невинных и воздаст каждому по делом его. Помните, что вы христиане; а христианин не должен мстить никому, обязан прощать самых врагов, тем паче не поносить и не оскорблять невинных из-за виновных. Тем-то именно святая вера наша и превыше всех других верований, что она учит никому не воздавать злом за зло, а побеждать благим злое (Рим. 12; 17, 21). Не лишайте же ее — в лице вашем — этого наилучшего ее украшения! Пусть служители Алкорана познают из настоящего опыта, как высоко и благотворно Евангелие Христово! Таким образом, настоящие печальные события послужат не только к величию и славе Отечества, но и к чести и к торжеству святой веры нашей.

Прочее же Сам Господь, в Него же веруем и на Него же уповаем, да на­учит вас в настоящих тягостных обстоятельствах ваших, и яже подобает творити и яже оставляти, и да прольет в ум ваш свет, а в сердца ваши утешение от Самого Пресвятаго Духа Своего, иже есть един истинный Наставник и Уте­шитель всем нам, верующим во имя Его и ратующим теперь за славу Его. Мы же, как теперь и здесь молимся с вами о вас, так не престанем молиться усерд­но о вас же и по удалении из града вашего. Не забывайте, возлюбленные, и вы нас в молитвах ваших, ибо не мал еще предлежит нам путь и немало на этом пути предстоит нам труда и забот пастырских. Аминь.

Слово при посещении паствы, сказанное в Феодосийском Александро-Невском соборе 18 сентября 1854 г.

Мир вам! (Ин. 19; 20)

Вступая вчера, возлюбленные, в город ваш, я поражен был его пустын­ным видом: казалось, что в нем нет уже никого из жителей, и все оставили его, кроме малого числа стражи военной. Да, подумал я, если кому, то им не предосудительно было уклониться от нашествия врагов, ибо не только город здешний по своей крайней близости к морю, но почти каждый дом в городе находится прямо под ударами орудий неприятельских. Посему-то, говорю, я нисколько не осудил в мыслях моих вашего удаления, а только пожалел от души о тяжести вашего положения, и о том, что не буду иметь утешения видеть вас и разделить с вами молитвы и чувства мои. В успокоение духа служила мне та одна мысль, что для силы и действительности молитвы о ком-либо нет необходимости в присутствии тех лиц, за которых совершается молитва, так как и сама Церковь ежедневно возносит во храмах молитву не о находящихся только во храме, но и о всех «благословною виною отсутству­ющих». Какая же причина отсутствия может быть благословнее вашей, когда вы должны были спасать от огня и меча иноплеменников самую жизнь свою?

Тем отраднее для меня видеть теперь весь храм этот, наполненный моля­щимися. Откуда, скажите, взялись вы, и как появились так скоро здесь, не знав предварительно.нисколько о моем посещении? — Все это, как вижу, сделала ваша любовь о Христе: она дала вам так быстро знать о моем прибытии, она же так неукоснительно и собрала вас сюда на свидание и общую молитву. Да будет же благословен Господь, вложивший в меня желание и решимость, не­смотря на все трудности, предприять путь к вам, — а вам внушивший усердие поспешить на свидание с нами! Да будет, говорю, благодарение за все сие Господу, ибо чистая любовь христианская происходит не от земли, а прихо­дит с неба и изливается, по уверению Апостола, в сердца наши Духам Свя­тым (Рим. 5; 5).

Что же мы скажем вам, возлюбленные, в утешение ваше? Скажем, во-первых, что тяжкому положению вашему вполне сочувствует весь край наш и, без сомнения, вся Россия; сочувствуют все и молятся за вас усердно; мо­лятся и готовы оказать вам всякую братскую помощь в нуждах ваших. Иначе и быть не может, ибо все, что вы ни терпите, терпите не за себя токмо, а за всю Россию. Если бы град ваш и страна посещены были (чего не дай Бог!) другими какими-либо бедствиями, например, язвой, голодом, наводнением, пожарами, то положение ваше, хотя и тогда возбуждало бы повсюду сожале­ние о вас, но для Отечества, очевидно, не было бы никакой пользы от вашего злострадания. Но война и нашествие врагов есть такое зло, которое, подобно буре, истощая силу и лютость свою на одном месте, — как теперь у вас, -этим самым соделывается безвредным для всех прочих градов и весей. Вы посему теперь яко жертва искупительная на алтаре Отечества. Может ли оно забыть эту жертву, не возлюбить вас особенной любовью, не возыметь к вам душевного уважения?

Блюдитесь токмо, возлюбленные, чтобы вам самим не отнять как-либо и не умалить цены и достоинства этой вашей жертвы: или малодушием и ропотом, или своекорыстием и взаимными распрями, или хладностью и невни­манием к бедным среди вас собратиям вашим.

Что касается до того, какое расположение духа и сердца прилично ваше­му настоящему состоянию, то примите в руководство тот Божественный совет, который Сам Спаситель наш преподал возлюбленным ученикам Своим пред наступлением для них ужасного искушения — Его Креста и смерти. Бдите, -говорил Он им, — и молитеся, да не внидете в напасть, потому что напасть, хотя была и весьма близко, но еще не наступила; а мы вместо того скажем вам: бдите и молитеся, да изыдите от напасти, которая уже давно постигла вас и доселе не проходит! Да, возлюбленные, духовное бодрствование и молит­ва — от души сокрушенной и сердца смиренного, растворенная притом жи­вой верой и искренним покаянием, — есть наидействительнейшее средство как к отвращению напасти наступающей, так и к удалению наступившей.

Молящийся по видимому ничего не делает к отражению врагов; он не на­падает на них и не отражает их ничем видимым, а токмо воздевает очи и руки свои к небу или, падши на землю, проливает пред Богом свои слезы. А меж­ду тем, действие такой теплой молитвы чрезвычайно сильно и действительно против самого лютого и могущественного врага. Почему так? Потому что в этом случае действует против врага уже не человек молящийся, а Сам Господь Всемогущий, у Которого просят помощи и защиты. Бдите убо, возлюблен­ные, и молитеся, да изыдите из напасти вашей!

В подкрепление вашей веры и в ободрение вас на молитву мы можем и должны сказать, что над вами и градом вашим уже проявилось знамение мило­сти Божией. В самом деле, подумайте. — Пристань ваша славится всюду своим удобством и безопасностью от бурь; берег моря вашего на великое простран­ство крайне удобоприступен для врагов; град ваш открыт и подвержен от края до края своего всем огням неприятельским: не здесь ли потому надлежало ожидать самых частых нападений от врага?

Но вот прошло уже целое лето брани самой ожесточенной, а спокойствие здешних мест почти ничем не было нарушено; в город ваш не влетела еще ни одна стрела вражья; из вас, обитателей его, ни один не пострадал ни от меча, ни от огня иноплеменников. Что значит это? Пусть другие изъясняют это как хотят, а я скажу, что то милость к вам Божия. Враг, не нападая доселе на вас, поступает как бы естественно, имея на то свои причины; но если бы он захо­тел противного, сколько бы явилось у него к нападению на вас и причин самых достаточных, и побуждений самых сильных! Но он, говорю, не нападает. По­чему? — потому что там — у Престола Божия, есть за вас постоянный ходатай и сильный защитник. Кто это? Ублажаемый всей Церковью Вселенской древний пастырь страны вашей — святой Стефан Сурожский!

В продолжение всей святой и богоугодной жизни своей, подвизаясь с осо­бенной ревностью за веру и Православие, мог ли он посему забыть прежнюю паству свою в настоящее время, когда она со всем православным Отечеством терпит нападение от врагов не за что другое, как за чистоту и целость святой веры и святость Креста Христова? — Священномученики Херсонские приняли на себя (подвиг-ред.) посрамить нечестие врагов сокрушением гордыни их до конца; и для того попустили им выйти на берег и занять место, орошенное их мученической кровью; а ваш святитель и заступник взялся оградить от их вторжения край ваш; и вот они (враги — ред.), как бы связуемые невидимой силой, хотя и нередко приближаются к вам, но не дерзают нанести вреда.

При этом случае я должен принести вам, возлюбленные, жалобу на вас самих: ибо когда же лучше сделать это, как не теперь, когда над вами рука Божия? Помните ли наше первое свидание с вами, по прибытии моем на па­ству Херсоно-Таврическую? Зная священную древность вашу, которой здеш­ний полуостров превосходит едва на все страны отечественные, я ожидал, что имя святого Стефана, вашего приснопамятного святителя, у всех вас на устах и в сердце, что вы прибегаете с молитвой особенно к нему во всех нуждах ваших, как к ближайшему и естественному вашему ходатаю пред Богом. Что же, к прискорбию моему, увидел я? Что многим из вас вовсе неиз­вестны его святая жизнь и подвиги как для страны вашей, так и для всей Церкви Вселенской!..* Тому ли следовало быть? Так ли православные сыны Церкви чтут память своих святых угодников? Потому я тогда же возымел немалое опасение за вас и вашу будущность; и когда вы сетовали предо мною об оскудении прежних источников вашего земного благоденствия, я не усом­нился указать вам, как на причину того, на ваше забвание вашего небесного ходатая и заступника.

Тогдашние слова мои, как показал опыт, не произвели над вами всего же­ланного действия, и вот теперь учит тому же и наставляет вас Сам Господь, попустив прийти на вас такому лютому и продолжительному искушению! Ибо страшно забывать святых друзей Божиих! В настоящих обстоятельствах, ког­да все земные средства оказываются видимо недостаточными, к кому прибег­нуть, как не к помощи Божией? А как прибегнуть и стать пред святостью Су­щества Божия со грехами нашими?

В таком случае ходатайство и молитвы святых угодников о нас пред Бо­гом суть единственное средство преложить гнев Божий на милость, ибо они своей верой и любовью к Богу, своей чистотой и избытком почивающей в них благодати могут низводить благословение свыше на самых грешников, только бы, находясь под благодатным покровом их, мы не продолжали оставаться нераскаянными во грехах наших.

Уразумейте же, возлюбленные, тайну вашей силы и безопасности от вра­гов ваших. Принеся искреннее покаяние пред Богом, обратитесь с теплыми молитвами к заступнику страны вашей, святителю Стефану, да продолжит он свое ходатайство о вас пред Богом и да будет для вас в стену и забрало против всех нападений вражеских.

А в вознаграждение прежней хладности вашей к угоднику Божию сделай­те следующее:

когда Святая Церковь вспоминает ежегодно по всей вселенной память свя­тителя вашего, вы чтите день этот особенным празднеством, яко день собствен­ного торжества вашего, день вашей славы о Господе;

возлюбите самое имя вашего святителя и нарекайте его как можно более на новорожденных сынах ваших, ибо таким образом не только страна и град ваш, но самые семейства ваши придут в особый духовный союз с вашим об­щим заступником небесным;

изберите, наконец (если хотите вполне загладить свое прежнее невнима­ние) какое-либо из священных урочищ, которыми так богаты ваши окрестно­сти, и устройте на нем хотя малый храм во имя святителя, куда бы вы и с чадами вашими могли приходить по временам на молитву и воспоминание священ­ных древностей страны вашей.

Мы, со своей стороны, готовы употребить все средства на вспомоще­ствование вам в сем благом начинании, и между прочим для этой же цели по возвращении домой не замедлим прислать вам житие святителя Стефана, на­чертанное не нашим скудным пером, а священной рукой святителя Димит­рия Ростовского. Постарайтесь приобрести эту хартию для каждого из се­мейств ваших и прочитывайте ее и в день памяти святителя, и в другие вре­мена, в назидание себе и чадам вашим.

Господь да хранит вас и град ваш Своей благодатью! Молитвы святителя Стефана да будут над всеми вами! Аминь.

Слово при обозрении епархии, сказанное в городе Бериславе 10 июня 1855 г.

Видя, как мы не раз проезжали через ваш город, не останавливаясь в нем для богослужения, вы могли подумать, что мы как бы чуждаемся вас и отдаем предпочтение другим городам и местам. Бог свидетель, возлюбленные, что у нас не было ничего подобного ни в уме, ни в сердце! Прежняя поспешность наша при посещении вашего города была следствием разных обстоятельств, от нас не зависящих, и не заключала в себе никакого намерения в отношении к вам. Мы никогда не отделяли вас в мыслях от всей прочей духовной паствы нашей и всегда воспоминали о вас в слабых молитвах наших пред Богом. И вот, если угодно, доказательство тому! Мы не останавливались у вас надолго тогда, когда все среди и вокруг вас было покойно и радостно, когда в городе вашем, пользующемся таким прекрасным местоположением, можно было про­вести время с особенным удовольствием; зато являемся среди вас и медлим теперь, когда весь город наполнен уныния и страха не только от нашествия врагов, но и от губительной болезни. Ибо истинное расположение и друже­ство, как справедливо замечено, познаются не столько разделением с кем-либо его покоя и радостей, сколько добровольным участием в его печалях и опасно­стях. Да будет же настоящее посещение нами вас свидетельством нашей ис­кренней любви к вам о Господе! Говорим это не в похвалу какую-либо и одоб­рение себе (что нам земная похвала? — наше похваление о Господе и пред Гос­подом!), но в ограждение вас от неправого мнения и подозрений, ибо нет ничего хуже, как если между пастырем и пасомыми возникает какое-либо сомнение в расположении, — тогда самые добрые и благонамеренные действия представ­ляются не в благоприятном виде и не достигают своей цели.

Что же мы скажем вам среди настоящих тяжких обстоятельств в успокое­ние и утешение ваше? От себя самих не много могли бы сказать вам в этом случае; но, благодарение Богу за Его святое Евангелие! — у христианина есть в чем упокоиться и самому, и чем утешить других в самых печальных и тяжких обстоятельствах жизни, — был бы только он верен Богу и своей совести.

И во-первых, возлюбленный Спаситель наш открывает нам в Своем Еван­гелии, что над всеми нами простерт и бдит непрестанно всемогущий Про­мысл Божий до такой степени, что у верующих во имя Его власи главный вси изочтени суть… и ни един от них падет… без воли Отца Небесного (Мф. 10; 30, 29). Какая отрадная истина! Какое успокоение для сердец страждущих! Следовательно, никакое зло или бедствие не может коснуться нас без Его все­благой воли; и если касается, то допущенное Его же волей для какой-либо истинно полезной для нас цели. Посему, если мы все, случающееся с нами, приемлем с верой и преданностью Промыслу Божию, то что бы ни случи­лось, рано или поздно должно обратиться нам во благое, ибо Небесный Рас­порядитель судеб наших праведен и всемогущ.

Далее. Возлюбленный Спаситель наш, именно в ободрение нас против всех страхов человеческих, рек: не убойтеся от убивающих тело, души же не могущих убити (Мф. 10; 28). После того самая смерть не страшна для истин­ного христианина, как то доказало множество святых мучеников. Ибо для то­го, кто оставляет земную жизнь с живой верой в Искупителя и Крест Его, с истинным покаянием во грехах своих, — для того смерть есть не лишение, а приобретение, переход от низшего и несовершеннейшего к бытию высшему и лучшему, от трудов и печалей — к вечному успокоению и блаженству в светлых обителях Отца Небесного. Наконец, Спаситель, оставляя нашу землю, благово­лил верующим во имя Его дать обетование даже в том, что все прошения их, коль скоро они сообразны воле и клонятся ко славе Отца Небесного, будут исполняемы непременно, — следовательно, мы не осуждены здесь на безотрадное терпение, а можем с детской доверенностью прибегать к нему во всех наших нуждах, просить всякого блага, молить об удалении от нас всякого вида зла. И если не зазрит нам совесть наша в просимом нами, то можем быть совершенно уверены, что Он, яко всевидящий, услышит нас, и, яко всемогущий, исполнит во благих проше­ния наша и подаст нам, в том или другом виде, потребное душам нашим.

Вот, други мои, в чем для христианина отрада и успокоение душевное среди настоящих обстоятельств: в живой вере в Промысл Божий, в уповании жизни вечной, во всемогуществе и любви к нам Спасителя нашего! Я гово­рю — для христианина, ибо кто не верует в Спасителя и Евангелие, или и веру­ет, но нисколько не старается жить по Евангелию — в страхе Божием и любви с ближними, — тому мы не можем сказать ничего утешительного, доколе не пременит образа своих мыслей и действий; о том мы можем, по долгу пастырско­му и по любви христианской, только жалеть и сокрушаться, ибо он, находясь вместе с другими среди искушений и скорбей временных, сам себя притом лишает и утешения духовного, упования вечного. Несчастен таковой, бесконечно несчастен, хотя бы его и не касалось никакое из тех зол, от которых страдают другие, хотя бы он обладал притом всеми благами мира. Ибо, кая бо польза человеку, — скажем и мы словами Писания, — аще мир весь приобрящет, душу же свою отщетит (Мф. 16; 26)? А кто служит Богу во истине, верует в Спасителя не устнами токмо, а и сердцем, кто старается жить и действовать по своей вере и совести и, греша иногда по слабости плоти, не медлит во грехе, а изглаждает пятна своей совести слезами покаяния, тому мы можем и должны сказать от имени Самого Господа: «Векую унываешь, возлюбленный брат! Ободрись и восклони главу свою! Вокруг тебя свирепствует буря брани и хо­дит ангел смерти; но ты не один, с тобою невидимо Сам Спаситель твой. Имись за Крест Его всей силой веры, предай Ему всецело судьбу свою, временную и вечную, — и ожидай с терпением, что возглаголет о тебе и что сотворит для тебя Господь». Чтобы ни определил Он касательно тебя в настоящих обстоя­тельствах, хотя бы временной жизни твоей положено было премениться на жизнь вечную, — если ты сохранишь веру и любовь до конца, то ничего не потеряешь, и ничто не повредит тебе. Напротив, со Всемогущим Спасителем твоим ты пройдешь безбедно среди самой тьмы и сени смертной и выйдешь туда, где нет более ни болезни, ни печали, ни воздыхания. Аминь.

Слово при посещении паствы, сказанное в Севастопольском соборе во время бомбардирования этого города неприятелями 16 июня 1855 г.

Несмотря на эти неумолкающие удары громовые, мы паки с радостью исходим пред вас, братие, для второго и последнего собеседования с вами… Ибо долго ли нам и быть у вас? — По самому образу настоящей жизни и роду занятий ваших здесь мы должны оставить вас, дабы дать вам более досуга и удобности к великому делу вашему. А между тем, можно ли было вчера — за один раз — высказать все, что было у нас на душе?.. После стольких опасно­стей, вам непрестанно угрожающих, вы по необходимости кажетесь нам та­кими людьми, которые уже как бы не принадлежат нашему миру, и с которы­ми по тому самому нельзя довольно наговориться.

Но о чем будем беседовать? Найдите, если угодно, для этого предмет вы сами; только не требуйте, братие мои, чтобы мы начали учить вас и наставлять чему-либо. Ах, теперь, как сами видите, время уже не учить и учиться, а тво­рить изученное и действовать, время молиться и, если нужно, умирать, как подобает христианину и истинному сыну Отечества!

Если бы, впрочем, для кого-либо потребно было вразумление, то мы веру­ем, что ваш наставник теперь и учитель — Сам Дух Святый, Который никогда не оставляет истинно верующих без необходимых для них тайных озарений в их сердце, тем паче не может оставить без этого вас, которые за веру и Отечество полагают свои души. Внимайте сему Божественному Наставнику, выну глаго­лющему в нашей совести, исполняйте верно внушаемое Им, и вы, как уверяет возлюбленый ученик Христов, не потребуете, да кто учит вы (1 Ин. 2; 27).

Что касается до нас, которым выпал редкий жребий быть свидетелями вашего беспримерного положения, и которым, по всей вероятности, не пред­ставится подобного крайне важного и поучительного случая в другой раз, — то мы погрешили бы не только против самих себя, но и против всех будущих слушателей наших, если бы не постарались понять и изучить твердо всю вашу такую великую и такую громогласную проповедь севастопольскую.

Да, братие мои, все, происходящее у вас здесь, я называю не иначе, как проповедью всемирной, которая только произносится на земле, а слагается не на земле, а на небе. Ибо кто из самых первых и деятельных виновников и распорядителей настоящей брани может сказать, что происходящее здесь совершенное падение и смерть. Как это может быть, подумает кто-либо? — Так же, возлюбленный, как бывает с человеком, совершенно истощенным в силах от болезни или долгих лет: он еще продолжает жить и дышать, если его остав­ляют в покое и не принуждают делать усиленных движений, или принимать сильных лекарств; а в противном случае, от самого напряжения сил, он впада­ет в бесчувствие и подвергается смерти. Как это может быть? — Так же точно, как бывает с изветшалым и долунаклонным зданием: не трогаемое, оно про­должает на удивление всех стоять на своем месте, а сильно тронутое, хотя бы то было для подпоры или поновления некоторых частей, тотчас теряет равно­весие, падает и обращается в развалины. Таково, по суду всех, самых друзей и защитников ее, нынешнее положение державы мусульманской. Для нее пагуб­ны все усиленные движения, которые заставляют ее делать, смертоносны са­мые врачевства, которыми думают спасти ее от смерти. Подобно расстающим­ся с жизнью и кончающим свое бытие, для этой державы необходим был толь­ко совершенный покой и безмолвие, но, по неразумению или неискренности своих друзей, она, как бы в наказание за свою всегдашнюю наглость и необуз­данность, будет лишена при конце своем и такого утешения…

Видите теперь, что совершается у вас и к чему вы призваны, возлюблен­ные! Не малое что-либо и даже не просто человеческое происходит здесь, а выходит из-под печати (Откр. 6; 1) вековая тайна Промысла Божия; приходит в исполнение над царствами и народами един из великих судов Божиих; реша­ется, надолго решается судьба Востока и Запада, а, может быть, и всего света. Целые века прошли в ожидании настоящих событий; и целые века будут выра­жать собою их последствия. О, есть за что пролить вам кровь свою, как она ни драгоценна для нас! Есть ради чего принести в жертву свою жизнь, как она ни важна и ни вознаградима! И приметьте, с каким благоприличием и с какой, можно сказать, умилительностью избрано свыше самое место этой новой борь­бы добра со злом, этого неожиданного спора страстей и злобы человеческой с судьбами правды Божией… Огнь настоящей брани разгорался и мог разгореться в разных местах; но разгорелся и сосредоточился во всепожирающее пламя именно у вас и на том самом месте, где колыбель нашего Православия, на том месте, где Отечество наше сретилось некогда и вступило навсегда в духовный союз с Православным Востоком!.. Этим самым Промысл Божий явно пока­зал, что у него заранее все рассчитано и определено. Этим самым Россия по­ставлена, можно сказать, в необходимость стоять за это место как за святыню Законным образом подвизается из вас, во-первых, тот, кто не подвергает себя опасности и смерти без видимой нужды, по единой неразумной отваге, или столь же непростительной безпечности, забывая, что жизнь воина принад­лежит не ему самому, а Отечеству. Законно подвизается тот, кто сражается и умирает не по-язычески, а по-христиански, то есть одушевляясь в принесении на жертву своей жизни не одним обыкновенным отвращением к врагу и жела­нием себе успеха и отличия, а наиболее чувством долга к царю и Отечеству, тем паче — к вере и Святой Церкви. Законно подвизается тот, кто преходит на (во время — ред.) брани в другой мир с чувством смирения и покаяния, а не с надмением и бесчувствием душевным, не призвав на себя, даже в минуту опас­ности смертной, милосердия Божия. Законно подвизается, наконец, тот, кто, находясь постоянно, как вы теперь, пред лицом смерти, заранее изгоняет из своей души все помыслы нечистые и пожелания плотские. А о всех тех, кото­рые мыслят и действуют противным образом, горько, но должно сказать, что они, при всем их мужестве и самоотвержении, подвизаются не законно и не как должно; а потому не могут приять на главу свою того венца, который был уготован им за их подвиг.

Хотите ли вы знать причину этого? Она в том, что в Царствие Божие не может внити ничто же скверно (Откр. 21; 27). Таково именно существо сего Царства; и ужели вы первые захотите внести туда за собою что-либо нечи­стое?.. Таким образом оно престало бы быть Царством Божиим, царством света, чистоты и правды. Напротив, имея в виду его святость, вы потому самому потщитесь быть если не совершенно чистыми и святыми, то омыты­ми и оправданными — через веру и покаяние.

Когда мы напоминаем вам о нужде в покаянии, то само собой разумеется, что мы не требуем от вас тех действий и принадлежностей покаяния, которы­ми сопровождается это Таинство в обыкновенном его виде. И ваше покаяние, как и всякое истинное, должно быть соединено с неизменным отвращением от греха и решимостью вести жизнь праведную и богоугодную; но от вас, среди постоянных смертных опасностей, не требуется ни продолжительных молитв, ни обыкновенных в таком случае пощений, ни даже церковной исповеди. Боже, милостив буди мне грешному! — вот ваша молитва. Без числа согреших, Госпо­ди, помилуй мя! — вот ваша исповедь. Пресвятая Богородице, спаси мя! Ангеле Хранителю, сохрани мя! — вот ваши молебны. Святителю Христов Николае, буди ми помощник! Святителю Митрофане, не остави меня! — вот ваши ака­фисты. Трудно ли, когда нужно, делать все это для кого-либо из вас? а и этого одного, как видите малого и легкого, в настоящем положении вашем, когда то будет делаться от души, — предостаточно для всякого.

Но, говоря таким образом, я, вопреки сказанному мною в начале, непримет­но обращаюсь пред вами в наставника…Простите, возлюбленные, этот невольный избыток ревности по вашему спасению! — и как бы не явилась она у нас теперь?!

Вы ежечасно подвергаетесь ради нас крайним опасностям и, можно сказать, умираете за нас каждый день, а мы не примем труда подумать и позаботиться о том, чтобы эта великая жертва, какова жизнь ваша, была вполне благоприят­на Господу, и чтобы вы не подверглись опасности лишиться венца небесного, предназначенного вам за ваше самоотвержение? О, если бы нужно было, то, Бог свидетель, мы готовы уступить для этого каждому из вас часть собствен­ного спасения!

Затем, братия мои, предаем вас и судьбу вашу в руце Господа и всемогу­щей благодати Его. О, да будет и преизбудет она на каждом из вас! С радо­стью услышим и вдали от вас о каждом подвиге и преспеянии вашем; с еще большей радостью поспешим на свидание с вами паки, коль скоро откроется к тому хотя малая удобность. Если же суждено свыше не сретаться нам более в этой земной юдоли, то молим Господа о едином: да сподобимся взаимного свидания там, где нет более ни печали, ни воздыханий, и где сретившиеся никогда уже не разлучаются. В заключение, вместо взаимного прощального слова, повторим слова святого Павла: Аще бо живем, Господеви живем, аще же умираем, Господеви умираем: аще убо живем, аще умираем, Господни есмы (Рим. 14; 8). Аминь.

Слово при посещении епархии, сказанное в городе Перекопе 19 июня 1855 г.

Какая великая разность города вашего в сравнении с тем, что было в нем при посещении моем в сентябре прошедшего года! Тогда он походил на пу­стыню, в которой не видно живой души, а теперь в нем жизнь и движение по-прежнему, даже многолюдство, ибо хотя военные обстоятельства края до­селе удаляют отсюда некоторых из жителей, но зато привлекли к вам множе­ство других всякого рода лиц.

Что же значит эта перемена? Не нанесено ли какого решительного пора­жения врагам нашим? Не удалились ли даже они с вашего полуострова, так что вам нечего более бояться и не от кого убегать? Нет, пламень войны по-прежнему свирепствует на конце полуострова; даже некоторые новые места заняты врагами. А вы, между тем, возвратились в свои дома, занимаетесь сво­ими делами, даже распоряжаетесь на будущее, как бы с краем вашим не про­исходило ничего чрезвычайного. — Вот что значит мнение! Ибо кроме мнения о врагах и опасностях ничего не переменилось, (то есть вы — ред.) начали ина­че, правильно, смотреть на вещи и события, и все пошло своим путем, пра­вильнее и спокойнее. В самом начале брани вы вообразили слишком много о силе и движении врагов — и внешних, и внутренних; преувеличивали происхо­дящую отсюда опасность для вас, и потому, яко человеки, смутились до того, что смущению вашему, можно сказать, не было предела. Самые крепкие из вас поколебались в мыслях и рассеялись подобно тому, как это было и с Апостола­ми пред наступлением голгофских событий. Теперь все увидели истинное по­ложение вещей, поняли отдаленность опасностей, собрались с мыслями, возы­мели полное присутствие духа, — и вам самим кажется странной прежняя по­спешность ваша в оставлении своих жилищ. Теперь, надеюсь, уже ничто не смутит вас так скоро и не поколеблет до такой крайности. Даже если прибли­зится действительная опасность, то вы сретите ее с надлежащим мужеством и благоразумием; не только сами покажете себя твердыми и непоступными, но подадите и другим пример, как надобно стоять и действовать во время бури.

Для приуготовления себя к такому действованию и для ограждения себя в подобных случаях от малодушия немало у человека разных средств и посо­бий, из которых каждое может приносить своего рода пользу. Таково, напри­мер, точное понятие о вещах и здравое размышление о них; таково живое пред­ставление себе своего долга к Отечеству и возбуждение в себе любви к его славе и благоденствию; таково взаимное совещание и подкрепление друг дру­га в решимости не унывать и не смущаться, а благодушествовать и действо­вать, и прочее. Но кроме того, я хочу указать вам еще на одно средство к тому же, которое чрезвычайно просто и близко к каждому, а между тем действует сильнее всех прочих. И это средство предлагаем мы не от себя, а от лица вели­чайших и опытнейших наставников и учителей, каковы были пророк Исайя и святой апостол Петр. Вот что говорят они на случай обстоятельств, подобных нашим: страха же их (то есть врагов) не убойтеся, ниже возмутитеся. Госпо­да сил, Того освятите, и Той будет вам в страх (Ис. 8; 12, ср.: 1 Пет. 3; 14-15). То есть как бы так вещали они: поставьте и утвердите в душе вашей страх Божий, и все прочие страхи ослабеют и исчезнут для вас сами собою.

В самом деле, братие, давно замечено, что кто истинно боится Бога, тот никого и ничего не боится, — не в том, конечно, смысле, чтобы для него не было уже ничего опасного и поражающего, а в том, что он превыше страха и спокоен духом там, где не боящийся Бога и миролюбец (сластолюбец-ред.) трепещет и не знает, куда обратиться и что делать. И понятно, откуда в людях благочестивых это святое и возвышенное бесстрашие. Они единожды и на­всегда предали временную и вечную судьбу свою Богу; совершенно уверены, что Тот, Кому принадлежат они, превыше всего и всемогущ, что Он никогда не оставляет без Промысла и помощи любящих Его и уповающих на Него, -после этого что может возмутить и устрашить их? Аще бо и пойду, — восклица­ет один из таковых, — посреде сени смертныя, не убоюся зла, яко Ты со мною еси (Пс. 22; 4). А с не боящимися Бога по необходимости (неизбежно — ред.) происходит противное: поелику они живут и действуют сами по себе, как бы Бог и Его Промысл были чужды для них, и они для Него; поелику во всем водятся только своим умом, выполняют только свою волю, воодушевляются и движутся одними страстями и выгодами, — то как им после того при находя­щих опасностях не смущаться и не трепетать? Потому-то, как заметил древ­ний мудрец, бегает нечестивый иногда и ни единому же гонящу (Притч. 28; 1), — от одного, то есть, воображения опасностей, которые тем скорее и страш­нее представляются им, чем они себялюбивее.

Хотите ли самостоятельность и твердость людей богобоязненных видеть на каком-либо примере? Изберите какой угодно род опыта, и мы не затрудним­ся выставить пример. А между тем возьмем теперь хотя следующий. От вави­лонского царя Навуходоносора выходит повеление, чтобы все жители царства его воздали божеское поклонение златому истукану, который был поставлен на поле Халдейском; повеление сопровождается угрозой, что если кто не окажет повиновения и не падет ниц пред истуканом царским, тот будет немедленно ввергнут в печь огненную. Статуя поставлена, и печь седмерицею разжжена. Все охотно и неохотно кланяются истукану, поскольку все страшатся печи ог­ненной. Только три юных еврейских отрока не идут к златой статуе на покло­нение. Почему? Разве огненная печь не страшна для них? Нет, огонь для них, как для всех прочих; но они в то же время видят пред собою нечто, еще гораздо страшнее огня и печи, видят гнев Божий за то, если изменят Богу отцов своих и поклонятся идолу. Страх Божий изгоняет у них из души все прочие страхи человеческие, и они охотно предпочитают самый пламень печный богопротив­ному поклонению, будучи твердо уверены, что Бог, Которому служат они, все­гда может, если восхочет, защитить их от всякого огня. А если бы и попустил пострадать за имя Свое в печи, то силен воздать им за то сторицей, — то есть за временное мучение наградить их вечным блаженством на небесах. Если хоти­те другие примеры, приведите себе на память бесчисленный сонм мучеников и исповедников, которые в разные времена и в разных странах шли за имя Хри­стово на все роды смертей и не боялись никого и ничего в мире. Что делало их такими великодушными и непобедимыми и возносило над всеми видами опас­ностей и страхов? — Страх Божий. Поспешим же, братие мои, взяться обеими руками за это всемогущее оружие против всех наших нынешних страхов! Пре­дадим судьбу свою, временный и вечный живот наш Господу, и мы престанем быть малодушными. Вспомним, что с нами возлюбенный Спаситель наш, с нами Матерь Божия и святые угодники Христовы, с нами молитва и благосло­вение Святой Церкви, — и мы укрепимся в мыслях и воскрылимся духом. Такое настроение души и сердца, кроме ободрения и успокоения среди настоящих опасностей, доставит нам и другие многие блага. Ибо боящийся Господа и лю­бящий своего Спасителя христианин благословен на всех путях и в делах сво­их, благословен на земле и на небе, во времени и в вечности. Аминь.

Слово при посещении паствы, сказанное в Александро-Невском Симферопольском соборе 23 июня 1855 г.

Во время последнего посещения мною вашего города, под конец про­шедшего года, я беседовал с вами, если памятуете, хотя отечески, но с неко­торой суровостью, как того требовали тогдашние обстоятельства ваши. И признаюсь, хотя суровость эта была делом не моего какого-либо произвола, а следствием необходимости, но, несмотря на то, не раз сожалел я о ней и, если бы возможно было, возвратил бы назад сказанное, ибо кто же, выразим­ся подобно апостолу Павлу (2 Кор. 2; 2), будет доставлять вам отраду и радо­вать вас среди настоящих скорбей ваших, если мы еще будем вас печалить и сурово обращаться с самыми ранами вашими? Потому-то, говорю, я пенял на себя самого за вас и прилежно смотрел за тем, что произойдет с вами впоследствии: не будете ли вы скорбию пожерты (2 Кор. 2; 7) и унынием, не придете ли в еще большее смущение, — или, опомнившись от страха, войдете в дух мужества и упования, который я старался внушить вам, и начнете мыс­лить и действовать, как должно было ожидать от жителей города, столь по­чтенного, от людей, которые всегда известны были за усердных сынов Оте­чества? Благодарение Богу, над вами весьма скоро произошло последнее; и сбылись во всей силе слова апостола Павла, который говорит, что печаль бо яже по Бозе, — а другой мы не хотели и производить, — покаяние нераскаянно во спасение соделовает (2 Кор. 7; 10).

Воздремав по слабости человеческой на краткое время, подобно мудрым девам в Евангелии, вы весьма скоро пробудились, спешно наполнили светиль­ники свои елеем милосердия, и немедля вышли бодрственно во сретение же­ниху. Я разумею под этим то, что вы так скоро после того начали делать и доселе так постоянно и усердно делаете для уязвленных на брани воинов на­ших. Помните ли, как я призывал вас к этому богоугодному подвигу? Как ука­зывал вам на полную возможность и ближайшую удобность для вас, по само­му местоположению города вашего, отличиться в таком роде человеколюбия пред лицом целого Отечества? Теперь вижу, что вы вполне поняли мои слова и уразумели это преимущество вашего местоположения; уразумели и, призна­юсь, сделали еще более, нежели сколько можно было требовать от вас. — Что теперь весь город ваш? Это не город, а одна пространная врачебница, у кото­рой почти столько же отделений, сколько в городе домов. Конечно, все это представляет из себя печальное явление, свидетельствующее о множестве жертв настоящей брани; но вместе с тем, со стороны вашей, это составляет умили­тельное торжество любви христианской. Куда ни посмотришь, везде видишь следы этой любви. Там, например, было место главного управления здешнего края, — теперь тут главная врачебница. Там был дом наук и образования юно­шества, — теперь тут врачебница. Здесь и здесь обитали начальники, главные и не главные, — теперь во всех этих домах помещаются болящие воины. Подобное произошло и с частными домами: самые лучшие и удобнейшие добровольно отданы самими хозяевами под врачебницы. Где покоилась роскошь, там успокоивается теперь от своих ран мужество и доблесть. В похвалу вашу довольно сказать, что число призреваемых в недуге защитников Отечества во граде ва­шем не раз равнялось почти числу его жителей.

И как хорошо и по-христиански совершается у вас это святое дело челове­колюбия! Как будто врачуемых у вас были не целые тысячи, а несколько десят­ков! Кроме вещественного успокоения страждущих и заботы о их немощном теле, с ними обращаются у вас, как всегда должно поступать с людьми и хри­стианами, то есть преподавая им не одни снеди и пития целебные, но внушая им терпение и веру, возбуждая надежду на Спасителя и Его всемогущество, распространяя над одром их благоухание молитвы, согревая их теплотой люб­ви, напутствуя в самые врата вечности Таинствами Святой Церкви и уповани­ем жизни вечной. Достойно всякого одобрения и то, что все это делается не для одних своих, а и для самых врагов наших, которые жребием войны попали к нам в плен. Найдя такой неожиданный для них призор и благотворитель­ность, многие из них благословляют свою участь, спасшую их от явной смерти.

Смотря на все это, я радуюсь сугубо и благодарю Бога не за вас токмо, но и за себя, ибо союз духовных пастырей с пасомыми таков, что они не могут ни страдать, ни радоваться порознь, а испытывают то и другое вместе и нераз­дельно. Теперь вы исполнили свой долг любви к Отечеству, как подобает ис­тинным сынам его; подали прекрасный пример всем прочим городам, близ­ким и дальним; вознаградили с лихвой свое прежнее — не малодушие, ибо его на самом деле не было, — а смущение и нерешительность. Да будет же за это от всех нас благодарение Господу! Ибо без Его тайного благодатного действия на нашу душу и сердце мы, как свидетельствует святой Павел, не можем и помыслить, тем паче совершить чего-либо истинно доброго (2 Кор. 3; 5).

После этого, возлюбленные, всем нам остается пожелать молитвенно двух вещей: во-первых, скорейшего окончания брани, столь неправедно против нас воздвигнутой, а, во-вторых, чтобы священный огонь любви и человеко­любия, разгоревшийся у вас в такое чистое и яркое пламя, не угасал, а горел в сердцах ваших завсегда, и производил то же самое, что производит теперь, доколе в том будет нужда. Зная вас и вашу доброту душевную, мы нисколько не сомневаемся, что при помощи Божией так именно с вами и будет. Ибо если защитники Севастополя не престанут стоять и умирать за нас, то нам ли престать служить им, чем только можем, и возливать елей на их кровавые раны? Аминь.

Слово при посещении паствы, сказанное в Севастополе, в лагерной на Северном укреплении церкви 25 июня 1855 г.

По всему лицу земли Русской нет ни одного сына Отечества, который бы в настоящее время не привитал постоянно мыслью своею с вами, мужествен­ные защитники Севастополя, который не скорбел бы вашими ранами, равно как не радовался бы о ваших успехах, не хвалился вашей твердостью и муже­ством. Тем паче мне, как духовному пастырю страны сей, хотя и недостойно­му, невозможно не присутствовать всегда с вами духом, верой, молитвой, и не разделять от души всего, что происходит с вами, — и радостного, и печального.

Потому-то в прошедшем году, несмотря на то, что я посетил город ваш непосредственно пред тем, при первой вести о вторжении к вам врагов немед­ленно поспешил сюда, дабы разделить с вами самые первые дни опасности; и если при всех усилиях не успел достигнуть тогда до вас, то потому, что все пути к вам были уже пресечены врагами. Видя это, я, подобно птице, кружа­щейся вокруг того гнезда ее, долго странствовал по разным местам вокруг ва­шего города; и не прежде оставил здешний полуостров, как совершенно уве­рившись, что самая главная опасность для вас уже прошла, что все беззащит­ные в вашем городе места укреплены достаточно, и вы можете с доброй надеждой стать против врагов.

Как потом дорога была нам каждая весть о вас! С каким усердием принима­ли мы, с каким нетерпением слушали всякого, кго появлялся из вашего города! Сколько раз, со своей стороны, покушались мы оставить свое местопребывание и все дела и, так сказать, бежать к вам, чтобы собственными глазами видеть ваше многотрудное положение и разделить с вами наше чувство и ваши опасности!*

Наконец давнее желание наше исполнилось! Благодарение Богу, мы теперь среди вас: видим ваше лицо, слышим ваш голос, можем осязать вас руками наши­ми! В сем случае, прежде всякого слова, мы желали обнять всех вас и облобы­зать вас каждого тем лобзанием святым (Рим. 16; 16), которое апостол Павел препосылал сущим в отдалении возлюбленным ученикам и братиям своим о Христе.

Да, возлюбленные, беспримерным мужеством против врагов и долго­терпением вашим вы давно вышли и вознеслись из ряда людей и воинов обык­новенных, — видимо приблизились к знаменитому сонму древних поборни­ков земли Русской, соделались не только любезными, но и священными для всех сынов Отечества. Вы — слава России, утешение ее монарха, радость Святой Церкви, предмет удивления для самых врагов и для всего света!

Как же нам после этого не радоваться о вас духом? Как не благодарить за вас Бога? Как не желать вместить всех вас в сердце своем?

Посещая в прошедшем году, пред наступившей бурей, город ваш и пола­гая, пред лицом и в виду врагов, основание вашего храма святого Владимира, я позволил сказать себе тогда, что скорее не останется камня на камне в горах здешних, нежели уступится врагам нашим эта колыбель русского Правосла­вия. Благодаря вашему беспримерному самоотвержению слабые слова мои ис­полнились как некое пророчество. Уже лицо многих гор и холмов окрестных изменилось совершенно, а вы одни и те же — тверды и неизменны! Уже целая Галлия и Британия и весь мусульманский Восток облеклись черным покровом печали о падших здесь сынах своих, а вы одни и те же, — тверды и неизменны! Уже враг ожесточенный не раз оскудевал и людьми, и оружием, а вы одни и те же — тверды и неизменны!

Можно ли во всем этом, при всем вашем мужестве, не приметить с бла­гоговением и знамения над вами силы Божией и благословения свыше? Кто, как не Он, поразил неожиданно слепотой надменную гордыню врагов на­ших, да не познают в самом начале вторжения и вашей неготовности к бра­ни, и слабости ваших сил и стен? Кто, как не Он, умудрил юных защитников ваших в немногие дни воздвигнуть и совершить в защиту града вашего то, на что в другое время потребовались бы целые годы? Кто, как не Он, послал в союзники вам эту ужасную бурю, которая разразилась над врагами губитель­нее всякой битвы? Кто, наконец, как не Он, отнял силу у большей части ра­зожженных стрел вражиих и заставил их праздно и безвредно для вас падать на землю? Не Он же ли подал и вам тот дух мужества и долготерпения, ко­торому удивляются теперь все и везде? Падем же, братие мои, пред этим престолом благодати и скажем словами царя-пророка: Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему даждь славу (Пс. 113; 9), ибо без Твоей всесильной помощи как возмогли бы мы совершить то, что совершено доселе во славу пресвятого имени Твоего и ко благу России?

Стойте же, возлюбленные, стойте непоколебимо на той святой высоте, на которую возвел и поставил вас Сам Господь! Продолжайте неослабно ве­ликое и священное служение ваше Церкви и Отечеству! Довершайте то, что начато вами так беспримерно; помните, что за вами — Россия, пред вами -потомство, Бог и Его всесвятой Промысл! Не забывайте, что вами сделано уже гораздо более того, что остается сделать. Еще одно, другое поприще времени и терпения; еще одна, другая победа, — и враг со стыдом должен будет возвратиться вспять. О, как тогда воскликнет и восплещет от радости вся Россия! Как отрадно будет тогда во всю жизнь на сердце у каждого из вас! Тогда во всей силе сбудется над вами слово Спасителя: жена егда рож­дает, скорбь имать, яко прииде год ея: егда же родит отроча, ктому не помнит скорби за радость, яко родися человек в мир (Ин. 16; 21).

О, велик будет этот имеющий родиться среди настоящих трудов и скорбей ваших человек в мир! И на челе его будет написано: «Святая и Православная Россия не боится на земле никого, кроме Бога, единого Бога!» Аминь.

Слово при посещении паствы, сказанное в Одесской Успенской единоверческой церкви 17 июля 1855 г.

После некраткой разлуки мы опять теперь с вами! Между тем, давнее желание наше, благодарение Богу, исполнилось: мы посетили наш много­страдальный Севастополь; видели город, исполненный героев и мучеников; смотрели вблизи на купину, горящую и несгорающую; слышали громы, не уступающие звуком своим, может быть, синайским, но гораздо губительнее их, ибо эти громы не как Божий, [а] поражают без разбора всех и каждого. Боже мой, что это за необыкновенное и ужасное положение!.. Это не город, а пространная пещь вавилонская, разожженная не седмерицею, а семьдесят крат, в которой находятся не три отрока, а целая многочисленная рать наша. Представьте дванадесять нынешних поприщ земли, в виде звездного полу­круга простертых от одного до другого края залива морского; вообразите, что это протяжение земли — в поприще шириной — соделалось огнедышащим, так что день и ночь извергает из себя огнь, жупел и смерть. И под этим ог­ненным венцом наш многострадальный Севастополь!.. И такое великомуче­ническое положение города продолжается не дни и недели, а едва не целый год! Подлинно, если есть скорбь велия, о которой можно сказать, якова же не была от начала мира доселе (Мф. 24; 21), то это скорбь и теснота севасто­польские! О, если бы и в сем случае сбылись оные утешительные слова Спа­сителя: избранных же ради прекратятся дние оны (Мф. 24; 22)!

И ужели нет таковых на пространстве святой земли Русской? Кто бы и где бы вы ни были, души чистые и избранные, спешите на помощь Отече­ству! Се, ваше время и ваш час!.. Не медлите вознести молитвы ваши ко Престолу благодати, да пошлется скорее на землю Ангел мира, имеющий заключить студенец бездны (ср.: Откр. 9; 1), из которого столько времени исходят вражда и пагуба!..

По столь необычайной тесноте и озлоблению, продолжающихся притом столь долгое время, естественно, братие мои, что мы ожидали увидеть в за­щитниках осаждаемого града хотя мужество, но дошедшее до крайности и истощания; предполагали найти хотя пламенное желание продолжать стоять против врагов, но без твердой надежды отстоять защищаемое. И что же нас сретило там? Терпение — без конца, мужество — без всех пределов и условий, самоотвержение — всецелое, упование — полное и непоколебимое. Да, братие мои, благодарение Богу, там есть военачальники, не уступающие духом древ­ним великим поборникам земли Русской, такие военачальники, которые спо­собны и достойны были бы предводить не человеческими токмо бранями, а и Господними! (Сир. 46; 4). Там есть простые воины, которые умеют действо­вать не одним оружием вещественным, а и духовным, то есть верой и молитвой. Там нашли мы такое презрение смерти, такую любовь к Отечеству, такую пре­данность в волю Божию, что вместо того, чтобы поучать чему-либо слушавших нас, мы сами учились у них великой науке жить и умирать за веру и Отечество.

Трогательнее всего было для нас посещение тех храмин, в которых воз­лежат многочисленные сонмы уязвленных на брани воинов наших. Грустно было смотреть на то множество жертв вражды человеческой, на этот боль­шей частью цвет воинства, пожатый и обезображенный огнем и мечом!.. Но как отрадно было, вместе с тем, видеть и замечать, что эти герои переносят свои страдания с безпримерным терпением и благодушием, что на лицах их выражаются не скорбь и ропот, а довольство собой и самоуспокоение; каж­дый самым взором своим, кажется, говорит вам: «Я исполнил свой долг! Оте­чество должно быть довольно мною!» — Когда я возвещал им, что Севасто­поль наш стоит и, Бог даст, устоит, что кровь их потому пролита не напрасно, ибо гордость врагов унижена; что по всем краям России хвалят и прославля­ют их деяния и удивляются их мужеству; что благочестивейший государь готовит им награды и успокоение; что Святая Церковь молится за них — жи­вых и умерших, и благословляет их труды и подвиги, — о, как светлели тогда их взоры, как воспламенялись бледные лица, как порывались они выразить, им свойственным языком чувство преданности царю и Отечеству! Среди тысяч страдающих от недуга не было ни единого, который пожалел бы о своей руке или ноге, которых лишился; но сколько таких, которые от всей души сожалели о том, что им нельзя снова разить врагов! И от врачующих не раз я имел утешение слышать, что, несмотря на их внушения восставшим от недуга идти еще на отдых и покой, или даже возвратиться на время к род­ным, — выздоравливающие просили, как милости, немедленно возвратить их под стены Севастополя для его защиты.

Не удивитесь посему, братие мои, если мы от лица защитников Севасто­поля предложим вам одно прошение — о том, что когда вы услышите о герой­ской кончине кого-либо из них, то пожелайте молитвенно вечного покоя и милосердия Божия почившему; но не смущайтесь духом и не приходите от­того в горесть и уныние, иначе вы возмутите этим душу почившего героя, который давно возложил земную жизнь свою как жертву на алтарь Отече­ства. Не тревожьтесь в подобном случае и за судьбу самой брани и Отече­ства: будьте уверены, что вместо единого героя явится на его место несколь­ко подобных, которые были не так известны потому только, что почивший должен был стоять выше их.

Чего же, вопросите наконец, ожидать нам в будущем? Скоро ли конец брани? Есть ли надежда на успех? Не следует ли готовиться к новым лише­ниям и жертвам?

Будущее, братие мои, как всегда, так и ныне в руках не человеческих, а в деснице Господней; но потому самому, что оно не в руках человеческих, а в деснице Господней, мы можем иметь добрую надежду на успех. Ибо Гос­подь всемогущ и праведен, а наше дело правое, и мы не желаем зла самым врагам нашим.

Впрочем о том, что будет, мы можем гадать и судить уже потому, что было и есть. Каких врагами нашими не употреблено против нас усилий и средств? И много ли успели они в своих замыслах в продолжение столь долгого време­ни? — Один наскоро укрепленный город, на краю отдаленного от сердца импе­рии полуострова, стоит доселе как скала, о которую сокрушаются все силы и все надежды вражий. Велик ли был бы ущерб Отечеству, если бы и не устояла каким-либо образом эта твердыня? Ибо вместо единой их может быть воз­двигнуто десять. Но и того нет и, даст Господь, не будет, как показало недав­нее отчаянное нападение на нас врагов. К чему готовились едва не целый год, то в несколько часов обратилось к пагубе и стыду врагов наших.

Возблагодарим же Господа за то, что Он, хотя по недоведомым судьбам Своим, допустил восстать на нас этой неправедной и жестокой брани, но в то же время видимо облек воинство наше силой свыше и препослал ему духа мужества и долготерпения, которому невольно удивляются самые враги. Воз­благодарим, говорю, за все это Господа и усугубим молитвы наши к Престолу благодати Его, да не будем и впредь оставлены благословением и помощью небесной. А чтобы молитвы наши были благоприятны Господу, то присовоку­пим к ним наше покаяние и смирение, ибо не напрасно сказано: Близ Господь сокрушенных сердцем, и смиренным духом спасет (Пс. 33; 19)! Аминь.

II. ПОУЧЕНИЯ НА КРЕСТНЫЕ ХОДЫ

Речь среди крестного хода при сретении иконы Успения Пресвятой Богородицы со святыми в ней мошами, присланной от Киево-Печерской Лавры, сказанная 14 августа 1844 г.

Откуду нам сие, да приидет Мати Господа нашего к нам (Лк. 1; 43)?

Владычица неба и земли, кто подвиг Тебя прийти в сей день и час на это место? Нам бы, вместе с горами сими, надлежало восстать, пойти и взыскать Тебя, обрести и пасть к стопам Твоим; и се — Ты Сама грядеши, ведя с Собою невидимо лик святых богоносных угодников Киево-Печерских! О том разумеем, что Ты не забыла прежнего места обитания Твоего здесь; восхотела ознаменовать и украсить посещением Своим день обновления его; возблаговолила утешить и одушевить новую братию о Христе и подать ей в нетленных мощах подвижников Печерских и пример подвигов, и залог успехов духов­ных. Гряди убо, Преблагословенная, и вселися зде; вселися и приими паки обитель сию под всемогущий покров Твой!

Святые горы, зрите, Кто пришел к вам, и преклоните верхи ваши пред Царицею неба и земли! — Братия, зде некогда подвизавшаяся и теперь почива­ющая во утробе земной, восстаньте и возблагодарите вместе с нами Честней­шую Херувим и Славнейшую без сравнения Серафим! Братия, зде теперь все­ляющаяся, падите пред Матерью всех скорбящих и предайте Ей навсегда души и сердца ваши!

Благословен Господь, пославый нам в день сей знамение милости и бла­годати Своей столь же великое, как и для всех видимое!

Речь при сретении на Холодной горе чудотворной Озерянской иконы Божией Матери, сказанная 30 сентября 1844 г.

С радостью и страхом исходим пред Тебя, Владычице! Исходим с ра­достью, — ибо веруем, что в этом дивном лике Твоем грядет к нам благодать Бога Сына Твоего. Исходим со страхом, — ибо знаем, что Ты не терпишь гре­ховной нечистоты, а мы все покрыты ею. Оставалось бы и нам, подобно Апо­столу Христову, воскликнуть пред Тобою: изыди от нас, яко человецы греш­ницы есмы! Но что будет с нами, если еще Ты, Премилосердая, удалишься от нас? Когда бы Тебе угодно было видеть праведников, Ты бы пошла не к нам; но Ты, подобно Сыну Твоему, хочешь взыскать и спасти погибшее. И мы ис­ходим пред Тебя не яко достойные почтить, сретить и упокоить Тебя, но яко немощные духом и телом — ко Врачу душ и телес, яко блуждающие во тьме -к Наставнику и руководителю, яко ничтоже имущие — к Подательнице всех благ. Гряди убо, Мати Божия и Матерь всех скорбящих, и осени благодатным ликом Твоим град наш! Гряди и приими его под всемогущий покров Твой! Се, он у ног Твоих — вместе с душами и сердцами нашими!

Слово по случаю крестного хода, сказанное в Харьковском Покровском соборе 1 октября 1844 г.

Отверзу уста моя и наполнятся Духа, и слово отрыгну Царице Матери, и явлюся светло торжествуя!

Этими величественными словами святой певец Церкви предначал неког­да песнопения свои в честь и славу Преблагословенной Девы Марии. Он от­верз уста свои, и они, действительно, наполнились Духа; возгласил слово Ца­рице Матери, и целые века и народы с радостью внимают этому слову и повто­ряют его в похвалу Преблагословенной.

И у нас, братие мои, по случаю вчерашнего события и торжества нашего весьма прилично было бы повториться тому святому воодушевлению, в кото­ром находился сладкопевец церковный. Яко духовному пастырю града сего, мне первому подобает отверзнуть уста и возгласить слово Царице Матери, удостоившей нас Своим вожделенным посещением. — Но где взять Духа? -Придет ли Он наполнить собою уста наши и отверзть я (отверзнуть их -ред.)?

Братия и сомолитвенники, мы всегда старались воодушевлять вас посиль­ным словом нашим на духовное торжествование празднеств христианских: во­одушевите теперь вашими молитвами нас самих, да не останемся безмолвны среди нового празднества нашего!

Впрочем, о слове ли нужно нам первее всего заботиться пред Царицей Матерью? Слабым ли словом нашим можем мы почтить Ту, Которая носила некогда во утробе, а теперь носит пред нами на руках Своих Самое Предвеч­ное Слово? Не паче ли от Нее Самой должно ожидать с благоговением всем нам слова не только во уста, но и в сердце наше, того слова, которое не падает бесплодно, подобно словам нашим, на землю и не рассеивается праздно в воз­духе, а проходит до основания души и сердца, потрясает страхом самого не­раскаянного грешника и останавливает его на пути беззакония? — От Тебя, Владычице, от Тебя ожидаем мы этого живого и действенного слова. Сама зриши, коль слабы все глашения наши, и как мало возбуждают они и трогают сердца человеческие. Действуй убо и вешай Ты, а мы готовы навсегда умолк­нуть пред Тобою! Блистай, если нужно, молниями, но просвети седящих во тьме! Греми, если потребно, громами, но возбуди спящих сном смертным!

И мне кажется, братие мои, что не только начало, но и сущность слова к нам Владычицы изречена уже самым пришествием Ее во град наш. Ибо дума­ете ли, чтобы кто-либо из нас, чтобы кто-либо на земле мог подвигнуть Ее с места Своего, если бы Она Сама не восхотела оставить его и прийти к нам? Ее вседержавной воле угодно было посетить град наш и избрать здесь место Себе для ежегодного пребывания между нами. Что же побудило Ее к этому? Наши добродетели или наши пороки? — Кому бы не желалось быть уверенным, что град наш удостоился этой милости за свои добродетели? Но, увы, нравы наши не позволяют нам и думать о этом; все, напротив, располагает верить, что Ма­терь Божия пришла к нам, как приходят издалека врачи на те места, где осо­бенно свирепствуют жестокие болезни. В самом деле, какого нравственного недуга нет в нас? Возьмите любое место из пророков или Апостола, где описы­ваются пороки и страсти человеческие, и сличите с ними жизнь нашу. Несмот­ря на то, что у них изображаются часто пороки людей неверующих, все то найдется в ужасном избытке и между нами, христианами. И вот, Матерь Бо­жия, видя крайность зол, нас снедающих, благоволила по милосердию Своему прийти в чудотворном лике Своем на сожительство с нами. «Они являются предо мною и из града, — рекла Она, — но когда являются? В то время, как и земля, и воздух, и воды, окружающие обитель Мою, занимают их видом сво­им, когда влечет их к месту пребывания Моего самая плоть и кровь их, ищу­щие удовольствия в весенних и летних путешествиях. Проходит лето, и они все сокрываются, оставляя Меня в забвении, якоже не сущу близ них. За эту неблагодарность надлежало бы забыть и оставить их самих; удалиться из их страны и пойти в другую, или на небо — к Ангелам и душам праведных. Но что будет с ними? Оставленные Мною они еще более вознерадят о своем спасе­нии, еще невозвратнее предадутся похотям и страстям, еще глубже погрузятся в чувственность и ожесточение греховное. Употреблю убо еще единое сред­ство: оставлю место Свое и пойду Сама во град их; пройду по его стогнам и торжищам; воззрю на храмы и домы их; посмотрю на места правосудия и наук; увижу всех и все, и Сама дам видеть Себя всем и каждому. Как они ни примут Меня — с усердием и любовью, или с невниманием и холодностью, выйдут на сретение Мне многочисленными толпами, или в малом числе, — для Меня все равно; Я ищу не славы Своей, а их спасения. Потому, несмотря на всю тяжесть пребывания посреди нечистот и соблазнов греховных, останусь среди их в лике Моем на все то время, в которое они оставляли Меня в забвении. Может быть, смирение и любовь Моя тронут и поразят кого-либо. Может быть, гордый вла­стелин, видя на руках Моих Судию живых и мертвых, вспомнит, что и над ним есть невидимый Господь и Владыка, и престанет томить бесчеловечно подруч­ных своих. Может быть, жестокосердый богач, усматривая, как Мое сердце отверсто для всех скорбящих, и сам не будет более затворять врат дома своего от тех, которые, страдая от глада и хлада, почли бы за милость питаться от крупиц, падающих с роскошной трапезы его. Может быть, высокоумный муд­рец, вспомнив Мою веру и преданность в волю Всевышнего, отложит шатания ума превратного и возлюбит благое и легкое иго Сына Моего. По крайней мере, Я утешу тех, которые не имеют уже на земле утешения, покажу всем стражду­щим и обремененным, что Я помню их, что они близки к Моему сердцу».

Представляя себе все это, мы исходили, братие, вчера во сретение Матери Божией хотя и с радостью — ибо кто не возрадуется пришествию Владычицы земли и неба? — но еще более со страхом; ибо что можем мы представить в обрадование Ее Самой? Представим ли нашу холодность к вере, с которой мы прибегаем под сень Святой Церкви и к Таинствам ее токмо в случае крайней необходимости, а все прочее время блуждаем по распутиям мира, якоже языч­ники, не имущие упования? Представим ли нашу роскошь, которая поглощает нередко целые имущества и лишает наследства и способа к существованию тех, о которых первее всего надлежало бы печься отцам и матерям, не забыв­шим своей природы? Представим ли наше непостоянство и лживость, для ко­торых нет ни слова священного, ни обетов ненарушаемых, ни пределов непреходимых? Представим ли так называемое «искусство жить в свете», состоящее большей частью в том, чтобы не иметь ни своего ума, ни своего сердца, ни своей души и совести? Одно ободряло и утешало нас при мысли о плачевном состоянии нравов наших: что Матерь Божия яснее нас видела всю греховную проказу нашу, и однако же возблаговолила прийти к нам; что у Нее, Всемощной, не может быть недостатка во врачевствах на все недуги и на все язвы, от которых страдаем мы, и что, если мы не останемся бесчувственны к великой мысли Ее, нам явленной, и обратимся к покаянию, то все приимет новый и лучший вид: и домы, и сердца наши.

Итак, теперь от нас самих зависит, что будет для нас пришествие к нам Матери Божией в чудотворном лике Ее. Если Она увидит нас готовыми к ис­правлению наших нравов и жизни и к приятию благодатных даров Ее, то, без сомнения, ущедрит нас новыми благословениями Сына Своего. Если же мы и в присутствии Ее будем продолжать свою греховную безпечность и преда­ваться прежним порокам, то вместо даров и милости можем привлечь на себя сугубый гнев и наказание. Ибо когда вы не внемлете нашим вещаниям и сло­вам, то мы можем только предать вас суду вашей совести, и ничего более; а у Царицы неба и земли все во власти: речет — и все стихии восстанут на безчув-ственного грешника; поразит — и никто не защитит, никто не исцелит!

Итак, подумай и осмотрись каждый! Среди нас Врач и вместе Судия! Над нами милость и прещение! Когда во граде нашем бывает царица земная, тогда умолкают по стогнам его все безчинные клики. Да умолкнут они тем паче ныне ради Царицы Небесной! Да явится весь град наш чувствующим, -Кто теперь среди его! Аминь.

Слово по случаю обратного крестного хода, сказанное в Харьковском кафедральном соборе [1845 г.]

Кончились светлые дни праздника! Окончилось и пребывание у нас чудо­творной иконы Матери Божией! Мы не предполагали такового сочетания дней, оно вышло само собою, — и как вышло?! Так, что если бы и долго думать о том и соображать, то нельзя бы изобрести лучшего. Видно, что кто-то без нас в этом случае думал за нас, и так расположил дни и месяцы, что первое посещение нас Матери Божией окончилось не прежде и не позже, как с окон­чанием дней Светлой седмицы, дабы сетование о разлуке с благодатной По­сетительницей могло найти для себя утешение в самом образе разлуки.

Да вознесется же от всех нас за это благодарение Тебе, невидимый ни для кого, но доведомый по Своим действиям для всех, Верховный Благораспорядителю всяческих! — Это Твое действие и вместе знамение для духовной немощи нашей! Без этого мы продолжали бы недоумевать, благоугодное ли Тебе дело совершили мы, дерзнув воздвигнуть Матерь Твою в чудотворном лике Ее на небезтрудное шествие к нам и на некраткое пребывание во граде нашем. Теперь, когда от начала до конца этого пребывания все так благоустра­ивалось, что самые стихии видимо содействовали торжествам нашим, самые дни и месяцы сочетались по желанию и потребностям нашим, теперь — конец недоумениям! Нам остается токмо благодарить и славить Твое всесвятое имя!

Воздвигнись и ты, богоспасаемый град Харьков, и прими новое священ­ное учреждение не как плод соображений человеческих, а как дар непосред­ственной милости к тебе Божией! Да соединится отныне судьба его с судьбой твоей, и да соделается оно для позднейших родов памятником — не наших каких-либо ничтожных имен и трудов, а нашей общей с тобою веры в Бога Спасителя и нашего совокупного благоговения к Пречистой Матери Его! При­ми и храни учреждение сие в простоте веры и чистоте совести как наилучшее украшение твое и отличие от прочих градов, тебе подобных. Или паче — оно да хранит тебя от всякого зла, да напоминает тебе среди куплей и молвы житейской о едином на потребу, да украшает собою твой мир и твою радость; и, поелику на земле нельзя быть без искушений и градам, также как людям, да утешает тебя и воодушевляет упованием в тяжкие годины бедствий общественных!

Итак, братие мои, Матерь Божия в чудотворном лике Ее была теперь свидетельницей и наших прошедших постов, и наших минувших праздни­ков. Что же узрела Она в нас и что речет теперь о граде нашем Сыну Своему и Богу? Испросит ли нам сугубую благодать даров духовных, яко способным принять и употребить ее во спасение души своей? Или найдет нужным воз­греметь над нами гласом прещения и суда, да возбудимся от сна греховного, яко нерадящие о своей совести?

Что бы ни было ниспослано нам от Тебя, Всемудрая и Преблагая Посе­тительница наша, мы приимем с верой и любовью. Ибо если мы приемлем, ничтоже сумняся, советы и предписания врачей на жизнь и смерть нашу, тогда как они, яко человеки, могут не знать хорошо наших недугов, или, и зная их, не умеют избрать врачевства благоприличного, то от Тебя ли усомнимся при­ять какое-либо врачевство, пред Которой открыты все немощи наши, и Кото­рой доведомо все, могущее служить ко благу душ наших? Только оставляя место сие, не лишай нас невидимого покрова Твоего и даруй утешение паки и паки сретить Тебя и поклониться святому лику Твоему на месте сем!

Но се (тут — ред.) и знамение неоставления нас Матерью Божей! — Место покоища Ее среди храма этого не останется праздным; его займет ныне же подобие того чудотворного лика, пред которым с благоговением преклоняется первопрестольный град Москва. Изображение будет другое, но благодать и милость — те же. Не прервем, братие, и мы святого обыкновения собирать­ся каждый пяток в храме нашем для возглашения хвалебного пения в честь Преблагословенной. Мы будем преклоняться пред Нею долу, а Она будет ходатайствовать о нас горе. Излишне ли для кого-либо это ходатайство? Ах, все мы «в напастех и скорбех мнозех!» У каждого есть раны в душе и язвы в совести, а врачевства и пластыря нет на них у мудрости человеческой. Врач душ и сердец там — горе, и яко Безпредельный и неописанный, благоволит для нас, обложенных плотью и заключенных в пространстве и времени, яв­лять присутствие Свое в знамениях и образах чувственных. Будем покло­няться этим знамениям, доколе не сподобимся зреть лицом к лицу. Аминь.

Речь при втором сретении на Холодной горе чудотворной Озерянской иконы Божией Матери, сказанное 30 сентября 1845 г.

Паки сретаем Тебя, Владычице! — сретаем и радуемся, ибо видим, что Ты не оставляешь нас, недостойных. Но что представим Тебе радостного? Надле­жало бы в сей день явиться пред Тебя с новыми добродетелями, а мы предста­ем с теми же нечистотами и неправдами. Се, уже и знамение гнева небесного над нами! Едва Ты удалилась от нас, как свирепый огнь начал ходить по стог­нам нашим и одесятствовать (брать себе десятую часть как жертву — ред.) домы и вертограды наши. Что и теперь грядет во след Тебя? — не знаем, но веруем и уповаем, что грядет не суд и казнь, а милость и спасение, ибо Ты Матерь Того, Кто сказал о Себе: прыыдох не да сужду мирови, но да спасется мир (ср.: Ин. 3; 17).

Граждане града Харькова, отверзите домы и сердца ваши для принятия Богоблагодатной! Труждающиеся и обремененный, окружите паки Матерь всех скорбящих! Служители алтаря, предначните снова хвалебные песни во славу Той, Юже славословят Херувими и Серафими!

Всяк земнородный да взыграет духом, торжествуя, и да воспоет, радуяся, Тоя чудеса!

Слово по случаю крестного хода с чудотворной Озерянской иконой Божией Матери, сказанное в Харьковском кафедральном соборе 1 октября 1845 г.

Вода много не может угасити любве, и реки не потопят ея (Песн. 8; 7), -говорит Премудрый. Вчерашний день как бы нарочно был избран для испы­тания этой святой истины и над нами, грешными. Небо и земля, казалось, совокупились для того, чтобы угасить любовь нашу к чудотворному лику Мате­ри Божией, во сретение которого исходили мы. Сама Она явилась пред нас не так, как прежде, окруженная не лучами полдневного солнца и тихим дыханием вет­ра, а едва не полночным мраком тучи и неудержимыми потоками осенних вод.

Но, благодарение Господу, любовь наша не угасла и среди такого разлива водного, и облака, на нас дождившие, не будут свидетелями нашего отпаде­ния. Говорим так с тем большей радостью, чем сильнее можно было опасаться за противное. Ибо священнодействие, вчера совершенное, подобно еще мла­дому неукоренившемуся растению.

Для совершенного утверждения его в нравах народных потребен не год, или два, а, по крайней мере, десятилетие. И вот, на это юное растение вдруг возвеяла целая буря! Долго ли было потерять не только листья, но и корни, -пасть и сокрушиться? Но, благодарение Господу, оно устояло; и мы с радостью можем теперь вслед за мудрецом Израилевым говорить: Вода многа не может угасити любве, и реки не потопят ея! Препобеждена трудность, более которой в этом случае нельзя и ожидать: мы видимо прикоснулись к последнему пределу возможного неудобства в таком святом деле и чрез это самое стали ближе в духе к нашей Небесной Заступнице. Ибо свойство всех трудных вещей и действий таково, что они, если предпринимаются для кого-либо, то по совершении их теснее связуют действовавших с тем лицом, для которого перенесена трудность.

Уповаем, что и нас вчерашняя туча и потоки не разъединили, а привели в некое особенное содружество с той святыней, для которой мы должны были препираться со стихиями. Но что значит, что Небесная Заступница наша вос­хотела ныне явиться нам, окруженной потоками вод? Ибо туча, долго висев праздно над градом, как будто ожидала Ее пришествия, дабы с приближением Ее тотчас пролиться всецело над нами. Если не дерзновенно в подобных слу­чаях угадывать причину и цель случившегося, то мне кажется, что Богоматерь восхотела испытать наше сердце.

Мы едва не всем градом исходили прежде во сретение Ее; так же поступа­ли, когда Она удалялась от нас; но тогда все так благоприятствовало шествию, что оставаться дома значило бы лишить себя самой занимательной прогулки. Удивительно ли, что в таком случае шел на священнодействие и самый ста­рый, и самый малый? Тут нельзя было различить усердия к Богоматери от соб­ственного удовольствия для каждого.

Надлежало испытать нас; и вот Она затруднила потоками вод Собст­венное шествие, да явится, кто сретал Ее от веры и любви, и кто исходил по одному обычаю, для собственного развлечения. Цель сия достигнута: не вполне усердное, слишком озабоченное самосохранением, ищущее во всем своих си (1 Кор. 13; 5) осталось вчера дома; а вера и любовь не убоялись трудностей, не усомнились подвергнуться неблагоприятному влиянию сти­хий и остались невредимыми. Вода многа не возмогла угасити любве: не­смотря на все неудобства и опасения, один град наш успел выставить более спутников в шествии Царицы Небесной, нежели сколько обрелось некогда не преклонивших колена пред Ваалом в целом царстве Израильском. Можно ли не радоваться этому и не благодарить за это Господа? — Что касается до меня, то я не видел при этом шествии ни облаков, ни дождя, ни грязи, а взи­рал на одно усердие несущих святую икону и благодарил Бога. Не напрасно, думал я, надеялись мы на душевное благорасположение наших сограждан ко святому делу; подобные подвиги еще незнакомы им, но вот, они поступают так же, как иногда юные ратники заменяют собою опытных воинов. С таки­ми людьми можно дерзать на все благое, хотя бы оно было сопряжено и с трудностями.

Так думали мы и радовались духом, и не чувствовали трудности ше­ствия. Тем паче не могло укрыться усердие ваше, братие, от взора Матери Божией. Она, Преблагая, не забудет этого и, яко Всемогущая, не замедлит и со Своей стороны ознаменовать Свое благоволение граду нашему удалением от него бед и искушений.

Даже не в предвестие ли этого служили потоки водные, Ее окружавшие? Ибо отчего страдали мы в продолжение всего лета? От засухи, огня и пожа­ров. В чем имели нужду? В прохладе и орошении. И се, при самом вступле­нии во град наш Царицы неба и земли хлябии небесные, дотоле заключен­ные, тотчас пролились, как бы отверстые Ее всемощной десницей! Не для того ли, да видим и разумеем, что в Ее власти все стихии, что Она как влия­нию вод, так и пламени огня может рещи: до сего дойдеши и не прейдеши, но в тебе сокрушатся волны твоя (Иов. 38; 11)?

Если мы, воодушевленные этим знамением, прибегнем с верой и чистым сердцем к Ее всемощному заступлению; если притом, уподобляясь Ей, Премилосердой, окажем усердную помощь пострадавшим от пламени собратиям нашим; если, наконец, покажем любовь не к ближним токмо нашим, но и к себе самим — исправлением наших злых нравов, воздержанием от пагубной роскоши, взаимных пререканий, зависти, гордости, гнева и прочих страстей, то нет сомнения, что огненное запаление, столько и так долго всех нас трево­жившее, молитвами Ее навсегда мимоидет от нас, и мы по-прежнему будем наслаждаться безопасностью, миром и тишиной.

Да, братие мои, без исправления наших нравов не может сделать благо-потребного для нас Сама Матерь Божия. Ибо Ее сила есть сила Сына Ее; а сила Самого Сына в благотворном явлении своем зависит от душевного расположения и свойства тех, которые желают пользоваться ею. Не сотвори в них сил многих (Мф. 13; 58), — сказано в Евангелии о некоторых градах и весях. Почему? — За неверство их. Неверство связало собой, можно сказать, самое всемогущество Сына Божия. Что сказано о неверстве, то же, и еще более, должно сказать о нераскаянности во грехах, которая, впрочем, и за­ключается всегда в неверстве, как смертоносный плод в ядовитом семени. Ни Сын Божий, ни Пречистая Матерь Его не сотворят и в нас сил многих, не сотворят ни единой, если усмотрят в нас (а от Них ли что может укрыть­ся?) неверство, нечистоту плотскую и ожесточение во грехах. Таков закон святости Божией, таково свойство правды вечной, что они ни в каком виде не могут потворствовать в нас греху и неправде. Посему, если хотим, чтобы град наш был градом Богоматери и находился под Ее особенным покровом и заступлением, то должны приложить все старание о чистоте нравов, о иско­ренении соблазнов, о пресечении всего, что может вести ко греху и распола­гать к удалению от Бога.

Мне кажется, что это самое, между прочим, восхотела внушить нам и Небесная Покровительница наша событием вчерашним. Ибо припомните, что означает в слове Божием омовение водою? — всегда означает покаяние и изме­нение жизни на лучшее. Да сбудется же это и над нами! Да изменятся нравы и жизнь наша. Мы невольно приняли вчера внешний знак — орошение водами; усвоим же себе добровольно и внутренний смысл этого знака — раскаяние во грехах наших, да приимем за сие и благодать сего Таинства. С уверенностью называю случившееся таинством, ибо если о израильтянах, бывших с вождем своим Моисеем под столпом облачным, говорится потому у Апостола, что они в Моисея крестишися во облаце (1 Кор. 10; 2), то почему и о нас, которые вместе с этим чудотворным ликом прошли сквозь тучу и потоки вод, не ска­зать, что и мы крещены вчера во облаце — в Матерь Божию?

Уразумеем же силу этого крещения, возлюбим Крестившую нас и как изшедшие из купели пакибытия начнем новую жизнь не по духу века сего и тре­бованиям плоти, как доселе многие жили, а по заповедям Евангелия и уставам Святой Церкви. Царица неба и земли, успокоившись теперь на месте Своем от трудного вчера шествия с нами, ожидает теперь от нас не свечей и фимиама (чем обыкли мы изъявлять пред Нею усердие свое), а слез покаяния, примире­ния со врагами нашими, воздержания от похотей плотских, удовлетворения обиженных нами, благодушного претерпения искушений, готовности служить, чем кто может, во славу Божию и на пользу нашим ближним.

Обрадуем Матернее сердце Ее и возблагодарим за Ее трудное шествие к нам этими приношениями и дарами, которые одни достойны Ее благости и величества, и одни могут низвести на нас и домы наши Ее всемощное за­ступление. Аминь.

Слово по случаю обратного крестного хода из города Херсона в село Касперовку с Касперовской иконой Божией Матери, сказанное в Херсонском Успенском соборе 29 июня 1851 г.

Уже явились два первоверховных Апостола для сопровождения Ма­тери Божией при Ее возвратном шествии к месту Своего пребывания. Яви­лись, говорю, два Апостола, ибо, не думайте, чтобы мы одни сопровождали Богоблагодатную в Ее шествии: нет, вместе с нами невидимо сопутствуют Ей лики Ангелов и соборы святых. И как бы могло быть иначе? Если царицы земные никогда не являются пред собранием народа без сопровождения их лицами высокими и всеми уважаемыми, то Царицу ли неба и земли оставят едину в Ее торжественном шествии небожители, которые в созерцании Ее совершенств и в прославлении их находят для себя неисчерпаемый источник радости и блаженства? Посему-то Она и на святых иконах изображается боль­шей частью окруженной соборами Ангелов и святых. Это не воображение живописцев, а самая истина, или, точнее сказать, только тень истины, ибо в какой бы славе мы ни изображали Ее, никогда не можем изобразить, как бы следовало, в Ее пренебесном величии.

Итак, мы пойдем за Матерью Божией в сопровождении Ангелов и святых. Думаю благочестно, что и души усопших братий наших, когда мы будем про­ходить мимо места их упокоения в недрах земных***, не останутся неподвиж­ны; изыдут незримо, кому из них то возможно, на сретение Заступнице живых и мертвых и воздадут Ей достодолжное поклонение.

Все это, братие мои, не новое ли побуждение совершать нам крестное шествие наше не только со внешним приличием, скромностью и благочинием, но и с духом веры в сердце, с благоговением в душе? Да удалятся от нас пото­му в этот день (о, если бы и навсегда!) всякая молва и клич, тем паче все знаки невоздержания, которыми, к сожалению, обыкли ознаменовываться, или, луч­ше сказать, омрачаться и безобразиться у некоторых дни праздничные! Да по­знают иноверцы из самого образа духовных торжеств наших, как чиста и свята вера наша, и, тронувшись тем, что видят, да научатся уважать и любить, чего не видят. Велика сила примера христианского! Она действует разительнее вся­кого слова. Если бы христиане вели себя и жили, как того требует Евангелие, то давно бы, как замечает святитель Златоуст, не осталось ни одного еврея и магометанина, ибо все охотно преклонились бы с верой пред Евангелием и Крестом, видя, как они изменяют человека на лучшее.

Не будем, по крайней мере, показывать в себе худшего, памятуя, что наше положение не похоже на положение других градов отечественных, что мы окружены иноверцами, что посему все, и доброе и худое наше, для них види­мо и ими ценимо — к чести или безчестию самого христианина.

Мати Божия! Благодарим Тебя за посещение града нашего, и да простит нам любовь Твоя, если взор Твой не обретает в нас теперь всех плодов Твое­го пребывания между нами! Но Ты зришь нашу веру в Сына Твоего и любовь к Тебе: где сия вера и таковая любовь, там, надеемся, явится Твоими молит­вами и добродетель. Аминь.

Слово по случаю обратного крестного хода из Херсона в село Касперовку с Касперовской иконой Божией Матери, сказанное в Херсонском Успенском соборе 29 июня 1852 г.

Куда идет от нас Матерь Божия и почему не пребывает с нами? Идет к месту первобытного явления Своего, которое по той самой причине имеет оставаться местом и постоянного Ее пребывания. Как во время земной жизни Своей Богоматерь обитала большей частью не в Иерусалиме, или другом ка­ком-либо из знатнейших градов Иудиных, а в бедном, незнатном и даже прези­раемом иудеями Назарете, так и теперь Ей благоугодно было просиять знаме­ниями и чудесами Своими не в каком-либо из значительнейших градов наших, а в бедной и малоизвестной веси Касперовской.

Будем ли потому завидовать этой веси? Напротив, это должно научить всех нас кротости и смирению, которые низводят на человека особенное бла­говоление свыше. На кого, — говорит Сам Господь у пророка, — воззрю, токмо на кроткого и смиренного и молчаливого и трепещущаго словес Моих (Ис. 66; 2). Видите, как много значит у Господа наше смирение! Он взирает на челове­ка смиренного, как на некую драгоценную редкость: радуется о ней и как бы любуется ею. А как легко, казалось бы, всем нам стяжать эту прекрасную доб­родетель! Ибо смиряться постоянно праведнику, может быть, иногда и не так удобно по причине невольного сознания своих совершенств и добродетелей; а смиряться грешникам, каковы все мы, что за труд и что за невозможность? Если только в нас есть сколько-нибудь чувства и совести, то это и естественно и необходимо.

С другой стороны, если какой добродетели мы могли научиться от Самой Матери Божией, то смирению, ибо хотя Она была исполнена всех совершенств, но первее и сильнее всего в Ней, как некий драгоценный камень в венце цар­ском, сияло пресвятое смирение. Оно-то и привлекло на Нее всю полноту бла­годати Божией; за него-то Она избрана из всех дщерей Адамовых в Матерь Единородному Сыну Божию: яко призре, — исповедует Сама Она в благодар­ной молитве к Господу, — на смирение рабы Своея (Лк. 1; 48).

Пойдем же во смирении духа и сердца за Преблагословенной до места Ее явления и пребывания, и воздадим таким образом честь этому месту, невзирая на его простоту и незначительность земную. Пойдем с такими же чувствами, как шли некогда волхвы из богатого Востока в бедный Вифлеем. Кто владеет дарами счастья земного, тот неси, подобно волхвам, в дар Пречистой свое зла­то и ливан. А кто сам алчет и жаждет, тот явись, подобно пастырям вифлеем­ским, без даров, но с живой верой и простотой. В таком случае, за него сами Ангелы воспоют хвалебный гимн во славу Преблагословенной. Только никто не имей дерзости и злого духа Аффониева, того злополучного Аффония, кото­рый, как говорит Предание, осмелился было возмутить самое перенесение апо­столами тела Богоматери по Ее Успении в Гефсиманию. Он был наказан за свою дерзость слепотой и отъятием рук. То же может быть и теперь: Матерь Божия есть Матерь всех скорбящих и обремененных, коль скоро они имеют веру и сыновнюю любовь к Ней. Но для неверующих, безчинных и продерзых Она в то же время есть премудрая наказательница и грозная омстительница. Имеяй уши слышати сие, да слышит и блюдет свою душу! Аминь.

Слово по случаю новоучрежленного крестного хода из города Херсона в город Николаев, сказанное в Николаевском городском соборе 1 июля 1853 г.

Не видимое ли знамение благодати Божией над страной нашей? — Про­шедший год поля херсонские освятились крестным шествием через них чу­дотворного лика Матери Божией; нынешний год воды Днепра и Буга сподоби­лись нести на раменах своих Царицу неба и земли. В продолжение тысячеле­тий много видели они событий среди пучин и берегов своих, но никогда не видали подобного зрелища. И если бы не всепревосходящее смирение Цари­цы Небесной, бывшее отличительной чертой Ее на земле и не оставившее Ее, как видно, и на небеси, то и с этими водами могло последовать при этом слу­чае то же, что было некогда с Иорданом во время Крещения Спасителя. Видеша, сказано, воды и убояшася, трепетен бысть Иордан и возвратися вспять. Наши воды не возвратились вспять, а, соединившись дружно с огнем, поспешили при­нести сюда лик Царицы Небесной. Таким образом можно сказать, что все сти­хии взяты Ею у нас под Ее особенное покровительство. Не должно ли пото­му радоваться об этом событии не только граду сему, но и всей стране нашей?

Да, братие мои, довольно уже времени отличалась страна наша именем России Новой, и не именем токмо, но и обычаями и недостатками устрой­ства; время теперь принять ей на себя вполне характер России древней, и как истинной дщери походить совершенно на свою матерь. Но чем достигнуть нам такового уподобления? Первее всего, духом веры и делами благочестия. Россия украшается многими качествами и совершенствами, потому много можно усвоить ей прозваний славных и великих. Немало и усвоено. Но са­мое важное, самое отличительное от всех народов прозвание России то, что ее одну именуют «Святая Русь». Почему «Святая»? Потому что веру свою она всегда ставила выше всего, всем готова была жертвовать и жертвовала, только бы сохранить Православие своих предков, и, несмотря на все пре­вратности, сохранила во всей первобытной чистоте во спасение свое и на пользу и употребление всех народов, имевших несчастье утратить таковое сокровище. Чего не отдала за то Россия? Чего не вытерпела? Посему без всякой гордости и сомнения чада России обыкли называть матерь свою Свя­той, — подобно той земле, где явился во плоти, жил, умер и воскрес Спаси­тель наш. Но по той же самой причине и наша Новая Россия тогда только вообразит в себе Россию древнюю, когда проникнется тем же духом веры и благочестия, когда и о ней можно будет сказать — Святая Новая Россия.

Без сомнения, чтобы заслужить столь высокое проименование, первее всего для этого требуется живая вера в сердцах наших и живая христианская любовь в делах наших, а не одна внешность, не одно умножение обрядов священных. Но и внешнее имеет свою важность и значение, когда соединяется с внутрен­ним: оно может вызывать и возбуждать даже внутреннее. Что первее является на дереве: листья или плоды? — листья; не будь листьев, не явится и плода. Так и в деле благочестия. По свойству плотяной природы нашей мы невольно во­димся чувствами. Потому обряды Церкви, благочестивые обычаи всегда слу­жили к возбуждению духа благочестия. Посмотрите на древнюю Россию: она, кроме многих других средств к питанию и укреплению чувств благочестивых, из края до края на всем неизмеримом пространстве ее испещрена крестными шествиями, в которых пастыри Церкви вместе со всем православным народом, не удовлетворяясь храмами, исходят под кров небесный, проходят стогны градов и весей, обтекают поля и леса, призывая на всю страну благо­дать Господню и свидетельствуя тем свою веру в Бога и святых угодников Его. Под сенью подобных-то благочестивых обычаев воспитался дух благочестия в Отечестве нашем и соделал ее Святой Русью.

У нас, по самой новости страны, не было сего, но долженствовало быть и, благодаря Господа, начало быть в таком виде, как только можно было поже­лать. Ибо не стогны уже града или веси, не поля токмо и нивы, но целое поморие (приморье -ред.) соделалось поприщем для совершения священнодействия. Не милость ли это Господня? Долго мы пребывали в скудости, были предме­том сожаления, едва не упреков; и вот, получили то, чего нет, можем сказать, нигде. Теперь не только собратия наши по вере, являясь в страну нашу, но и иноверцы, среди нас обитающие, увидят, что мы занимаемся не одними жи­тейскими делами, преуспеваем не в одних бранных деяниях или в торговле, а с радостью посвящаем время на дела благочестия; увидят и скажут: «Это страна христолюбивая, это народ богобоязненный, это тоже Святая Русь!»

Вам, жители града Николаева, принадлежит святая честь доставить ра­дость столь чистую всему краю нашему. Мы не вызывали вас на сие; это плод движения собственного сердца вашего, или, лучше сказать, действия над вами благодати Господней. Ибо мы сами по себе, как говорит святой Павел, не мо­жем и помыслить доброго. Херсон подал пример; а у вас тотчас явилось под­ражание, — такое подражание, которое превзошло самый пример. В этом-то случае должно повторить слова апостола: добро есть ревновати в добром. И, без сомнения, поступок ваш не останется без нового подражания, не замедлят возникнуть новые священнодействия, и, таким образом, кольцо к кольцу со­ставится златая цепь, которая обнимет собою всю страну нашу и приблизит ее к чести именоваться «Святой Новороссией».

Храни же, град Николаев, сокровище, тобою стяжанное. Ты носишь имя, единое с именем благочестивейшего государя нашего; потому уже подобает тебе особенно быть градом благочестивым.

Среди тебя уготавливаются плавучие крепости в защиту страны и в страх врагам; се, каждый год будет являться среди тебя Воевода Небесная, Которая не раз поборала (помогала-ред.) древле православному народу против пол­чищ лжеверия. Яви, что ты достоин такой чести!

Слово по случаю крестного похода, сказанное в городе Николаеве 1 июля [1854 г.]

Итак, богоспасаемый град Николаев, как бы водимый предчувствием бу­дущего, ты не напрасно возжелал в прошедшем лете (в прошлом году — ред.) видеть среди стен твоих сие чудотворное изображение Матери Божией и Избранной Воеводы сил Небесных, и не видеть только возжелал, но и усво­ить для себя благодатное посещение Ее в каждое лето. Предчувствие твое исполнилось! Жестокая брань обняла уже собою все концы земли отечествен­ной. Целые многочисленные народы снова готовы совокупиться против нас единых; даже те из них, которым мы недавно были во спасение от видимой пагубы, и те отдалече нас сташа и поучишася тщетным.

Против такого множества видимых врагов и тайных недругов есть у нас, благодарение Господу, немало и естественных средств к защите: имеем мно­гочисленное и храброе воинство, которому не впервые сражаться и побеж­дать не считая врагов; имеем вождей мудрых и опытных, которых имена и подвиги уже давно пронеслись со славой далеко за пределами Отечества; паче же всего есть у нас на престоле такой венценосец, которому равного видимо нет ныне во всех царях земных, которому за его веру и смирение пред Царем Небесным дано свыше совершить столько важного и великого для блага не только России, но и целого света, что всякое покушение против его чести и величия служит только признаком злобы и неразумия. Но невзи­рая на все это, кто из нас будет столько самонадеян и безрассуден, чтобы в настоящих чрезвычайных обстоятельствах Отечества нашего возложить всю надежду свою на собственную нашу силу и собственное искусство?

Благочестивейший монарх наш первый подает пример упования не на свои силы и искусство, а на благословение и помощь свыше, и как сам ищет молит­венно, так и всех подданных своих призывает искать Заступника Небесного.

Кто же между небожителями скорее всех может принять нас под свой покров и защиту, как не эта Взбранная Воевода, Которая издревле обыкла быть Защитницей рода христианского и особенной Покровительницей на­шего православного Отечества? Раскройте летописи отечественные и вы уви­дите, что везде и всякий раз, когда Россия была в особенной опасности, ви­димо и разительно открывался над нею Покров Богоматери. Новгород осаж­ден князем Владимиром, и нет у него [города] силы стать против его дружин многочисленных*. Это спасение последовало и явилось от иконы Богоматери, по этому самому прозванной «Знамением». Москва трепещет со всей Россией, ожидая нашествия татар и Тамерлана, и ищет спасения у подножия святой ико­ны Владимирской. Тамерлан, никем не сраженный, поспешно отступает сам, ибо видит в сновидении Жену царственную, грозящую ему Своим скипетром. Та же Москва в тяжком плену у ляхов, почти потеряна всякая надежда на ее освобождение …каким образом? — По знамению от святой иконы Богоматери Казанской. И что укрепло воинство русское с такой непреодолимостью стать и устоять на полях Бородинских против ужасного напора полчищ Наполеоновых, если не явление в стане нашем накануне великого дня битвы чудотворной Смо­ленской иконы Богоматери, которая, воздвигшись от места своего, ходила вмес­те с полками нашими, доколе не был сокрушен рог врага лютого?

Таким образом, прибегая к заступлению Матери Божией, мы идем верно по следам благочестивых предков наших, делаем то, что делала всегда вся Россия.

И не на сие ли истое озарился чудесами в стране нашей сей дивный лик Богоматери? Не могу сокрыть от вас, братие, что когда услышал я о таковом прославлении его, то, возблагодарив Бога за новую Его милость, вместе с тем невольно помыслил сам с собою, что значит этот новый ряд знамений свыше? Не наступает ли для страны нашей каких-либо особенных испытаний и опас­ностей? Не предварение ли это к тому, чтобы мы, видя над собою Покров Бо­гоматери, не унывали, когда придет година труда и бедствий? Так думал я, слагая глаголы событий в сердце своем; и вот, не прошло и семилетия, как предположения мои оправдались на опыте, ибо, как сами ведаете, не один, а несколько народов восстали лютой бранью на нас. По самому положению на­шему у берегов морских брань эта особенно всей тяжестью и опасностью сво­ей должна пасть на страну нашу.

(Не окончено).

Слово пред началом крестного хода в память основания города Одессы, сказанное в Михайловском монастыре 22 августа 1854 г.

Празднуя в прошедшие годы настоящее сугубое торжество наше, в па­мять священного венчания на царство благочестивейшего государя нашего и в память основания и, так сказать, рождения града нашего, мы всякий раз по этому случаю обращались мыслью более к нашему прошедшему, ибо в нем преимущественно находили для себя всегда готовый и обильный источник для всеобщего назидания и духовного утешения.

Ныне, братие мои, напротив! И мысль и чувство всех и каждого невольно останавливаются уже не на прошедшем, а на настоящем и будущем; и понятно -по какой причине: потому что не только город наш, но и все возлюбленное Отече­ство наше находятся ныне в особенных и чрезвычайных обстоятельствах.

Нужно ли много объяснять пред вами, в чем эта особенность и чрезвы­чайность? -Каждый видит, что Россия, со времени приснопамятного 1812 года, никогда не находилась в таком враждебном облежании от народов чуждых, как ныне. Правда, против нас теперь не двадесять язык, как было тогда, а толь­ко три народа, но эти языки по их многочисленности и силе, а паче по их злобе и ожесточению против нас, равны многим племенам и народам. Притом, если видимо против нас трое, то невидимо и тайно — едва не все враждуют против нас и ждут благоприятного случая, чтобы стать открыто в ряды супостатов наших. Даже о тех державах, которым мы были не раз во спасение от явной погибели и от которых по всему праву могли ожидать если не дружества и помощи, то справедливости и безпристрастия, — даже о таковых должно, к сожалению, сказать словами святого Давида, что они отдалече нас сташа, и давно начали поучаться суетным. Все это видимо не может радовать никого. А когда подумаем о том, что замыслили против нас наши враги и чего хотят непременно достигнуть, во что бы то ни стало, то есть ослабления и унижения нашего Отечества; а когда представим, какого напряжения сил, каких жертв и лишений требует и будет требовать от нас эта бороба с таким множеством озлобленных противников; когда, наконец, вообразим, что все это и для нас и для всего человечества неминуемо должно стоить великих потоков слез и кро­ви, — то светлость настоящего торжества нашего легко может обратиться в са­мый нерадостный сумрак, среди которого место уже не веселию и радости, а всеобщему сетованию или безотрадному молчанию.

(Не окончено).

Слово по случаю крестного хода, сказанное в женском Михайловском монастыре в Одессе 22 августа 1855 г.

По-прежнему собрались мы, братие, вспомянуть день рождения града на­шего и освятить его молитвами и крестным шествием по стогнам градским, -собрались по-прежнему, но какая разность в обстоятельствах настоящего времени в сравнении с прошедшим! Тогда мы все радовались, воспоминая не только начало нашего города, но и начало царствования благочестивейшего монарха нашего, ибо в этот же самый день он был увенчан венцом царским. Теперь сия последняя радость прешла и никогда уже не возвратится к нам бо­лее, ибо этот монарх, или, точнее сказать, тридесятилетний державный труже­ник воззван от земли для приятия за труды свои венца небесного. Прежде море наше в настоящий день всегда покрыто было кораблями из всех стран, и каждый из плавателей охотно принимал участие в нашей радости, свидетель­ствуя о том звуком своих орудий. Теперь это море пусто и закрыто для нас самих; видны на нем только недоброжелатели наши, нас стерегущие. Самый город представляет из себя не то, что прежде: нет этого множества всякого рода посетителей, и своих и иноземных; нет этого непрестанного движения и шума, происходящих от торговли и промышленности; даже многих постоян­ных жителей города нет, и домы их стоят едва не пусты, ибо благоразумие заставило многих удалиться от берегов морских и оставить город: картина пе­чальная и доселе здесь никогда не виданная!

Что же? Ужели и нам, вследствие такой превратности обстоятельств, над­лежало забыть день настоящий и перестать освящать его молитвой и благода­рением Господу? Да не будет! Ибо это значило бы как бы отречься, хотя на время, от собственного своего бытия гражданского и вознегодовать, подобно Иову, на самый день рождения града нашего. Это значило бы показать, что наше усердие ко Господу и наша благодарность за дарование граду нашему бытия и существования были только следствием счастливых обстоятельств, в которых мы доселе находились. Нет, этого не будет, никогда не будет! Собира­лись мы в день настоящий перед этим алтарем благодати, когда все благопри­ятствовало нам; не перестанем собираться, хотя бы все стало против нас!

Этого требует, впрочем, не только долг благодарности перед Богом, толи-ко благодеявшим, но и собственное благо наше. Ибо в (такие — ред.) часы горе­сти и искушений, как наши, куда и обратиться за помощью и утешением, как не к престолу благодати, в храм Господень? Что может скорее и вернее при­влечь на нас и град наш милосердие Божие и возвратить нам дни безмятежные и благие, как не наше смирение и молитва?

Но, может быть, Господь забыл и оставил нас навсегда, как то сделалось и с возлюбленным некогда народом Божиим за его тяжкие прегрешения? — Нет, братие мои, при всех грехах и виновности нашей пред Богом мы, благодаря Его безприкладному милосердию, не можем сказать этого, ибо самое рассмот­рение обышедших нас зол и искушений свидетельствует о противном, то есть что мы не оставлены Господом, хотя и подвергнуты наказанию, — ибо каждое из бедствий наших видимо растворено утешением свыше. Так, мы лишились монарха мудрого, твердого, великодушного, благочестивого; но престол его не остался празден, как это бывало некогда не раз к величайшему вреду Отече­ства. Ныне он немедленно занят августейшим сыном его, которого одно имя уже напоминает собой все, что есть великого и благословенного в истории народов. Мы окружены и стеснены врагами; но много ли успели доселе сде­лать они со всеми своими силами, со всем искусством и мужеством? Не наши ли берега видели малоуспешность их средств и ярости? Не одна ли твердыня в краю нашем — только одна — заслонила и заслоняет собою уже целый год всю Россию, и не дает ступать им ни шага далее?* Все это ясно говорит, что Гос­подь наказуя наказа нас (и можем ли сказать, что не за что было наказать?), смерти же не предаде нас (Пс. 117; 18).

Хотим ли ускорить возвращение к нам милости Божией и дней мирных? Для того возревнуем об истинном покаянии и перемене наших нравов и жиз­ни, ибо Господь наш, по самому Существу Своему, есть Бог милости и щедрот, Бог приближаяйся… а не Бог издалеча (Иер. 23; 23), как говорит пророк. Отда­ляет же Его от нас, [а] вместе с тем приходит к нам и пагуба, ни что другое, как грехи наши и особенно наша нераскаянность в оных. Отнимем это несчастное средостение покаянием, и Господь паки станет близ нас, а с Ним обыдет нас паки и мир, и благословение. Но, Господи, уязвленные грехами стопы наши так слабы, свыкшаяся с беззакониями воля наша так упорна против закона Твоего, — что мы, и при всем желании, не в силах оставить совершенно и скоро путь нечестия и пагубы и обратиться к Тебе, источнику жизни и блаженства: доброе еже бо хотети прилежит нам; еже содеяти — не обретаем (Рим. 7; 18). Сам убо воздействуй на души и сердца наши Твоей всемощной благода­тью и отними у них окаменение во грехах! Сам обрати ны к Тебе и обратимся (ср.: Иер. 31; 18) воистину! Аминь.

Слово по случаю крестного хода в Одесском кафедральном соборе 13 мая 1856 г.

Как одни и те же причины производят неодинаковые действия! Новый мир, после упорной и тяжкой брани, какова была прошедшая, естественно для всех служит в отраду и успокоение; служит к тому же и для нас. Но вместе с тем, у нас радость о мире соединена с чувствами ущерба и лишения, тем чув­ствительнейшим, что они не вещественны, а духовны. Вследствие нового мира мы должны расстаться с этим чудотворным ликом Небесной Заступницы на­шей, к которому так привыкли и очи и сердца наши. Поелику Она пришла невредимы; другие, более по видимому удаленные от опасности грады, долж­ны оплакивать разорение своих жилищ и потерю имущества, а из жителей нашего града, когда (если — ред.) и удалялись некоторые, то снова всегда воз­вращались с миром в жилища свои.

Теперь, когда начинают приходить в известность замыслы против нас прежде бывших врагов наших, мы узнаем с удивлением, как один из военачальников непри­ятельских, вообразив, что Севастополь держится так упорно влиянием и пособием Одессы, неоднократно давал повеление своему праздно стоявшему флоту про­извести нападение на нас; приказание это повторяемо было четырехкратно — и ни разу не пришло в исполнение. Почему? Кто воспятил это? Какой-либо явный или тайный союзник наш? — Нет, это сделал наш первый тогдашний враг и про­тивник, сам повелитель галлов. Ему не менее британского вождя нужно было падение Севастополя, а для того предварительное разрушение Одессы. Издали ему еще менее видно было, что Одесса нисколько не виновна в неодолимости твердыни крымской; и однако же он, вопреки мнению своего военачальника и, следовательно, вопреки собственной своей выгоды, удерживает четырехкрат­но те громы, которые, можно сказать, уже пущены были на нас. Что удержива­ет его самого в этом случае? Без сомнения, не сожаление о нас, а какая-либо другая мысль; но в чем бы ни состояла эта мысль, — это несогласие насчет судь­бы града нашего повелителя галлов со своим военачальником, это оставление нас в покое, когда так близко и так долго пылал пламень войны, и мы почита­лись причиной его продолжения, — все это так неожиданно и неестественно, что невольно приводит к мысли о заступлении за нас в этом случае свыше. Как будто кто в это время невидимо стоял за повелителем галлов и тем или другим образом вложил в сердце его решимость не разрушать Одессы, почи­тая то или ненужным, или неудобоисполнимым. Кто же мог сделать это, кроме силы высшей? И какая из высших сил была на то время ближе к нам и граду нашему, как не сила пребывавшей среди нас Избранной Воеводы Сил Небесных?

Это благодеяние к нам невидимое, — вот, всеми виденное!

Вспомните о том грозом семидневии, когда едва не вся морская сила врагов наших внезапно явилась на водах наших, и когда многие у нас, и не из малодушных, воображали, что наступает последний час Одессы. Смущен­ные страхом, ожидаем нападения день, ожидаем другой, третий; не можем понять причины, что удерживает врагов от нападения, — но они стоят празд­но! продолжают это непонятное бездействие целую седмицу, и потом, никем же гонимые и нимало не воспящаемые в действии, удаляются невозвратно!

Кто не дивился такому странному явлению пред нами врагов наших? Кто не признавал неожиданного удаления их за особенную милость Божию ко гра­ду нашему? Но чему могли быть обязаны мы этой милостью? Каким-либо доб­родетелям нашим и заслугам пред Богом? Где они? Не можем даже утверж­дать, чтобы эта милость была следствием нашего покаяния во грехах, ибо, увы, многого недостает доселе к его действительности (осязаемости результатов покаяния -ред.)! Одно несомненно, что над градом нашим был простерт в это время особенный покров Матери Божией, как свидетельствовал о том Ее лик чудотворный, между нами пребывавший.

И с этим-то священным и спасительным ликом мы должны теперь рас­статься! — Мысль нерадостная, конечно, для набожного усердия к Богоматери, но нисколько не могущая смутить веры истинной, которая, по самому суще­ству своему, любит жить не столько в видимом и осязаемом чувствами телес­ными, сколько в невидимом и духовном. Для духа, братие мои, нет простран­ства и расстояний вещественных: он там, где предмет его уважения и любви. Посему, если мы любим и почитаем Матерь Божию воистину, то мы всегда будем с Нею в духе, где бы ни находился внешний лик Ее. У нас сделано Цари­цей Небесной все, что было нужно по нашим обстоятельствам; надобно, что­бы Она возвеселила чудотворным ликом своим и прочие грады, которые на все время брани лишены были утешения созерцать его и поклоняться ему. Чтобы память благодеяний Богоматери ко граду нашему не охладела в ком-либо, для того пяток каждой седмицы будет по-прежнему посвящен в этом храме хва­лебному песнопению во славу Ее, на память и родам грядущим.

Успокоенные этими мыслями с миром изыдем на сопровождение Небесной Заступницы нашей и, воздавая Ей последнее на сей раз поклонение, рцем вси из глубины души: «Мати Божия, Ты защитила нас от нападения внешних врагов, -слава Твоему милосердию о нас! Но Ты зришь, Всеведущая, коликими окружены мы врагами внутренними, силящимися восхитить у нас самое вечное спасение наше, — не остави убо нас Твоей благодатною помощью к побеждению их и, аще благоугодно Тебе, прииди и паки посети нас в сем чудотворном лике Твоем!» Аминь.

Слово по случаю вновь учрежденного крестного хода с Ахтырской иконой Богоматери в Свято-Троицкий монастырь

Без особенного намерения у нас, но, конечно, не без провидения свыше, так вышло, что ежегодное торжественное исшествие чудотворного образа Богомате­ри из храма сего совершается в нынешний день, когда по уставу Святой Церкви творится молитвенная память о всех, от века усопших отцах и братиях наших. Вследствие того мы от хвалебных песней в честь Богоматери переходим к пла­чевным песнопениям о смерти и Суде Страшном; а от них паки возвращаемся на похвалу Преблагословенной. Может быть, это представляется кому-либо умалением торжества в честь Богоматери, а в самом деле это скорее состав­ляет его полноту и силу, ибо таким образом ясно показывается, что покров Богоматери, подобно заслугам Сына Ее, простерт не только над всеми живы­ми, но и над всеми почившими. И кого было нам лучше взять в Руководи­тельницу наших молитв ко Господу о усопших братиях наших, как не Пречи­стую Матерь Его? — С Ее всемощным предстательством о них и наши слабые моления получат силу, и наше косное сердце воспламенится огнем веры и любви чистой. Посему мы можем быть уверены с благонадежностью, что почившим братиям нашим весьма отрадно, что день поминовения их соделался днем торжественного шествия Богоматери из храма сего и града в оби­тель Святой Троицы. Ибо настоящий день всенародных молитв о них есть потому самому как бы день их собственного годового праздника; и вот, в этот самый день Матерь Божия в чудотворном лике Своем ежегодно будет проходить мимо их могил, будет осенять место покоища их Своим благодат­ным взором и, без сомнения, доставит новый покой душам их.

Возблагодарим же Господа, что новое торжество наше и в этом отно­шении доставляет всем нам новую отраду, и будем совершать его с полным усердием. То есть как совершать?

Посещая, во-первых, в такой день храм наш и сопутствуя Богоматери в Ее шествии. Нужно помянуть и об этом; ибо есть, которые готовы забыть о сем. А забывать не надобно. Ибо как же? Ужели Матери Божией одной идти из града? Кто в таком случае не осудил бы жителей его? И суровость погоды, могущая иногда быть в это время, не причина оставаться нам дома. Ибо эта же суровость не препятствует нам выходить из домов по своим делам житей­ским и совершать даже дальние путешествия. Ужели же для Матери Божией мы не сделаем того, что делаем для себя и для других? Опасаться вреда для здоровья нельзя, ибо шествие бывает в такую пору года, когда и дождь и ветер безвредны для здоровья, потому что растворены весенней теплотой. Итак, дадим обет никогда не оставлять шествия с Богоматерью, всегда и со­провождать Ее отходящую, и сретать приходящую. Да будет это хотя малой ежегодной данью от нас Ей за Ее, так сказать, сожительство и пребывание между нами в чудотворном лике Ее.

Еще большее окажется с нашей стороны усердие, если мы в настоящий день в честь Матери Божией будем совершать какие-либо дела благие. Тебе, например, должен известной суммой такой-то бедный человек и уплата с его стороны почти невозможна, а тебя она не может ни обогатить, ни разорить. Скажи ему ныне, что в честь Богоматери прощается ему этот долг. Или тебя оскорбил известный человек; ты можешь по закону подвергнуть его за это немалому наказанию; вместо преследования отпусти ему нанесенное тебе оскорбление и скажи, что это делается тобою в честь Богоматери. Далее, ты знаешь, что в известной хижине обитает бедность, что там нет на завтраш­ний праздник, может быть, не только яств тучных, но и хлеба. Возвращаясь с крестного хода, зайди в эту хижину, оставь там, что можешь, на помощь и скажи, что это прислано от Богоматери. И мало ли способов делать добро, только бы захотели делать его! А между тем, как это будет приятно Матери Божией! Как будет отрадно для нашего собственного сердца! Если мы будем поступать и святить таким образом день настоящий, то, будьте уверены, Вла­дычица земли и неба не останется в долгу у нас и испросит нам от Бога Сына Своего новые милости и благословения.

Можем и еще оказать один вид усердия к Матери Божией. Чем? Если бу­дем в честь Ее ежегодно оказывать милость и благодеяние самим себе. Какое благодеяние? То, чтобы хотя один из тех дней, на которые Богоматерь оставля­ет здесь место Свое, посвятить на размышление о своей жизни, на беседу со своей совестью, на узнавание того, в каком состоянии наша душа, куда ближе мы: к небу или аду? Такое дело будет истинным и великим благодеянием для нас самих, ибо таким образом мы можем прийти в чувство, отстать от многих грехов, вообще с каждым годом делаться лучше. Хотя это будет полезно нам, но Матерь Божия примет сие за особенный дар для Ней Самой, ибо Ее пища, покой и веселие — наше спасение. Для этого, то есть чтобы тронуть ожесточенных греш­ников, подкрепить слабых верой, утешить изнемогающих, — для этого Она и благоволила явить Себя здешнему граду в чудотворном лике Своем; для сего, то есть для нашего покаяния и исправления, совершила Она все чудеса и зна­мения, от Нее в продолжение целого века явленные; для этого Она возблагово-лила ежегодно совершать и новое шествие в обитель Святой Троицы, пребы­вать там следующую седмицу и возвращаться сюда в день Всех Святых.

Поймем же цель нового священно-торжественного шествия нашего, воз­любленные! Да послужит оно не очам нашим во зрелище, а душам — в пищу и спасение. Кто обращался вблизи с каким-либо великим человеком, тот от об­ращения с ним всегда заемлет нечто лучшее, чего в нем самом не было. Да будет то же и от шествия нашего с Матерью Божией; да возвращаемся в домы наши смиренномудрее, богобоязненнее и любвеобильнее, дабы всем и во всем было ощутительно, что мы находились с Матерью Божией. Аминь.

Слово по случаю крестного хода

В третий раз ныне изыдем мы, братие, на крестное шествие наше. Бла­годарение Господу, давшему нам не только положить начало, но и видеть продолжение. Ибо хотя утешительно послужить началу доброго дела, но еще отраднее видеть его продолжение. Ибо сколько благих дел, которые, начав­шись, не продолжаются! Наше на таково! — Прейдем с лица земли все мы, пройдут потом столетия, а священное шествие будет совершаться и самым совершением своим соединять нас со всеми будущими родами.

Да, братие, вчера вспоминали мы отшедших братий наших; а потом бу­дут вспоминать и нас. И в какой бы части мира мы ни находились, оставив землю, это воспоминание молитвенное будет находить нас везде и отразится в существе нашем, ибо действие молитвы так же безпредельно, как безпре-делен Тот, Которому возносятся молитвы. Благо нам, если молитва о нас, достигшая существа нашего, найдет его способным к тому, чтобы в нем от­разилась сила ее во благо нам! Ибо лучи молитвы, как лучи солнца, отража­ются в душах, смотря по их приемлемости, производя большую или мень­шую теплоту и свет.

Но не утрудился ли уже кто-либо от сего пути? Да не будет! Ибо если каждый день, ходя по путям мира, часто стропотным и жестким, мы не утруж­даемся, а продолжаем ходить по ним до конца нашей жизни, то путь ли Господень, благой и легкий, будет нам в труд и печаль, когда мы должны проходить им не более одного раза в год? И может ли быть какой-либо год, чтобы по окончании его мы не имели причин торжественно свидетельство­вать пред Господом нашу благодарность? В доказательство этого взглянем на прошедший год: он не отличается никакой большой особенностью, а меж­ду тем представляет много причин для нас быть благодарными Господу, -посмотрим [ли] мы на собственную жизнь, или на жизнь всего града нашего, или на положение всей страны нашей.

Сколько людей — и самых ближних нам, и самых дальних от нас, в ис­текшем году скончали свое земное течение, а мы, несмотря на многие опас­ности, нам угрожавшие, остались в живых и можем пользоваться еще всеми средствами к нашему спасению. Не милость ли это Божия? И не должны ли мы возблагодарить за сие Господа?

(Не окончено).

III. СЛОВА И РЕЧИ К ОТДЕЛЬНЫМ ЛИЦАМ И ПО ОСОБЫМ СЛУЧАЯМ

Слово к игумений Анатолии, сказанное в Хорошевском женском монастыре 24 июля 1843 г.

Достопочтенная сестра о Господе!

При возложении на тебя креста сего я ограничился возглашением тех кратких слов, которыми сама Святая Церковь приветствует в подобных случаях достойных делателей вертограда Христова. Теперь, думаю, небезвременно будет присовокупить нечто и от себя.

Что присовокупить? Новое приветствие? Да, есть в чем и приветствовать. Знак благословения Святейшего правительствующего Синода важен для каж­дого сына и дочери Церкви Православной; знак милостивого внимания благо­честивейшего монарха многоценен для всякого сына и дочери Отечества. Бла­годарение Господу, что при помощи благодати Его мы успели заслужить это благословение, этот знак высочайшего внимания! Это радует и должно радо­вать не только тебя, но и всю обитель, тебе врученную.

И, однако же, горе нам, достопочтенная сестра о Господе, если мы оста­новимся на этой радости, если предадимся ей всецело, подобно сынам и доче­рям века сего! Ибо кто мы? — Те люди, которые однажды и навсегда отреклись не только от всех почестей земных, но и от всего мирского, которые вменили в уметы вся, да Христа приобрящем!

Таким ли людям опочить, как на возглавии, на какой-либо награде зем­ной? Нет, такие люди (а мы непременно должны быть таковы) если принима­ют знаки отличий земных, то не иначе, как по уставу Святой Церкви и в знак послушания; принимают не столько как награду за труды, а яко побуждение к более прилежному исканию почестей небесных; такие люди (а мы непремен­но должны быть таковы) смотрят на отличия человеческие даже как на некое искушение и потому усугубляют по получении их бдительность и надзор над своим сердцем.

Мы уверены, что так точно и принята тобою награда, тебя постигшая. С намерением говорю — не полученная, а постигшая. Ибо не ты искала ее, а она обрела тебя; и обрела тогда, как ты, вероятно, и не мнила о ней.

Это самое, что полученное не было искомым, служит для нас добрым за­логом того, что получение не ослабит благочестивой ревности, не умалит хри­стианского смирения, а обратится в побуждение к новым трудам и глубочай­шему смирению пред Богом и человеками, ибо у христолюбивых душ такое правило, что чем более возвышают и отличают их, тем менее они начинают отличать самих себя. Если бы слабость человеческая могла когда-либо приве­сти в забвение это правило, то самое свойство отличия, тебе усвоенного, на­помнит о том. Ибо в чем состоит это отличие? В видимом ношении на вые креста Сристова. Кресту ли Христову возбуждать чувства превозношения мир­ского? Тернами ли увенчанной главе располагать к величанию и гордости? Язвам ли на руках и ногах склонять к неге и покою плотскому?

Если древние израильтяне исцелялись от укушения змиев, взирая на змия, вознесенного на крест Моисеем, то не тем ли паче нам в случае нужды (будет) стоит только воззреть с верой на крест наш, на Распятого на нем, дабы все помыслы земные исчезли из душ наших, как дым исчезает от ветра?

Да хранит убо таким образом тебя сей крест Христов! Да служит для тебя не только украшением, но и оружием против искушений видимых и невиди­мых, и да сопрягает душу твою с Тем, Кто положил на Крест за всех нас живот Свой! Се наше желание тебе, и се наша молитва о тебе!

А вы, христолюбивые сестры о Господе, взирая на крест, украшающий настоятельницу вашу, усугубьте к ней любовь и послушание, памятуя, что вы повинуетесь в лице ее не человеку, а Самому Господу Иисусу, давшему ее вам в матерь и руководительницу.

А вместе с тем взор на крест ее да напоминает вам выну о ваших соб­ственных крестах, которые возложены на вас Святой Церковью. Благо той, которая соблюдет его целым до гроба! Благо и той, которая, потеряв его каким-либо несчастным случаем, поспешит обрести путем истинного покаяния! Аминь.

Слово воспитанникам Второй Харьковской гимназии, сказанное в 1844 г.

Благо есть мужу, егда возмет ярем в юности своей (Плач. 3; 27)

Если пред кем нужно чаще повторять эти слова святого мудреца Израилева, то пред вами, юные питомцы наук! Находящиеся в других, высших возра­стах, хотя бы и хотели исполнить для блага своего совет, в них [словах] заключа­ющийся, не могут сделать этого, ибо время невозвратно. А вы находитесь именно в том возрасте, который имел в виду святой мудрец, когда произносил сии слова.

Что же советует он? — Взять ярем Господень от юности, то есть с самых ранних лет возненавидеть всякий грех и всякое беззаконие, возлюбить от все­го сердца закон Господень и правду, решиться жить и действовать не по нагло­му влечению чувств, не по внушению слепых страстей, а по правилам совести и Евангелия, имея целью действий не временный прибыток, не удовлетворе­ние своей гордости и самолюбию, а славу Творца своего, благо ближних и собственное преспеяние в истине и добродетели. Вот чего желает юношам святой мудрец Израилев! Решительное самоопределение себя на добродетель он называет «взятием ярема», то есть действием, подобным тому, как молодое животное в первый раз допускает надеть на себя ярмо, дабы идти на труд поле­вой, и называет так потому, что обуздание своих страстей, уклонение от со­блазнов, всегда стоит человеку некоего насилия себе [над собой], то есть своей падшей природе, которая от юности стремится к тому, что противно закону Божию. Благо есть мужу, егда возмет ярем в юности своей!

Можно взять этот священный и спасительный ярем и не от юности; мож­но взять его в самых преклонных летах, — и когда бы он ни был взят, всегда это благо для человека! Но какая великая разность начать быть добродетель­ным от юности, или после, тем паче в летах преклонных! Ибо первое и неиз­бежное в таком случае — сколько будет потеряно времени для добродетели и нашего совершенства! Все это время, в которое мы не будем жить доброде­тельно, есть чистая потеря для души и вечности; мало — потеря, вред вели­чайший, ибо человеку нельзя, когда не живет добродетельно, не жить в то же время и по тому самому порочно: середины нет для него. Но всякое непра­вильное и порочное действие портит природу нашу, отъемлет у нее часть богоподобия, безобразит и извращает ее. Поэтому, чтобы живя порочно, начать потом жить правильно, для того надобно, во-первых, избавиться от привычки грешить, надобно очищать и укрощать свою природу, надобно выпрямлять для этого каждую способность души, как член вывихнутый. Сколько тут потребно работы, насилия себе, терпения, борьбы, пота и слез! Вот почему так трудно брать ярем Господень после, не взяв его от юности! Вот почему так редки искренние обращения к Господу в летах поздних!

В юности, напротив, нет и не может быть подобных затруднений. Если здесь природа наша, растленная грехом, и проявляет в себе некоторые проти­возаконные стремления ко злу, то сила их еще не велика, и победить ее не­трудно. С другой стороны, в юности гораздо явственнее и первобытная на­клонность той же природы нашей к истине и добродетели. Тут сердце чище, совесть живее, небо ближе, самая благодать Божия как будто нам роднее, — и это потому, что в юности нет еще предрассудков, темнящих самый сильный ум, нет закоренелых страстей, возмущающих самое благородное сердце, нет житейских отношений, ставящих нередко самого опытного человека в такое положение, что он не знает, что делать, как согласить требования совести с требованиями света. Юноше потому тем непростительнее, если он предается пороку. Это значит, что он не мог сразиться с самым малым врагом, отдался в плен, так сказать, без сражения.

Уразумейте же, возлюбленные юноши, драгоценное преимущество ва­шего возраста для добродетели и спешите упрочить его за собою, взяв на себя святой и блаженный ярем Господень, то есть посвятив себя всецело и невредимо истине и добродетели. И всякий возраст недолго длится, а юность, как весна, быстротечнее всех, — посему не медлите исполнить совет Премуд­рого, от которого зависит благо всей жизни. Если бы это стоило принужде­ния себе, то это принуждение вознаградит себя для вас сторицей.

Не обольщайтесь ложной и пагубной мыслью, что можно предаться греху и потом освободиться от него и остаться без вреда. Нет, грех не такого свой­ства, чтобы, улучив вас в свои руки, потом дал вам свободу действовать, как захотите. Это тиран, который избодет ваши очи, чтобы вы не могли и помыс­лить о свободе духовной. Не обольщайтесь и тем, что грех, который вы позво­лите себе, не велик по видимому. Нет, грех, как бы он ни казался мал, всегда пагубен, ибо он есть яд для души. А изверги человечества — разве они вдруг возросли в исполинов греха? И для них было время невинности, в которое они, подобно вам, были чисты и не знали греха, когда преступления для них были так ужасны, что они трепетали, может быть, от одного имени их. Откуда же возникло их бедствие? Оттого, что они, вместо того, чтобы взять ярем Гос­подень и решиться быть чистыми и добродетельными, устремились в против­ную сторону. И как устремились? — без сомнения, с боязнью, робостью, на малое, как думали, время, с тем именно, чтобы возвратиться, тем паче не с тем, чтобы забыть, наконец, Бога и себя совершенно. Но шаг за шагом, порок за пороком — и составилась привычка; из одной страсти возникла другая; узы греха омногообразились и отяжелели, а глас совести сделался слабее; чувство долга иссякло, разум затмился, свобода воли исчезла; и те, которые позволили себе преступления только самые легкие, начали потом, по выражению пророка, пить беззакония, яко воду

Да блюдется и каждый подобного! С грехом, как с ядом, нельзя шутить никому! Аминь.

Слово к монахине Емилии, сказанное в женском Никольском монастыре 7 декабря 1845 г.

Возлюбленная дщерь и сестра о Господе!

В святых обетах, от тебя произнесенных, в теплых молитвах, о тебе воз­несенных, в матернем наставлении Церкви, тебе преподанном, и, что всего важнее, в Таинстве Тела и Крови Христовой, сейчас тобою принятом, — столько света и назидания, столько любви и утешения, столько силы и жизни, что нам оставалось бы только возблагодарить Господа и сказать тебе: радуйся, невеста Христова, и спасайся о Христе! — Но поелику от избытка бо сердца невольно уста глаголют (Мф. 12; 34), то и мы не можем возбранить нашему духу, чтобы при настоящем столь важном для тебя событии не сказать тебе несколько слов, могущих, благодатью Божией, послужить на пользу душе твоей.

Итак, давнее искреннее и сильное желание сердца твоего исполнилось: наконец ты удостоена восприятия ангельского образа! Возблагодарим убо Гос­пода за то, что Он не презрел нашего ничтожества и гласом невестоводительницы — Церкви обручил душу нашу Себе, яко невесту, в вечное наследие и соб­ственность. После сего нечего уже более желать нам с тобою на земле: отныне все помыслы души, все стремления сердца нашего должны быть преставлены на небо. Ибо, яко восприявшая образ ангельский, ты принадлежишь уже не столько к обществу человеческому, сколько лику ангельскому. Если убо и на театрах не принимают на себя чьего-либо образа всуе, но стараются мыслями, чувствами и словами, самым движением, взглядом и всей прочей внешностью соответствовать лицу, на себя принятому; если и там для успеха в этом деле не жалеют никаких трудов, учат на память целые книги, повторяют изученное, отдают слова и действия свои на суд другим, лишают для того нередко себя сна и пищи, — то не паче ли, возлюбленная сестра, нам с тобою подобает упо­требить все наши способности, все средства и все усилия на то, чтобы не всуе носить на себе образ ангельский, нами воспринятый, чтобы соответствовать ему во всех наших мыслях, чувствах и действиях, соответствовать не по од­ной внешности, не пред глазами только зрителей и не на известное время, как на театрах, а в самой душе и сердце, поистине и всецело, как бы мы дей­ствительно преставлены были с земли в круг небожителей. Ангелы, по свиде­тельству Спасителя, выну зрят лице Отца… Небеснаго (Мф. 18; 10); и пред очами нашего сердца выну должен быть Господь и Спаситель наш. Как воздух питает непрестанно и поддерживает жизнь нашего тела, так мысль о присут­ствии Божием должна питать и поддерживать жизнь нашего духа. Чувство этого присутствия всякое место будет для нас обращать в небо и соединять с Анге­лами: ибо где Бог, там и небо и Ангелы.

О Херувимах и Серафимах сказано, что они, окружая Престол Божий, не­престанно взывают: свят, свят, свят Господь Бог Саваоф: исполнь вся земля славы Его (Ис. 6; 3)! И нам, яко восприявшим образ ангельский, потому подо­бает как можно более и чаще упражнять себя в славословии имени Божия, и для того не только никогда не опускать общественного богослужения во хра­ме, но и самую келлию свою, сколько возможно, обращать в дом молитвы и наполнять ее не словами праздными, не беседами суетными, а славословием имени Божия, вздохами, коленопреклонением и слезами покаяния.

Ангелы, невзирая на великое достоинство их, по свидетельству Священного Писания, все… суть служебнии дуси, в служение посылаеми за хотящих наследовати спасение (Евр. 1; 14). И нам убо теперь подобает если какой труд и какая служба, то та, которая имеет целью не столько удовлетворение собственных на­ших нужд, сколько благо и пользу наших ближних. Вразумить неведущего, уте­шить печального, призреть бедного, уврачевать немощного — все это должно быть нашим первым и святым долгом, который притом надлежит нам и исполнять не по-мирски и человечески, а по-ангельски, то есть кротко, благо, терпеливо, свято.

Ангелы, служа и не своему, а нашему спасению, терпят все недостатки и нечистоты тех, которым служат, то есть, между прочими, и наши с тобою; тем паче мы, трудясь над делом собственного нашего спасения, должны быть тер­пеливы во всем, что может случиться с нами горького и тяжелого, зная, что для нас, болезнующих духом и сердцем, во очищение, исцеление и укрепление наше потребна не сладость, а горести. Такое назидание, возлюбленная о Господе сес­тра, сокрывается для нас уже в самом названии нового сана нашего! Мы долж­ны достигать того, чтобы каждый, знающий нас, мог со справедливостью ска­зать о нас то, что мир так справедливо иногда говорит о любимцах своих: «Это не человек, а ангел!» Мы же сами, сколько бы по благодати Божией не достиг­ли того, должны говорить о себе другое; то есть что мы не Ангелы, а бедные грешники, ожидающие помилования себе от единого милосердия Господня.

Сказав о назидании, умолчим ли о богатстве утешения, которое также за­ключается в самом новом названии твоем? — Поелику ты восприяла образ ан­гельский, то отселе все благие духи, Херувимы и Серафимы, суть яко братия твои. Если убо и земные братья и друзья никогда не оставляют нас, а помогают нам во всех нуждах наших, то друзья и братия небесные тем паче никогда не забудут своей сестры; они невидимо будут окружать тебя, с тобою будут тру­диться, с тобою молиться, с тобою радоваться и скорбеть. От их прозорливо­сти не скроется никакое искушение и опасность; пред их силой не устоит ни­какая злоба и лукавство врагов нашего спасения; они найдут средство прове­сти тебя безопасно среди самой тьмы и сени смертной. Престанем же, взирая на духовную и телесную немощь нашу, скорбеть и унывать; восприимем дух мужества и упования, подобающий новому образу и сану нашему; начнем, ничтоже сумняся, действовать тем бесценным всеоружием, в которое облекла нас ныне Святая Церковь. Коль скоро мы будем правильно употреблять его, то, будь уверена, оно соделает нас неприступными для всех сил вражиих. Аминь.

Слово при пострижении одной из сестер в монахини. [1845]

Не раз случалось замечать, что при священном обряде, ныне нами совер­шенном, большей частью приветствуют с каким-то духом печали и уныния. Некоторые готовы бывают даже плакать о лице, воспринимающем на себя обе­ты, и, действительно, плачут о нем, как о умершем. Благ ли этот образ чувств и действий? Благ, если проистекает от печали по Бозе; благ, если в тех, которые сами удостоились уже пострижения, происходят оттого, что они, слыша по­вторение обетов, сознают в себе неисполнение их и скорбят о том душевно; благ, если те, которые не воспринимали монашеского образа, печалуют тем, что не находят в себе почему-либо возможности посвятить и себя Господу, как посвящают другие. В обоих этих случаях печаль и слезы достойны христиани­на и благословенны; дал бы только Господь, чтобы вместе с тем были и благоплодны, то есть чтобы приявшие уже ангельский образ, возбужденные воспо­минанием обетов, ими не исполняемых, устремились к исполнению их, чтобы не могущие приять сего образа приложили попечение о том, чтобы, и остава­ясь в мире, жить не по духу мира, а по заповедям Евангелия.

Но, кажется, большей частью сетуют, скорбят и плачут при настоящем случае не о себе, а о тех, которые приемлют монашество, и взирают на них тем же взором, которым смотрим на людей, полагаемых во гроб.

Хорошо ли это и достойно ли христианина? — Нехорошо и недостойно.

То правда, что обряд, ныне совершенный, похож на некоторого рода по­гребение, почему в нем не раз и говорится, что постриженный должен вме­нять себя, яко мертва. Но это, если угодно, погребение должно не печалить собою, а радовать и заставлять благодарить Бога. Ибо что в нем погребается? -Ветхий наш человек, этот первый и последний враг нашего спасения. О нем ли жалеть и скорбеть?

Но постригаемое лицо отрекается мира и приятностей жизни семейной. -Что же? слишком великая жертва? Хорошо разобрав дело, окажется, что это не столько жертва, сколько приобретение. В доказательство этого не будем ни­сколько предосуждать жизни семейной, ни отношений и связей житейских: они имеют свою цену и достоинство уже потому, что суть от Бога. Не будем также отрицать, что с ними соединено немало приятностей и удовольствий. Но кто, однако же, не признается, что с мирским состоянием соединено и мно­жество недостатков и огорчений? — Кто отказывается от приятностей мир­ских, тот в награду избегает огорчений мирских.

Но, может быть, награда не равносильна жертве, то есть огорчений ме­нее, а приятностей более? — Касательно некоторых людей можно согласить­ся с этим, но как их мало! А о большей части живущих в мире решительно должно сказать, что у них гораздо более огорчений, нежели приятностей. Поелику же никто не может решительно относить себя к первым, то, ясно, должен поставить себя в ряду последних; а поставив себя в такое положе­ние, очевидно, что, уклоняясь от мира и жизни мирской, он не столько теря­ет, сколько приобретает, ибо за отказ от небольшого участка радостей полу­чает свободу от множества огорчений.

Скажут, что и в жизни монашеской есть лишения и трудности. Без сомне­ния, иначе почему бы она и называлась подвигом? Но зато сколько в ней уте­шений, неизвестных и, дерзнем сказать, почти невозможных в мире!

Эта свобода в употреблении своего времени на занятие самим собою, эта близость к дому Божию и удобность находиться при богослужениях Церкви, эта собранность мыслей, не возмущаемых делами житейскими, эта уверен­ность, что путь, по которому идем, прямо ведет к Царствию, это мирное сооб­щество людей, которые видимо стремятся к той же святой цели, — все это, а мы указываем только на внешнее, малое ли преимущество инока? И все это толь­ко залог большего. Какого? — Тех утешений внутренних, которые предстоят сердцу, отрекшемуся мира. От кого [будут сии утешения]? — От Того, Кому оно посвятило себя, от Господа Иисуса.

В самом деле, если женихи земные, обручившись с кем-либо, не забыва­ют своей обрученной и доколе [не] соединятся с нею браком, употребляют все средства услаждать для нее свое отсутствие, то думаете ли, что Жених Небес­ный, Господь Иисус, оставляет тех, которые, презрев любовь земную, предают Ему навсегда душу и сердце свое? — Нет, если душа остается Ему верной, то она непрестанно находится под Его невидимым благодатным осенением; выну приемлет от Него знаки Его благоволения; находит в Нем и наставника, и уте­шителя, и хранителя, и помощника.

Такое сообщение в духе с Женихом Небесным каких [только] не может заменить радостей? каких не вознаградит потерь и огорчений? — Престанем же взирать оком печали на тех, которые в глазах наших отрекаются мира и всего, яже в мире; они отрекаются от того, что само есть неиссякаемый источ­ник печалей. Тут место не унынию, а радости духовной, ибо душа видимо парит над всем миром к Богу.

Если есть место печали, то не о постригаемых, а о самих себе, как мы сказали вначале. Мирянин, видя, как попирают все прелести мира, может по праву скорбеть о том, что он сам не в силах сделать сего. Монах тем более может и должен скорбеть, если, давно вступив на путь отречения, произноси­мого другими, не шел по нему доселе, как должно. Такая печаль, в том и дру­гом виде, будет по Бозе. Но и при этой печали все еще есть место радости о том, что если не мы, то брат или сестра наши делают то, чего не сделали досе­ле, или не можем сделать мы сами. Аминь.

Наставление студентам Академии после окончания ими курса и по объявлении ученых степеней и должностей

Апостол Павел, преподавая некогда ефесским ученикам своим последнее наставление и желая как можно более расположить их к исполнению препо­данного им учения, между прочими побуждениями, употребил и то, что им преподаны все истины спасения: не обинухся бо, — говорил он, — сказати вам всю волю Божию (Деян. 20; 27). Находясь в подобных обстоятельствах и имея ту же самую цель, мы не можем, однако же, во всей целости обратить к вам слов Апостола; не можем сказать, что мы возвестили вам всю волю Божию.

Так мог говорить наставник богодухновенный. Для нас, которые по необ­ходимости беседовали с вами большей частью в наученных человеческой муд­рости словесех, для нас довольно и того, что мы желали возвестить вам всю волю Божию, что не желали возвещать вам ничего, кроме воли Божией. Если и вы не хотели слышать от нас ничего, кроме сей воли (и мы надеемся, что не хотели); если притом имеете твердое намерение (и мы верим, что имеете) ис­полнять на деле слышанное, то и для вас достаточно того, что возвещено вам. Кто сказал: аще кто хощет волю Божию творити, разумеет о учении (Ин. 7; 17), — Тот Сам уже восполнит недостающее.

Сей Божественный всеобщий Наставник, Господь и Учитель наш остает­ся с вами; Всеблагий Дух Его, могущий наставлять на всякую истину, с вами; слово Его, преподанное пророками и апостолами, с вами. Продолжайте сами поучаться, вразумляться, приходить от веры в веру, от любви к любви.

Я сказал — продолжайте. Круг обыкновенного учения кончен; но круг истинного боговедения, раз начавшись, никогда не оканчивается. Кто возом­нил бы, что ему не остается ничего знать, тот тем самым показал бы, что он ничего не знал или все забыл. Училище человеческое оставится вами, но вместо него откроется новое, высшее, которого учредитель не человек ка­кой-либо, а Сам Господь — училище жизни и опыта. Уроки продолжатся те же, только будут состоять не из слов, а из событий и действий. Кто будет внимателен, тот вскоре заметит в самых обыкновенных событиях жизни че­ловеческой уроки мудрости Божественной, невидимый преподаватель кото­рых есть Промысл, видимый истолкователь — воля начальства. Благо тому, кто с сыновней доверенностью к невидимому преподавателю будет благо­душно следовать за видимым истолкователем; такой собственным опытом узнает, что истинно верующим в Бога все обращается во благое. Горе, напро­тив, высокоумным и продерзым, не умеющим или не желающим ум и волю свою покорять воле Промысла, обнаруживающейся в порядке событий и воле начальства. Для таковых самое обилие земных познаний обратится в бремя, которое чем более возрастает, тем более угнетает.

Продолжая сами быть прилежными учениками Промысла, не забывайте печься о вразумлении других. На нас, по самому рождению, лежит священный долг быть провозвестниками воли Божией. Можно ли желать жребия лучше этого? — Щедрота августейшего монарха подала нам средства к удобнейшему исполнению нашего предназначения. Не сугубо ли будем виновны, если, упо­требив эти средства для образования самих себя, не обратим потом нашего образования на пользу других? — Жатва многа, а делателей мало. Не заставим своим небрежением жаловаться на нас Господину жатвы. Он прав, ибо послал нас. Мы будем виновны, если не возвестим слова спасения, нам вверенного. Зачем и восходить на Синай боговедения, если не сносить (не возвещать -ред.) закон для тех, которые находятся у его подножия? Иначе и о нас могут сказать: ввергох злато во огнь, и излился телец (Исх. 32; 24). — И трудно ли возвещать то, что составляет предмет нашего служения? Кто познал истинно Христа — а более Его нам ничего возвещать не нужно, — тот не будет молчать, возвестит Его на стогнах и кровах. Кто истинно познал своего Спасителя, уразумел, как ведение Его необходимо для всех и каждого, тот, возвещая Его, не будет иметь в виду ничего, кроме Самого Христа. Для успеха в этом святом деле не нужно особенной какой-либо мудрости. И малые крупицы духовного хлеба, прелом­ляемые во благословении, могут напитать тысячи алчущих душ.

К назиданию словом здравым присовокупляйте пример благой. Христи­анская жизнь есть самое лучшее поучение. Самого Бога мы познаем из дел Его. И Спаситель наш прежде начал творить, а потом уже учить. Иже сотво­рит и научит, тот великим наречется в Царствии Отца Небесного (Мф. 5; 19).

Среди трудов на пользу Церкви непрестанно имейте в виду Иисуса Хри­ста и Его апостолов. Наставление, данное Апостолам, при посылании их на проповедь, почитайте наставлением, данным для всех учителей веры (Мф. 10; 8-10). В нем найдете, что нам всем должно делать, чего убегать, где искать подкрепления, как терпеть и чего надеяться.

Да не изнемогает вера ваша, если среди благого и непостыдного дела­ния в вертограде Господнем сретят кого-либо искушения и напасти. Кто не терпел их из истинных делателей Христовых? Только бы не страдать за нару­шение правды, а если за имя Христово, за возвещение истины, за обличение неправды постигнет кого-либо искушение, то такой должен не стыдиться, а прославлять Бога за свою участь. Наш Учитель и Вождь — на Голгофе. Нам ли искать покоя? Покой и награда всех истинных последователей Его, тем паче провозвестников имени Его, — там, на Сионе.

С этими благожеланиями ныне предаю вас… Богови и слову благодати Его, могущему наздати и дати вам наследие во освященных всех (Деян. 20; 32).

Отче Святый, соблюди их во имя Твое… Святи их во истину Твою: слово Твое — только Твое — истина есть (Ин. 17; 11, 17)!

Наставление новопостриженным монахам из студентов Академии, сказанное после литургии, по произнесении слов: «Благословение Господне на вас, Того благодатию и человеколюбием!»

Паче же да будет вседетельное и всеосвящающее благословение сие на вас, юные воины Христовы, которым предлежит упорнейшая брань не с пло­тью токмо и кровью, но и с духами злобы поднебесной! — Благо вам, что вы не уподобились упоминаемому в ныне чтенном Евангелии юноше и, желая наследовать живот вечный, не усомнились, подобно ему, оставить все, дабы идти за одним Христом, — благо вам! Господь не обидлив… забыти настоя­щего дела вашего и труда любве вашей (Евр. 6; 10) к Нему; Он найдет сред­ства провести вас безбедно среди всех напастей и искушений; возвеселить сердце ваше среди всех горестей, вознаградить сторицей все ваши настоя­щие жертвы и лишения.

Но для чего я называю лишением то, что должно называть приобретени­ем? — Мир, которого отреклись вы? Разве не его самые усердные любимцы его называют полем брани, где враги человеку и домашние его? Потеря ли проме­нять поле брани на мирный кров дома Божия? — Мир? Разве не его сравнивают с морем, непрестанно возметаемым ветрами и бурями? Лишение ли — избыть навсегда [его] волн и уединиться в тихом пристанище?

Блага мира, подобно плоду едемскому, кажутся красны и привлекатель­ны, но спросите тех, которые всегда наслаждаются ими, и они скажут вам, что нет горечи, которая бы не сопровождала их вкушения. Жизнь иноческая, на­против, кажется слишком суровой только тем, которые никогда не проводили оной, как должно, и потому не вкушали ее сладостей. Истинные иноки всегда были люди самые блаженные. Так и должно быть!

Мир и твари не могут наполнить сердце человека: один Бог есть истинное благо его. У отцов земных достает нежности для тех из детей, которые, оста­вив все, живут для них одних; у Отца ли Небесного недостанет благословений и любви? — Коль многое множество благости Твоея, Господи, — восклица­ет один из вкусивших, яко благ Господь, — юже скрыл еси боящымся Тебе (Пс. 30; 20)! — Если богатство это сокрыто от очей мира, то потому, что мир недостоин, не может видеть его!

А если бы исполнение высоких обетов ваших и сопряжено было с какой-либо трудностью, когда бы по временам потребовались от вас и подвиги, то отяготимся ли перенести что-либо ради возлюбленного нами и стократ более возлюбившего нас Господа? — А сыны мира? Разве они не терпят от мира? не приносят ему жертв самых тяжких? — А дети неги и роскоши? Разве не стена­ют под тягостью одних приличий? не проклинают нередко сами себя и все, их окружающее? — В этом мире нельзя, никак нельзя не страдать. А если надобно страдать, то лучше страдать для Господа, нежели для диавола; лучше терпеть, чтобы стяжать душу и наследовать живот вечный, нежели терпеть, чтобы по­губить навсегда душу и быть отлученным от Бога.

Вам угрожают искушения? Но юные воины Христовы, вы будете сражаться не одни, — Всемогущий Спаситель наш выну будет с вами и за вас! Бойтесь единого — быть неверными Ему и своим обетам.

А доколе вы верны, Он весь ваш — со всем Своим могуществом и премуд­ростью, дотоле вы имеете право о всем просить, всего надеяться. Одна невер­ность теряет все — и на земле, и на небе.

Но я не хочу заранее наполнять воображение ваше мыслью об опасно­стях и врагах. Нынешний день должен быть для вас и для нас днем радости и славословия. Возблагодарите убо и во всю жизнь не преставайте благода­рить Господа, изведшаго вас из тьмы в чудный свет Свой, и преставившаго в Царство Сына любве Своея! — А мы усугубим свои молитвы о вас, да бла­гословение Господа и благодать Его пребудут над вами ныне, и присно, и во веки веков! Аминь.

Слово пред освящением Георгиевских крестов, сказанное в Одесском кафедральном соборе 29 апреля 1854 г.

Христос Воскресе!

К общей радости о защите нашего града от буйного устремления на него с моря врагов прегордых и зверонравных недоставало единого — чтобы эта чистая и святая радость отразилась скорее в сердце возлюбленного монарха нашего. Ибо кто более его печалует теперь всеми печалями России? Кто глубже его тре­вожится за все опасности, которым могут подлежать обширные пределы Отече­ства? Не ему ли потому подобает скорее и полнее приобщаться и радости, если Господь посылает ее где-либо сынам России за их верность Богу отцов своих? -Наш край и наш град, без сомнения, были и суть [есть] предметом особенных забот и опасений для августейшего монарха, по самой их близости к месту браней и по беззащитности и неготовности к отражению врагов. Может быть, не раз ожидал он увидеть пред собой вестника с печальным донесением, что юная столица Новороссийского края, радовавшая доселе всех своим необыкновен­ным преспеянием в делах торговли и промышленности, поругана врагом, ис­треблена, уничтожена… И вот является из нее скорее, нежели думалось, сей вест­ник. И что же возвещает? — Что гордые враги, в забвение всех правил не только великодушия, но и справедливости, действительно, напали со всей жестоко­стью на Одессу, дерзнув возмутить нападением своим спокойствие дней самых священных для нее. Но эта нечестивая жестокость их не сопровождалась для нас никаким особенным вредом, а послужила только к обнаружению над нами особенной милости Божией, ибо мы, находясь под адским огнем врага целый день, остались целы и невредимы, а он понес от нас немалый урон, так что не зная потом, что больше делать, сокрыл позор свой в удалении от берегов наших!

Как должна была обрадовать собою сердце царево неожиданная весть сия! Силу этой радости являют и слова монарха к защитникам нашим, исполнен­ные отеческой любви и признательности, и эти лежащие пред нами знаки от­личия, которыми он с такой щедростью спешит украсить храбрую грудь их.

Как после того и нам не радоваться, не торжествовать и не благодарить Бо­га! — Царь Небесный явил особенную милость Свою над нами; царь земной особенно обрадован и возвеселен нами: что может быть для нас отраднее! Теперь остается нам, благодаря Царя Небесного и царя земного, не изнемогать в нашем подвиге, продолжать, как начали, доколе не будет достигнут конец великой и священной брани настоящей, — то есть не приобретение каких-либо земных выгод от врага, в чем Россия не имеет никакой нужды, а освобождение еди­новерных собратий наших от жестокого и бесчеловечного ига мусульманского.

Что сказать, в частности, вам, храбрые защитники наши? Повторять ли нашу благодарность за ваше мужество и неустрашимость против врага? Но от кого вы не слышали этого уже сто раз? Приветствовать ли вас с этими знаками награды и милости к вам царской? По душевному уважению нашему к вам они так прият­ны для нас, как бы не вы одни, а мы все вместе с вами получили их от руки царской. Призывать ли вас к новому мужеству в случае нового нападения от вра­га? Но это мужество так сроднилось со всеми вами, что составляет уже не долг для вас и обязанность, а удовольствие и отраду. После милостивого слова к вам царева нам можно было бы остаться без всякого слова, с одним благословением и молитвой о вас. Но поелику мы, хотя и недостойные, призваны действовать и вещать здесь от лица Царя Небесного, то не усомнимся сказать вам нечто, — в дополнение слова царя земного, взяв изрекаемое нами не от своего ума, а из ду­ховной сокровищницы победоносного царя Израилева, святого Давида. Вы за­щищали и защитили град наш; но аще не Господь, — говорит он, — сохранит град, всуе бде стрегий (Пс. 126; 1), — без помощи и благословения свыше все ваше мужество могло бы поникнуть пред напором сил и огней вражеских. Падите же вместе с нами пред этим престолом благодати Божией и возблагодарите Того, Кто в прошедший день брани невидимо укрепил сердце и руце ваши на отраже­ние врагов, — Кто в это же время видимо отнял у них опытность и искусство, а от оружия их силу и смертоносность, — Кто и впредь при подобных случаях Един может препоясать вас силой свыше и сотворить непобедимыми; возблагодарите и гласом того же боговдохновенного царя Израилева воскликните к Богу Спаси­телю: не нам, Господи, не нам, но имени Твоему даждь славу (Пс. 113; 9)! Аминь.

Речь их императорским высочествам, государям великим князьям Николаю и Михаилу Николаевичам 4 октября 1854 г.

Благоверные государи и великие князья!

Истинно великие, потому что благоверные! Что могло подвигнуть вас на путь к нам, столь неблизкий и в настоящих обстоятельствах не безбедный, и с такою внезапностью, подобно жениху в Евангелии, явиться среди нас в час глубокой полунощи, — если не желание скорее разделить с нами опасности, нам угрожающие, и возвестить нам слово утешения от лица августейшего ро­дителя вашего, нашего общего отца и защитника?

Вполне чувствуем цену труда любве вашей и вседушевно благодарим Вас от лица града нашего, от лица всего края нашего, который хотя и продолжает еще по обычаю именоваться Новой Россией, но на самом деле в нем давно та же древняя живая вера в Бога отцов, та же непоколебимая и безграничная пре­данность монарху, та же чистая и николиже отпадающая любовь к Отечеству.

Если бы за сим, паче чаяния, обрелось где-либо и что-либо среди нас ма­лодушное, то с вашим столь радушным появлением среди нас оживет и испол­нится духа; если бы открылось, паче ожидания, где-либо и что-либо колеблю­щееся, то с вашим присутствием утвердится и станет недвижно, и всюду, смотря на вас, августейших ратников земли Русской, воспрянет с новой силой дух русский; и у всех, слушая вас, [как] непосредственных органов воли держав­ной, забьется сильнее русское сердце.

Внидите посему, благоверные князи-витязи, в храм сей, дабы первее вся­кого дела и начинания разделить с нами усердные молитвы ко Господу о ва­шем августейшем родителе и всем царственном доме, о возлюбленном для всех нас Отечестве, и о вас самих, его державных подпорах.

Архангелы и Ангелы на небе исходят от Престола Царя славы на исполне­ние предвечных судеб, а вы, земные архистраги державы Русской, изойдете на ваши подвиги для блага страны из сего храма — от престола Бога милосердия; и осененным верой, преоруженным молитвой вам всюду видимо и невидимо будут сопутствовать мир и радость, успехи и благословение свыше!

Речь войскам 11-й дивизии 4-го пехотного корпуса, сказанная на Одесской соборной площади 9 октября 1854 г.

Христолюбивые и победоносные воины!

Христолюбивые, — и потому победоносные! Недолго досталось вам по­коиться от ваших трудов и подвигов задунайских! — По гласу монарха вы снова должны восстать и идти на полуостров Таврический для наказания и поражения там кичливых врагов наших, которые в ослеплении гордости и зло­бы дерзнули, переплыв море, вторгнуться в эту древнюю область нашу, где приял крещение еще великий и равноапостольный князь Владимир, откуда вместе с ним вера христианская пошла по всей земле Русской. Приветствуем вас с этим новым походом, который вместе с тем будет и благочестивым странствием к колыбели нашего христианства и Православия! Поклонитесь, с благоговением поклонитесь ей от лица всей земли Русской, и станьте со свойственным вам мужеством против изуверных поклонников Магомета и наглых клевретов их за честь веры и Креста Христова, за слезы и кровь собратий наших по вере.

Если вы, памятуя за кого и за что сражаетесь, будете вести себя как подобает воинам христолюбивым, отличаясь не одним мужеством и храбростью, а и ве­рой и упованием на Бога, благодушным перенесением нужд и трудностей, кро­тостью к мирным жителям и великодушием к самым побежденным, то среди вашего стана будет присутствовать Сам Господь, в рядах ваших будут невидимо сражаться за вас сами Ангелы Небесные, и враг, пришедший одним путем, побе­жит от вас десятию путями, побежит и не возможет ускользнуть от меча вашего. Между тем, да будет ведомо вам, что он, изъязвленный со всех сторон, теперь, без сомнения, хотел бы на крылах ветренных возвратиться вспять, но стрегомый храбрыми дружинами нашими не может подняться с места. Остается только на­нести ему последний удар и свергнуть его с берегов наших, как безобразный труп, в пучину морскую. Честь эта предоставленам вам и вашему мужеству: спе­шите же воспользоваться столь редким случаем — на радость всей России и к славе возлюбленного монарха нашего, дабы и мы возымели утешение скорее видеть вас победителями и вместе с вами гласом радования вокликнуть благо­дарственно: «Слава в вышних Богу! На земли мир! В человецех благоволение!»

Речь резервным войскам 10-й дивизии, сказанная на Одесской соборной плошади 7 декабря 1854 г.

Христолюбивые и победоносные воины!

Не безызвестно уже вам, что злочестивые враги наши при всем множе­стве язв, понесенных ими от нашего оружия, несмотря, притом, на самый гнев Божий, открывшийся над ними в ужасном крушении кораблей их от бури, все еще продолжают безумно упорствовать в злобе и ненависти к православному Отечеству нашему, и вместо того, чтобы смириться под крепкую руку Божию, возмечтали даже утвердиться на земле нашей до будущего лета, для чего при­зывают на помощь себе из-за моря новые немалочисленные толпы наглых со­отчичей своих. Можно ли после того и нам не принять новых решительных мер к тому, чтобы число храбрых дружин наших не умалилось пред врагом, а было в состоянии наступить на выю его и поразить в самую главу? — Вот и причина и цель внезапного движения вашего на полуостров Крымский!..

Вполне понимая и чувствуя это, вы не поскучаете от того, что новый путь ваш по самому времени года явится для вас по местам стропотным и притрудным; но как истинные сыны Севера с полным благодушием встретите на пути том обычные вам невзгоды осенние и вьюги зимние, зная твердо, что это природные союзники наши против изнеженных чад Запада. Видно, так угодно было Господу времен и стихий, чтобы и в настоящей брани, как в не­забвенный 1812 год, к нам, оставленным всеми, пришли, наконец, на помощь не люди, а самое время и стихии, — для довершения над врагами нашими того, что так благоуспешно начато и продолжается над ними огнем и мечом нашим…

Между тем, да будет известно вам, что враг наш забыл уже прежнюю кич­ливость свою и не смеет более нападать на нас, а только употребляет все осталь­ные силы свои на то, чтобы защитить себя от наших перунов, и для того бо­роздит и взгромождает пред собою против нас тот малый участок земли при море, на котором он, как жалкий пленник, грозно стережется со всех сторон нашим воинством. Но кто и что может защитить тех, над которыми, за их бесчестную измену Кресту Христову, видимо простерлась туча гнева небесного?

Итак, с Богом, христолюбивые, на брань праведную и святую! С Богом, победоносные, против врагов злочестивых и коварных! С Богом, братия и дру­га, за веру, царя и Отечество! — В благословение на предлежащий вам подвиг и в залог помощи свыше, приимите от лица нашего храма Господня святую ико­ну вождя и Архистратига Сил Небесных — Михаила. Под стопами его, как ви­дите, лежит повержен силой Божией сам дух злобы поднебесной; да поверг­нутся той же силой пред победоносными знаменами вашими и злочестивые полчища врагов наших, которые, к сраму имени христианского, не усомни­лись выйти против нас под темным и отверженным знаменем Магомета. Аминь.

Речь Греческому батальону, сказанная в Одесском Преображенском соборе 14 января 1855 г.

Храбрые и христолюбивые еллины!

Провождая из этого храма с молитвою и благословением дружины право­славных воинов наших на полуостров Таврический, мы всякий раз умилялись душой, видя, с какой готовностью и усердием несут они туда самую жизнь свою за веру, царя и Отечество. Но провождая теперь — туда же и для той же цели — вас, мы, кроме прежнего, испытываем еще особого рода чувство, кото­рое проникает нас до глубины души.

Вы — не наши соотечественники, даже не наши соплеменники и, однако же, подобно отечественным воинам нашим, спешно идете на брань и следовательно, на самую смерть за нас! Можно ли не преклониться с особенным уважением пред такой преданностью и таким самоотвержением, когда само слово Божие говорит, что нет больше любви, да кто душу свою положит за други своя (Ин. 15; 13)?

Вот что значит единство веры, связующее нас с вами! Оно-то, а нечто другое, подвигло великого самодержца всероссийского, несмотря ни на какие затруднения и опасности, стать мужественно едва не против всего Запада за Православие и единоверцев наших на Востоке. Оно-то побудило теперь и вас, оставив свои мирные жилища, идти за войной, от вас удалившейся, в наши пределы и, так сказать, отыскивать место борьбы, дабы принять в ней участие рука об руку с русскими.

Вы твердо знаете, что брань настоящая возникла не за мирские выгоды и не для земных целей, а за веру и Православие; вы вполне уверены, что плодом ее должно быть не какое-либо увеличение могущества и расширение пределов России, без того почти безграничных, а единственно свобода сове­сти и защита прав человечества для христиан восточных. Знаете, говорю, и уверены во всем этом и потому спешите доказать за себя и собратий своих, что вы не ниже, что вы стоите тех великих усилий и жертв, которые делает теперь для вас единоверная вам Россия.

Да благословит Господь путь ваш! Грядите, возлюбленные, на дело, кото­рое очевидно есть не наше токмо, а и ваше, и еще более ваше, нежели наше; ибо начало его от нас, а конец его всецело для вас и ваших собратий на Восто­ке. Грядите и покажите общим врагам нашим и всему свету, что для еллина выше и дороже всего вера и отечество, и что он, с крестом в сердце и с мечом в руке, готов отыскивать последнее на самом краю света.

В ободрение на подвиг да послужит вам самое воспоминание о священ­ном значении того места, где свирепствует теперь пламень войны, и где ожи­дает вас борьба со врагами. Ведь это, — думали ли вы о том? — ведь это не другое какое-либо место, а тот священноименитый Херсонес Таврический, где за девять веков пред тем Россия прияла веру и Святое Крещение от православ­ной Греции… И вот здесь-то, на этом приснопамятном и святом месте, в лице вашем должен возобновиться теперь и скрепиться древний священный союз двух великих народов — россов и еллинов.

В первый раз союз этот произошел и составился, как известно, чрез креще­ние водой и Духом, которое православная Греция, яко матерь, преподавала, а Россия, яко покорная дщерь, принимала для своего духовного просвещения. Теперь для скрепления древнего союза совершается там же крещение уже не водою токмо и Духом, а огнем и кровию (ср.: Мф. 3; 11), в котором потому долж­ны участвовать равно и матерь и дщерь, дабы навсегда обеим быть едино и воз­родиться для новой общей жизни на Востоке. При этой мысли, возлюбленные, кто из вас не ободрится духом и не забудет трудностей предлежащего подвига?

В память настоящего нашего молитвенного общения и свидания с вами примите от нас эту икону Святителя Христова Николая. Да напоминает она вам собою и небесного заступника и покровителя воинств православных — ар­хипастыря Мирликийского, и земного архистратига державы Российской и всех православных христиан — благочестивейшего государя нашего Николая Пер­вого. Аминь.

Речь Болгарскому отряду, сказанная в Одесском Преображенском соборе 17 января 1855 г.

Мужественные и христолюбивые болгары!

Не смущается ли кто-либо из вас духом от того, что пламенное желание ваше — быть и сражаться против общих врагов наших под стенами Севасто­поля — не исполнилось, и вам с половины пути вашего туда должно возвра­титься теперь паки к берегам Дуная?.. Но обстоятельство это, — не вожделен­ное, конечно, для вашего мужества, — само по себе должно не столько печа­лить, сколько радовать и вас и нас. Ибо что значит этот неожиданный возврат ваш к берегам дунайским? — То, что севастопольская твердыня наша не име­ет уже нужды в умножении числа ее защитников; то, что угрожавший ей враг потерял, наконец, свою силу и дерзость, и престал быть опасным. Зачем же бы после того продолжать вам путь, столь неближний и так притрудный, туда, где все само собою начало клониться к желанному для нас концу?.. На род­ных вам берегах Дуная, напротив, вы всегда и везде весьма полезны для рати русской, полезны даже без оружия вашего, одним присутствием своим как совершенно знающие язык и всю местность страны родной…

Возвращайтесь поэтому с миром, куда зовет вас глас вождей ваших! И не кончив настоящего пути вашего, вы исполнили свой долг и достигли сво­ей цели, показав пред лицом России и всего света, что ваша вера и ваша на­родность для вас дороже всего, что Россия, пока будет угодно Богу, занимает для вас место вашего собственного отечества, что где воля и голос царя Бе­лого, там меч и жизнь болгарина. Таких чувств и жертв не забывают и част­ные люди; тем паче не забудут их Россия и ее великий самодержец!

Не удивляют ли вас необыкновенный вид и неожиданные превратности брани настоящей? — Но если что, то это самое показывает, что настоящая брань есть брань не человеческая, а Божия, потому что пути Божий, по уверению пророка, отстоят, как небо от земли, от путей человеческих. Где была бы слава Небесного Самодержца, если бы еще до окончания брани мог кто-либо из нас указать и сказать: «Вот где и вот как начали мы свое дело; так и так ведем его и продолжаем, а вот здесь и вот чем мы же окончим его»? — Нет, возлюблен­ные, подобные великие и священные брани начинаются только людьми, а окан­чивает Сам Бог, ими же весть судьбами и образом… От Него посему, свыше, должно ожидать нам окончательного приговора всем нашим трудам и подви­гам, желаниям и надеждам. К ободрению и утешению нашему должно слу­жить одно, что не мы начали эту брань, что, вступая в нее невольно, мы не имели никаких корыстолюбивых видов, а только повиновались необходимости, что мы не желали и теперь не желаем зла самым врагам нашим, а искали и ищем то, что совершенно необходимо для нас и весьма полезно было бы для них самих. Пото­му, если, как говорит Евангелие, от репия не собирают смокв, и, напротив, от смокв не произрастает репие (ср.: Мф. 7; 16), — то поелику мы сеяли и сеем не репия, а смоквы, как бы и чем бы не окончилась брань настоящая, она должна, наконец, принести для всех нас плоды не горькие, а сладкие и благословенные.

Я говорю «наконец», — и в природе видимой одни семена всходят, дают цвет и плод в то же самое лето; другие выходят из земли уже по прошествии зимы и в продолжение ее кажутся как бы потерянными; иные, наконец, вос­кресают к жизни по прошествии не одного, а нескольких годов. Что удиви­тельного, если и настоящее наше слезное и кровавое сеяние взойдет, даст цвет и плод не вдруг, а со временем? Возвратившись к соплеменникам вашим, не забудьте громко возвестить им, что православная Россия твердо помнит, от кого прияла она некогда на родном языке своем слово Божие; никогда не забу­дет древнего святого союза своего со страной Болгарской, и во время благопотребно не пожалеет ничего для уплаты с лихвой своего долга душевного.

В знак этого союза и в уповании на милость Божию да возгласятся после обычных многолетий «многая лета» и мужественному и христолюбивому на­роду болгарскому! Аминь.

Наставление сестрам Крестовоздвиженской общины попечения о раненых воинах, сказанная в Одесском кафедральном соборе 18 апреля 1855 г.

Не знаем, что теперь на сердце у вас, по изречении вами священного обе­та вашего; а мы все, взирая на вас, радуемся и благодарим Господа за то, что в такое краткое время нашлось у нас столько душ, способных, оставив все, по­святить себя сердобольному служению недугующим защитникам Отечества. Кто может не чувствовать их важных и кровавых заслуг пред Отечеством? Кто не желал от всей души уврачевания их ранам, облегчения их страданиям? Посе­му-то мы не усомнимся сказать, что многие из зрящих теперь на вас ублажают вашу участь и готовы были бы тотчас стать на вашем месте и разделить ваш обет, если бы разные обстоятельства не отнимали у них возможности к тому.

От вас Господь устранил все подобные препятствия; вам дано достигнуть того, что у многих по необходимости осталось в одном благом желании, — вы, а не другие, примете на свои попечительные руки героев Альмы и Севастополя!

Уразумейте же, возлюбленные, святую высоту вашего призвания! Вы ис­ходите на служение болящим не от себя токмо одних, а от всего Отечества; вы должны потрудиться не для обыкновенных больных, а для тех, которые сами подвизались для Отечества до того, что полагали за него, и, следовательно, за всех нас, самую жизнь свою. Покажите же им вашим усердием, вашим самоот­вержением, вашим сердоболием, — как высоко ставит Отечество подобные под­виги, как много уважает раны своих мужественных защитников, как готово к удовлетворению их нужд! А между прочим, при каждом удобном случае возве­щайте им, что Святая Церковь молится усердно и всегда будет молиться о них, -живых и умерших; что благочестивейший государь прилежно печется и будет печься не токмо об их участи, но о положении их присных; что по всем краям России прославляют их мужество и удивляются их подвигам; что, наконец, кровь их пролита не напрасно, ибо гордый враг унижен и начал уже помышлять о постыдном бегстве из земли нашей.

Само собою разумеется, что на поприще деятельности вашей вас ожидает нерадостное зрелище. Пред вами, как некогда пред пророком, разовьется та­кой свиток бытия человеческого, в который вписано почти одно рыдание и жалость и горе (Иез. 2; 10). Но может ли это удивить вас и привести в уны­ние? — Разве вы не знаете заранее, что исходите не на праздник и торжество, не на вечерю мира и веселия, а на страшное поле войны — поле жестоких битв, где естественно все обрызгано кровью, все обожжено огнем. Ваше уже дело будет уменьшить, сколько возможно, число страданий, вздохов и слез; ваше дело будет внести отраду и упование даже туда, где готово водвориться отчаяние; ваше, наконец, дело будет пролить капли утешения христианского на самое возглавие отходящих из сей жизни.

И если вы успеете в этом святом подвиге (а при помощи Божией почему не успеть?), если даже только начнете его как должно, то будьте уверены, ско­ро все примет в очах ваших другой вид: мрачные обители болезней и скорбей обратятся для вас в священные места душеусладительного служения Богу и человечеству; среди стонов болезненных начнут слышаться умилительные воздыхания молитвенные; взоры страждущих с невыразимой благодарностью будут обращаться к вам; в собственном сердце вашем откроется источник неизглаголанных утешений и радости о Дусе Святе, так что вы не променяете человеколюбивых трудов ваших ни на какие блага мира. Не так ли имен­но находят себе отраду, а потому с такой готовностью нисходят с неба в наш страждущий мир Ангелы Божий, которых вы будете подражателями и, можно сказать, сотрудницами? — Ибо если где, то подобным местам скорби и страда­ний они всегда присущи и действуют невидимо.

Что и как вам делать, уже означено в самом обете вашем; собственное серд­це доскажет вам то, чего не может обнять никакое наставление. Помните меж­ду прочим, что у недугующих собратий ваших не одно тело болящее, а и душа, по всей вероятности, не свободная от ран совести. Поелику же бессмертная душа в человеке стократ важнее его бренного тела, то, способствуя врачеванию те­лесному, не оставляйте без внимания и помощи христианской и души боля­щей. Оздоровевшая душа всегда благотворно действует и на немощи телесные.

Не забывайте, что из находящихся на вашем попечении не всем дано бу­дет возвратиться с одра болезни к жизни земной. Да не отыдет никто из тако­вых в вечность без фимиама вашей молитвы и без упования христианского, без раскаяния во грехах своих и без того благодатного напутия, которым Свя­тая Церковь обыкла сопровождать туда всех чад своих! В подкрепление соб­ственного духа вашего, взирайте чаще на крест Христов, который возложен теперь на перси ваши не для украшения какого-либо телесного, а именно для того, чтобы, когда нужно, вы тотчас могли находить в нем укрепление ваше­му духу и оживление вашему сердцу. Обращайтесь мыслями своими и к Пре­чистой Матери распятого Господа, Которая не напрасно именуется Матерью всех скорбящих. Пред Нею — в этом чудотворном лике Ее — произнесен вами сейчас обет клятвенный; Она таким образом соделалась и Споручницей ва­шей верности и вашего усердия. Может ли после того оставить Она вас без помощи, и не подать вам, когда будет нужно, вразумления и подкрепления, отрады и покоя душевного? Чтобы иметь вам как бы некий чувственный за­лог такового благодатного союза с Нею, примите от меня по изображению сего чудотворного лика Ее. А мы не престанем сопровождать вас нашими молитвами и при первом случае, если даст Господь, поспешим быть личны­ми свидетелями ваших трудов и соутешиться вашей верой и самоотвержени­ем на пользу страждущих от ран своих защитников Отечества. Аминь.

Речь сестрам Крестовоздвиженской общины попечения о раненых воинах, сказанная в Одесском кафедральном соборе 12 июня 1855 г.

Два чувства рождаются в душе нашей при взгляде на вас, новоизбранные сестры милосердия! Увеличение общества вашего и круга ваших действий есте­ственно заставляет предполагать, что и число требующих сердобольного при­зрения православных воинов наших не умаляется, а возрастает быстро: мысль горькая и потрясающая! Зато можно ли не радоваться духом, взирая, с каким усердием исходите вы на многотрудное служение ваше недужным защитни­кам Отечества по первому известию о нужде в том? Истинно христианская готовность ваша на этот подвиг служит для нас несомненным доказатель­ством той отрадной истины, что если злоба человеческая неусыпающа в на­несении вреда и ран, то любовь христианская еще неусыпнее в обязании и уврачевании оных.

Благодарение Богу, не раз уже мы имели утешение слышать, что предше­ственницы ваши подвизаются усердно, сообразно своему благотворному на­значению, что они, при помощи Божией, перенесли даже благодушно немалое искушение в посетившем их недуге, и что над ними сбылось святое замечание Апостола: скорбь терпение соделовает, терпение же искусство, искусство же упование: упование же не посрамит (Рим. 5; 3-5).

Подобного терпения скорбей и происходящего отсюда благоуспешия ожи­даем мы и от вас, возлюбленные о Господе сестры! И почему бы не ожидать нам сего? Разве в вашем сердце менее любви к Богу и человечеству? Разве вы воодушевлены не тем же благим и животворным духом Христовым? Раз­ве ваши обеты произнесены теперь не пред тем же Евангелием, запечатлены не тем же страшным и великим именем Божиим? Разве, наконец, вы лобыза­ли не тот же самый крест Христов и не его, подобно вашим предшественни­цам, восприяли на рамена свои?

О, низпасть с этой святой высоты значило бы то же, что упасть с неба!.. Да сохранит Господь всех нас от подобных падений! Для вас предохранить себя от них тем легче и удобнее, что вы будете находиться не среди прохлады и успокоения, не среди радости и веселия, а среди скорби и слез, среди стона и воздыханий. Если о болящих телом вообще сказано у Апостола: страдающий плотию преста от греха (1 Пет. 4; 1), то и о вас, которые будут служить стра­дающим плотью — и как ужасно страдающим! — должно сказать, что вы по са­мому месту и роду занятий своих далее других от искушений и соблазнов мир­ских. О, болезни и смерть не то, что мы и слабые слова наши, — это великие и самые красноречивые наставники в вере и добродетели!

Скорее может угрожать вам другой враг — уныние и малодушие, яко име­ющим ходить и действовать, можно сказать, среди мрака и сени смертной. Но зато сколько и средств у вас, возлюбленные, против всякого уныния и всех видов малодушия!.. Не со всеми ли вами молитвы и благословение Свя­той Церкви? Не о вас ли забота и материнское попечение августейшей учре­дительницы христолюбивого общества вашего? Не с вами ли над одним и тем же делом человеколюбия будут труждаться и служители здравия телесно­го, то есть врачи искусные, и служители здравия духовного, то есть духов­ные отцы и пастыри опытные? Не на всех ли вас, наконец, возложен крест Христов — это непобедимое оружие христианина? — И вам унывать? И вам малодушествовать? — Нет, возлюбленные, укрепляемые верой, воодушевля­емые любовью, окрыляемые упованием жизни вечной вы будете иметь столько духа и твердости, чтобы спасать от малодушия, ободрять и одушевлять всех вверенных попечению вашему, когда они будут поникать под тяжестью телес­ных страданий.

Грядите же с миром в путь ваш и дайте нам скорее услышать о благосло­венных трудах ваших, дабы мы могли возблагодарить за вас Господа, Кото­рый как Един полагает на сердце наше семена намерений чистых и благих, так Един же дает им силу расти и приходить в зрелость. Аминь.

Слово защитникам Севастополя, сказанное на Николаевской площади 26 июня 1855 г.

Хвала и благодарность вам от лица всей земли Русской, христолюбивые защитники Севастополя! Благодарение Богу, [что] твердо и непоколебимо сто­ите вы здесь за Отечество, за царя благочестивейшего и за общую матерь нашу, Церковь Православную! Да будет же ведомо вам, что и святая Русь твердо помнит и крепко любит всех вас; да будет известно, что и царь православный сильно радуется вами и прилежно готовит вам награды за беспримерные под­виги ваши; знайте и то, что Святая Церковь, как истинная матерь, обеими ру­ками благословляет ваше мужество, день и ночь молится о вас ко Господу, молится о живых, да дарует вам Господь крепость и победу свыше, тем паче о умерших, да сподобятся они венца небесного.

Воззрите на эти святые иконы! Это священный дар вам от всей земли Рус­ской! Это матернее благословение вам от Церкви Православной!..

Вот изображение «Успения» Матери Божией от святой Лавры Киево-Печерской, которое святыми строителями ее восприято некогда на благослове­ние для сей обители из рук самой Царицы Небесной! — Се образ «Знамения» Пресвятой Богородицы, пред которым внезапно дрогнула некогда и возврати­лась без успеха вспять от стен новгородских многочисленная рать князя Суз­дальского! -Се первосвятители московские, искони неусыпающие поборники и всегдашние защитники нашего Отечества! — А се изображение новоявлен­ного угодника Божия и чудотворца Воронежского Митрофана, которое да бу­дет между вами знаком и моего пастырского усердия и любви к вам о Христе!

Воины христолюбивые! Приимите сии дары с той же верой и любовью, с какими они препосланы вам из разных мест России и вручаются теперь мною, яко залог успеха во брани и знамение благодати Господней над вами!

Ко врагам нашим не престают прибывать, в пособие злу, темные клевре­ты с Запада; а к вам, как видел я на пути моем, не только спешат во множестве ваши собратья по оружию, но являются теперь, как сами видите, в ликах своих даже угодники Божий, Сама Царица Воинств Небесных. Кто на ны, аще Бог и святые угодники Его по нас?.. Доканчивайте же мужественно великое и святое дело ваше, столь славно вами начатое! Стойте неустрашимо против врагов, которые, будучи христианами, имели несчастье безчестно восстать против Креста Христова за прелесть Магометову! Пусть в ослеплении ума и ожесто­чении сердца возлагают они надежды свои на человеческую силу, мудрость и искусство, — наша сила и крепость всегда была и пребудет — Бог Отец! наше непреложное упование — Бог Сын! наш нерушимый покров и прибежище-Бог Дух Святый!

Троице Пресвятая и Всемогущая, благослови и укрепи рать православ­ную! Защити и спаси землю Русскую! Аминь.

Речь новым сестрам Крестовоздвиженской общины попечения о раненых воинах, сказанная в Одесском кафедральном соборе 14 августа 1855 г.

Итак, вняв гласу Евангелия и собственного сердца, вы, оставив все, ре­шились идти на сердобольное служение страждущим от ран и недугов вои­нам нашим?.. Знаете ли, что вы поступили в сем случае подобно тому, как сделали некогда Апостолы Христовы, когда, оставив все, последовали за сво­им Учителем и Господом? Да будет ведомо вам, возлюбленные, и то, что дра­жайший Спаситель наш, во имя Которого вы принесли такую жертву, не оста­нется у вас в долгу и никому не даст победить Себя любовью!.. Вы будете ради Его служить подобным себе людям, а Он, Премилосердый, вменит все это в заслугу Себе Самому и на Страшном Суде в слух всего мира возгласит и к вам: приидите, благословеннии Отца Моего, наследуйте уготованное вам Царствие… яко болен бех и посетисте Мене (ср.: Мф. 25; 34, 36), — и не только посетисте, но и послужихом Мене.

Как не возрадоваться такому быстрому полету духовному на высоту любви и самоотвержения? Ах, многие текут и труждаются всю жизнь и не могут достиг­нуть этой святой высоты!

Начало благословенное!

Да будет же таково и продолжение! Да будет таков же и конец! Ибо если благое начало, как говорится, есть уже половина дела, то венцом для него мо­жет служить только один конец благой…

«И мы сделаем его таким», — подумает какая-либо из вас при настоящей благочестивой ревности вашей о пособии страждущим защитникам Отече­ства. — О, блюдитесь, возлюбленные, подобных мыслей и превозношения, мо­гущих испортить все дело! Ибо ничто так не противно Господу и не удаляет так Его всесозидающей благодати от нас, как наша самонадеянность; а без Его благодатного содействия что значат все наши усилия и весь наш труд?

Мудрствуйте паче так, как мудрствовал апостол Павел, и скажите сами в себе, что мы не преминем усердно трудиться во имя Господне для болящих братий наших, что, служа им телесне, не оставим служить и духовне, что мы вообще постараемся на избранном болезнью и приготовленном скорбями поле сердец сеять добро обеими руками, и готовы поливать высеваемое нашими молитвами и, если то нужно, нашими слезами; но возрастить посеянное и по­литое и довести его до плода духовного и зрелости благодатной, — это дело не нашей слабости и ограниченности, а Его всемогущества и благости…

Памятуя слабость и нечистоту падшей природы нашей, уготовьтесь, на­против, заранее на встречу с искушениями всякого рода, — между прочим на борьбу с собственными мыслями и чувствами, которые вопреки ожиданиям не замедлят возникнуть в душе вашей и стать, пожалуй, против самого святого обета вашего. После сильных порывов к добру, после особенных подвигов са­моотвержения духу нашему как-будто суждено поникать долу, впадать в ка­кое-то охлаждение к тому же самому добру, в оцепенение и мертвенность ду­шевные. Кроме неприятных встреч и приражений совне, на вас среди служе­ния вашего может напасть внутренняя туга сердца и недовольство собою, непонятное расслабление сил телесных и душевных, некое вовсе неожидан­ное отвращение к своему святому делу, простирающееся до желания оставить свое поприще и прейти к другим занятиям, как будто если не более добрым, то более сродным для вас…

Когда нападет на вас подобная тьма и мрак, то, во-первых, не медлите уразуметь, что это искушение от врага, которому ваш святой обет, как терн в оке; затем возведите ум и сердце горе, ко Господу — с молитвой о подаянии света и помощи, и ваша ладья не будет по крайней мере опрокинута внезапно этим ветром и этой бурей. Если вы покажете в этом случае веру и верность, и Господь узрит в вас решимость скорее претерпеть все, нежели изменить свое­му обету, то будьте уверены, скоро небо над вами сделается опять чисто, воз­дух свеж и оживляющ, солнце благодати паки засияет над вами, и сердце ваше исполнится той тишины и того мира Божия, которые превосходят, по выраже­нию Апостола, всяк ум (Флп. 4; 7).

Немало еще хотелось бы сказать вам, возлюбленные! Но сколько бы мы ни беседовали с вами здесь и теперь, никогда не можем высказать всего нуж­ного. Это может сделать и сделает, когда будет потребно, тот великий Настав­ник и Учитель, о Котором Спаситель наш умолил Отца, да будет с нами во век и да наставляет нас на всякую истину — Дух Святый. К Нему, Всеведущему и Всепросвещающему, обращайтесь молитвенно во всех ваших недоумениях; и Он никогда не оставит вас без света и вразумления. И мы, как подобные вам слабые человеки, можем только наставлять и поучать вас; а Он, как Дух исти­ны и жизни, проливая на вас свет, в то же время подаст вам и Свою силу испол­нить внушаемое, подкрепит и оживит исполняющих, возвеселит и наградит исполнивших. Аминь.

Речь, сказанная Смоленскому ополчению 24 сентября 1855 г.

Храбрые ратники Смоленского ополчения!

Исходя во сретение вам, мы сретаем в лице вашем не один древний Смо­ленск с верховьями нашего Днепра, а, можно сказать, всю древнюю и вели­кую Россию, которая так доблестно восстала и подвиглась на защиту России Новой. Можете судить после того, с какими чувствами исходим мы теперь на эту встречу!..

Вы были бы дорогими для нас гостями, если бы явились среди нас и по другим, не столь важным, причинам; а теперь вы являетесь на защиту нас от врагов, приходите пролить за нас кровь и положить, если то нужно, самый живот свой. О, это верх братства и самоотвержения, даже христианского! Болши сея любве никтоже имать, — сказал Сам Спаситель, — да кто душу свою положит за други своя (Ин. 15; 13). Да будет же известно вам, что и между нами нет ни единого, кто бы не чувствовал великости вашей жертвы, — что мы все готовы, со своей стороны, доказать вам, чем только можно, нашу к вам любовь о Христе и уважение братское.

Если кому, то сынам Смоленска должна быть ведома вся тяжесть наше­ствия иноплеменников, ибо ужасы 1812 года нигде не разразились с такой си­лой, как у вас и над вами. Посему, если от какого, то от вашего ополчения ожидаем мы живейшего сочувствия настоящему положению нашему. Смоленск никогда не постыжал собою Россию, и в упоминаемую нами годину искуше­ния первый подал пример и показал, что может ожидать врага, нагло вторгше­гося в середину земли Русской. А наш Севастополь, смеем думать и сказать, показал и доказал пред всем светом, что по прошествии четыредесяти лет от событий смоленских грудь русская не разучилась быть живой стеной для Оте­чества, и что эта стена не слабее железа и гранита. В самом деле, какая жертва всесожжения горела когда-либо долее, чище и ярче нашего Севастополя?

Дадим же друг другу руку и, оградившись знамением Святого Креста, станем твердо против врага, который, подобно впадшему в бешенство зверю, опасен не столько своей силой, сколько слепой разъяренностью, устремляясь нагло на всех и на все.

Но прежде всякого действия обратимся ко Господу с благодарностью за окончание вашего некраткого пути к нам и с совершением благословения на предстоящие вам труды и подвиги. Ибо аще не Господь сохранит град, всуе будет бде стрегий (Пс. 126; 1)! Аминь.

Речь Московскому ополчению 21 октября 1855 г.

Христолюбивые ратники Московского ополчения!

Путь ваш кончен! — вы стоите уже на берегу Черного моря пред лицом врагов… Теперь, призвав Бога на помощь, остается доказать самым делом, что доселе было у вас только в сердце и на устах… И мы совершенно уверены, что ваши мышцы и ваша десница не отстанут от ваших уст и вашего сердца: вы сделаете в десять раз более того, что обещали пославшим вас.

Та же Святая Церковь, которая благословляла вас, исходящих на путь к нам, которая не раз как Ангел Хранитель, являлась вам на пути, та же Святая Церковь исходит теперь во сретение вам с благословением при окончании ва­шего странствия, да ведаете, что путь ваш не есть обыкновенный путь ратный, а весь — от начала до конца — путь священный, и, можно сказать, крестный, которого концом не Одесса или Херсон, а Гефсимания и Елеон…

Сретая вас ныне на таком пути, не можем не обратить к вам евангельского приветствия: благословении вы, грядущие тако во имя Господне (ср.: Мф. 23; 39)!

Возбуждать вас после этого к мужеству против врага, значило бы забыть, что у вас из детства пред очами были Бородино, Тарутино, Малоярославец. О, такие люди не дрогнут ни пред каким врагом!.. Напоминать нам в настоящие минуты о терпении и самоотвержении воинском, значило бы не помнить о священном пепле Москвы, которую ваши отцы собственными руками принес­ли в жертву всесожжения за Отечество. О, такие люди скорее положат жизнь свою, нежели уступят врагу в собственность хотя одну пядень земли Русской.

Лучше остановим внимание ваше на том, что не так известно. Оставляя первопрестольную столицу и удаляясь от Кремля священного, вы, без сомнения, думали, что вместе с этим вы удаляетесь от сердца Отечества. Так, оно — в Кремле… Но думали ли вы, приближаясь к нам, и в то же время к последним пределам России, что вы приближаетесь также к колыбели нашего Правосла­вия?.. Ведь она у нас, возлюбленные, — в нашем священном Херсонесе, где принял веру христианскую и Святое Крещение великий князь Владимир, а в лице его — и вся земля Русская!..

Итак, вот за что вы будете сражаться! — не за Гаджибей или Бахчисарай, а за Херсонес и Инкерман священные! Если при исходе вашем из Кремля вас невидимо благословляли на путь святители московские и святой Сергий Радо­нежский, то теперь, при окончании сего пути, вас незримо сретают здесь бла­гословением своим наши священномученики херсонские и с ними равноапо­стольный князь Владимир. При таких споборниках духовных, под таким вож­дем как вам не совершить своего подвига, как должно?

Ратники московские! Мы смотрим на вас с особенным уважением и, сретая дружину вашу, не первую уже по времени, сретаем ее как первую из того места, откуда пришла она к нам. Отныне между Москвой и Одессой не один союз купли и продажи, а и духовный неразрывный союз крестного братства по оружию на защиту Отечества. Да подаст Господь нам возможность скорее воз­дать вам достойно за ваше к нам усердие, [но] только не подобной ратной по­мощью, в которой да не будет никогда для вас нужды! Аминь.

Речь Дунайскому казачьему войску, сказанная на площади пред Михайловским монастырем 8 ноября 1855 г.

Храбрые витязи дунайские!

Не напрасно же так случилось, что это священное знамя, заслуженное вашим мужеством и кровью, приемлете вы теперь от лица Святой Церкви и благочестивейшего монарха нашего не в другое какое время, а в день Арханге­лов и Ангелов, — и не в другом месте, а пред лицом сего храма, посвященного имени Архистратига Воинств Небесных.

Это урок и напоминание, можно сказать, свыше о том, каковым вообще подобает быть воинству православному, и чем особенно должен украшаться русский воин христолюбивый. Это значит, что рать земная тогда токмо совер­шенна, когда на земле служит подобием Воинства Небесного.

Ах, была некогда брань и на небе, брань ужасная, неповторимая! Явились враги против самого Престола Божия, которые в безумной гордыне возмечтали быть равными Всевышнему, — и восколебали собою мир Ангельский… В сию-то решительную минуту один из вождей небесных — Михаил, воскликнул: «Кто яко Бог?» — и со знамением, которое видите в руке его на святых ико­нах, стал необоримо против сатаны и его темных полчищ. Духи света, вер­ные Своему Творцу и Владыке, восторжествовали; а ангелы тьмы [были] низ­ринуты в преисподнюю…

Так должны поступить и вы! Подобно Ангелам небесным, вам подобает всегда и везде твердо стоять в истине и правде и смело разить врагов веры, престола и Отечества. На сие-то истое и дается нам это знамя — как священный знак соединения ваших сил и устремления их к единой, великой и святой цели. Для того-то преходит оно к вам хотя из рук царевых, но чрез руки Святой Церк­ви, да ведаете, что, служа верно царю земному, вы исполняете этим самым волю Царя Небесного. Святая Церковь, как истинная матерь наша, сердечно сорадуется вашему преспеянию на поле мужества и чести; как матерь благо­словляет вас на новые подвиги — и, вручая вам знамя, яко дар царев, вас самих вручает и предает навсегда заступлению Воинств Небесных.

Витязи Дуная! Вы не замедлите исполнить желание царево и завет Церк­ви! Ваше прошедшее вполне ручается для нас за ваше будущее! Если [бывает] какое время, то настоящее есть время героев и победителей. Посему-то сыны Дуная, хотя как меньшие братья, но не отстанут от своих старших братьев, сынов Дона; и как реки их сливаются во едином море, так полки их сольются в единой любви и преданности престолу и Отечеству, и при помощи Божией покажут, что название казака не потеряло древнего значения — защитника Отечества и страха для врагов. Аминь.

Слово при вручении иконы Святителя Николая стрелковому полку императорской фамилии, сказанная в Одесском кафедральном соборе 25 марта 1856 г.

Храбрые и христолюбивые витязи царственного дома!

Благословляя с этого самого святого места столько раз православных вои­нов, шедших на брань в Тавриду, мы дождались, наконец, и того душевного утешения, что можем теперь благословить вас уже не на брань, а на подвиги мира. Среди ужасов войны особенно необходима была вера и воодушевление свыше; но кто может сказать, чтобы они были излишни и во время мира, кото­рый также имеет своего рода труды и даже опасности?

Не сами о себе и не одни мы в этот радостный для всего человечества день преподаем вам новое благословение. К тому подает нам мановение и вме­сте с нами невидимо благословляет вас великий Святитель Мирликийской Церкви, купно со святым героем Невским и равнопостольной Магдалиной, которые как бы для посещения вас на чужбине и в годину тяжкого испытания явились к этому празднику в сих священных ликах. Если бы все это произо­шло (было даровано -ред.) и из каких-либо частных рук, то и тогда было бы для вас даром священным; но это препослано вам от лица дома царственного, которому особенно принадлежите вы, препослано самою матерью Отечества. Приветствуем вас с этим знаком державной памяти о вас! Лик Святителя Мирликийского будет напоминать вам, между прочим, о том незабвенном монархе, которому ваша новоучрежденная рать обязана своим происхождением; лик героя Невского будет воззывать вас к подвигам и мужеству за Отечество; а лик равноапостольный Марии будет внушать вам соединять это мужество с дела­ми кротости и человеколюбия.

Нет ли у кого-либо из вас на душе соболезнования о том, что вам не доста­лось показать своего искусства и мужества против врагов Отечества? Но видя вас, мы и без того совершенно уверены, что враги, испытав вашу руку и ору­жие, престали бы хвалиться своим уменьем. Уступите же без огорчения имев­шиеся в виду успехи ваши той радости, которая преисполняет собой теперь все Отечество, достигшее благодаря мудрости монарха и без новых усилий желанного конца брани.

Вместо врагов внешних на вашу долю выпало другое сражение с тем ужас­ным недугом, который обык издавна следовать за войной. Благодарение Богу, что вы не поникли при этом духом и сумели перенести неизбежные утраты с чувством смирения и преданности воле Божией. Кто присмотрелся к смерти, как вы, на одре тяжкой болезни, тот не дрогнет после пред нею и на поле брани.

Витязи дома царственного! По всей вероятности вам предстоит теперь возврат восвояси. Скажите там, кто будет вопрошать вас, о том что здесь, на краю России, вы видели ту же святую веру, ту же Православную Церковь и ту же искреннюю любовь к Отечеству, — скажите, что град и весь край наш глу­боко чувствуют отеческое попечение о них монарха в прошедшую годину опас­ности, — скажите, что враги наши, кто бы они ни были, всегда будут находить в обитателях Новой России самоотвержение и мужество России древней.

А мы навсегда сохраним с любовью память о вас не только как о доблест­ных воинах, но и как о новом учреждении воинственном, которым Отечество непосредственно обязано Дому царственному, и которому предстоит в свое время именитая будущность. Аминь.

The post Слова и проповеди при посещении паств, по случаю крестных ходов, к отдельным лицам и по особым случаям. Иннокентий Херсонский appeared first on НИ-КА.

От Библейского учения о мире вообще обратимся к учению о мире в частности и, во-первых, посмотрим, как учит Священное Писание о духовном мире. Это учение не может не войти в состав религии хри­стианской: а) уже потому, что в сем мире более всего и яснее выразились со­вершенства Божий, здесь более всего виден Бог — Промыслитель и Владыка вселенной; б) кроме сего, люди получают здесь бытие и продолжают оное до известного времени; потом они должны переходить в мир другой — духовный; а посему им и нужно знать мир сей и его жителей; в) еще причина, и притом важнейшая, заставляющая нас узнать мир духовный, есть та, что мир сей име­ет отношение к нам: половина Ангелов, или большая часть их, помогают нам, а другие вредят. Это отношение их к нам столь важно, что Сам Спаситель це­лью Своего посольства поставлял разрушение царства темного: да разрушит дела диаволя (1 Ин. 3; 8). Посему нам необходимо знать, какое отношение Ан­гелов к нам и нас к Ангелам. Следовательно, учение об Ангелах весьма необ­ходимо. Займемся им.

Не можно было ожидать, чтобы откровение описало подробно мир Ан­гельский. Это для нас не нужно. Этот мир показало нам откровение с тех сто­рон, которыми он клонится к нашему спасению. Учение об Ангелах в Священ­ном Писании просто, кратко и направлено к нравственности. Впрочем, Свя­щенное Писание подтверждает то, что разум отчасти только гадает. Оно говорит, что кроме нас есть множество существ духовных, если не совершенно свобод­ных от материальности, то, по крайней мере, несравненно менее нас подвер­женных ей, притом чистых, добрых и злых, могущественных. Это видно из многих мест Священного Писания, так что только чрезмерное уклонение к чувственности могло привести некоторых к сомнению о бытии сих духов. Так­же приводили к сему излишние мудрования, заставившие тех, кои предавались им, признать Ангелов за выражения воли Божией, олицетворяемые писа­телями. Места, подтверждающие бытие Ангелов, суть следующие (Евр. 1; 4-5, и другие). Апостол Павел, желая доказать Божественность Иисуса Христа, по­ставляет Его выше Ангелов; мог ли бы он употребить такое доказательство, если бы Ангелы были мечты воображения — существа мыслимые, идеалы нрав­ственные? Засвидетелствую пред… Аггелы (1 Тим. 5; 21). Какое было бы по­буждение для Тимофея к должному прохождению своего звания, если бы Ан­гел был существо мечтательное? Сам Иисус Христос говорит в важнейших случаях об Ангелах, как о существах действительных. Отселе, — говорит Он Филиппу и Нафанаилу, — узрите небо отверсто и Ангелы Божия восходящыя и нисходящыя над Сына Человеческого (Ин. 1; 51). Эти Ангелы не суть ни чистые мысли, ни вдохновения свыше, ибо им можно ли бы было в таком слу­чае узреть их? Скажут, что история не представляет примеров сего восхожде­ния и нисхождения Ангелов. Так, она не представляет многих и слишком яс­ных примеров, но есть случаи, где Ангелы представляются нисходящими на землю. Например, в Гефсиманском саду, при воскресении Иисуса Христа, при Его вознесении, и прочее. Иисус Христос говорил ученику, хотевшему защи­щать Его неблагоразумным образом (Мф. 26; 53): или мнится ти, яко не могу нынеумолити Отца Моего, и представит Ми вящше неже дванадесяте легеона Аггел? Впрочем, о сих местах еще можно сказать, что Иисус Христос гово­рил приспособительно к понятиям учеников Своих. Но вот место, которого ничем нельзя опровергнуть. У Иудеев была целая секта саддукеев, которые, не веря будущей жизни, отвергали вместе и бытие Ангелов. Если бы существова­ние сих существ была одна мечта, то было бы совершенно неблагоразумно утверждать оное в тех, которые не хотели быть в сем случае мечтателями. Но Иисус Христос говорит им утвердительно о бытии Ангелов (Мф. 22; 30), зна­чит, это не есть мечта, а настоящая истина. Таким образом, в Новом Завете бытие Ангелов предполагается несомненным. Ветхий Завет большей частью состоит из рассказа о действиях Ангелов, так, во времена патриархов часто выходят на сцену Ангелы; Моисей получает закон при содействии Ангелов (Деян. 7; 37); Ангелы являются пророкам, особенно Исайи и Даниилу; важ­нейшие события в народе Еврейском совершены Ангелами. Все перетолкова­ния сих мест суть явные усилия и натяжки. И это мнение, что учение об Анге­лах явилось у Евреев со времени пленения Вавилонского, когда они познако­мились с восточной философией, толкующей об Ангелах или же духах и их явлениях, в основе своей слабо и неверно. Ибо об Ангелах упоминается в свя­щенных книгах Еврейских гораздо прежде. Притом, учение восточное об Ан­гелах, во многих отношениях отличное от Библейского, явившись даже преж­де сего последнего, не отвергает, но подтверждает бытие сих существ.

Может ли разум сказать что-нибудь в подтверждение бытия Ангелов? Не только может, но и говорит много. Вообще он говорит, что одного челове­ческого мира мало в сравнении с миром физическим; человеком оканчивается цепь творения земного; но чтобы им оканчивалась цепь всего творения — этого сказать не можно. Кроме того, человек по смерти идет в высший мир; не мо­жет быть, чтобы этот мир для него вновь творился; он должен уже существо­вать и, без сомнения, он есть тот Ангельский, духовный мир, который мы при­нимаем, основываясь на свидетельстве Священного Писания. Рассматривание сил природы также ведет к миру духовному. Природа физическая действует непременно, но может ли она действовать без ума? Всякое действие предпола­гает стремление к чему-либо; это стремление может ли быть без представле­ния? Положим, что одно действие механически производится то другим, то третьим, и так далее; но первое движение должно быть действие свободы и мышления. Притом, что такое сила? Самое понятие силы ведет к тому, что в ней есть что-то духовное и умное. Ибо сила есть причина известного действия, и потому сама есть нечто самодвижущееся, самодействующее. И так как есть различные силы, то мы увидим, что есть и различные Ангелы; есть Ангелы воды, огня, ветров, и прочие. Земная мудрость сама, как бы невольно, приво­дится к бытию духов. Например, химия все тела грубые превращает в газы, в духи. Следовательно, и ум сам по себе не может сомневаться в бытии Ангелов.

Как Священное Писание описывает натуру, действия, место пребывания и время сотворения Ангелов? Имя греческое: αγγελος и еврейское םלך не вы­ражает природы их; так названы они потому, что посылаются от Бога. Натуру Ангелов лучше и яснее выражает имя духа (Евр. 1; 14). Называя Ангелов духа­ми, Священное Писание приписывает им все, что мы приписываем духу; и поелику оно называет их так в противоположность материи, то сим приписы­вает им бестелесность, невидимость. (Видение явление: Лк. 1; 22; то есть не Ангела видел Захария, ибо он бестелесен, а вид, оболочку. Эту мысль о бестелесности Ангелов выражает Иисус Христос, когда говорит, что люди по вос­кресении будут подобны Ангелам.) Но утверждает ли Священное Писание, что Ангелы не имеют никакой материальности? Оно не входит в это, а только противополагает их людям. Следовательно, отделяет от них только грубость телесную; но уничтожает ли совершенно телесность — этого не видно. Посе­му-то еще у отцов Церкви оставалось мнение, что с духовностью их соедине­на часть материальности. Так думали из восточных: Василий Великий, Кли­мент Александрийский, Ориген, Григорий Богослов. Из западных: Августин. Они представляли тело Ангелов в виде светоносном, основываясь на местах Писания, в которых явление Ангелов большей частью сопровождается светом и некоторым сиянием. Таковы места (Мф. 28; 3. Лк. 11; 9. Мк. 16; 5. Деян. 1; 10). Поэтому будто Ангелы в смысле даже физическом называются Ангелами света (2 Кор. 11; 14). Разум» судя об Ангелах, тоже не может их представить совершенно без материи; для него вероятнее, что существо нематериальное одно. Ибо действия тварей должны выражаться во времени; время, по нашему понятию, не может существовать без пространства, но что подлежит простран­ству, то не может быть не материально. Впрочем, это мнение отцов Церкви можно принимать и нет. Священное Писание не говорит об этой материально­сти, но и не отвергает. Принимая сие мнение, должно опасаться и предостере­гать себя оттого, чтобы не представлять грубо материальность Ангелов. Иисус Христос говорит, что дух (без сомнения, разумеет здесь Ангела) «плоти и кос­тей не имеет». И наши тела, когда прославятся, сделаются тонкими, духовны­ми; тем тоньше, чище, выше и духовнее должны быть тела Ангелов.

Называя Ангелов безтелесными, Священное Писание утверждает сим то, что они не имеют наших нужд, наших отношений и наслаждений. В воскре­сение бо ни женятся, ни посягают, но яко Ангели Божий на небеси суть (Мф. 22; 30), — говорит Иисус Христос. Следовательно, у них нет различия полов, рождения, родственных связей; нет ни жажды, ни глада, ни наготы, ни стужи, ни зноя, ни другого.

Имеют ли Ангелы вид определенный? Священное Писание представляет их в известных видах, например, в виде Херувимов при ковчеге; в пророчестве Исайи, в Откровении Иоанна также можно видеть Ангелов в известных опре­деленных формах, но это суть не более, как эмблемы. Имеют ли сии эмблемы сходство физическое и как далеко простирается сие сходство — это утверждать не можно. Например, Ангелы представляются летающими; может быть, есть у них что-нибудь сходное с полетом птиц, а может быть и нет.

Как Ангелы сообщаются между собою? Священное Писание говорит, что у них есть язык.  Аще языки человеческими глаголю и аггелъскими, — говорит апостол Павел (1 Кор. 13; 1). Правда, это можно принимать за метафору; но можно принять и в собственном смысле. Ибо сердцеведение должно принад­лежать только одному Богу. Если же так, то у Ангелов должен быть внешний способ обнаружения своих мыслей, следовательно, должно быть что-то, похо­жее на наш язык.

Так, по Священному Писанию, Ангелы суть духи, и посему имеют ум и волю. Ум Ангельский и без Писания должно представлять чистым и лучшим нашего ума, а волю совершеннейшей и благой. Впрочем, Священное Писание не представляет ума их всесовершенным и воли всеблагой. Оно представляет их усовершающимися (Еф. 3; 10): Да скажется ныне началом и властем на небесных Церковию многоразличная премудрость Божия. И прежде Ангелы знали о сей премудрости, о сей тайне, но несовершенно (1 Пет. 1; 12): в ня-же желают Аггели приникнути. Итак, Ангелам доставляется приращение муд­рости с земли, без сомнения, оно же доставляется и от других миров. Воля Ангелов занимается благими делами и чрез сие усовершается. Так, по свиде­тельству Священного Писания (Лк. 15; 10), они занимаются спасением греш­ников и радуются об одной душе грешной обратившейся. Существуя столько веков, имея столь совершенные способности, видя столько опытов, они, без сомнения, много усовершились. Утверждены ли они в добре так, что не могут отпасть от него? Церковь принимает это утвердительно потому, что Священ­ное Писание изображает Ангелов совершенными, такими, что пасть не могут. Особенно Церковь основывается на том месте, в котором они представляются на последнем Суде окружающими престол Божий. Если они до того времени сохранят свою чистоту, а после уже не будет случая и возможности потерять ее, то отсюда можно заключить, что они никогда не падут и, следовательно, утверждены в добре. Возможно ли для них в самом деле падение нравствен­ное теперь? Это неизвестно; может быть, и возможно, так как для твари огра­ниченной всегда есть область тьмы и греха, но Ангелы не приводят сей воз­можности в действительность, и потому некоторые из них не падали и не па­дают. Таким образом, хотя Священное Писание и не утверждает в Ангелах невозможности грешить, но из слов его можно видеть, что они никогда не по­теряют своей чистоты, своего блаженного состояния.

Приписывая Ангелам мудрость и святость, Священное Писание припи­сывает им и силу (2 Фес. 1; 7). Эта сила выражается в их действиях. Примеча­тельные действия Ангелов суть: отваление камня от гроба Спасителева, осво­бождение от оков апостола Петра, собрание избранных со всех концов земли пред Иисуса Христа, во время второго Его пришествия; в Ветхом Завете Ангел в одну ночь убивает сто восемьдесят тысяч неприятельского войска, делает пещь огненную для трех отроков безвредною, избивает всех первенцев Еги­петских; особенно сила Ангелов видна в изображениях Откровения Иоанна Богослова, где они повелевают силами природы, стихиями.

Может ли простираться их могущество до того, чтобы они могли творить чудеса? Может, ибо они лучше знают природу и ее силы; следовательно, и могут производить такие дела, которые превышают наши понятия и наш обык­новенный образ действования. Впрочем, Священное Писание не говорит нам, как далеко простирается сие могущество. Притом там, где Ангелы совершают чудные дела, неизвестно, Ангелы ли совершают их, ибо посредством их часто действует Сам Бог.

Где пребывание Ангелов? Священное Писание говорит, что они пребыва­ют на небе. Но это выражение, как по отношению к Богу, так и по отношению к Ангелам, неопределенно и есть метафизическое, означающее высшее и со­вершеннейшее состояние сих существ. Как Бог существует везде и с Ним небо, так и Ангелы могут быть везде. Не населяют ли они небесных миров, как Ан­гелы света, для которых свет есть стихия жизни? Не обитают ли они в солнцах, сих источниках света? Священное Писание об этом молчит, разум тоже не говорит ничего. Для него вероятнее, что они существуют везде.

Когда произошли Ангелы и как? (Что Ангелы не суть существа несотворенные, не суть истечения, Эоны, как некоторые думали, об этом ясно учит Священное Писание: Кол. 1; 16). Когда они произошли, — об этом ясных мест нет. Одни из отцов Церкви думают, что они сотворены прежде мира физичес­кого и что сей мир сотворен вследствие переворота, происшедшего в мире ду­ховном; иные утверждают, что они произошли в первый день, когда говорится о небе, потому что небу не приписывается того нестроения, какое приписыва­ется земле; другие — во второй день, когда произошел свет, стихия Ангелов; иные — в четвертый день, когда сотворены светила; а некоторые думают, что они сотворены после человека, на том основании, что Бог в творении восходил от менее совершенного к совершеннейшему. Но с большей вероятностью можно положить, что Ангелы произошли прежде человека и едва ли не задолго до его сотворения, ибо человек скоро находит себе искусителя. Этот дух, или это це­лое царство духов, не могяо пасть так скоро и таким ужасным образом. Чело­век, как младенец, легко и скоро мог пасть; но чтобы так же скоро мог пасть и пал целый сонм духов совершенных, — это кажется невероятным.

Что известно о числе Ангелов? Священное Писание касается их исчисле­ния, но известного определенного числа Ангелов нигде не показывает. Видно только, что число их должно быть очень велико. Спаситель говорит апостолу Петру (Мф. 26; 53), что Он может представить в защиту за Себя более дванадесяте легеона Аггел; как ни понимать слово «легион», все число будет нема­лое. Апостол Павел говорит (Евр. 12; 22) верующим, что они приступили к горе Сионской и к тьмам Ангелов. Даниил пишет, что престол Божий окружа­ют тысящя тысящъ… и тмы тем Ангелов (Дан. 7; 10). Следовательно, число Ангелов весьма велико. Да и должно быть так. Благость Божия велика и без-предельна, которая по сему самому явила столько совершенств Божиих, сколь­ко мир мог вместить; но множество Ангелов весьма согласно с мудрым уст­ройством мира.

Такое множество Ангелов не могло быть без большого разнообразия, не нарушающего существенного единства; отсюда есть между Ангелами свои степени, чины, начала. Это подтверждается местами Писания, ибо в нем гово­рится то о действиях Ангелов, то о действиях Архангелов; явно, что между ними должно быть какое-то различие. Кроме этого, во многих местах Священ­ного Писания есть намеки на Ангельские чиноначалия (Кол. 1; 16. Еф. 3; 10. Рим. 8; 38), хотя названия сии, то есть Начала, Власти, Господства, и прочие, неясны и неопределенны. Гораздо яснее видно таковое различие там, где Свя­щенное Писание представляет в частности какого-нибудь Ангела. Например, Михаила оно представляет Архангелом и вождем Иудейского народа: явно, что должны быть Ангельские воинства, ему подчиненные. Гавриил представ­ляется (Лк. 2; 13) благовествующим Пресвятой Деве Марии. Явно, что он есть какой-то особенный вестник; Рафаил руководит Товию; значит, он есть Ангел, особенно, так сказать, назначенный Богом для такового служения. Из этих и подобных мест видно, что чиноначалие у Ангелов есть, и что они весьма раз­нообразны. Дальнейшее определение сего находится у отцов, именно в книге Дионисия Ареопагита. Здесь Ангелы разделяются на три отделения, и в каж­дом отделении полагается по три чина. Порядок их таков:

1. Seraphim-Серафимы   Cherubim-Херувимы   Тгоni-Престолы  

2. Exercitus-Силы   Dominationes-Господства   Potestates-Власти

3. Principatus-Начала   Archangeli-Архангелы   Angeli-Ангелы

Принадлежит ли это разделение Ареопагиту Дионисию? Вероятно что нет, ибо оно явилось уже в III веке и, без сомнения, сделано каким-нибудь другим Дионисием, который был знаком с Александрийской философией, коей суж­дения весьма согласны и даже тождественны со многими местами книги под именем Дионисия Ареопагита. Мнение о таком разделении Ангелов перешло еще из Ветхозаветной Церкви, где в книге, надписываемой «Завещания 12 Пат­риархов», описывается такой же порядок Ангельского чиноначалия. В заклю­чение надобно сказать, что предмет сей для христианского учения неважен, ибо он не касается стороны нравственной. И учитель религии ничего лучше не может сказать о них, как сказал Августин: «Esse sedes, — говорит он (в письме к Орозию, с. 11), — et dominationes, et principatus et potestates in coelestibus adparalibus, firmissime credo, et differe aliquid indubitata fide teneo, sed quaenam ista sunt et quid vere inter se differant, nescio «.

Обратим внимание на деятельность Ангелов. В Священном Писании они представляются весьма деятельными, ибо называются силами бодрствующи­ми, крепкими, и тому подобное. Способности их велики, следовательно, и круг деятельности их также должен быть велик и обширен. В чем состоит деятель­ность их в отношении к Богу? Во-первых, в прославлении Бога, ибо престол Божий окружен Ангелами, неумолчно взывающими: «Свят, Свят, Свят Гос­подь Саваоф!» Но в чем состоит сие прославление? Не в том, как изображается чувственно, что Ангелы окружают престол Бога, как Царя, и произносят неко­торые хвалебные слова, а в том, что они безпрестанно рассматривают совер­шенства Божий, Его благодеяния и особенно вникают в тайну искупления, и таким образом исполняются чувством любви и благоговения. Во-вторых, в исполнении воли Божией, простирающейся не на один мир человеческий, но и на Ангельский. Ибо Ангелы наставляют друг друга, доставляют один другому свойственные наслаждения, защищают от недостатков, помогают друг другу в случае нужды (так, у Даниила говорится, что Рафаилу помог Михаил); вообще предметы деятельности Ангелов суть предметы ведения и любви. В мире че­ловеческом особенно открывается их деятельность, как вообще, так и в част­ности. Вообще Ангелы занимаются спасением рода человеческого. Священ­ное Писание говорит, что древний мир подчинен был Ангелам так, как новый подчинен Иисусу Христу (Деян. 7; 53): иже приясте закон устроением Аггелским и не сохранисте. Об этом молчит Моисей, потому что открывать это Иуде­ям было опасно; они начали бы воздавать служение Ангелам такое, какое сле­дует одному Богу (Гал. 3; 19): вчинен (закон) Аггелы, рукою ходатая. Аще бо глаголанное Аггелы слово (закон), и прочее (Евр. 2; 2). Три места сии доказыва­ют, что Ангелы принимают большое участие в деле нашего спасения и что Ветхий Завет, а следовательно и закон, устроен и дан ими. Поелику уложение Моисеево весьма обширно и разнообразно, поелику оно касается и политики, и Церкви, и семейства, то можно полагать, что все это обдумано Ангелами, которым Бог позволил, так сказать, испытывать таким образом свои силы и усовершать. Большое участие они могли иметь при самом объявлении закона. Моисей долго находился на горе; быть может, что он там чрез все это время беседовал с Ангелами. Флавий повествует, что сначала Бог Сам явился Мои­сею на горе, но когда он устрашился, то вместо Бога начали изрекать ему закон Ангелы. Посему-то не напрасно говорит апостол Павел, что ветхая вселенная покорена Ангелам, а грядущая — Иисусу Христу. Чтобы знать, что должно по­нимать под вселенной грядущей, надобно помнить, что Евреи, ожидая Мес­сию, делили время на два отделения: первое называли вселенной настоящей, а последнее — грядущей, и следовательно, первое составлял Завет Ветхий — иудей­ство, а последнее — Новый, христианство. Применительно к сему говорит и апостол Павел. Итак, Ангелы в Ветхом Завете были как бы владыками, а в Новом суть слугами. Эта мысль — совершенно Библейская, и что закон устро­ен Ангелами, этого отвергать не должно и не можно без явного противоречия трем показанным выше местам Священного Писания. В устроении Нового Завета они также принимают большое участие: в жизни Иисуса Христа они предвещали все предшествовавшее и последовавшее Его рождению; когда на­чало распространяться учение Христово, они содействовали первым распрост­ранителям его, апостолам; потом они явятся при конце сего мира, когда окру­жат престол Иисуса Христа и будут судить мир. Таково вообще служение Ан­гелов по отношению к человеческому роду.

Но ограничивается ли оно этим? Некоторые христиане, каковы все проте­станты, в сем одном поставляют все служение нам Ангелов. Но наша Греко-Российская и Католическая Церковь простирают это далее. По их учению, Ангелы еще имеют попечение о народах и о частных лицах. Что Ангелы пе­кутся о народах, на это есть основание у Даниила (Дан. 10; 13, 21), где Ан­гел народа Иудейского хочет бороться со князем царства Персскаго. Кого разуметь под сим князем? Разуметь ли Ангела? Но как же объяснить их брань? Разве тем, что Бог наперед не открывает им судьбы управляемых ими царств, и потому они могут ошибаться и спорить между собой? Но такое изъяснение отчасти странно. Лучшее толкование в сем случае есть то, что доброму народу дается и Ангел добрый, а злому — злой. Отсюда-то и причина брани между ними. Других, более ясных мест на сей предмет нет, но если Священное Писа­ние говорит, что Ангелы занимаются судьбой людей порознь, то почему не допустить, что они занимаются судьбой целых народов?

А что Ангелы занимаются судьбой частных людей и что учение Церкви об Ангеле Хранителе есть Библейское, это видно из следующих мест Священ­ного Писания: из книги Товита (Тов. 12; 12), где представляется такой Ангел, который наблюдал за всеми поступками Товита, следовательно, был его Ангел Хранитель; из Евангелия от Матфея: яко Аггели их на небесех выну видят лице Отца Моего Небесного (Мф. 18; 10). Здесь такой смысл: берегитесь обижать их, ибо Ангелы их, так сказать, на вас пожалуются пред Богом. Выражение: выну видят лице есть восточное и означает близость к кому-либо; посему ког­да говорится об Ангелах, что они выну видят лице Бога, то значит, что они всегда к Нему близки. Если бы мысль об Ангеле Хранителе была неверна, то Иисус Христос не стал бы так выражаться пред Иудеями, которые думали, что у каждого человека есть свой Ангел; Он бы, напротив, отвергнул ее. Кроме того, вся Вселенская Церковь верила бытию таких Ангелов, как видно из кни­ги Деяния святых апостолов: Они же глаголаху: Аггел его есть (Деян. 12; 15). То же находим у Афинагора, Василия Великого, и других.

Но, скажут, они необходимы только детям слабым и подверженным мно­гим опасностям по физическому состоянию. Так, но не более ли слабы и не в большей ли опасности по внутреннему состоянию находятся люди возраст­ные? И потому не более ли им в сем отношении нужны Ангелы Хранители? Но не будет ли наказанием для Ангелов, существ безгрешных, обращаться с людьми нечестивыми и грешными? Это правда, что обращение сие часто со­единяется со скорбью и горестью, что смрад грехов наших нередко даже отго­няет их от нас, как это испытывали те, кои старались замечать в себе действие Ангела Хранителя. Но это дело, с одной стороны горькое, имеет другую сторо­ну, приятную. Для любви чистой, какую имеют Ангелы, весьма приятно зани­маться усовершенствованием других. Это испытывают и люди, имеющие бо­лее чистое и более возвышенное чувство любви. Так, Павел (Рим. 9; 2-3) же­лал за Израильтян быть отверженным, лишиться своего спасения, если бы это отнимается честь у Иисуса Христа. Но это несправедливо: честь царя нимало не теряет от того, что слугам его воздают также подобающую честь. Надобно только беречься, чтобы не отдать слугам того, что следует царю. 2) Утверждают, будто в Новом Завете решительно запрещено служение Анге­лам (Кол. 2; 18): Никтоже вас да прельщает изволенным ему смиреномудрием и службою Аггелов. Смысл сего места таков: «Пусть никто не обольщает вас тем злоумышленным смирением, по которому утверждает, что мы по при­чине своих немощей ни в чем не можем обратиться ко Христу, а всего должны просить у одних Ангелов и от них только ожидать помощи». Из сего уже явно, что здесь запрещается служение Ангелам такое, которое соединено с ущербом уважения к Иисусу Христу. Это подтверждает история Церкви, которая пове­ствует, что во II веке были еретики, так называемые ангелики, которые, как пишет о них Ириней, учили, что должно во всем обращаться к Ангелам, и их только признавали своими ходатаями пред Богом, не зная, что Ходатай наш есть Иисус Христос Богочеловек, толико лучший быв Аггелов, елико преславнее паче их наследствова имя (Евр. 1; 4). 3) Еще ссылаются на место в Открове­нии где говорится, что Ангел не принял поклонения от Иоанна (Откр. 22; 8-9). Но из этого еще не следует, чтобы Ангелам не должно было поклоняться. Иоанн находился в то время в чрезвычайных обстоятельствах, ибо принимал Откро­вение о будущей судьбе Церкви, и потому мысль его должна была быть совер­шенно занята Самим Богом. На основании сих соображений можно в словах Ангела видеть следующую мысль: «Забудь о твари, не помышляй о ее досто­инстве, а помни одного Бога». Притом Ангелы сколько высоки, столько же и смиренны. Посему Ангел мог говорить так к Иоанну и по своему смирению; но смирение Ангелов, служащее для нас образцом, не ниспровергает нашего к ним уважения.

А что Ангелам должно поклоняться, это видно из многих мест Ветхого Завета. Например, Иаков непосредственно за призыванием Бога призывает Ангела для благословения детей своих (Быт. 48; 16). Иисус Навин поклонился Ангелу, явившемуся ему (Нав. 5; 14). Даниил тоже пал лицем на землю, когда услышал глас Ангела (Дан. 10; 9). Сам Бог заповедал почтение и уважение к Ангелам (Исх. 23; 20-21).

Так представляет Священное Писание Ангелов добрых. Оно описывает их существами гораздо высшими нас, участвовавшими в Ветхом Завете и уча­ствующими в Новом, пекущимися о народах и о каждом человеке порознь, и за сие достойными всякого уважения и благодарности.

Посмотрим теперь в бездну темного ангельского мира. Учение о злых духах стоит внимания, как потому, что действия их на нас весьма велики и отноше­ния слишком тесны, так и потому, что ныне время неверия, не допускающего бытия сих духов.

Что говорит Священное Писание о сих духах? Оно утверждает, что их множество, и что в них произошло падение, которым отторгнута третия часть звезд небесных (Откр. 8; 12. Лк. 21; 25). Когда произошло это падение и как? Священное Писание не говорит. Из него только видно, что причиной сего есть грех; что это произошло через уклонение воли твари от Творца. Во Втором послании Петра (2 Пет. 2; 4) говорится, что ангелы согрешили. Сим, с одной стороны, доказывается то, что грех был причиной падения ангелов, а с другой стороны, отвергается нелепое мнение о вечном существовании злого начала. Ибо, если ангелы согрешили, то значит было время, когда они не грешили, когда не было лжи и была одна истина; не было зла, а было одно добро. Следо­вательно, по учению Библии, диавол не вечен, а сделался таковым во времени. Есть также в Священном Писании намеки и на то, как произошел грех в мире Ангельском, и как с ним произошел этот переворот. Род греха сего есть гор­дость. Это видно из Первого послания к Тимофею (1 Тим. 3; 6): да неразгордевся в суд впадет диаволь (εμπεση εις χριμα του διαβολου). Слово χριμα имеет двоякое значение: «суд» и «осуждение». Если принять первое значение, то смысл сего места будет такой: «Дабы не подвергся власти диавола так, как подсуди­мый подвергается власти судии». Если же принять значение последнее, то вый­дет следующий смысл: «Дабы не подвергся тому же осуждению, тому же бед­ствию, какому подпал диавол». Сей последний смысл ясно указывает на то, что причиною падения диаволов была гордость, ибо одинаковому наказанию должно предшествовать одинаковое преступление. Некоторые слово диаволь принимают несобственно, в смысле клеветника, и дают сему месту такой смысл: «Дабы ты, разгордевшись, не подпал осуждению тех, которые клевещут на хри­стианство, не будучи сами христианами». Слова текста терпят и этот смысл, но первый естественнее. Откуда большая часть отцов Церкви причину паде­ния ангелов злых поставляли в гордости. Еще есть место, с одной стороны яснее, а с другой, может быть, темнее в Послании Иуды: аггелы же не соблюдшыя своего началства, но оставлъшыя свое жилище (Иуд. 1; 6). В русском переводе: не сохранивших своего достоинства. Что это за достоин­ство? Явно, что им вверено было что-то для хранения и какое-то место для жи­тельства; но они не соблюли ни того, ни другого. Апостол Иуда, доказывая, что за грехом неминуемо следует наказание, об ангелах злых говорит мимоходом. У христиан было мнение, что злым ангелам был препоручен в управление сей мир со своими планетами, но что они, соблазнившись красотой некоторых лиц чело­веческих, вступили в преступные связи с ними и забыли управление миром. Явно, что эта мысль зашла к христианам от Иудеев, которые основывали ее на неправильно понятом месте книги Бытие (Быт. 6; 2-4), где говорится, что сыны Божий (то есть благочестивое семя людей) прельстились дщерями чело­веческими. Если апостол имел в виду сию мысль, то разве мимоходом, впрочем, и это не совсем достойно апостола. Поэтому лучше положить, что он представляет здесь свой взгляд, может быть, отчасти сходный с существовав­шим тогда образом мыслей. Он мог иметь ту мысль, что ангелам было поруче­но управлять чем-то, какой-то частью мира, и что они худо выполняли сие поручение, худо управляли, без сомнения, по неповиновению и своенравию, следовательно, в основании всего сего лежала гордость. И потому слова апос­тола Иуды представляют другой намек на то, что гордость низвергла злых ду­хов. Третий намек заключается в словах Иисуса Христа (Ин. 8; 44). Это ведет к той мысли, что падение их состояло в извращении истины, происшедшем, без сомнения, из неповиновения Богу, из гордости, как это видно из разговора его с Евою (Быт. 3; 4-7). Вообще можно сказать согласно с духом Библии, что падение злых духов состояло в неповиновении воле и сопряжено было с гор­достью, которая только и могла произвести такое ужасное разделение в мире Ангельском; грех какой-нибудь слабости никогда не произвел бы сего.

Но каким образом Ангел, существо высокое и совершеннейшее человека, мог забыть и не понять своих отношений к Богу? Каким образом первый ан­гел, как думали некоторые отцы, пришел к той мысли, чтобы сражаться с Бо­гом? Диаволы представляются существами, знающими много; следовательно, им всего легче понять то, что противиться Богу невозможно. Между тем, они идут против Бога, — не странно ли? Странность сия исчезает, когда вспомним, в чем состоит тайна существования твари вообще. Мы видели, что существо­вание свободных тварей сопряжено с ограничением Творца; Бог однажды на­всегда отказался от неограниченного действия над свободными тварями, усту­пил им как бы часть Своего Божества; сделал для них, осмелимся сказать, са­мопожертвование. Злые ангелы, без сомнения, хорошо видели сей отказ Божий и знали, что Бог никогда не возвратит назад данного. Потому и смело могли вступить в брань с Богом, зная, что их самостоятельность будет продолжаться во всю вечность. Так только и можно изъяснять зародыш зла в ангелах.

Еще одна странность: как высокие духи сии могли так скоро затмиться, чтобы дойти до такой злобы? А мы видим, что грех их не мог слишком рано предварить падения человеческого. Против этого вспомним, что для того, что­бы не видеть какой-либо страны, немного нужно: стоит только отвратить от нее лицо и обратить его в сторону противную, — и все пропадет; так и диавол отвратился от света, и тотчас стал тьмой. Притом, чем выше существо, чем тоньше, тем скорее, тем более отражается в нем как свет, так и тьма.

Мы сказали, что ангелы пали чрез гордость. У отцов Церкви есть частнейшие указания на сию гордость ангелов. Одни думают, что падшему Денни­це сделано было откровение о Мессии и указан Иисус Христос; но что он не захотел Ему поклониться. Мнение сие основывают на словах апостола Павла (Евр. 1; 6): Егда же паки вводит первородного во вселенную, где как будто указывается на второе явление в мире Сына Божия; но здесь παλιν относится не к глаголу вводит, а к глаголу «глаголет», то есть «опять говорит». Другие думают, что ангелы, узнав наперед о творении человека, позавидовали и захо­тели поставить себя, сколько можно, выше его.

Тотчас ли последовало падение всех духов, или они отпадали постепен­но? Священное Писание дает намеки, что сначала согрешил один ангел, и что он вовлек в бездну и прочих. Ибо в Откровении он показывается клевет­ником, «обольщающим вселенную». Вдруг падение всех их последовать не могло, ибо невозможно, чтобы воли всех их вдруг вооружились против Твор­ца. Посему-то отцы Церкви думали, что сперва пал главный ангел, и потом другие, бывшие или ему подвластными, или более других с ним дружествен­ными. Это падение последовало, без сомнения, до падения человека, до со­творения мира чувственного, но нельзя сказать, чтобы оно случилось преж­де мира физического.

Какие следствия их падения? Бог наказал их ужасно: они посланы во мрак и блюдутся на суд последнего дня в геенне огненной (Иуд. 1; 6. Откр. 12; 9). Это пагубные следствия по отношению к ним самим; можно предполагать, что падение их имело ощутительное действие и на самую природу, хотя Священ­ное Писание не указывает на это. Если падение человека не могло не произве­сти переворота в природе, то, без сомнения, то же можно сказать и о падении ангелов. Таким образом, суету твари, которой она повинулась на уповании, судя справедливо, должно относить не к одному человеку, но и к ангелам;- и они внесли повреждение в природу, если только сие повреждение не исправ­лено Богом еще до падения человека. Может быть, впрочем, нельзя поставлять падения человеческого в параллель с падением ангельским потому, что след­ствия первого возвратимы, конечны; а наказание последнего вечно. Некото­рые церковные писатели признавали следствия падения ангельского прости­рающимися и на самую природу; и потому утверждали, что мир человеческий произошел вследствие переворота, случившегося в мире Ангельском, дабы ис­править происшедшие от сего недостатки в природе. Мнение ни на чем не основанное!

Какое теперь состояние злых духов? Состояние несчастное, состояние трепета и ужаса. Где они пребывают? Место пребывания их есть воздух. Они называются духовом злобы поднебесным, князьями власти воздушный (Еф. 6; 12.2; 2). Как же примирить с воздушным пребыванием их тот мрак, в котором они остаются? Так, что те воздушные пространства, в которых они теперь пре­бывают, в сравнении с прежними местами их пребывания суть темны, мрач­ны. Например, если бы кто из солнечной атмосферы перешел в атмосферу земную, для того сия последняя, без сомнения, была бы мрак в сравнении с первой. Кроме того, может быть по их организации воздух для них не может не быть мраком; может быть, они в земле лучше бы видели, нежели в воздухе. Так, например, есть такие животные, для которых ночной мрак есть то же, что для нас дневной свет, и наоборот: день для них есть то же, что для нас ночь. Отсюда-то слово сор означает и «воздух» и «мрак», указывая, то есть, на свой­ство сих духов.

Какое устроение их? Устройство природы их и их отношений прежнее, только темное и в беспорядке. Священное Писание говорит, что и у них, так же как и у Ангелов добрых, есть начальники и подчиненные. Оно называет их разными именами: сатаною (наветник, противник), диаволом (клеветник), Велиаром, то есть владыкой пустоты, погибели (2 Кор. 6; 15), веельзевулом — бо­гом мух, нечистых мест (Мф. 10; 25). Одно употребительнейшее название, данное Иисусом Христом, есть князь мира, князь… по веку мира сего (Ин. 12; 31. Еф. 6; 12); также называется — дракон, змий древний (Откр. 12; 9).

Число нечистых духов должно быть велико уже потому, что слово Божие предостерегает от них всех людей и в одном человеке полагает их легеон (Лк. 8; 30): легеон: яко беси мнози внидоша в онъ.

Какое внутреннее положение их ума и воли? Самое худое: ум занимается клеветой и ложью, а деятельность воли состоит в том, чтобы разрушать все лучшее и особенно коварствовать против людей. Во-первых, диавол был ви­ной падения человеков, в виде змия явившегося Еве (Быт. 3; 1). Апостол Павел под змием разумеет здесь диавола. Далее, он распространил между людьми идолопоклонство и суеверие, и через сие ко времени Иисуса Христа порабо­тил себе весь мир (Еф. 2; 2).

Действуя таким образом, он поработил целые царства, и наконец отторг почти целое царство Израильское, прежде несколько раз вторгаясь в оное. По­сему-то, когда кто из язычников переходил в христианство, то апостолы гово­рили, что он приходит из области сатаны к Богу; и Иисус Христос, положив основание Своей религии, говорил: ныне князь мира сего изгнан будет вон (Ин. 12; 31), то есть ныне воцарится любовь и вера, коих присутствие для зло­го духа нестерпимо. Поелику цель пришествия Христова была — да разрушит дела диавола, то сей злой дух преимущественно вооружился против христиан­ства. Дабы отклонить Иисуса Христа от Его намерения, или ввести Его в ху­дые мысли, он искушает Его; видя безуспешность свою в сем случае, он обра­щается от Иисуса Христа к Его ученикам и иногда не без удачи: это видно, во-первых, из слов Иисуса Христа, Который говорит ученикам: сатана просил, чтобы сеять вас как пшеницу (Лк. 22; 31);во-вторых, из того, что Он однажды Петра принужден был назвать сатаною. Впрочем, ученики Иисуса Христа за­щищались от сего врага; один только несчастный Иуда навек поддался ему.

При распространении христианства он также являл чрезвычайную свою деятельность. Например, апостолу Павлу препятствовал совершать путешествие (Деян. 13; 9). Последний „опыт злой его деятельности явится при конце мира; там он обнаружит всю свою хитрость и лютость; воздвигнет антихри­ста, вооружит его чудесами, и всем, чем только можно будет привлечь веру. Вот главные виды деятельности злых духов! В частности, они действуют на ум человека, не давая ему видеть истины. Апостол Павел говорит, что диавол ослепил умы многих христиан; действуют на волю, например, Иуды, Анании и Сапфиры; на внешность, побуждая к гордости; кратко: Священное Писание описывает их злыми, хитрыми, коварными.

Действует ли злой дух на душу прямо? Святилище души человеческой неприкосновенно и для Самого Бога. Сей мысли должно держаться. Бог дал однажды свободу, и никогда не отнимает ее. Но нельзя не согласиться с тем, что злой дух может действовать на человека так, как действуют на него пред­меты внешние. Это видно из жизни святых. Он может действовать на мозг и на низшие способности, словом, на внешнюю оболочку души, а не на самую душу. Впрочем, эти действия злых духов крайне ограниченны, ибо их деятельность теперь стеснена; они связаны. Действия злых духов на тело в Священном Пи­сании представляется в весьма великом виде. Они могут обладать человечес­кими телами и вселяться в оные. Это часто видим в Новом Завете: и Иисус Христос и апостолы часто исцеляли таких людей. Вот место на сие (Мк. 1; 25-26. 5; 8), и много других мест. Здесь только надобно решить следующий вопрос: точно ли сии люди имели злых духов? Не была ли это болезнь, например, лу­натизм, падучая, и подобное? Может быть, простой народ почитал сии болез­ни злыми духами, а Иисус Христос, может быть, не хотел переменять народ­ное мнение? И потому все учение о духах не есть ли приспособление к образу мышления Иудеев? Нет, Иисус Христос и апостолы лгать не могли. Они вос­ставали против таких предрассудков, для искоренения коих нужно было по­трясти самое сердце человеческое, а мнение о существовании злых духов не таково, чтобы в нем трудно было переуверить народ. Может быть, скажут, что они не хотели переуверять народ для того, чтобы не уменьшить славы дел своих? Но для них равно было славно — исцелять ли важнейшие болезни, или изгонять духов. Кроме того, Иисус Христос мог бы наедине сказать ученикам Своим, что это не духи, а болезни; но Он нигде сего не делает. Самые проис­шествия подтверждают ту мысль, что это действительно были духи. Что, на­пример, доказывает переход духов из человека в свиней, как не то, что это были действительные духи? Притом, Спаситель дал и ученикам Своим и всем верным власть изгонять бесов Его именем. Эти изгнания в первых веках хрис­тианства были очень часты. Свидетельствуют об этом отцы Церкви. Ориген всю деятельность христиан первенствующей Церкви в сем заключает; то же подтверждают Кирилл Иерусалимский и Киприан, повествующие о пуб­личных заклинаниях; Тертуллиан и Лактанций, апологеты, призывают всех язычников смотреть на сии действия, совершаемые во имя Иисуса Христа, как на доказательства Божественности христианской религии. Перед пришестви­ем Иисуса Христа сила диавола развилась, но Иисус Христос Своею смертью связал его; и он начал теряться; диавол во время Иисуса Христа, по словам одного отца Церкви, подобен был змее умерщвленной, которую отцы дают детям для забавы, без опасности уязвления.

Что за охота диаволу заниматься человеком? Священное Писание гово­рит, что он хочет владычествовать над людьми. Для чего это владычество? Для того, что он желает оказать большую противоположность Богу, и так как не может действовать на Бога прямо, действует через людей. Нет ли другой при­чины диавольского преобладания? Есть. Вот она: 1) Диавол есть величайшее зло, и потому он старается распространять злое, ибо злое существо находит удовольствие только в распространении зла. Возьмите, например, злого чело­века, преданного пьянству: ему весьма приятно смотреть на подобных себе. 2) Священное Писание мало раскрывает мир метафизический; оно только не­что сказало о духах злых и добрых. Диавол, говорит оно, оставил свое жили­ще. Что ж, если допустить, что человек поступит на его место? Не жаль ли и не больно ли в сем случае диаволу, и нет ли причины коварствовать против чело­века? 3) Есть еще для диавола даже некоторый интерес в коварстве его против человека: для него интересно, то есть он получает приятное удовольствие от сообщения со злыми людьми. На это есть указания у отцов Церкви и намек в Священном Писании. Иисус Христос говорит в Евангелии от Матфея, что злой дух, выйдя из человека, проходит темные места, потом возвращается к нему, как в дом чистый и подметенный, и берет с собой и других духов; значит, диа­волу жить в человеке приятно; жить в человеке для него то же, что жить в прекрасном доме, а жить вне человека значит жить в болоте, в тесноте. Мы не знаем отношения всех натур; знаем только, что человек занимает середину в ряду существ: «я связь миров», — говорит Державин. Итак, то, что ниже чело­века, и что выше его, составляют две противоположные крайности. Следова­тельно, для злого духа, низпадшего в противоположный мир, каждая сфера мучительна, неестественна. Но по мере приближения существ к средоточию сих двух противоположных миров мучение сие уменьшается, так что в челове­ке, как цепи или средоточии сих миров, отраднее пребывать злому духу, неже­ли в каком-либо другом существе всего мира видимого, или чувственного. Диавол, подобно страждущему горячкой, бросается из огня в воду, и подоб­ное. Язычники приходили к сей мысли; она развита у Александрийских фило­софов: Ямблиха, Порфирия, и других, да и почему не допустить ее, особенно если диаволы не суть существа совершенно безматериальные? Намек на сие есть в животном магнетизме; там человек входит в духовное общение, а тот посредством другого достает из сего мира все.»

Как согласить с Промыслом обладание диавола людьми? Если бы и согла­сить не могли, то отвергать не можем. Правда, человек теряет на время свою деятельность. Но если так же потеря времени допускается в сумасшествии естественном, то почему не допустить ее в сем? Притом мы не знаем, теряется ли совершенно время? В душе есть свои стороны, которых мы не знаем и кото­рые, может быть, во время сумасшествия или беснования усовершаются. По­тому-то есть мнение в народе, что когда исцеляются таковые несчастные, то делаются добрее; это подтверждает апостол Павел, когда повелевает предать кровосмесника сатане, да дух спасется (1 Кор. 5; 5); заметили также в некото­рых сумасшедших, что время их сумасшествия не пропало, ибо они приобрели в течение оного такие сведения, какие нужно приобрести трудом и ученостью. Еще могут быть такие времена, когда нужно в известном человеке остановить его деятельность. И это способствует к совершенству его, а тем более к совер­шенству других. Ибо, если связь между существами слишком тесная, то нуж­но иногда, так, как в музыке, останавливать одни органы, дабы свободнее можно было действовать другим. Сверх сего, цель допущения сего в людях может быть и в других существах, в злых ангелах, если не с тем, чтобы обратить их (ибо Писание о сем не говорит), то с тем, чтобы предотвратить другую гибельнейшую их деятельность, дабы, то есть, диавол, занявшись одним человеком, не имел времени привести в исполнение злого своего умышления против ста или более человек. Итак, из всех сих причин видно, что обладание диавола людьми Промыслу не противоречит.

Что злые духи могут иметь влияние на человека прежде систематики отвергали, но теперь медики и естествоиспытатели начали сами приходить к допущению сего. Если могут иметь влияние на человека планеты, например, луна — от чего лунатизм; Сатурн — чрез отдаление от солнца — от чего сума­сшествие, или в известных месяцах встречаются припадки, причины коих от нас отдаленны, то нельзя не верить влиянию злых духов и существованию бесноватых.

Опыт показывает, что и ныне есть бесноватые; только наша ученость еще до сих пор не исследовала образа возможности сих явлений. Наши ученые пишут системы, прописывают рецепты, но тайн природы, как существо выс­шее может действовать на низшее, не исследуют, или, по крайней мере, еще не исследовали. Еще не объяснили, отчего человек и как может кричать напо­добие животных? Что за побуждение к такой его деятельности? Как от укушения бешеных животных, от прикосновения и взглядов душа человеческая при­нимает вид животного и сообразно сему настраивает свою деятельность? У больных, таких образом, находят даже язык будущего; некоторые из них гово­рят, когда поселился в них злой дух. Все это показывает, что диавол много может действовать на низшие способности человека, и что столько же мог бы он действовать на высшую деятельность души, если бы не был связан.

Какое средство против действия на человека сих враждебных сил? У хри­стианина есть средства против сего весьма сильные; и если он не отгоняет ими сего врага, то причиной сего есть только его оплошность. Средства сии суть: молитва, очищающая душу, и пост, очищающий тело. Сими-то средствами христианин, по словам апостола Иакова, должен противиться злому духу, и он будет бежать от него. Кроме того, мысль о Боге и сильное желание добра суть сильные орудия против диавола. Истина сия доказана в первых веках христи­анства, когда одно имя Иисуса Христа в трепет повергало духов злобы.

Что сказать о колдовствах и магиях? Возможны ли они, то есть возможно ли сообщение людей со злыми духами? В Ветхом Завете представляются при­меры запрещений на них; следовательно, возможны; Новый Завет молчит об этом. В Деяниях апостольских упоминается только о том, что апостол Павел нашел волшебные книги и велел их сжечь. Общее мнение есть, что сообщение сие возможно. У нас почти в каждом селе можно найти такого человека, хотя это суть большей частью мнимые колдовники, а действительные очень редки. В средние века многих, признанных таковыми, убивали и сожигали на кост­рах. Со стороны человека это возможно, ибо он, подпав нравственному влия­нию злого духа, может перейти и в физическое с ним общение; со стороны злого духа тоже нет невозможности; если он может действовать на человека не прямо, то тем лучше ему иметь с ним прямое общение. Из истории христиан­ства видно, что личные явления Ангелов добрых людям добродетельным были; почему же не верить таковым явлениям ангелов злых людям безнравствен­ным? Причины их в Боге, а больше в человеках, в их нравственности. Иисус Христос сказал: узрите небо отверсто и Аггелы Божия, восходящыя и нисходящыя над Сына Человеческого (Ин. 1; 51). Это об Ангелах добрых. О злых Священное Писание не говорит так явственно; оно только говорит о видимом их явлении при конце мира. Но история представляет любопытные рассказы о встречах диаволов с людьми святыми, например о их покаянии, о невыполне­нии требованных от них условий, и прочие.

Какой орган сообщения у людей со злыми духами? Смотря по опытам чернокнижцев и чревовещателей, представленных у Моисея, органом сим дол­жна быть нервная система в человеке. Человек, находясь в сем состоянии, как бы отрешается от сего мира и на распутии встречается с сими блуждающими существами. Могут быть и другие к сему средства, например, травы, пития, и другое. Само собой разумеется, что связь сия есть самая предосудительная и бывает с людьми отчаянными. Женщины более всего подвергаются сему, по­тому что в них нервная система нежнее и расстроеннее, от того-то меланхо­лия, истерика, ипохондрия — болезни нервные — им принадлежат. Примечательно, что конец таких людей есть самый мучительный. Это так и должно быть. Душе, которая вышла на распутия мира, трудно возвращаться и переходить в мир духовный. Нервная система есть сеть и цепи, коими дух наш связан. Отто­го-то, когда сеть сия прорывается, когда кольца сей цепи разламываются, то душа проглядывает в другой мир, видит другие стороны и получает явления из других миров. В этом состоянии проявляется необыкновенная сила и жар кро­ви. Отсюда некоторые приходили к мысли, что души человеческие суть пад­шие духи (Платон). Но и без того человек имеет существование самое несчаст­ное: сколько он получил бед от своих родителей, сколько наносит сам себе и сколько терпит от злых духов!

Что ожидает сих наших врагов в будущем? Огнь вечный, по словам Иису­са Христа, уготованный диаволу и аггелом его (Мф. 25; 41). Будет ли конец сему огню, и что за ним? Хотя слово вечный не всегда означает вечность, но здесь должно разуметь его в строгом смысле. В древности составилось мне­ние (Оригена), что диавол может обратиться, но оно осуждено и предано ана­феме. Искупление Иисуса Христа простирается на людей, а на злых духов -нет. Почему на них не простирается сия милость? Если где, то здесь, наипаче, нужно сказать, что Бог не может быть не Богом. Если любовь Божия избавила людей, то она избавила бы и злых духов, если бы обращение их было возмож­но. Василий Великий думает, что до сотворения человека диаволу было место покаяния, но теперь уже нет: post conditum mundum (humanum) ei obstinctum est paenitentiae locus.

Как существо может дойти до сей крайности? Есть предел, до которого дойдя, нельзя возвратиться; есть возможность, вместо уподобления Богу, идти против Бога; эта высота-бездна есть неотъемлемое достояние злых духов. Че­ловек немного существовал, и между тем пал тяжко; что же сказать о духе, коего деятельность напряженна и злоба крайня? Предел этой возможности должен обнимать страхом приближающегося к сей черте.

Должно ли желать и искать явления духов? Желать с доброй целью хоро­шо; иметь духовное сообщение с ними, вслушиваться в их мысли, желания и советы даже необходимо; но не нужно просить видимого явления, ибо это про­тивно порядку природы: желать явления Ангелов — значит желать чудес без нужды. История священная показывает, что это и опасно. Если бы последова­ло явление Ангела, то как поступать с ним? Ангел добрый возьмет меры и сам даст знать о доброте своей. Но человек должен требовать доказательств, нуж­но требовать исповедания Христа. Притом долг христианина просить не яв­ляться без нужды; всему должно быть свое время. Как поступать при явлении злого духа? Христианину не должно страшиться, а сожалеть о существовании столь высоких и вместе столь бедных духов. От таковых явлений избавит хри­стианина Ангел Хранитель, имя Иисуса Христа, молитва и пост. Отчего часто сомневались в бытии злых духов? Прежде до излишества верили бытию их, а теперь напротив, особенно в прошедшем столетии при развитии Французской революции, когда ничему сверхопытному и Самому Богу не давали места, со­мневаются в сем. Восточная религия далеко простерла учение о гениях злых и добрых. Это основано на натуре вещей; разные суеверия осквернили умы, и бросились в крайность. Учение Библейское есть одно из благоприятнейших. Оно ознакомило нас со всем сим. Оно сказало нам, что вера в духов не напрас­на; оно прояснило происхождение зла, хотя неполно. Сказав, что зло произош­ло из свободы ангелов, сим оно успокоило дух человека, ибо сложило с него часть тяжести. Стремление противников делать людей злыми и заставляет их стоять на страже вместе с приставленным к ним помощником — Ангелом Хра­нителем. С другой стороны, Священное Писание ручается за важность чело­века, ибо вокруг него весь мир Ангелов как бы вращается. Представив ужас­ный переворот, оно предостерегает от легкомыслия и рассеянности. Филосо­фы, отвергнув реальное бытие злых духов, допустили идеальное. Кант довольствовался таким диаволом.

Примечание. Некоторые соблазнялись «Требником» Петра Могилы, в котором говорится о духах, живущих на распутиях, в бане, реках, воздухе, озе­рах, и прочем. Но это, кажется, справедливо, ибо почему не предположить, что одному духу более нравится то, а другому другое? Мир духовный не должно представлять совершенно отрешенным от мира физического.

Как поступать с этим учением при наставлении народа? Об Ангелах доб­рых народ имеет понятие; нужно только желать большего прояснения об Ан­геле Хранителе. У нас и учение об Ангеле Хранителе мало занимает места, между тем как оно весьма для нас нужно, и нам всего ближе знать о его отно­шениях. В нашем нравственном богословии нет обязанностей в отношении к Ангелу Хранителю: жаль! Он жертвует целой жизнью для нас, а мы и не дума­ем о нем; если вспоминаем о нем, то только в молитвах и в системах. О злых духах народ также имеет понятие, но остается верен и суевериям, от II и III веков оставшимся. Нужно ли говорить об этом? Нужно. Учители Церкви советуют остерегаться, но если Священное Писание предостерегает, то поче_г му не предостерегать в проповедях? Нужно говорить об осторожности и о му­жественном сопротивлении сим духам. Представим семейство или одного члена оного, одержимого злым духом: какое жалкое положение! Здесь нужно, только с осторожностью, говорить и указывать на средства — молитву и пост; не гово­рить о вине, — лучше возлагать ее на диавола. Можно также и нужно говорить о том, что шутить грехом опасно.

The post О существах высших человека, или о духах. Иннокентий Херсонский appeared first on НИ-КА.